Kitabı oxu: «Я защищал Ленинград»

Name: Я защищал Ленинград
Author: Артем Драбкин
ISBN: 978-5-00155-293-2

Şrift:

Фотография на обложке: Эммануил Евзерихин / ТАСС.

Вступление

Перед вами сборник, в котором представлены воспоминания участников битвы за Ленинград, одной из самых масштабных и продолжительных битв Великой Отечественной войны. Она продолжалась с 1941 г. по начало 1944 г. и разворачивалась в лесах и болотах северо-запада России, которые сами по себе стали противником, мешавшим и наступлению, и обороне. В этих суровых условиях бои шли с неослабевающим напряжением. Бойцы и командиры Ленинградского и Волховского фронтов не могли себе позволить отступления, крупной неудачи и даже, как показала война, долгой оперативной паузы. Ценой ошибки могла стать неприемлемая в любом случае потеря Ленинграда с гибелью жителей. Как сейчас уже вполне очевидно из опубликованных документов и дневников командующего ГА «Север» фон Лееба, германское командование вовсе не собиралось кормить жителей Ленинграда в случае капитуляции или развала обороны города. Географическое расположение Ленинграда делало его зависимым от подвоза продовольствия и исключало спасение жителей путем переселения в окружающую сельскую местность. Поэтому цена неудачи могла оказаться непомерно высока.

Ленинград стал одной из главных целей плана «Барбаросса» как важный промышленный и политический центр Советского Союза. Задача нацеленной на город немецкой группы армий «Север» в окончательном варианте звучала следующим образом:

«Уничтожить действующие в Прибалтике силы противника и захватом портов на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт, лишить русский флот его баз. […] В соответствии с этой задачей группа армий «Север» прорывает фронт противника, нанося главный удар в направлении на Двинск, как можно быстрее продвигается своим сильным правым флангом, выслав вперед подвижные войска для форсирования р. Западная Двина, в район северо-восточнее Опочки с целью не допустить отступления боеспособных русских сил из Прибалтики на восток и создать предпосылки для дальнейшего успешного продвижения на Ленинград»¹.

В журнале боевых действий Верховного командования вермахта 30 июня 1941 г. появляется запись: «Фюрер по-прежнему намерен повернуть крупные силы танковой группировки, действующей на фронте группы армий «Центр», на север, на Ленинград, чтобы быстро овладеть ленинградским промышленным центром». Позднее, после первых донесений о танках КВ, Гитлер настаивал на захвате города, где находится «единственный завод по производству сверхтяжелых танков». Насущной необходимостью для немцев также была нейтрализация Балтийского флота. Германия зависела от шведской руды, возившейся по Балтийскому морю. Вылазки подводных лодок или легких сил Красного флота могли доставить большие неприятности. Еще одним фактором, определяющим для немцев важность Ленинграда, стала транспортная проблема. Транспортная сеть западных областей Советского Союза не обладала достаточной плотностью и пропускной способностью для бесперебойного снабжения трех групп армий. Захват Ленинграда и ленинградских портовых сооружений позволил бы немцам перейти на снабжение ГА «Север» морским транспортом (хотя бы на летний период) и тем самым разгрузить железнодорожные линии, на которые опирались ГА «Центр» и ГА «Юг».

Однако упорное сопротивление советских войск, в том числе ленинградских ополченцев, на Лужском рубеже, контрнаступление под Старой Руссой и общая потеря темпа «Барбароссы» заставили немцев в конце августа и начале сентября 1941 г. отказаться от идеи взять Ленинград штурмом. Однако задача установления блокады города была немцам вполне по силам, особенно с учетом переданных в ГА «Север» из состава ГА «Центр» части сил 3-й танковой группы и VII авиакорпуса Вольфрама фон Рихтгоффена. Концентрацией сил немцам удалось взломать Лужский рубеж и окружить оборонявшие его войска.

Весьма жаркие споры всегда вызывает вопрос о том, кто виноват в установлении блокады города. Обычно обвинения обрушиваются на «луганского слесаря» К.Е. Ворошилова, якобы совершенно бездарного командира Гражданской войны, некомпетентного в войне моторов. Но это не ответ и даже не часть ответа. Одной из больших проблем Красной Армии в 1941 г. была неспособность разведки своевременно отслеживать перемещение крупных механизированных соединений противника. В случае с Ленинградом это был XXXIX моторизованный корпус, появление которого не было вскрыто советской разведкой вплоть до конца августа 1941 г., когда именно действия этого корпуса способствовали установлению блокады. К.Е. Ворошилов и командование Северо-Западного направления действовали сообразно тому, как оценивалась угроза разведкой.

Об одной из причин такой «слепоты» разведки пишет командующий ВВС Ленфронта А.А. Новиков: «Когда полевые части южной группировки противника вышли на дорогу Шимск – Новгород, вражеские истребители так оседлали все подступы к ней, что наша воздушная разведка никак не могла проникнуть в этот район»². В итоге состав переброшенной из ГА «Центр» группировки установили только после захвата документов и пленных.

Фактически уже 30 августа Ленинград был окружен. Немцами была занята станция Мга и тем самым перехвачена Октябрьская железная дорога, а затем и шоссейная дорога. Также они вышли к Неве, воспретив любое движение по ней к Ладожскому озеру. Город был отрезан от всех своих гидроэлектростанций – Свирской и Волховской ГЭС. В городе было блокировано 2 млн 484,5 тыс. человек, в том числе около 400 тыс. детей. Формально блокада отсчитывается от 8 сентября, когда немцами был захвачен Шлиссельбург. Между Волховом и Невой образуется занятый немцами участок, который они назвали «бутылочным горлом». Однако следует признать, что неудачи, такие, как блокирование Ленинграда и прорыв обороны на Лужском рубеже, были обусловлены объективными причинами, а не выходящими за все и всяческие рамки провалами командования.

Уже в сентябре 1941 г. восточная часть «бутылочного горла» подверглась атакам прибывших из резерва Ставки войск. Они объединялись армией, командовать которой был назначен маршал Г.И. Кулик. Хотя войскам под командованием Г.И. Кулика не удалось прорвать только что установившееся кольцо блокады, наступательные действия Красной Армии в «бутылочном горле» предотвратили еще более страшный вариант развития событий – форсирование немцами Невы и развитие наступления по западному берегу Ладожского озера. Такое наступление сделало бы невозможным работу «Дороги жизни» – снабжение Ленинграда через Ладожское озеро.

В тот момент основной целью немцев стало установление возможно более прочной блокады города. Штурм Ленинграда – первоначальная цель наступления ГА «Север» – уже был явно не по силам. Еще до захвата Шлиссельбурга, 5 сентября 1941 г., Франц Гальдер писал в дневнике: «Ленинград. Цель достигнута. Отныне район Ленинграда будет «второстепенным театром военных действий». Пришло время наконец-то сосредоточить силы для удара на Москву. Предпринятое в сентябре 1941 г. наступление на Ленинград преследовало уже ограниченные цели сокращения линии фронта на зимний период. Разумеется, если бы оборона города дрогнула под ударами танков 4-й танковой группы, до ее погрузки в эшелоны, то немцы бы воспользовались возможностью ворваться в город. Но не более того.

Перед началом нового немецкого наступления на Ленинград обрушился массированный налет авиации. Всего было зафиксировано падение на город 6327 «зажигалок», которые вызвали 178 пожаров. Самым известным последствием этого налета было уничтожение так называемых Бадаевских складов – комплекса старых деревянных построек. Для ленинградцев сгоревшие склады стали символом последовавшего вскоре голода. Однако на самом деле на складах было муки в лучшем случае на несколько дней. Уничтожение Бадаевских складов не повлияло существенно на ситуацию в городе. Ленинград требовал более тысячи тонн муки в день, а на Бадаевских складах ее было всего около 3 тыс. тонн.

Город требовал постоянного подвоза продовольствия, минимум тысячи тонн в день. Карточная система была введена в Ленинграде еще 18 июля 1941 г. Рабочие тогда получали по 800 граммов хлеба в день, иждивенцы – 400 грамм. После замыкания кольца блокады рабочие стали получать по 500 грамм хлеба в день. К тому моменту как сообщение со страной было прервано, в городе имелся примерно двух-трехнедельный запас продовольствия. С 1 октября норма была снижена до 400 грамм для рабочих и 200 грамм – для остального населения. С первых дней блокады работал «воздушный мост» в город. Однако так доставляли всего около 100–200 тонн грузов в сутки, в основном концентраты.

Снабжение Ленинграда по Ладожскому озеру кажется простой задачей только на бумаге. Озеро было издревле известно своим коварным характером. Оно славилось штормами и так называемой «толчеей» волн, особо опасной для мелких судов. Пришлось еще при Петре Великом рыть канал между Волховом и Невой по южному берегу Ладоги. Поэтому напрямую через озеро суда ходили мало. Прорыв немцев к южному берегу Ладожского озера прервал перевозки как по железной дороге, так и по каналу. Это заставило осажденный город строить практически с нуля порт на западном берегу озера. Первые баржи принимали на необорудованный берег уже через неделю после установления блокады. Так родилась трасса, получившая название «Дорога жизни».

Штормы вскоре существенно ухудшили ситуацию на «Дороге жизни». За месяц в город удалось доставить всего около 10 тыс. тонн продовольствия, меньше чем на десять дней. В конце ноября город подошел к порогу гибели. Норма выдачи хлеба была снижена до 250 грамм рабочим и 125 грамм остальному населению.

Зима 1941/42 г. была суровой и морозной. Казалось бы, с ледоставом на Ладоге ситуация со снабжением должна была улучшиться. Однако и здесь сказался коварный характер Ладожского озера. Оно никогда не замерзало полностью. Открытая вода ломала лед, он трескался. Это заставило отказаться от устройства ледовой «Дороги жизни» по кратчайшему расстоянию: между восточным и западным берегами. С другой стороны, приближение к занятому немцами берегу грозило потерями от обстрелов дороги артиллерией. Дорога была проложена примерно посередине двух зол. Первый рейс сделали на конных повозках, за ними последовали грузовики-«полуторки», нагруженные на треть. Водители даже стояли на подножке, готовые спрыгнуть, если машина будет проваливаться.

До заветной тысячи тонн в сутки в первые недели работы «Дороги жизни» было еще далеко. Работать приходилось с максимальным напряжением сил: в декабре 1941 г. в Ленинграде умерло 53 тыс. человек. Это нужно было остановить любой ценой. За первый месяц работы трассы утонуло или застряло в полыньях почти три сотни грузовиков. Но цель была достигнута. 25 декабря впервые норма выдачи хлеба в городе была повышена и в дальнейшем уже не снижалась. Через месяц она была вновь повышена, а еще через три недели вернулась на уровень 500 грамм для рабочих и 300 грамм для иждивенцев. Были возвращены в рацион крупы, макароны, жиры, а с апреля – мясо. Среднесуточный объем перевозок уверенно превысил суточную потребность города. Обратными рейсами шла эвакуация ленинградцев: за зиму вывезли более полумиллиона человек.

Критическая обстановка в городе заставляла искать любые пути для пробивания «коридора» для связи Ленинграда с Большой землей. Одной из таких мер стал захват плацдарма на берегу Невы, известного как «Невский пятачок». Он был захвачен у Московской Дубровки в дождливую ночь с 19 на 20 сентября небольшим отрядом капитана Василия Дубика из 115-й стрелковой дивизии. Они на рыбачьих лодках и самодельных плотах пересекли реку, бесшумно взобрались по обрыву и ворвались в траншеи. Немцы совершенно не ожидали этой атаки и поначалу оказали лишь слабое сопротивление. Успех был закреплен: через Неву переправились другие части и бригада морской пехоты. Борьба за «Невский пятачок» стала легендарной и трагической страницей борьбы за Ленинград. Первоначально его задачей было обеспечить встречу прорыва блокады извне. Чтобы пробивающим блокаду войскам не нужно было в конце пути форсировать Неву. В тяжелые для страны дни, когда немцы стояли под Москвой, предполагалось, что Ленинградский фронт сам пробьет кольцо блокады изнутри, ударом пехоты и тяжелых танков КВ с «Невского пятачка». Однако этим надеждам не суждено было сбыться, да и расчеты на прорыв с клочка земли на берегу Невы можно было строить в минуты отчаяния. Ноябрьские бои стали самыми кровопролитными в истории «Невского пятачка». Советские войска потеряли более 5 тыс. человек. Бои за «пятачок» шли всю зиму 1941/42 г. Оценивая бои за «Невский пятачок», историограф 96-й пехотной дивизии Хартвиг Польман написал: «Русские продемонстрировали удивительное умение в создании плацдармов и необыкновенное упорство в их удержании». В апреле на плацдарме оставалось всего около тысячи человек. Когда лед на Неве вскрылся, немцы атаковали плацдарм. На него обрушился шквал огня артиллерии и удары одной из лучших в вермахте 1-й пехотной дивизии. К 27–29 апреля советский плацдарм перестал существовать. Однако большое значение этого участка фронта заставило возродить «Невский пятачок» осенью 1942 г.

В ночь с 25 на 26 сентября 1942 г. советские войска вновь форсируют Неву и захватывают плацдарм на соседнем участке со старым «Невским пятачком». История нового «пятачка» показывает перелом в том числе в сознании солдат, произошедший в 1942 г. Артобстрелы и контратаки заставляют советское командование отдать приказ на эвакуацию плацдарма. В ночь на 6 октября плацдарм был временно оставлен. Однако немцы ограничивались обстрелами уже пустых позиций и не решались их атаковать. Заметив это, рота добровольцев 70-й стрелковой дивизии возвращается на плацдарм и вновь занимает его. Позднее эту роту сменяют подразделения 46-й стрелковой дивизии. В таком виде «Невский пятачок» просуществовал до снятия блокады.

Если проследить эволюцию советских операций восстановления коммуникаций, связывающих Большую землю с Ленинградом, то вырисовывается следующая картина. Первоначально, в первые дни после установления блокады, пытались пробиваться по кратчайшему расстоянию. Это было естественным желанием восстановить только что потерянное. В зимнюю кампанию 1941/42 г. была задумана масштабная операция по сокрушению фронта противника на реке Волхов, установлению связи с Ленинградом и выхода на тылы группы армий «Север». Предпосылками для этой операции стал ввод в бой значительных сил, полученных в результате «перманентной мобилизации» – формирование и подготовка новых соединений в конце лета и осенью 1941 г. Фронт прорывался примерно посередине между Ладожским озером и озером Ильмень. Операция проводилась в начале 1942 г.

Помимо вполне очевидных проблем снабжения миллионного города продовольствием имелись соображения оперативно-стратегического характера, вынуждавшие искать пути для деблокирования Ленинграда. Положение советских войск, оборонявших город, определяли два фактора. Во-первых, их снабжение было крайне скудным в силу ограниченности поставок с Большой земли и практически остановившейся оборонной промышленности Ленинграда. Соответственно, их возможности по ведению интенсивных боевых действий были крайне ограниченными. Во-вторых, они не могли быть значительно усилены в случае начала штурма города немцами. Немецкое командование могло накопить силы и обрушить на город удар, который его защитники просто не смогли бы парировать. Единственным средством воздействия на обстановку в руках советского командования были войска на внешнем кольце окружения. Только их действиями можно было оттянуть основные силы группы армий «Север» от Ленинграда. В идеале войска Волховского фронта должны были вынудить противника отойти от Ленинграда под угрозой окружения и тем самым восстановить коммуникации между страной и городом. Поэтому возможность выбора стратегии у командования Волховского фронта отсутствовала: нужно было только наступать. Эти соображения на год вперед определили стратегию советского командования на внешнем фронте блокады Ленинграда. Весь 1942 г. прошел в тяжелых наступательных и оборонительных боях на Волховском фронте, вынуждавших войска группы армий «Север» забыть о наступлении на Ленинград. Бои хотя бы вдесятеро меньшей интенсивности на подступах к городу могли привести к крушению его обороны.

Однако планы советского наступления, как это часто бывает на войне, столкнулись с принятыми противником контрмерами. На рубеже реки Волхов была, во-первых, не потрепанная летними и осенними боями 1941 г. свежая пехотная дивизия в первой линии, а во-вторых, на этот рубеж «свернулась» ударная группировка, штурмовавшая в ноябре 1941 г. Тихвин. Свежих дивизий в первой линии, строго говоря, было даже две – с ноября 1941 г. на этом направлении действовала 250-я испанская дивизия. Удержание ей фронта у Новгорода позволяло уплотнить боевые порядки остальных соединений 18-й армии на рубеже Волхова. Поэтому, несмотря на ввод в бой двух свежесформированных армий, Волховскому фронту не удалось достичь решительного результата. Не были выполнены ни задача-максимум (глубокий прорыв к Луге), ни задача-минимум (окружение чудовской группировки противника).

Как и во всех наступательных операциях Красной Армии зимы 1942 г. у Волховского фронта отсутствовал эффективный инструмент быстрого прорыва и развития успеха, который позволил бы перерезать коммуникации чудовской группировки противника до переброски резервов. Немецкому командованию удалось парировать наступление 2-й ударной и 59-й армий вполне традиционными методами – переброской резервов с пассивных участков фронта и затыканием дыр прибывающими с запада соединениями. Типовым приемом стало также упорное удержание опорных пунктов в основании прорыва, что не позволяло советским войскам его расширить.

Однако если советскому командованию на северо-западном направлении не удалось достигнуть позитивных целей (разгрома войск ГА «Север» и деблокирования Ленинграда), то это не означает, что не были достигнуты негативные цели, то есть нарушение планов противника. Командование группы армий «Север» в марте 1942 г. находилось от решения задачи соединения с финскими войсками и захвата Ленинграда неизмеримо дальше, чем в ноябре 1941 г., в начале наступления на Тихвин. Наиболее актуальной для руководства 18-й армии в марте 1942 г. была ликвидация вклинения 2-й ударной армии и выставление прочного заслона против Волховского фронта. Одновременно в результате Любаньской операции была перерезана железная дорога широкой колеи Новгород – Чудово. Это заставило немцев построить обходную узкоколейку длиной 72 км, получившую условное наименование «Звезда» (Stern). Поэтому несмотря на то, что ни одной из сторон в зимней кампании 1942 г. не был достигнут решительный результат, общая обстановка под Ленинградом изменилась в пользу советских войск – непосредственная угроза городу была надолго ликвидирована.

Однако судьба прорывавших блокаду войск 2-й ударной армии сложилась трагически. Удержание немцами ключевых пунктов в основании прорыва не позволило обеспечить бесперебойного снабжения наступающих войск. Наступление стало выдыхаться, а к весне 1942 г. 2-я ударная армия фактически находилась в полуокружении. Попытка вывода армии из наметившегося «котла», порученная прибывшему с московского направления генерал-лейтенанту А.А. Власову, завершилась неудачей.

15 мая 1942 г. командующий фронтом М.С. Хозин докладывал И.В. Сталину план последовательного отвода 2-й ударной армии с рубежа на рубеж. Тем временем А.А. Власов информировал командующего фронтом о тех трудностях, с которыми столкнется отвод войск его армии. Как основную проблему отхода он называл нехватку дорожных батальонов, которые были заняты подготовкой рубежа обороны и приведением дорог в тылу армии в проезжее состояние. Горючее для автомашин, подготовка дорог стали основными факторами, лимитировавшими скорость отвода войск 2-й ударной из Любаньского выступа. Готовность войск армии к отводу на промежуточный рубеж, по оценке командующего, могла быть достигнута не раньше 23 мая. Кроме того, дороги были заняты выводом из армии 13-го кавалерийского корпуса и трех стрелковых дивизий.

Тем временем войсками немецкой 18-й армии генерал-полковника Линдемана была начата вторая операция по окружению 2-й ударной армии. Отвод войск из Любаньского выступа был замечен, и задачей 18-й армии стало не дать советскому командованию отвести войска из почти закрытого «мешка». Немецкое наступление началось 22 мая. 30–31 мая немцам удается сомкнуть кольцо окружения и изолировать войска 2-й ударной армии. По данным на 1 июня 1942 г., в окружении находилось более 40 тыс. бойцов и командиров Красной Армии. Они располагали 300 орудиями разных калибров, 545 минометами, 28 зенитными орудиями, 409 противотанковыми ружьями, 60 тракторами ЧТЗ, 31 трактором СТЗ, 36 автомашинами ЗИС-5, 75 автомашинами ГАЗ-А и АА. Запасов продовольствия в армии хватало по сокращенным нормам до 10–12 июня.

За промахи в обеспечении обороны коммуникаций 2-й ударной армии после неудачной попытки восстановить положение командующий Ленинградским фронтом М.С. Хозин был снят с должности 8 июня 1942 г. Вступив в командование Волховским фронтом 9 июня, К.А. Мерецков боевым приказом № 00332 назначил на 2.00 10 июня начало операции по освобождению коммуникаций 2-й ударной армии. К 22 июня в результате совместных действий войск 59-й и 2-й ударной армий был пробит коридор шириной 300–400 м. Воспользовавшись этим коридором, из окружения вышло свыше 2000 раненых бойцов и командиров армии А.А. Власова. Далее была допущена роковая ошибка. Вместо закрепления «стенок» коридора пробивавшие его соединения 2-й ударной армии продолжили движение на восток, увлекая за собой части 59-й армии. По существу, коридор оборонялся только несколькими танками. На рассвете 23 июня, после массированного налета авиации, немецкие войска вновь перешли в наступление и вновь закрыли «котел» 2-й ударной армии. К 23 июня район, занимаемый 2-й ударной армией, сократился до таких размеров, что уже простреливался артиллерией противника на всю глубину. Уничтожение вооружения и техники 2-й ударной армии приняло стихийный характер. Понимая, что до трагического финала остаются дни и даже часы, 23 июня А.А. Власов отдал устное распоряжение всем начальникам родов войск и командирам соединений уничтожить всю технику армии. С получением этого распоряжения началось массовое уничтожение и вывод из строя вооружения, автотранспорта, средств связи и другого имущества. В течение 23 и 24 июня по всему занимаемому войсками 2-й ударной армии пространству гремели взрывы и поднимался дым пожаров.

Здесь необходимо отметить один весьма важный момент. Одной из причин быстрого крушения окружений Красной Армии в 1941–1942 гг. была невозможность организации «воздушного моста» для блокированных войск подобно тому, как это было сделано немцами для XXIII корпуса под Оленино и II корпуса под Демянском. Положение войск окруженной 2-й ударной армии было очень схожим с положением II армейского корпуса, окруженного в районе Демянска. Сходной была численность окруженных войск: около 100 тыс. человек. Армию генерал-лейтенанта Власова и корпус генерал-лейтенанта Брокдорф-Алефельда отделяло от своих войск небольшое расстояние, фронт был статичен, перспектив его смещения не было. Площадь, занимаемая войсками 2-й ударной и II армейского корпуса, была достаточно большой, чтобы построить не подверженный огню противника аэродром.

Разница была лишь в численности транспортной авиации. В период с 2 июня по 29 июня 1942 г. было произведено самолето-вылетов на снабжение войск 2-й ударной армии: самолетами У-2 – 141, «Дуглас» – 129, СБ – 4, Р-5 – 4. В большинстве случаев грузы сбрасывались с самолетов в мешках, а не выгружались на аэродроме. Самолетами было переброшено: 228 тонн продовольствия, 11 тонн бензина, 823 тыс. штук патронов к ППШ, 812,4 тыс. винтовочных патронов, 9,5 тыс. патронов к ПТР, 1650 выстрелов к 37-мм зенитной пушке, 1929 – к 76,2-мм полковой пушке, 1250 – к 76,2-мм дивизионной пушке, 188—122-мм выстрелов. Однако на фоне 5 тыс. тонн, доставлявшихся ежемесячно в Демянский «котел», эти цифры выглядят довольно бледно. Неудивительно, что 25–26 июня 1942 г. «котел» 2-й ударной окончательно захлопнулся и разбился на отдельные группы сопротивления, оборонявшиеся до последнего патрона и пытавшиеся просочиться в разных направлениях.

11 июля 1942 г. командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант А.А. Власов в ходе неудачной попытки выйти к своим был взят в плен немцами в деревне Туховежи Ленинградской области. Позднее, уже в лагере военнопленных в Виннице, А.А. Власов пошел на сотрудничество с оккупантами и стал руководителем военной организации коллаборационистов из советских военнопленных – Русской освободительной армии (РОА). Из-за этого события история 2-й ударной армии обросла множеством слухов и домыслов. Во-первых, не А.А. Власов «загнал армию в болота» – она действовала в этом районе с января 1941 г., задолго до вступления в должность командующего А.А. Власова. Во-вторых, не может идти речи об организованной А.А. Власовым сдаче армии немцам. До самого последнего момента, когда сохранялась управляемость войск армии, А.А. Власов отдавал приказы на прорыв из окружения и уничтожения вооружения и техники с целью предотвратить использование этой техники противником. По крайней мере до своего пленения генерал-лейтенант А.А. Власов действовал сообразно обстановке. Тем не менее неприятная история с изменой последнего командующего 2-й ударной армией первого формирования привела к слабому освещению советскими историками событий на Волховском фронте в первой половине 1942 г.

К своим вышли из окружения к 29 июня 9462 человека, в том числе 5494 человека раненых и больных. К 10 июля вышли еще 146 человек. Выход просачивавшихся по лесам и болотам солдат и командиров 2-й ударной армии продолжался довольно долго, многие отходили не на запад, а на юг, в направлении Старой Руссы. Но принципиальных изменений цифры вышедших из окружения уже не претерпели. По немецким данным, в ходе боев с окруженной 2-й ударной армией было захвачено 32 759 пленных, 649 орудий, 171 танк и другое оружие, боевая и вспомогательная техника.

После катастрофы 2-й ударной последовала Синявинская операция, в которой предполагалось пробить коридор к Ленинграду между Мгой и Синявино, почти по кратчайшему расстоянию, намного ближе к Ладожскому озеру, чем прорыв 2-й ударной армии. Однако вновь последовали фланговые удары противника, которые привели к окружению ударной группировки 8-й армии. Наконец в «Искре» было решено пробивать коридор без попыток окружить хотя бы полк противника в «бутылочном горле», прямо по берегу Ладожского озера, без риска получить удар во фланг. Войска Ленинградского и Волховского фронтов здесь разделяли всего 12–15 км. Зимой 1943 г. задача ударной группировки Волховского фронта состояла в том, чтобы прорвать оборону немцев на участке Липка, Гайтолово, уничтожить оборонявшиеся здесь войска противника, овладеть Рабочими поселками № 1, № 5 и Синявино и, соединившись с войсками Ленинградского фронта, повернуть фронт наступления на юг и выдвинуться на линию р. Мойка, пос. Михайловский, Тортолово.

Не следует думать, что план «Искры» был правильным, а предыдущие планы снятия блокады – ошибочными. Каждый из них в принципе соответствовал обстановке. Зимой 1942 г. было целесообразно нащупать слабое место в построении войск противника на Волхове и прорываться по длинному маршруту. Зимой 1943 г. Красная Армия ощущала себя уже достаточно сильной и подготовленной, чтобы осуществить штурм крепости XX столетия, занимавшей все пространство «бутылочного горла». Предпосылки для снятия блокады Ленинграда также создались в связи с общим успешным для Красной Армии ходом наступательных операций в конце 1942 г. Катастрофическое развитие ситуации для немцев в южном секторе фронта в связи с окружением армии Паулюса под Сталинградом и серьезный кризис на московском направлении привели к тому, что были выкачаны последние резервы из группы армий «Север».

В ноябре 1942 г. советское командование задумало новую операцию с тем, чтобы «соединить Большую землю и осажденный Ленинград прочным коридором». Его предполагалось пробивать по кратчайшему расстоянию через так называемое «бутылочное горло», примыкавшее к Ладожскому озеру. Внешнее и внутреннее кольца блокады Ленинграда здесь разделяли всего 12–15 км. Однако все пространство здесь было заполнено узлами сопротивления и многочисленными опорными пунктами немцев, связанными между собой.

Операция получила кодовое наименование «Искра». В отличие от предыдущих попыток прорыва блокады имела место постановка практически равных по глубине задач деблокирующей группировке Волховского фронта и войскам деблокируемого Ленинградского фронта (ввиду улучшения ситуации со снабжением города). Ударная группировка Ленинградского фронта имела задачей форсировать Неву, прорвать оборону противника на участке Московская Дубровка, Шлиссельбург, уничтожить оборонявшегося здесь противника и соединиться с войсками Волховского фронта. Такой план давал надежду прорвать блокаду до подтягивания немцами резервов в «бутылочное горло».

В ночь на 12 января группа авиации Балтийского флота нанесла удар по железнодорожным узлам в тылу противника, воспрещая подвоз резервов. В 9.30 утра 12 января 1943 г. на участках наступления фронтов началась артиллерийская подготовка атаки. За 40 минут до начала атаки пехоты и танков штурмовая авиация фронтов группами по 6–8 самолетов атаковала узлы связи, опорные пункты, артиллерийские и минометные батареи противника в «бутылочном горле».

Войска первого эшелона 67-й армии Ленинградского фронта, форсировав Неву по льду, сломили сопротивление противника между 2-м городком и Шлиссельбургом, и к концу дня наступавшие в центре 268-я и 136-я сд продвинулись на глубину до 3 км. Наступавшая с плацдарма в районе Московская Дубровка («Невский пятачок») 45-я гв. сд выбила противника из первой траншеи, но дальше продвинуться не смогла. Неуспешной также была попытка 86-й сд форсировать Неву против Шлиссельбурга. Во второй половине дня дивизия была перенацелена вслед успешно наступавшим соединениям, переправилась через Неву в районе Марьино и атаковала Шлиссельбург уже по восточному берегу Невы.

Войска 2-й ударной армии Волховского фронта 12 января перешли в наступление на всем фронте от Липки до Гайтолово. Особенно упорные бои происходили в районах трех наиболее сильных опорных пунктов противника – на правом фланге против Липки, в центре за Рабочий поселок № 8 и на левом фланге за рощу «Круглая». К исходу дня войска армии продвинулись на 2–3 км. Рабочий поселок № 8 был своего рода «фортом в болотах» – его гарнизон составляли около 700 человек, опиравшихся на 16 дзотов. Не теряя времени на штурм, его блокировали силами 372, 18 и 256-й сд.

13—14 января были введены вторые эшелоны армий, однако решительного результата добиться не удалось. К исходу 14 января между войсками Ленинградского и Волховского фронтов, вышедшими к Рабочему поселку № 5, оставалось расстояние не более двух километров. Поселок № 5 являлся сильным опорным пунктом с 15 дзотами. Через него проходила дорога, связывавшая Синявино и берег Ладожского озера. В течение 15, 16 и 17 января войска 67-й и 2-й ударной армий продолжали наступление на более узком фронте, стремились завершить прорыв и соединиться в районе Рабочих поселков № 1 и № 5. Войска 2-й ударной армии в течение 15–17 января закончили уничтожение противника в Рабочих поселках № 4 и № 8, овладели сильным опорным пунктом Липка, вышли к Рабочему поселку № 1. В то же время правофланговые соединения 67-й армии (45-я гв. сд, 13-я, 123-я сд и 102-я сбр) были сосредоточены против 1-го и 2-го городков, а 11, 71, 376 и 314-я сд 2-й ударной армии вели бои против сильного узла сопротивления противника юго-западнее Гонтовой Липки. Так две армии пытались расширить фронт прорыва к югу.

Решающие события развернулись с утра 18 января: в 9.30 на восточной окраине Рабочего поселка № 1 соединились войска двух фронтов. Вскоре пал немецкий опорный пункт в Рабочем поселке № 5. Изолированная у берега Ладожского озера группировка противника (так называемая группа Хюнера) была частично уничтожена и пленена, частично прорвалась на соединение с главными силами 18-й армии. Блокада была прорвана.

К 6 февраля 1943 г. была построена железнодорожная Шлиссельбургская трасса, проходившая всего в 5 км от линии фронта. Чтобы избежать потерь, поезда по ней проходили преимущественно в ночное время. Всего за 1943 г. по железной дороге было доставлено в город 4,4 млн тонн грузов, что почти в три раза превышало объем перевозок по зимним и летним дорогам ладожской «Дороги жизни». Однако последующие попытки оттеснить немцев от пробитого коридора успеха не имели.

В сражениях 1943 г. немецкие позиции под Мгой показали свою устойчивость. Видя бесплодность попыток взломать немецкую оборону, советское командование решило полностью сменить стратегию. В качестве стартовых позиций новой наступательной операции после долгих раздумий выбрали клочок суши под Ораниенбаумом. Этот плацдарм на берегу Финского залива сохранили в сентябре 1941 г., и он с тех пор оставался второстепенным участком фронта. Такой выбор таил в себе немалый риск. Нужно было не только снабжать наступающих через Финский залив под прицелом немецких орудий, но и прорывать оборону на ранее не изученном направлении.

По новому плану с плацдарма наносился удар во фланг и тыл осаждавших Ленинград немецких войск. Накопление войск на плацдарме началось еще поздней осенью 1943 г. Несмотря на принятые меры секретности, данные о сосредоточении войск на Ораниенбаумском плацдарме все же просачивались к немцам. Однако Кюхлер пришел к выводу, что Ленинградский фронт может рассчитывать только на пополнение из числа жителей осажденного города. К тому же Линдеман, командующий 18-й армией, уверял, что его войска отразят все атаки. Операция началась 14 января 1944 г. В первые дни наступления о нем не сообщалось ни в газетах, ни по радио. Но слышавшие канонаду ленинградцы понимали, что часы отсчитывают последние дни блокады. В том, что наступление будет успешным, никто уже не сомневался.

Неожиданно мощный удар с Ораниенбаумского плацдарма привел к быстрому развалу немецкой обороны. Кюхлер запросил у Гитлера разрешение на отвод войск из района Мги с целью высвободить дивизии для отражения советского наступления. Однако фюрер не дал определенного ответа. Это имело для немцев роковые последствия. Через неделю после начала операции наступающие соединились в районе Ропши. Трофеями советских войск стали 265 орудий, обстреливавших Ленинград, в том числе 85 тяжелых.

Отступление немецких войск стало все больше походить на неорганизованное бегство. Фронт все дальше откатывался от Ленинграда. Канонада становилась все тише, а через несколько дней наступила долгожданная тишина. Сражение за Ленинград завершилось победой советских войск.

А. Исаев

Фрайман Афроим Аронович

Вечером 21 июня наш командир, старший лейтенант Ушаков, был назначен дежурным по лагерным сборам. Мы попросили его дать нам возможность сходить в кино, и Ушаков сказал: «Даю вам слово, что сегодня по тревоге поднимать не стану». Но ночью ему пришлось свое слово нарушить, нас подняли по тревоге, меня еще с двумя бойцами послали на усиление караула при гауптвахте сборов. В 11.00 утра мы пошли с котелками на кухню за обедом, а нам красноармейцы говорят: «Вы что так шляетесь? Вы что, еще не слышали? Война началась!» Вскоре, уже в июле, нас перебросили под Ленинград.

Шли своим ходом, как тогда говорили: «Пять дней пехом, один день мехом», пока по дороге нас не подобрала автоколонна, и на машинах мы прибыли в Красногвардейск (Гатчину).

Местные жители кидали нам в машины коробки с папиросами «Звездочка», в каждой по 25 пачек папирос, тогда я впервые закурил. Рядом с нами расположились курсанты Ленинградского пехотного училища имени Кирова, и через какое-то время нас построили и объявили приказ. Сказали, что немцы рядом с городом высадили десант, численностью примерно до роты, и вместе с курсантами мы должны атаковать и уничтожить немецких десантников. Это было моим первым боевым крещением. Мы пошли в атаку, было страшно в первый раз бежать навстречу смерти, в первый раз стрелять по живым людям во вражеской форме. Но бой сложился для нас удачно, немецкий десант был истреблен полностью. Здесь же, в лесу, из нашей «дивизионной школы» отобрали 20 человек, в том числе и меня, и отправили в Ленинград, где в течение четырех дней мы проходили интенсивную подготовку по программе: «Действия командиров стрелковых взводов в наступлении и в обороне», потом нас отправили в Пушкино, который беспрерывно бомбили, дальше нашу команду гоняли то на станцию Левашово, то в Стрельну, пока в августе нас не вернули в Питер, где на проспекте Карла Маркса № 65 находился запасной полк. Здесь мы получили звания младших лейтенантов и нас распределили по частям.

Я попал в 281-ю сд, в 1062-й стрелковый полк, в 1-й стрелковый батальон на должность командира взвода. Принял под командование взвод из 29 младших командиров и красноармейцев. Полк тогда стоял под Колпино, затем нас перебросили в Парголово, потом еще куда-то, сейчас мне уже трудно вспомнить детально все наши перемещения. В начале ноября дивизия из «блокадного мешка» была переброшена самолетами по воздуху и по воде через Ладогу на Волховский фронт, где наш 1062-й сп и соседний 1064-й сп ждала бесславная гибель и плен через какие-то считаные недели после переброски на новый фронт.

Нашу дивизию перебрасывали с места на место. Сначала были бои в районе Тешково и Левашово, потом опять Колпино, затем мы стояли на плацдарме под Ораниенбаумом, то нас готовили к высадке на «Невский пятачок». Все в памяти перемешалось в бесконечные переброски и неудачные бои. В октябре начался голод на передовой, мы получали всего по 400–500 грамм хлеба на сутки, и от голодухи некоторые уже с трудом передвигали ноги. Один раз, когда кончились патроны, мы поднялись в штыковую атаку навстречу немцам, но немцы не приняли штыкового боя и отошли назад. Это, наверное, после уничтожения немецкого десанта в июле сорок первого года, второе светлое воспоминание о боях на Ленфронте, а все остальное, что происходило с нами в те дни… довольно грустная история…

Мы все время отступали или неудачно ходили в атаки, среди бойцов ходили слухи, что немцы так близко подошли к городу только из-за предательства начальника штаба ЛВО, который якобы перелетел к немцам со всеми картами и дислокацией укрепрайонов…

В начале ноября поступил очередной приказ на передислокацию. Я был командиром 1-го взвода в 1-й роте, и мой взвод шел впереди батальонной колонны. Прошли километров пятнадцать, выбились из сил, и тут появился на коне наш командир батальона капитан Подопригора и стал орать на нас: «Давай! Быстрее! Вашу мать-перемать! Что плететесь, как дохлые клячи?! Вас машины ждать не будут!» И тут мой ротный, местный, бывший оружейный мастер из Питера, вдруг заметил: «Куда мы идем? Это же окраина Ленинграда!»

Прошли еще вперед и оказались на летном поле, где нас ждали транспортные самолеты, вроде похожие на «Дугласы». Каждому взводу приказали садиться на «свой», указанный начальством, самолет. Мы залезли в «транспортник», а там пол устлан красной ковровой дорожкой.

Вышел летчик и сказал мне: «Прикажи своим бойцам, чтобы приготовили котелки». Бойцы обрадовались, подумали, что нас сейчас будут кормить горячим, а летчик всего лишь имел в виду, что если кого начнет рвать, «выворачивать» в воздухе, так чтоб рвали в котелки, а не на пол. Где-то 5 ноября мы уже вступили в бой на Волховском фронте, где дивизия собиралась по частям, по мере переброски из кольца блокады. Это происходило в районе железной дороги Кириши – Мга и Погостья.

Сначала все было совсем неплохо. Мы атаковали деревню Плюсы, захватили ее, вышли близко к участку железной дороги и заняли станцию. Мне объявили, что я представлен за эти бои к ордену Красной Звезды. Потом нам приказали оставить станцию и отходить через лес.

Мой взвод отходил последним. Один из моих бойцов, уже немолодой, выбился из сил, сел на снег и сказал: «Не могу больше идти». По уставу я должен был застрелить его на месте, но я не стал этого делать. Молча развернулся и пошел вслед за своими красноармейцами.

Полк занял новые позиции, но через несколько дней мы оказались в «мешке», нас почти полностью окружили, для прохода в свой тыл оставалась только одна лесная дорога.

У нас подходили к концу боеприпасы, закончилось продовольствие, мы несколько дней фактически ничего не ели, и один раз нам с самолетов По-2 стали сбрасывать мешки с черными сухарями, но когда стали делить сухари среди бойцов, то каждому досталось от силы по два сухаря. Многие красноармейцы от голода и безысходности уже были близки к деморализации. Моя рота стояла на стыке 1062-го и 1064-го полков, и за два дня до того, как все для нас закончилось, нам придали для атаки два танка: КВ и Т-34, но ничего из этой атаки не вышло.

Четырнадцатого числа ко мне в землянку пришел лейтенант-танкист, сказал, что в поле за нами видел двух жеребят, и мы с ним пошли и пристрелили их, чтобы кониной накормить бойцов.

Мне было жалко стрелять в животных, поверьте, что человека в немецкой форме было убивать легче, чем этих несчастных жеребят.

Бойцы хоть успели в последний раз поесть, перед тем как нас всех взяли в плен.

Вдруг исчез весь комсостав, от командиров рот и выше: они бросили своих солдат в окружении. Куда-то «испарился» и мой ротный Мельников. Только взводные лейтенанты остались на позициях, а штабы полков, включая штаб нашего 1062-го сп под командованием майора Зорина, еще до этого находились вне кольца окружения… Мы понимали, что приближается трагическая развязка. У нас на винтовку оставалось по пять патронов и одна неполная лента на пулемет Максима, который был у меня во взводе. Приказ на отход или на прорыв нам никто не отдавал, и никто не предпринимал попыток прорваться к нам на помощь.

Просто некому было приказывать, командиры нас бросили!.. Нас «сдали», предали…

Ночью ко мне снова пришел лейтенант-танкист и сказал: «Послушай меня, взводный. Садись на один из моих танков, мы уходим отсюда. Завтра нам всем здесь будет крышка», и когда я ответил ему, что не могу бросить своих бойцов, что совесть пока не потерял, то танкист произнес: «Ты еще пожалеешь об этом. Завтра немцы будут здесь»… Танки в темноте ушли через лес на восток, а утром пятнадцатого числа на нас пошли немцы. Их было много, гораздо больше, чем было нас. Шли они медленно, а когда огонь с нашей стороны ослаб, то немцы поднялись в полный рост, а с трех сторон по нам непрерывно били из всех стволов. Немцы, скорее всего, знали от перебежчиков, что у нас боеприпасы на исходе. Я со связным и с помкомвзвода старшим сержантом Гайдуковым находился в копне сена, мы отстреливались, пока еще были патроны, а потом заклинило пулемет, а Гайдукова ранило пулей в плечо. Рядом была деревенская банька, я успел крикнуть Гайдукову, чтобы он уходил, спрятался в ней, а потом опять посмотрел на поле боя, и мне стало страшно, такое ощущение, что волосы дыбом встали… Вся наша линия обороны замолчала, патроны у всех закончились, а немцы стояли в полусотне метров от наших окопах и кричали, что-то вроде «Русские! Сдавайтесь!». Никто не бросался на немцев в штыки…

Стало тихо, стрельба прекратилась… И тогда бойцы стали вылезать из траншей и стояли толпой, в большинстве своем не поднимая руки вверх. Остатки двух полков, свыше 800 человек, попали в плен в это проклятое утро…

Интервью и лит. обработка Г. Койфмана

Биниманский Вадим Германович

Ночью 22 июня боевая тревога. Мы все с неохотой встаём, идём на боевые посты. Потом узнаём, что это была не учебно-боевая тревога, а фактическая тревога, и наши зенитчики уже стреляли не по мишеням, а по фашистским самолётам. В тот день «Марат» стоял у стенки. Потом он ходил на малый рейд, на большой рейд. Это в зависимости от ситуации на флоте. Вначале мы в основном защищали от налётов с воздуха. Потом «Марат» находился около завода «Судо-мех». Если по каналу пройдёте, это средний завод. Там в начале сентября мы встретили немцев, которые уже подошли близко к Ленинграду. Наша артиллерия, и главный калибр, и бортовая артиллерия, чуть ли не прямой наводкой отбивала немцев. Потом мы вернулись опять в Кронштадт. На словах всё это просто. Так, вроде бы. Но морской канал узкий. Глубина небольшая, и когда в мирное время линкор входил туда, то это было целое событие. Сразу несколько буксиров, обеспечение. А здесь командир сам пришел. Мы простояли там двое суток. Потом стало видно, что надо уходить, потому что если бы нас там разбомбили, то мы бы перегородили канал, и никто больше не прошел бы в Ленинград. К тому времени уже были попадания. Первые ещё на малом рейде попали под небольшие бомбы. Но с этим мы справлялись сами. Вернувшись в Кронштадт, мы встали у стенки и продолжали вести огонь по наступавшим фашистам. На Ломоносовском (Ораниенбаумском) направлении немцев остановили как раз по линии дальности действия нашего главного калибра. Мы вели себя очень активно. Поддерживали сухопутные войска огнём главного калибра, бортовой артиллерии и зенитной.

23 сентября на «Марате» бомба попала в трубу котельного отделения и взорвалась внутри корабля. По соседству были торпедные погреба. Взорвался торпедный боезапас, и одна треть корабля, носовая часть, была разрушена. При этом взрыве я потерял своего двоюродного брата Николая Александровича Каргина. Он был старше меня на один год. По боевому расписанию мой пост был ближе к корме, а у Коли ближе к носу, и он там погиб, а я вот остался жив.

Во время этого взрыва я был контужен, и, как потом выяснилось, у меня была отбита почка. Не помню, самому ли мне удалось подняться из трюма. Почти в бессознательном состоянии меня отвезли в госпиталь. На следующее утро проснулся, смотрю, я лежу в госпитальном коридоре. Встал. Вижу, что могу идти, и я оттуда практически убежал на корабль.

После того как «Марат» получил такие серьёзные повреждения, он был уже не кораблём. Он стал практически береговой батареей. Если корма оставалась во всплытом состоянии, то нос был на грунте. Как говорят моряки: встал на мёртвый якорь.

На линкоре «Марат» всего было 4 башни главного калибра. В каждой башне по три ствола. С точки зрения функционирования артиллерии каждая башня – совершенно автономна. Со своим боезапасом, со всем прочим. Когда попала бомба и развалило одну треть корабля, носовая башня была полностью разрушена. Вторая башня была затоплена, а третья и четвёртая оставались в порядке. По расположению корабля огонь второй башни должен был быть самым главным. Потому что третья башня не могла развернуть свои орудия через все сооружения, находящиеся на корабле. Поэтому нам пришлось восстанавливать вторую башню. Для этого в первую очередь надо было восстановить герметичность носовой переборки. Все аварийные посты были как раз в ведении командира трюмной группы. Водолазы тоже были в моём распоряжении. И мы в зиму 1941/42 года это обеспечили. Завели там пластырь и всё, что там нужно было. Обеспечили герметичность носовой переборки. Башню осушили. Привели в порядок всё электрооборудование. Короче, привели башню в полную боевую готовность. И она приняла на себя основную тяжесть поддержки Ломоносовского (Ораниенбаумского) плацдарма. За боевые действия в этот период и за восстановление башни меня наградили первым орденом Красной Звезды.

К 1942 году, кроме авиации, немцы подтянули артиллерию самого большого калибра и начали периодический обстрел «Марата». Причём было так: наши артиллеристы уже знали все точки на Ломоносовском фронте, и немцы, конечно же, знали расположение кораблей. Пристрелялись они к «Марату» очень здорово. Особенно мы опасались ясных дней. Вроде так всё тихо, хорошо, и вдруг бабах, бабах, бабах! Прямо без пристрелки. И обязательно на корабль попадёт один-два снаряда. Было очень много попаданий и потерь было много. Начнётся обстрел, бабах, и рядом человека убило… А я вот прошел. У меня был принцип: пускай оторвут голову, но ни в коем случае не руки и не ноги. Под влиянием этого я голову не прятал, а ноги прятал.

Хоть «Марат» был не на ходу, но корабль – это живой организм. Боевые службы находятся в состоянии соответствующей готовности. Готовность 3, так готовность 3. Боевые ученья проходят. Там живёт личный состав. Для жизнеобеспечения корабля работали котельные. До взрыва на «Марате» было 12 котлов. Котельная группа 150 человек. Теперь носовой котельной не было, а остальные были восстановлены, и корабль жил своей жизнью. В двадцатые годы линкор был модернизирован и переведён с угля на мазут. «Угольные ямы» превратили в цистерны для мазута. Кроме этого, перед войной постоянно усовершенствовалось артиллерийское вооружение.

В моей боевой части при взрыве погибла примерно треть личного состава. Ещё одну треть взяли на сухопутный фронт. Явно было, что мы в поход на линкоре «Марат» не пойдём. Турбины готовить было не надо. Поэтому оставили минимальное количество людей. Остальных всех на фронт. Были, конечно, и добровольцы, но в основном делалось так: построиться, рассчитайсь, направо, взять вещевые мешки, взять столько-то продовольствия и шагом марш. В 1943 году моряков стали возвращать на флот. Я знаю, что на «Марат» вернулся один офицер, но меня там уже не было. Мы были всегда страшно рады, когда кто-нибудь возвращался из пехоты, но, к сожалению, возвращалось очень мало.

Считается, что в блокаду на флоте голод не так ощущался, но это ерунда. Другое дело, что если где-то там, под кустом… А у нас была кают-компания. Доходило до того, что мы получали по 300 граммов хлеба в день. Наш врач был такой, очень активный. Он всякие травы, настои делал. И вот обед. Садимся, всё чин по чину, аккуратненько, а на столе кусок хлеба и вот эта водичка. Нет, было серьёзно. Конечно, в Ленинграде всё же было труднее. К счастью, так было недолго, и потом нам хлеб прибавили. Но трудности были. Все мы почувствовали всё это.

В 1942 году меня перевели на линкор «Октябрьская революция» на должность командира дивизиона движения в звании капитана третьего ранга. Это был такой же корабль, как и «Марат». Всего было построено 4 однотипных линкора. «Марат» и «Октябрьская революция» находились на Балтике, а два других – на Чёрном море.

«Октябрьская революция» стояла на Неве в центре Ленинграда в районе Горного института. Артиллерия линкора вела огонь по своим направлениям. Немцы вели ответный огонь, поэтому приходилось менять места стоянки, но отходили недалеко. В районе километра от Горного института. Не больше. Но попадания всё же случались. Расскажу всего один эпизод, касающийся непосредственно меня. Попал снаряд. Прошел все лёгкие переборки, но не разорвался, а остался лежать в трюме. Надо было его вытащить. А раз это в трюме, значит, отвечают механики. И вот я выбрал самого малогабаритного матросика и полез с ним вместе. Полез сам, потому что совесть не позволяла послать другого человека. Так мы вдвоём на руках и вытащили его. Положили на стенку. Приехали сапёры и забрали его. Это сейчас кажется а-я-яй, а тогда было в порядке вещей. Вот был случай ещё до моего прихода на «Октябрьскую революцию». Во время обстрела возникла опасность взрыва морской мины, находившейся на палубе корабля. Двое матросов из команды борьбы за живучесть схватили её и выбросили за борт. После боя их спрашивают: «Как вы это сделали? Ну-ка, попробуйте поднять». Так они от пола не могли приподнять. Эти матросы навечно записаны в состав экипажа. К сожалению, они потом погибли в другом бою. Таких случаев было много и на «Марате». Всё это будни войны. А когда в машинное отделение попадёт снаряд, повредит паровой трубопровод. Сразу пар. Он очень горячий. Ничего не видно, а надо идти ликвидировать повреждение. И людей посылаешь, и сам идёшь туда. Потому что это надо. Потому что это война. На корабле, конечно, пули не свистят, но есть другие, боевые «прелести».

Примерно в октябре, ближе к ноябрю 1942 года, меня с группой матросов, в количестве 23 человек, направили на «Невский пятачок». Мы должны были навести переправу с одного берега Невы на другой. Пробыли мы там около месяца, но ничего сделать не смогли. Потому что, во-первых, не было материала. Каждую доску надо было тащить откуда-то… Ни одного плавсредства, ни одного хорошего бревна. Ночью притащишь, а днём к нему не подступиться. Немец бьёт прямой наводкой. Всё разбомбит. В общем, короче говоря, полковник, командир полка пригласил меня и говорит: «Моряки, спасибо вам. Уходите. Потому что явно переправу вы тут никакую не наведёте. А немцы, видя вас, нам ни одного дня покоя не дают». А мы все были одеты во флотские бушлаты, шинели, и немцы с того берега нас хорошо видели. За это время мы потеряли двоих человек. Тогда нам было не понятно, зачем даются невыполнимые приказы, но уже потом выяснилось, что задачей было отвлечение немцев, чтобы они не могли перебросить части с нашего фронта под Москву (возможно, эпизод относится к осени 1941 года). Поэтому, когда мы вернулись и я доложил, что задание не выполнено, то никаких претензий не было. Потому что все понимали, не потому мы не выполнили, что там гуляли или сачковали.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Путяева Анна Гавриловна

22 июня мы собирались сделать вечер, посвящённый окончанию техникума. Утром пошли закупать продукты, там всё, чтобы нам встретиться. Я жила в общежитии и прибежала на Мальцевский рынок, ныне Некрасовский. Иду с сумкой, смотрю и думаю, что же это такое? Возле репродуктора народу, народу. И я туда побежала. Слышу, объявили войну. Так что и вечер наш боком. Приглашенные ребята из училища связи побежали в училище, на этом всё кончилось.

Я пошла работать палатной сестрой в туберкулёзную больницу там же, где училась и жила в общежитии. Помню, пришла первый раз на дежурство и думаю, как же я буду делать уколы? Ведь раньше не делала. Во время обучения мы их делали в подушку. Но ничего, первый раз только боялась, а потом пошло как по маслу. Как будто всю жизнь это делала. Получалось хорошо и легко. Я работала на хирургическом отделении, но раненых у нас не было. Это была гражданская туберкулёзная больница.

Вечерами, во время воздушных налётов, мы дежурили на чердаках. Гасили зажигательные бомбы. Помню, первая тяжелая бомба упала на Греческий проспект. Там, где Мальцевский рынок. Как раз самолёт летел через наш институт. У нас там всё тряслось, колыхалось. На чердак к нам летели «зажигалки», но у нас там был песок, и мы их гасили. В тот раз за то, что мы погасили много «зажигалок», нам, как премию, дали по килограмму свинины. Это было, кажется, ещё до начала блокады.

Потом я перешла из этой больницы в госпиталь на Суворовском проспекте, д. 65. Там тоже работала на туберкулёзном отделении, оно стояло отдельно во дворе. Но и оттуда я ушла, когда начался голод. Чувствовала себя ослабевшей и боялась заразиться. Поступила работать в поликлинику № 5 на 2-й Советской улице. Медсёстры получали самый маленький хлебный паёк служащих – 125 грамм. Но всё равно работали. Ходили на дом делать уколы, а когда стало не хватать врачей, то ходили на вызовы. Но часто врачу там делать было уже нечего. Приходишь, двери нараспашку. В комнатах лежат вповалку. Все мёртвые. Оставалось только сообщить. Приезжала машина и забирала их.

От поликлиники мы работали на молочном заводе № 2, который находится на Полтавской улице. Мы там делали проверки, проводили обследования. Санитарные условия, как, что и чего. Когда туда приходишь, дают кусочек сыра. Не настоящего, а какая-то «дуранда» (остатки семян масличных культур после отжима), что ли. В общем, какая-то «чума». От этого завода нам давали соевое молоко, но даже в блокаду я пить его не могла. Меня тошнило. Несмотря на голод, не могла никакую «дуранду», ничего такого не могла есть.

Своей комнаты у меня не было, и я жила у знакомых. Кажется, в декабре 1943 года прихожу с работы, а у дверей стоит военный. Оказывается, меня забирают в армию. Он буквально дал мне время только переодеться, и меня отправили.

Располагались мы в какой-то школе на улице Салтыкова-Щедрина. Сперва нам велели привести себя в порядок, то есть сделать короткую стрижку. Потом одели по форме, выдали шинели и всё, что положено. Женское бельё не полагалось. Носили своё, какое взяли из дома. Потом уже летом мне дали командировку в Ленинград, где я заказала у сапожника себе сапожки. Девушкам разрешался небольшой каблучок, сантиметра четыре. Мы носили юбку, такой как бы сюртучок и беретик.

Спустя несколько дней меня привезли на аэродром и на самолёте через Финский залив – на Ораниенбаумский плацдарм в Большую Ижору.

На самолёте я летела в первый раз. При этом наш «У-2» обстреливали. И он то ко льду, то к небу. То вниз, то вверх. Такой ужас. Я думала, что живая не долечу. Когда прибыли, то выяснилось, что с некоторыми там кое-что произошло. Самолёт мог взять только трёх человек. Один сидит за спиной лётчика, и двое лежат в крыльях. Представляете их ощущения?

Таким образом, я попала в 924-й эвакогоспиталь. Начальником его был Хохлов Дмитрий Константинович. Госпиталь всё время принадлежал Второй ударной армии. Куда шла армия, туда и госпиталь. Раненые к нам поступали из медсанбатов. Обработанные. Уже с повязками и в гипсах.

Сколько человек работало в госпитале, я уже не помню, да и не знала, никогда не задумывалась. Помню, было четверо хирургов, был зубной врач, ещё женщина – инструктор по физкультуре… Размещались в палатках. Помню, всегда была отдельная палатка для обожженных. Была и для безнадёжных, в которой они находились до скончания своих дней.

Работы было по уши. Раненых полно. Эвакуация только самолётами. А сколько можно отправить на «У-2», три человека. Так что эвакуация только тяжело больных. Мы там работали до тех пор, пока не упадёшь. А там всё время: «сестра, утку, и попить, и закурить»… И так до тех пор, пока сил у тебя уже нет, и только потом заменяют.

Когда началась операция по снятию блокады и наш фронт пошел на запад, мы тоже снялись и пошли. Вначале в Красное Село, потом в Ропшу. Из Ропши в Кингисепп.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Карпенко Нинель Ивановна

22 июня мы с подругой были на даче у ее тетки. Отдыхали, а потом смотрим, чего-то залетали самолеты. Думаем: «Господи, чего это они сегодня разлетались?» Вдруг прибегает соседка и говорит: «Девчонки, война началась». Мы говорим: «Какая война? Да не может быть». Она говорит: «Да, война объявлена нам. Собирайтесь, отправляйтесь в город». Мы приехали в город, кругом народ собрался у репродукторов. Молотов произносил речь. Мы, конечно, рты разинули. Все это было и страшно, и интересно. В понедельник мы пошли в училище, где нам и сказали, что мы на каникулы не распускаемся, а продолжаем учебу.

Мы, конечно, были немного напуганы, но еще не могли понять, что это такое, ну что там, нам было всего по шестнадцать лет. Потом вы должны понять, что в то время шестнадцатилетний был еще ребенком. Сейчас шестнадцатилетний – уже взрослый человек, а мы рассуждали еще как дети. Вначале для нас все это было как игра. Начались налеты. Мы стали носиться на крышу, гасить эти зажигалки. Когда загорелись Бадаевские склады, мы забрались на крышу и смотрели на это зарево. Помню, что они очень долго горели, очень долго. Наш район тоже бомбили. Здесь же, вдоль набережной Невы, стояли сплошные заводы. Первой бомбили фабрику «Возрождение», потом завод шампанских вин, потом завод Сталина, «Красный Выборжец», Свердлова. Но все они продолжали работать. Я сама видела, как на завод Сталина заходили искалеченные танки, а выходили починенные уже вместе с экипажами. Все это нам было интересно и страшно.

В октябре я стала работать сутками. Бомбежки продолжались. Бывало, идешь на работу, дом стоит. Через сутки возвращаешься, дома нет – одна зияющая дыра. Наш район часто подвергался артиллерийским обстрелам, особенно Финляндский вокзал, откуда велась эвакуация жителей к Ладожскому озеру. Тревог было больше, чем отбоев. Не успеют сыграть отбой, как снова тревога. Но я тихонечко, как-то по подворотням, но все же добиралась до работы. Правда, наш заведующий отделением, Николай Григорьевич Сосняков, меня всегда ругал. Но мы уже как-то привыкали к обстрелам. Когда эта «Берта» начинает стрелять, идешь, слышишь, ага, свистит над головой. Ну, слава богу, значит, пролетит дальше, можно идти.

Кроме бомб, с немецких самолетов разбрасывали листовки. Их собирали и сжигали. Что в них писалось, я не знаю. Ни одной из них я не подобрала и не читала. Мысль о сдаче города даже в голову не приходила. Наоборот, мы все время надеялись и ждали, что нас освободят.

Больница Карла Маркса стояла на берегу Невки. Сейчас там, по-моему, располагается какая-то техническая поликлиника. Наша больница была гражданской. Я получала рабочую карточку. Работала сутками. Приходила утром к девяти часам, а на следующий день в девять часов сдавала смену. В основном работала сутки через двое, а иногда сутки через сутки, как получалось, если очень много раненых. Потому что от бомбежек люди поступали прямо с улиц: это были и взрослые, и дети, и военные. На Неве и Невке стояли корабли Балтийского флота. Немцы старались бомбить флот. Если они бомбили флот, то и нам попадало. Так что больница стояла без стекол. Окна забивали фанерой. Палаты освещались коптилками. Вначале для отопления стояли «буржуйки», такие в виде бочки. Потом установили небольшие кирпичные печи с выводной трубой в окошко.

Палаты у нас были всякие. Были и на шесть, и на шестнадцать человек. Одна палата была на двадцать человек. Наше хирургическое отделение было, по-моему, на 80 или 90 человек. Палаты были мужские и женские. Военные и гражданские лежали вперемешку. Военные к нам поступали или с улицы, или с кораблей. Когда лежали с кораблей, то было неплохо всем раненым, потому что с кораблей приносили еду и подкармливали, конечно, не только своего, но и всех. Детского отделения как такового не было: если привозили с улицы детей, то они лежали вместе со взрослыми. Я до сих пор помню шестилетнего Славика. Мы его звали Слива. Ему оторвало ногу. После проделанной операции он еще долго жил у нас в больнице. Потом уже его отправили на Большую землю.

Машин «скорой помощи» я что-то не помню. Раненых доставляли на разном подвернувшемся транспорте.

Как вы знаете, блокада замкнулась 8 сентября. Голод начался только в октябре – ноябре, потому что люди еще жили старыми запасами. Самыми голодными были декабрь и январь. Не было ничего, кроме кусочка хлеба: маленького-премаленького, мокренького, зелененького. Нам запасов было делать не из чего. Мать работала кондуктором, а в последнее время лежала в постели и на работу уже не ходила, ходила только я. И у нас, кроме хлеба, не было ничего.

Раненые в больнице голодали так же, как и остальные жители. Им выдавали пайку хлеба, которую им старались разделить, чтобы они получали по кусочку утром и вечером. Ну, какой-то давали суп, а какой – тяжело сказать какой.

Нельзя сказать, чтобы блокада сильно сказалась на снабжении медикаментами. Во всяком случае, перевязочного материала нам хватало.

Я работала операционной сестрой. Ассистировала хирургам при проведении операций. Были и полосные операции, и черепные операции, были и ампутации – было буквально все. Потому что приходишь на дежурство, по коридору уже лежат доставленные раненые. Где-то попало в дом, или люди шли по улице, или ехали в трамвае, пока те еще ходили. Потому что в декабре прекратили ходить и троллейбусы, и трамваи, и автобусы. Все встало, люди ходили только пешком. Те, которые работали на заводах, старались с заводов не уходить, потому что у людей просто не хватало сил.

Смертность среди раненых была большая. Приходишь другой раз на дежурство, смотришь, по коридору 3–4 человека лежат. Подойдешь, поднимешь простыню, посмотришь кто, потому что надо знать. Среди персонала я не помню, чтобы кто-нибудь умер.

Все умершие в больнице регистрировались, но люди, жившие в соседних домах и не имевшие сил довезти своих умерших до кладбища, оставляли саночки с трупами у ворот больницы. Эти умершие оставались незарегистрированными, так как были неизвестными. Потом приходила машина (простите за выражение, но так это и было): трупы грузили, как дрова. И вот эти полуторки увозили умерших на кладбища. В основном вывозили на Большеохтинское, на Пискаревку.

Выздоровевших раненых, у кого были здесь родственники, тех выписывали домой, а остальных, составив списки, отправляли на Большую землю.

Запомнился такой случай. В мое дежурство ночью у раненого моряка открылось кровотечение. Когда я к нему подошла, мне ничего не оставалось, как только зажать подмышечную вену. Сперва я наложила ладонь, а сверху кулак. Санитарка вызвала врача. И вот два с половиной часа, пока шла операция, я удерживала, чтобы не было кровотечения. Много было таких случаев. И кровь приходилось давать, когда ее не хватало.

Я была бойкой и, как говорится, не из робкого десятка, быстрая на ногу и в работе. Мне всегда было больных очень жаль, всегда старалась пошутить. Они тоже в ответ пошутят. Вот так пошутим – и им легче. Может, это и бахвальство, но больные меня любили. Помню, оперировали молоденького мальчика. У него было большое ранение в брюшную полость, была задета печень. Прооперировали удачно и отправили на койку. А в ночь у него разошлись швы. И его вынуждены были оперировать вторично. Но хирург ему сказал: «Хочешь жить, могу делать, но только без наркоза». Потому что он просто не выдержал бы наркоза. И он сказал: «Давайте мне Нелю. Тогда я выдержу». Ему что-то дали зажать в зубы, чтобы он не кричал. А я встала у него в головах, протянула руки. Он взялся своими руками за мои, и вот таким образом его прооперировали. И он остался жив.

Всю зиму я продолжала ходить домой, потому что у меня дома лежала мама. Я утром ей согревала чайник с водой, приносила ее пайку хлеба, укутывала и уходила на сутки работать. В марте 1942 года мама умерла. Одна я ее похоронить была не в состоянии. У меня была еще тетка. Она сама была еле живая, но помогла мне завернуть маму в простыню и довезти на саночках до траншеи на кладбище. А обратно я ее саму еле-еле волокла.

Как я говорила, мы жили возле бани. При ней во дворе, как раз где мы жили, был санпропускник. Раньше туда пригоняли для обработки новобранцев, там еще кого-то. И вот у моей подруги умер отец. Его на ночь положили в этот санпропускник, в холодное место, для того чтобы приготовить к похоронам. И вот мы с ней встречаемся. Я шла с работы, а она на работу. Она в больших слезах шла. Я спрашиваю: «Сима, что случилось?» Она говорит: «А папу съели». Я спрашиваю: «Как съели? Папа же умер». А вот пока он в санпропускнике лежал. Там вырезали все мягкие места. Так что людоедство, конечно, было. А убивали, не убивали для этого – не знаю. Ходил слух, что убивали детей, что находили целые бочки соленых детских пяток. Вот это я слышала.

Город был завален снегом, который, конечно, никто не убирал. Ходили по узеньким тропиночкам. Одеты люди были во все, что было возможно. На ноги натягивали такие… Сделанные из рукавов пальто и сверху калоши. Ходили все закутанные. Лица черные. Только глаза смотрят.

В начале весны началась уборка города. На уборку мы должны были выделить, помимо основной работы, в определенные дни определенные часы. У нас была даже специальная карточка, в которой записывалось, сколько часов мы отдали для уборки города. Лом, лопата, фанерный щит, на котором таскали лед. Работали на тех улицах, рядом с которыми стояла больница. Весь город был убран и тогда же был пущен трамвай.

Еще мы ходили на заготовку дров: больницу же надо было отапливать. Для этого разбирали деревянные дома, стоявшие за «Русским дизелем». Вот лопата, лом, топор. Все: и хирурги, и сестры, и санитарки – все ходили ломать дома и заготавливать дрова для отопления отделения. Каждое отделение заготавливало для себя дрова. А еще мы ходили на Поклонную гору заготавливать торфяные кирпичики. Туда, правда, мы ездили уже на трамвае. Была определенная норма. Если во время работы увидишь самолет, то и ложись прямо в торфяную жижу. Они видели, что тут копошатся, работают, вот и бомбили.

Когда появилась свежая травка, началась и новая жизнь. Мы стали собирать всю траву. И крапиву, лебеду, подорожник. Любая трава шла в пищу. Вот возьмешь эту травку, порубишь тяпочкой, сделаешь лепешку, положишь на «буржуйку» и ждешь, когда она пропечется. Потом с удовольствием ешь.

Ну а потом город превратился в огород. Стали сажать, что можно и где можно. Сажали капусту и корнеплоды. Все старались пустить в дело, потому что знали, что ждет голодная зима. Огороды были и частные, и от организаций. Никакой охраны не было. Может быть, кто-то и воровал, но я что-то в войну воровства не видела.

Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз, когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, 19 января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: «Слушайте извещение». Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду. Ух! Мы тут выскочили. У нас была коммунальная квартира, четыре комнаты. И мы все выскочили, закричали, заплакали. Все такие были радостные: блокаду прорвали! После прорыва стало еще легче. Начали выдавать и крупу, и мясо, и сахар, и соль, которая очень ценилась. Если в первую зиму мы сожгли всю мебель, то во вторую с дровами было легче. Даже на работе выдавали в виде поощрения. Я тоже получила два бревнышка, которые привезла домой на санках. Других премий и поощрений не было. Только письменные благодарности, заносившиеся в трудовую книжку.

В течение всего времени, пока я работала в больнице, мне платили очень маленькую зарплату – 210 рублей. При этом еще были займы в фонд обороны. Эти займы были со слезами на глазах, потому что и так получали мизер, а надо было еще подписываться. Но подписывались, не отказывались. Хоть и сопротивлялись немного, но надо помогать фронту. Правда, на деньги мало что можно было купить: билеты в кино и театр, почтовую открытку. С рук можно было купить продукты, но, например, буханка хлеба стоила 100 рублей.

Летом 1943 года мы одними из первых получали медали «За оборону Ленинграда». В большом зале исполкома на проспекте Карла Маркса было большое стечение народа. Каждого вызывали по фамилии. Вручали медаль, жали руку. Вдруг я слышу свою фамилию. Я и пошла, подхожу, говорят: «Николай Иванович». Я говорю: «Я не Николай Иванович, я Нинель Ивановна» (рассказывает, улыбаясь). Они плохо прочли. Там было написано Нинель Ивановна, а они прочли Николай Иванович. Это было смешно. Мы тогда все же улыбались, чему-то радовались. Не все же ходили хмурые. Мы ходили в кино, мы ходили в театр – все это работало даже в самые тяжелые дни. Сперва ходили в кинотеатр «Гигант», потом его закрыли и там разместили солдат. Стали ходить в кинотеатр на Невском. Был такой кинотеатр «Титан», в нем работала музкомедия.

В своей больнице я проработала до начала 1944 года. 21 января меня призвали в армию. Это произошло очень просто. Я пришла с суток, а дома меня ждала повестка. Я отдохнула, а потом встала и пошла в военкомат, показала повестку. У меня отобрали паспорт и сказали явиться 21 января. Я пришла на работу и говорю, так, мол, и так, меня берут в армию. Заведующий отделением говорит: «А где ты была? Почему ты не пришла ко мне? Мы бы броню положили, потому что нам самим нужны работники. У нас некому работать. Ну уж дело сделано. Паспорт отобран. Теперь назад пятками не пойдешь».

27 января произошло освобождение Ленинграда от блокады. Сейчас говорят: «Снятие блокады». Но снимает тот, кто накладывал, то есть если бы немцы сами ушли, то это было бы снятие блокады, а так мы сами освободились. Я все время про это говорю. Один раз, выступая в школе, сказала, а мне ответили, что это неважно. Нет, важно. Здесь все-таки надо помнить. Когда говорят снятие блокады, то мне режет ухо.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Меркин Зиновий Леонидович

В понедельник [23 июня 1941 г.] со школьными и дворовыми ребятами снова пошли записываться. Кто был постарше, у того приняли заявление. Передо мной стоял мой одноклассник Андрюшка Брылев, он был старше меня на месяц. Его спрашивают, с какого он года. Он ответил, что с 24-го. Ему говорят: «Ну, мы тебя потом вызовем». Я думаю: «Ага, ну так не пойдет!» И сказал, что я с 23-го. Андрей на меня смотрит, глаза выпучил – он-то знает, что он старше меня. Капитан говорит мне: «Пишите заявление». Я написал заявление, и 3 июля меня вызвали в военкомат. Направили нас в Новочеркасские казармы. На правом берегу Невы, где сейчас мост Александра Невского, стояли четыре каменных здания, остальные были деревянные. В одном из каменных зданий располагалось, кажется, Арктическое училище. В левое крыло этого училища нас, человек 300–350, перевели из Новочеркасских казарм. Вот на этой площадке, где сейчас расположен пандус моста Александра Невского, мы маршировали, учились владеть оружием. Направо, по Новочеркасскому проспекту, нас водили куда-то далеко на стрельбище. Я отстрелялся очень хорошо, потому что уже имел опыт. Восемнадцатого июля мне выдали винтовку «СВТ», тридцать патронов и две гранаты «РГД» с оборонительными рубашками. Обмундировали нас очень хорошо, но не для лета, а лето тогда было жаркое! Я получил сапоги, синие суконные галифе, суконную гимнастерку защитного цвета, очень тяжелую шинель с большим ворсом, пилотку, ну и все, что полагается. Конечно, выдали противогаз, лопатку. Котелки у нас были по одному на двоих, касок и «смертных медальонов» у нас не было. Лично я за войну медальон никогда не носил, да и каску надевал один или два раза.

Нас послали как пополнение к 4-й дивизии народного ополчения в третий полк (впоследствии – 86-я сд 330-го сп).

От Варшавского вокзала нас довезли до станции Веймарн, дальше шли пешком. А потом была какая-то узкоколейка. Мы сели на какие-то платформы, и паровозик тянул, тянул нас куда-то дальше. Тут нас обстреляла артиллерия, мы повыскакивали с платформ, и началась эта катавасия: в первом же бою попали в окружение, прорвались из одного – попали в другое. По дороге ходит немецкая танкетка, а мы, как бараны, боимся перебежать дорогу. Наконец найдется один смелый, перебежит, за ним мы бежим, как стадо.

По-моему, это было под Ивановским, или Старый Сап это был – не помню, но еще до окружения. Мы там были рядом с Кировским пехотным училищем, занимали оборону. Помню, мельница какая-то была. Моя «СВТ» отказала и превратилась в обычную палку. Мне пришлось ползти метров двести – там лежал убитый политрук. Я полз к этой мельнице, чтобы взять у него винтовку. Оказалось, это был карабин, и еще я взял его «ТТ». Какая у нас была задача, я не знаю. Была команда: «Вперед!» Команды отходить не было, отходили сами. Тогда не было окопов, а рыли – каждый себе – ячейку: два метра длиной, полметра глубиной и полметра шириной – все, как гроб. Никакой нашей техники я не видел. Немецкие танки были. Тогда в основном у них были легкие танки, тяжелых я не видел, но нам достаточно было и этого, нам же нечем было против них воевать!

Когда немцы нас прижали, все лишнее мы бросили. Я избавился от противогаза, шинели и вещмешка. За все это время кухни я не видел, мы получали только сухари. Когда выходили из окружения, то питались – кто чего найдет, на полях рвали морковку, капусту. Картошку не собирали потому, что боялись разводить костры. По пути встречалось много брошенных домов, в них тоже попадалось съестное. Количество людей в нашей группе постоянно менялось, было и по двадцать человек, было и по триста. Солдаты были из разных частей. И артиллеристы были, и танкисты без танков, да много, много было разных. Куда мы выходили, я не знаю. Нас вели сержанты и старшины, куда они нас вели, туда мы и шли, как бараны. Многие сдавались в плен, очень много сдавалось в плен, почему, я не знаю. Но были такие, которые бросали оружие, были и такие, которые переходили и с оружием. Было всяко. Мало того, что сами уходили, других тащили, тех, кто не хотел, и такое было. У меня мысли о сдаче не возникало: во-первых, я знал, как немцы относятся к таким, как я. До войны тоже проходила кое-какая информация: была такая «Коричневая книга», я ее читал. Кое-кто думал, что немцы будут хорошо относиться к пленным, а я знал, что мне все равно пощады не будет. Во-вторых, был все же патриотизм. Мальчишки, как я, были патриотами. Сдавались люди постарше, обремененные семьей, думали: «А может, выживем, а чего мы будем воевать за эту власть?» У многих были в семьях репрессированные, многие были против колхозов, всякие люди были. Немцы разбрасывали с самолетов листовки, бросали дырявые бочки, чтобы пугать нас. Нас не преследовали. Против крупных подразделений немцы, конечно, выставляли заслоны и громили их, а на мелкие группы внимания не обращали. Карт у нас не было, в населенные пункты мы не заходили и двигались в основном по ночам. Вышли мы где-то под Кингисеппом, город был уже занят. Для прорыва была собрана большая группа – человек шестьсот-семьсот. Прорывались по окраине Кингисеппа, я был ранен пулей в левую часть груди с переломом угла лопатки, пуля прошла около сердца. Сначала я как-то двигался, вероятно, держался на характере, а характер у меня был!.. После того как вышли к своим, я уже ничего не помню. В Копорье нас погрузили в эшелон и привезли в Ленинград, там – в Александро-Невскую лавру, где оказали первую помощь, а потом – в институт акушерства, там я и лежал. Госпиталь был громадный. В нашей палате лежало семь человек, все «грудники». Помню, ходячие раненые принесли с Бадаевских складов патоку вместе с землей, рассказывали, что там все сгорело. В госпиталь я поступил 22 августа, а выписался числа десятого октября. Числа семнадцатого мне нужно было явиться в «распред» на Фонтанку, 90. Вот я явился туда, меня раздели на комиссию. Там спрашивают: «У вас есть, где здесь жить?» Я отвечаю, что да, я питерский, живу с мамой. Они говорят: «Ну вот, получите паек и на две недельки домой». Так я три или четыре раза ходил «на две недельки», пока у меня все не заросло. Кажется, в конце февраля 1942 года пришел покупатель из 70-й стрелковой дивизии (впоследствии – 45-я гвардейская сд) и забрал меня с собой. Самые страшные дни блокады я провел дома с мамой. У нее была карточка служащей, конечно, это не иждивенческая, но тоже совершенно не достаточная для выживания. Спасались мы благодаря сделанным впрок запасам и моему пайку. В госпитале мне сказали: «У вас задето легкое, поэтому надо бросить курить». Раз надо, я и бросил. Мне в день полагалась по пачке папирос «Звезда» – были такие хорошие папиросы. Каждый день мама ходила на Кузнечный рынок и меняла папиросы на хлеб. Конечно, организм у меня был ослаблен, но по сравнению с другими – все же более-менее.

В 70-й дивизии я служил во взводе разведки артиллерийского полка, которым командовал Кадацкий. Сперва был рядовым, а потом присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения. Я еще не совсем поправился и поэтому только значился разведчиком, а пока посадили на телефон при штабе. Дивизия стояла во втором эшелоне. Наше подразделение располагалось в Рыбацком. Приказ № 227 «Ни шагу назад» нам прочитал политработник, мы пропустили его мимо ушей. Это был обыкновенный приказ, для меня он ничего не давал потому, что я знал, что я должен делать – вот и все. У нас была такая организация «Смерш», они часто вызывали и спрашивали: «Что у вас говорят? Расскажите, пожалуйста, какие у солдат мнения, разговоры?» Я говорю: «Нормальные». В общей массе, конечно, были такие люди, но были и другие люди: если они видели, что кто-то переходит к немцам, так они по этим, своим же товарищам, стреляли. Особенно это было в 1941–1942 годах, а с 1943 года, особенно после Курской битвы, все было уже наоборот. Изменилось мышление у солдат, они поняли, что тоже могут побеждать. Вероятно, обстоятельства толкают людей, которые не очень уравновешенные, не очень преданные. Им безразлично, что, чего и как, они согласны на все, лишь бы сохранить свою драгоценную жизнь. А есть люди другие, перед ними одно – долг. Вы знаете, такое слово было: «надо», так вот люди жили и таким словом – «надо». Я лично вот такой товарищ, который слушал, что такое «надо».

С 25 на 26 сентября 1942 года мы переправились через Неву и высадились на вторично захваченный «Невский пятачок». Переправлялись на различных плавсредствах. Лично я переплывал Неву на плоту, на нем нас было не больше десяти человек. У самого берега в нас попали, но тут было уже мелко. Наверно, были жертвы, но меня не задело. Выбрался на берег, здесь недалеко под оставшимся фундаментом было вырыто укрытие, где расположился наш командный пункт. Я почти никуда не ходил, а все время сидел на телефоне в этом «бункере». Постоянно шли сильные обстрелы, 14 октября произошло прямое попадание. Придавило и меня, и Кадацкого. Я потерял сознание, но нас откопали. У меня была тяжелая контузия и балкой хорошо приложило по спине, я ничего не соображал, не мог двигаться, меня рвало. Перекосило лицо, кружилась голова, и при этом я ничего не слышал и не мог говорить. Помню только, что когда меня принесли к Неве, то там, под берегом, в ожидании переправы, лежало очень много раненых. Как меня переправили на правый берег, я не помню. Я начал понимать, что происходит вокруг, только когда наш санитарный эшелон проезжал город Мичуринск. А где я был до этого, как меня перевезли через Ладожское озеро, не помню.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Федотов Василй Петрович

В июне 1941 года я был в отпуске. Пришел с отпуска в воскресенье, а 22-го война началась.

Мне еще не было восемнадцати лет, но я был комсомолец. Как же, «Мать Родина зовет». Я пришел в военкомат и подал заявление, но его у меня не приняли, сказав: «Ты еще успеешь, побываешь». Я отвечаю: «Так я хочу сейчас. Когда там еще успею». И пошел к комиссару военкомата. Он говорит: «Хорошо, успеешь, попадешь. Возьмем. Рано, конечно, но возьмем, раз у тебя есть желание». И я записался в Армию народного ополчения.

Создававшиеся дивизии именовались по названиям районов Ленинграда, в которых они формировались. Третья Фрунзенская дивизия народного ополчения формировалась на улице Правды. Ее командиром назначили полковника Нетребу. Он был Героем Советского Союза. Это звание ему присвоили за финскую войну.

С нашей электростанции в народное ополчение ушло 35 человек. Забегая вперед, скажу, что вернулось только семеро.

На работе со склада нам выдали по паре кирзовых сапог. На улице Правды нас обмундировали, выдали медальоны, каски, винтовки… Я был назначен связистом в отдельную роту связи, которой командовал капитан Липин.

У нас было два типа полевых телефонов: фонические и индукционные, фонические – это когда вызываешь голосом, а индукционные, когда крутишь ручку, со звонком. На передовой использовали фонические телефоны, чтобы не было слышно звонка. Наша рота передвигалась на газогенераторных грузовиках. Знаете, были такие машины, работавшие на деревянных кубиках.

23 июля мы сформировались. Побыли на Звенигородской улице. Потом на поезде нас направили в Красное Село. Там есть деревушка Николаевка, где мы доформировались.

Когда вся дивизия собралась, то нас погрузили в эшелоны и направили в город Лодейное Поле. Там на берегу Свири мы приняли присягу. Затем по понтонным мостам, наведенным через Свирь, переправились на правый берег и двинулись в направлении Олонца. Там в районе станции Токари мы приняли сильные бои, но врага остановили. Тогда был ранен наш командир дивизии, и его отправили на самолете в Москву. Командовать дивизией стал полковник Алексеев.

Потом финны прорвались со стороны Ладожского озера, и наша дивизия попала в окружение. Двое суток шли лесом, на юг, чтобы выйти из окружения. Финны нас преследовали. На реке Олонке нас встретили финны. Снова были сильные бои, но ничего, опять вышли. Когда перешли Олонку, командир дивизии дал приказ выходить мелкими группами. Знаете, как все в начале войны было, выходите, как можете. Всей дивизией, говорит, мы не выйдем. Враг нас постоянно преследует. Ну, мы разделились. Оставшиеся снаряды и прочее имущество побросали в болота и озера. Машины сожгли. Финнам ничего не оставили.

Наша группа состояла из восьми человек. У одного товарища была карта. Вот по этой карте двигались все время на юг. Ориентировались по веткам на деревьях. С какой стороны ветки гуще, с той стороны и юг. Шли обратно к Лодейному Полю. Пробирались лесами, в населенные пункты не заходили. Можно было бы собирать грибы, но сырые их есть невозможно, а костры-то нельзя было разводить. Поэтому всю дорогу питались только клюквой и брусникой. Больше ничего не было.

Подошли к Свири. Хорошо, на берегу лежали бревна, оставшиеся от сплава. Мы поясными ремнями и ремнями от винтовок и противогазов связали плотик. Вечером, часов в восемь, прошел финский катер. Ну, мы думаем, теперь не скоро пойдет. Старший говорит: «Ну, ребята, погибать, так всем вместе погибать». Погрузились. Стояли плотно. Вместо весел гребли винтовками. Свирь – большая судоходная река. Нас отнесло километра на три вниз по течению. Все же благополучно причалили к нашему берегу. Нас было 10 или 12 человек.

В окружение мы попали 5 сентября, а вышли 5—10 октября.

На берегу располагался какой-то леспромхоз. Рядом озеро. На нем были лодки, с которых нас заметили и подошли к берегу посмотреть, кто такие. Мы говорим, что вот вышли из окружения. Они посадили нас на лодки и отвезли к своей части. Привели нас к командиру части. Он говорит: «Да, я знаю вашу дивизию». Вызвал старшину и говорит ему: «Если есть у тебя обувь, замени им». У нас вся обувь была разбита. Специально для нас растопили полевую кухню. Мы поели, переночевали. Утром командир говорит: «В районе Вытегры должна выходить какая-то дивизия. Идите туда. Там вас примут». А мы находились в районе села Вознесенье. Оттуда направились в Ошту. Там нас влили в 74-й отдельный разведывательный бронетанковый батальон.

Из нашей дивизии, кроме нас, из окружения вышли многие. Потом из медико-санитарного батальона встречали медичек. Конечно, вся дивизия не вышла, многие попали в плен. Какой период-то был.

К ноябрьским праздникам прибыла из окружения 272-я стрелковая дивизия. И наш разведывательный батальон соединили с этой дивизией. Я попал в батальон связи, которым командовал Лысов. Кроме телефонной связи в батальоне были и рации «РБ». Была и большая радиостанция на машине. Аппаратура в основном была отечественного производства. Поступали и американские телефонные аппараты в желто-коричневых кожаных футлярах. Было некоторое количество и трофейных, немецких аппаратов, но мы предпочитали наши и американские.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

Ремезов Геннадий Михайлович

Недели через две [после начала войны] вызвали в горком комсомола. А там: «Желаешь? Нет? А так ты против советской власти?» Вот так нас, добровольцев, набирали. Мне не было тогда и семнадцати. Нас записали, сказали: «Идите домой и ждите». Через два дня повестка: явиться к стольким-то часам на вокзал, иметь кружку, ложку… Собрали нас полный эшелон. Из ребят своей группы я никого не встретил. Довезли до Чудово. Там говорили, что впереди немцы бомбили мост. И нас повернули на Волховстрой. Приехали в Ленинград. Там определили в 4-ю дивизию народного ополчения. Вначале мы располагались в школе, кажется, на Звенигородской улице. Там отсортировали и перевели в здание Сельхозинститута, напротив Кировского моста (ныне Троицкий), после этого – Фонтанка, 117. Здесь уже обмундировали, одели, обули и на фронт отправили. Не помню, какого это было числа. По национальности в моем подразделении в основном ребята были русские, несколько евреев было. Пока я числился стрелком. Оружие выдали перед самой отправкой. Поездом отправили на Котлы. Ночью перед нашим приездом их бомбили, поэтому разгрузились, не доезжая до Котлов. Дня два или три мы располагались тут же, у железнодорожной насыпи. Здесь меня определили вторым номером расчета пулемета «Максим» 2-й пульроты 2-го батальона 2-го полка. Вот как это произошло. Пока мы там находились, нас обучали. Ну а молодые – любопытные. Я подошел к ребятам, которые были у пулемета. Командир им показывает, мол, вот замок вставляется так, вынимается так, вставляется так и так, то-то, то-то. Повтори. Ну а парень тот не смог повторить. Ну а я: «Едрить твою мать, такой простой вещи…» Ну, я, как слесарь, с железками-то мог возиться. Я взял и вставил им. Командир сразу спрашивает: «Как фамилия?» Я отвечаю. Он говорит тому парню: «Ты иди. А ты, Ремезов, будешь вторым номером». Вот так. Помню, что первым номером у меня был пожилой солдат. Пулемет был не новый, но вполне боеспособный. Ночью снова бомбили Котлы или находившийся там аэродром, не знаю. Котлы стояли на горе, и там, за горой, бомбили. А мы находились здесь, ближе к Ленинграду. Нас тогда подняли по тревоге – и пешком под Кингисепп, в район старой пограничной заставы. Заняли подготовленные позиции на берегу Нарвы. Но боя здесь не было. Потом нас ни с того ни с сего опять в ночь сняли. Мы пулемет погрузили в машину и хотели сами к пулемету, но нам сказали: «Нет. Давайте в общий строй и шагайте». Я больше «максима» своего и не видал. Водили, водили пешком туда-сюда. Уже после войны, работая на автобусе в Волосово, я все это вспоминал. Значит, получилось как. Оказывается, нас, не доходя до Беседы, бросили в сторону Большого Сабска по реке Луге. Утром расположились на дневку. Как я потом краем уха слышал, командование отправило разведку. Разведчики притащили немца. Тот сказал, что, мол, вы окружены. Примерно через полчаса немцы ударили нам в тыл. Они прорвались у Ивановской, где оборонялась 3-я Фрунзенская дивизия народного ополчения. Собственно, боя никакого не было. Один немецкий танк шел, стреляя из пушки и пулемета. А нам кричат: «Вперед, в атаку!» Ну, такие командиры у нас были. Мы встали и пошли. Это произошло примерно… не доезжая Беседы, есть деревня Морозово. Вот от Морозово в сторону города Луги. Туда выше, вверх километров семь или восемь. Вот там. Я не помню, что за деревушка там была. И вот там мы остановились на дневку. Было очень много раненых. Недалеко от нас стояли большие пушки, стрелявшие куда-то за Лугу. Когда танк ушел и мы стали собираться, то никого из прислуги возле орудий не было. Наверно, когда танк шел по дороге, то кого поубивало, кто разбежался. Наше командование собрало нас и решило двинуться по проселочной дороге к Сабску. По дороге повстречали курсантов Ленинградского пехотного училища. У них командиром был, кажется, полковник Мухин. В один «прекрасный» день командование собралось, обсуждало. В это время налетела немецкая авиация. Начала бомбить и обстреливать. И со стороны дороги на Сабск вышли немцы, обстреляли. Разогнали. После этого командование приказало уничтожить все личные документы и выходить мелкими группами. Дальше мы выходили втроем. Где-то на Мшинских болотах нас обстрелял немецкий самолет. Моих товарищей ранило. Один вскоре умер. Второго, раненного в полость живота товарища я где тащил, где нес, где как. И так трое или четверо суток, а всего шли около недели. Питались ягодами, грибы сырые ели. В деревни не заходили и от дорог старались держаться подальше. Линию фронта перешли где-то в стороне от Гатчины, между Киевским и Московским шоссе. Когда вышли, то меня отправили не в часть, а на проверку. Несмотря на то что я вышел с оружием и вынес товарища, нервы нам потрепали хорошо. Документов-то у меня никаких не было. Если бы мы с документами вышли, может, проще бы было. Собрали нас таких человек 300–400 и в сопровождении двоих конвоиров отправили на барже через Ладожское озеро в тыл. Ленинград к тому времени уже был в блокаде. Наверно, это был конец сентября. На Ладоге уже штормило. Разместили нас по деревням. Кого в домах у жителей, кого в зданиях клубов. Мы оставались в своей форме. Звездочек с пилоток не снимали, но ремни были отобраны. Относились к нам нормально, но особисты через день, а то и каждый день нервы трепали. Как, да с кем, да что, да почему не застрелился? Да видал ли немцев, да разговаривал ли с ними? Понимаете, вот такую ерунду. Следователи периодически менялись. Всякое бывало, и по морде получали. Все в зависимости от того, какой следователь попадется. Проверку закончили где-то в декабре, после освобождения Тихвина. Нас переодели в зимнее обмундирование, в теплые бушлаты. И отправили под Малую Вишеру во Вторую ударную армию.

Номер части я уже не помню. Нас как пополнение разбросали по разным частям. Стал я снова пулеметчиком. Сперва вторым, а потом первым номером. Когда в январе 1942 года началось наше наступление на Любань, мы были во втором эшелоне. Потом из второго эшелона попали в первый, но где наступали, я сказать не могу: уже не помню тех названий. Наступали по глубокому снегу: по колено и даже выше. Маскхалатов и касок ни у кого не было. Брали какую-то деревню – потери были очень большие. Я много стрелял: не одну ленту выпустил, поддерживая атаку. Наши продвинутся метров на пятьдесят – залягут, потом мы тоже передвигаемся, занимаем новую позицию. Кроме нас двоих, в расчет входило еще 5–6 подносчиков. Когда стояли на месте, состав был постоянный, а когда шли в наступление – одного убьют, дают замену. Состав все время менялся. За этим командиры следили, потому что, не дай бог, пулемет остановился, все наступление захлебнется. Надо было смотреть в оба, потому что другой раз шли концевыми. Фланги открытые, и не знаешь, откуда ждать: то ли сзади, то ли с боку. Мы состояли в пульроте, поэтому отдельные пулеметы перебрасывали сегодня в одно место – завтра в другое. В основном наступали в стороне от населенных пунктов. Нам выпал такой участок, что все болото, болото, лес. В тех боях был убит мой первый номер. Пуля ему попала в переносицу, влетев в прорезь щитка. Наверно, снайпер. Так я стал первым номером, а на второй номер дали другого. Вообще-то пулеметный щиток много помогал: защищал от пуль, от осколков. Сам «максим» – отличная вещь. Мне, например, очень нравился. Единственно только: чтобы не было перекоса патрона. Однажды я попробовал с ручного пулемета, но мне не понравилось. Вот сколько я был с «максимом», у меня ни разу не было отказа. Потому что перед боем люди отдыхают, а ты проверяешь. Каждый патрон в ленте, чтобы не было перекоса, чтобы ровно они были, как по линеечке. Проверишь – и тогда спокойно утром в бой. У меня было четыре коробки с лентами. И все я лично снаряжал. Патроны использовались только обычные, со свинцовыми пулями. Другие не поступали. Брезентовые ленты тоже не подводили. Правда, когда она намокнет, то потяжелей: тогда старались короткими. Дал патронов с десяток и остановился. Проверил, проверил. Опять дал десяток выстрелов. Опять остановился. Самое удобное было стрелять на 400–800 метров. А так по атакующим приходилось и на двадцать, и на тридцать, и на пятьдесят метров. Всяко приходилось. Доводилось и гранаты бросать. Например, я бью по одной цели, а где-то с боку появляется другая. Развернуться уже не успеваешь, поэтому быстрей гранату швырнул и… Или вот, например, у меня была пара таких моментов. Ну, на нас наступают немцы. Ну, из пулемета косишь. Вдруг немцы попадают в «мертвую» зону. Или он, понимаете, за какой-то кочкой или за чем еще, и его никак не выковырять, поэтому тут приходится и гранату применять. На этот случай рядом с пулеметом наготове всегда лежала парочка, а то и побольше. Немного на колено приподнимешься и метнешь метров на 20–30, а лежа на 15–20 – не больше. Я предпочитал лимонки. Это вещь надежная и безотказная и очень даже эффективная. А эти гранаты РГД с ручками другой раз и не взрывались. Да ее перед применением надо было оттянуть, повернуть… И противотанковые гранаты то же самое. Не очень надежные были. А лимонка – это вещь безотказная. Да и, как говорится, я видел ее коэффициент полезного действия, то есть убитых и раненых. Немцы в нас тоже бросали гранаты, но ребята умудрялись перехватывать их и бросать обратно. Были такие случаи у меня на глазах. Местность в тех местах не позволяла немцам наступать цепью, поэтому наступали в основном перебежками, от дерева к дереву. Вооружены они были в основном автоматами. Почему-то я все время встречался с автоматчиками. По лесам с автоматом удобнее, наверно, поэтому.

За нашими пулеметами, конечно, охотились. Особенно немецкие снайперы старались наших пулеметчиков снимать.

Мы всегда были с «максимом». Как говорится, и спали при пулемете. От снега или дождя мы его ничем не накрывали. Накроешь, а вдруг что-нибудь, замешкаешься. Зимой мы пулеметы не перекрашивали. Иногда так, веточками, закроешь – вот и вся маскировка.

Например, вот у вас есть ложка. И вы привыкли к одной ложке. Берете другую, и уже какое-то другое ощущение. Вот так и пулемет. Во-первых, и по звуку немножко отличались они, и так. У каждого свой характер. Кто был знаком с техникой, у того все работали хорошо. Кто мало знаком с техникой, у того бывали «заморочки». Самое слабое место у «максима» – это замок. Если его не смазал хорошенько, то зимой он мог замерзнуть. Гашетки тоже вот снашивались. Немножко поднашивались, и через какое-то определенное время получалось так, что одиночными бьет, а очередью – нет. Поменяешь щечки, ну, затыльники – все пошло. Сильная сторона «максима», что он безотказный. Модель хоть и старая, но удачная. Правда, скорострельность маловата. Ну, это свои особенности. Скорострельность тем лучше, что когда бьешь по цепи, то оно кучнее получается. Но и свои минусы в этом тоже есть. Я, например, «максим» на немецкий МГ никак не сменяю. Вот он ленту выпустил, открывает чехол, меняет ствол. Правда, он быстро меняется, но все же это минус. И руки обжигаешь. Пока следующую ленту бьют, первый ствол остывает. Потом снова их перебрасывают. И вот так вот. Это очень неудобно. У «максима» этого нет. Даже если в нем вода кипит, стрелять все равно можно. Вода была только первое время. Потом давали антифриз. Он не замерзал и не особенно кипел. Сам я не видел, но, возможно, антифриз пили. Потому что лейтенант строго приносил бутылку и сам заливал. Не доверял никому (рассказывает, улыбаясь), емкость кожуха у «максима», кажется, два литра или больше – уже не помню. Он залит полностью, но антифриз «подкипал», и лейтенант подливал по мере необходимости по пол-литровой бутылке.

На походе пулемет носили в разобранном виде. Самое тяжелое – это станок. Хоть он и лежит на обоих плечах, но это очень тяжело. А самое неудобное – щиток. Его в руках неудобно нести. По воздушным целям мне стрелять не приходилось. Да и как? Местность кругом лесистая. Откровенно говоря, противовоздушной обороны не было никакой. В полку было создано подразделение ПВО, но установок они не получили, и в результате воевали простыми бойцами в пехоте. Противогазы мы выбрасывали, а сумки набивали сухарями да разной такой мелочью. Лопатка, конечно, была нужна и от нее не избавлялись. Окопы себе мы рыли сами, но первое время ничего не делали, а потом и некогда было делать. Тут уже и рыть иногда не приходилось. Небольшой такой сделаешь для стрельбы лежа. Мне как первому номеру полагался наган, но их, наверно, не хватало, и вместо нагана выдали карабин. Еще из вещей у меня была алюминиевая фляга, круглый железный котелок. Котелок был не эмалированный, а снаружи покрашен зеленой краской, а с внутренней стороны как бы алюминиевое покрытие. Первое время никак не мылись. А потом сделали такие землянки. Там помаленьку. Как говорится, чуть-чуть грязь смоешь – и все. Вот когда отводили на день-два на отдых. Вот там уже помоешься хорошо. Если стояли в лесу, то в палатках, а если в деревне, то в деревенских банях. Наркомовские сто грамм начали выдавать зимой. Но выдавали нерегулярно, а к весне, когда пошло все, совсем перестали. Первое время на фронте я не курил. Сперва табак отдавал первому номеру. Он был заядлый куряка. А потом раздавал так просто. В 1943–1944 годах некурящим стали заменять табак, кажется, сахаром, но к тому времени я уже курил. В госпитале научили.

Запомнилось, как с проверкой приезжал Ворошилов. Рассказать-то, правда, и не о чем. Прошел со своей группой. Никому ни здрасти, ни до свидания. Шли пешком. На передовой на лошади не поездишь. А что они там решали, не знаю. Одет Ворошилов был в шинель, и видно было, что для тепла под нее у него было что-то поддето. На голове папаха. Тогда к Родине, партии, Сталину отношение было однозначное. Поднимаясь в атаку, кричали: «За Родину! За Сталина!» Кричали, кричали. Командир поднимает в атаку: «За Родину! За Сталина! Ура!» Ну, и понеслось. Так вот было. Потери были очень большие. Порой не успеваешь познакомиться. После хорошего боя иной раз в полку оставалось тридцать процентов состава.

В 1942 году немцы нас засыпали листовками. Ой, сыпали… Видно, бумаги девать было некуда. Ни до, ни после такого количества листовок не было. Бойцы их собирали и, извините за выражение, подтирали одно место. Случаев сдачи в плен у нас не было. Пока мы наступали, наши армейские и фронтовые газеты поступали, а как начали отступать, тут было не до газет. Откровенно говоря, мне некогда было и читать.

Весной вообще труба стало. Все раскисло. В распутицу приходилось самим ходить за боепитанием. Где-то в лесу был пункт. Приходишь, говоришь, мол, от такой-то части, берешь цинку, одну-две – сколько можешь тащишь. Ленты сами снаряжали. Потом меня контузило. Снаряд разорвался рядом, меня отбросило метров на десять и шлепнуло о дерево. Эту первую контузию я перенес на ногах. Ну, сначала полежал, потом фельдшер немножко привел в чувство. Долго не слышал, долго речи не было. Когда замкнулось кольцо, все равно был приказ вперед, вперед. Уже ни подвоза – ничего. Жрать нечего было. Артиллерийских лошадей поели и кавалерийских потом поели. Дошло до того, что в ход пошли оттаявшие лошадиные трупы. Бывало, только найдут, не успеют оглянуться, а уже одни ребра да кишки остались. Когда была возможность, мясо варили, а когда было нельзя разжигать костры, ели прямо так, сырое. Мох ели, кору ели. Пили хвойный настой. Березовый сок пили. В начале лета ели липовые листочки. Прилетит «кукурузник». На целую армию много он сбросит? Они, конечно, прилетали, но немцы больше их сбивали. Мало доходило. Другой раз он и сбросит, а попадет черт знает куда – в болото или еще куда, что не найти. Централизованного снабжения уже не было. В каждом подразделении снабжением занимались свои люди. Что-то выискивали.

Потом то ли высшее командование распорядилось, то ли наше командование приняло такое решение выходить. Сперва отступали от рубежа к рубежу, а когда кольцо сомкнулось уже совсем, вот тут никакого руководства не было. Стрелять было уже нечем. Хоть пальцы вставляй – и пальцами стреляй. Пулемет мы подорвали. Была команда подорвать. Если где-то попадалась вражеская винтовка, или автомат, или что-то – все использовали. Над нами постоянно висела авиация, и минометы били, и пулеметы били, и пушки, и чего только не было на нашу голову. Поэтому старались больше уходить по болотам. Если знали, что где-то поблизости есть санчасть, то раненых вытаскивали, а так в основном оставляли, как говорится, на Божью милость.

Когда получили приказ на отступление, была директива, чтобы и местных жителей забирать с собой. И там в этой мясорубке погибло очень много местных. Очень, очень много, потому что шли толпами днем. Много осталось раненых, которых не смогли вывезти. Помню, проходили мимо одного госпиталя. Там была такая куча валенок, сложенная в виде стенки, за которой раненые прятались во время бомбежек. Особенно мне запомнилась переправа через реку то ли Тигода, то ли Тосно – не помню. У моста скапливалось много и людей, и машин – там была такая давка. Каждый прется вперед. Можно сказать, бегут панически. Немцы, конечно, бомбят и обстреливают. Если до этого шли подразделением, то тут все смешалось, и, как говорится, не до подразделения. Каждый проныривал как мог. Река была не очень широкая, и мы, не дожидаясь, решили переправляться вплавь. Я был тогда очень молодой, поэтому карабин за спину – и поплыл. Очень сильно бомбили. Бомбежку, как говорится, пережить можно, а вот когда стреляют с одной стороны и с другой, тут вообще… Стали выходить. Сначала отходили организованно, а потом командование, наверно, поняло, что организованно невозможно. Потому что со всех сторон били: и пулеметы, и минометы, и их малокалиберная артиллерия. Видно, зенитки или черт его знает, какие они. Да стреляли все трассирующими – это вообще ужас. Мало этого, так еще и авиация лупила почем зря. Потом стали выходить, кто как мог. Сначала мы двигались группой. Тут прямо на нас выскочили немцы и начали стрельбу. Ну, мы тут сразу попадали, стали тоже отстреливаться, ну, и помаленьку-помаленьку отодвигаться ближе к середине коридора. Ну, отбились потихоньку. Правда, нашу группу рассеяли. В этой сумятице я потерял своего второго номера. И мы выходили только вдвоем с военфельдшером. С какой он был части, не знаю. Сначала ползли. Потом его убило: долбануло осколком. Ползком уже плохо, так я катышком. Тихонько так. Ну, знаете, как лежишь и переворачиваешься туды-сюды. Катышком вот выкатился. Вот.

Не помню, какого числа я вышел из окружения, но это был уже июнь. Тут нас встречали, как говорится, с распростертыми объятиями. Ну а голодные люди – сами знаете. Один воздерживается много есть, а другой сразу две и три порции. Два-три раза подходил с котелком. Ну, а потом, естественно, как говорят в народе, заворот кишок. Медики спохватились, стали предупреждать. Да уже поздно. Многие из вышедших погибали. Я воздерживался. Ел помаленьку. За порцию раза три или четыре принимался. Съел часа за три-четыре. Не могу сейчас объяснить, почему я так делал. Помню, очень клонило в сон и очень болела голова после контузии. Может, поэтому порцию съел в три или четыре приема. Дня через два медики устроили усиленный медосмотр. Нас переодели, а то вышли кто в шинели, кто в рваном ватнике, кто в бушлате, кто в валенках – кто в чем. А на дворе середина июня. Здесь я встретил нескольких человек из нашего подразделения.

Дали пару дней передохнуть, а потом стали нервотрепку устраивать. Снова была проверка. Но тут быстренько – не то что в первый раз. Особой строгости не было, потому что вышел с оружием, с документами. Вышел не один. Спрашивали только, видал ли немцев, не видал ли немцев, может, видал, что кто-то общался с немцами. С кем выходил, сколько нас выходило. Вот такие вот в основном вопросы. Меня немножко трепали за то, что пулемет оставил. Я говорю: «Был приказ уничтожить. Вот и уничтожили». А мне: «Нет, надо было выносить». Я говорю: «Вы попробуйте по болоту, где идешь почти по шею в воде, идти с этим пулеметом. Поэтому у командования был приказ уничтожить».

В это же время шло формирование. Там нам зачитали приказ № 227. Особого восторга этот приказ не произвел. Потому что если я добровольно пошел, будучи зеленым мальчишкой, то тут, пройдя год войны, я уже кое-что понял. Стал понимать, что со штыком на танки ходить не надо, а приказ требовал. Что наш комсостав не умеет воевать, это я тоже понял. Многие командиры, призванные из резерва, привыкли по старинке, по-буденновски, как говорится, шашки наголо и вперед. А война-то уже была другая. Многие бойцы стали понимать, что так воевать нельзя. Мы не умели воевать, пока не научились где-то в конце 1942-го. 1943-й – вот тут более-менее научились. Уже на танки со штыками не перли. Политработники тоже были всякие. Были нормальные политработники, а были и придурки. Помню такой случай во время наступления – еще зимой. По-моему, это было на реке Тигоде. Наш берег низкий, а немцы сидели на крутом. Мало того, что на крутом, так у них весь склон был полит водой. Первый раз наши сунулись – много положило. В это время то ли с проверкой, то ли еще зачем, проходил, кажется, комиссар армии. Фамилия его была, кажется, на букву «З», то ли Зубов, то ли Зуев, то ли что-то в этом роде, не помню. Он указал нашим командирам, что не хрен лезть в лоб, а надо обойти. И вот когда обошли, он сам поднял нас на ура. Шел впереди с пистолетом в своей шинели со звездами на рукавах. И мы взяли эту деревню. Вот такой маленький эпизод, но он характеризует человека. К смершевцам мое отношение такое же: были и хорошие, были и придурки. На передовой я их не видал ни одного, а только во время проверки. С заградотрядами мне встречаться не приходилось.

Пока формировались, пока шлепали под Синявино. На фронте я оказался где-то в ноябре или декабре. Там я так же был пулеметчиком, и тоже стояли в болотах. Но под Синявино я был недолго. Утром должны были пойти в наступление, а вечером прилетел снаряд. Меня как ударило по каске, я кувырком летел (смеется). Осколок застрял в каске, но след на голове повыше уха остался. Получил сильную контузию. Так раненых было не вынести, не вытащить. Ночью подогнали танк, подцепили волокушу с тридцатью или сорока ранеными, и танк потащил нас в тыл. Попал я в медсанбат, стоявший в палатках у какой-то деревни. Снова ничего не слышал и не мог говорить. Когда немного окреп, стал помогать кухаркам: пилил и колол дрова, топил печи. Таких, как я, было при медсанбате человек десять. Мы себе построили землянку – в ней и жили. Несколько раз нас бомбили, но все мимо. Не попадали. В основном они бомбили «Дорогу жизни», озеро. А мы располагались примерно в пяти километрах от берега. Недалеко от нас после прорыва блокады была проложена железнодорожная ветка прямо на Ленинград. По ночам мы слышали, как по ней идут поезда. Эту Дорогу победы тоже очень бомбили и обстреливали.

В конце 1943 года наша дивизия и, соответственно, медсанбат в составе Второй ударной армии были переброшены на Ораниенбаумский плацдарм. Сперва ночью на машинах по льду переехали Ладожское озеро, а потом и Финский залив. Здесь из медсанбата меня перевели в пехоту – снова пулеметчиком. Недели за две до этого у меня восстановилась речь. Помню, в тот день, когда началась операция по снятию блокады Ленинграда, началось с того, что пошла авиация, артиллерия начала подготовку. После массированной обработки пошла пехота. Бои были очень сильные. Немцы цеплялись за каждый клочок. На второй или третий день около Кипени или где-то в тех местах я был ранен. Мы шли в наступление по глубокому снегу, тащили за собой пулемет, который был поставлен на металлические широкие лыжи. На лыжах, конечно, зимой легче таскать. В первую зиму таскали на колесах. Видно, задел растяжку. Ну, и по ногам дало. Мина была наша, наверно, еще поставленная в 1941 году. А может, и немцы использовали. Ну, тут санитары перевязали и отправили в медсанбат. Мелкие осколки остались до сих пор. Два осколка, такие, с ириску, вырезали. Еще такой осколок, как двойная ириска, попал около пятки. Сначала хотели ногу отнять, а потом взяли на рентген, сказали: «Нет. Ничего не надо, кость не задета». Там пробыл не особо долго: месяца два. А потом я попал в другую часть.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова

1.Дашичев. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. С.163–164.

2.Новиков А.А. В небе Ленинграда (Записки командующего авиацией). М.: Наука, 1970. С.121.

Pulsuz fraqment bitdi.