Kitabı oxu: «Анюта в деревне у дедушки. Сборник 1»

Лето

Анюта в деревне у дедушки

Анюта прижалась носом к стеклу ещё за километр до деревни. Ей было восемь лет, и впереди лежало целое лето. За окном плыли берёзы — белые стволы мелькали ровно, как штрихи, — потом потянулись огороды с тёмными полосами грядок, потом пошли заборы.

Папина машина свернула с асфальта на грунтовку, и сразу затрясло. По кузову застучали мелкие камешки. Анюта засмеялась и схватилась за ручку над дверью — кулак побелел. Коробка с вещами на заднем сиденье съехала вбок и ткнулась ей в плечо.

— Приехали, — сказал папа и затормозил у синей калитки.

Дедушка Анатолий уже стоял во дворе — в клетчатой рубашке, кружка в руке, седые волосы на солнце. Бабушка Людмила вышла следом, вытирала руки о фартук в мелкий цветочек.

Анюта выскочила из машины раньше, чем папа успел заглушить мотор. Под ногами загремели бетонные плитки дорожки, тёплые и чуть пыльные. Она с разгону уткнулась дедушке в живот — в рубашку, пахнущую деревом и молоком.

— Ого, — сказал дедушка. Поставил кружку на столбик забора — та тихонько звякнула. — Вот это гостья приехала.

Бабушка обняла её крепко, поцеловала в макушку. От неё шло тепло и запах печёного — сдобное, ванильное, с корочкой. Анюта зарылась носом в фартук и на всякий случай спросила:

— Бабуль, а что на обед?

— Успеешь, — засмеялась бабушка. — Дай хоть вещи занесите.

Двор был такой же, как в прошлом году. Жулька дремала у будки, свернув хвост калачом, — открыла один глаз, увидела Анюту и приподняла ухо. Кот Васька сидел на крыльце и жмурился на солнце, будто всё лето только этим и занимался. Вдоль забора тянулись огуречные грядки — листья широкие, с пушком, под ними желтели цветки. А подсолнухи у угла дома вымахали такие, что Анюта едва доставала им до пояса. В прошлом году они были ей по плечо.

Папа поставил чемодан с вещами наземь, пожал дедушке руку, они пошли в дом. Папа попил чаю и засобирался обратно — в городе ждали дела. Скрипнула дверь, хлопнула калитка, затих шум мотора за поворотом.

Анюта осталась одна во дворе. Подошла к Жульке, присела на корточки. Жулька ткнулась носом ей в ладонь — нос был мокрый и прохладный — и завиляла хвостом так, что вся задняя часть туловища ходуном пошла.

— Я на всё лето, — сообщила ей Анюта. — Так что привыкай.

Жулька лизнула её в запястье. Где-то за забором проехал трактор — дальний, тарахтящий, потом стих. Пахло прогретой землёй и чем-то зелёным, огородным.

Анюта прожила в деревне три дня, прежде чем поняла, что здесь всё устроено иначе, чем в городе.

Утром бабушка Людмила будила её в семь — не будильником, а запахами. Сначала в окно просачивался дым из трубы соседской бани — лёгкий, берёзовый. Потом со двора тянуло свежим хлебом: горячим, с поджаристой коркой. Анюта лежала, смотрела в белёный потолок, по которому ползло утреннее пятно света, и несколько секунд соображала, где находится.

Потом вскакивала и бежала на кухню босиком — пол был прохладный, доски поскрипывали под пятками.

За завтраком дедушка Анатолий объяснял ей устройство деревенского дня. Корову доят рано. Огород поливают до жары. Вечером — прополка. Анюта сидела напротив, локти на столе, кружка с молоком в руках, и слушала серьёзно, кивала.

На второй день она попросилась на огород.

— Можно мне грядку? — спросила она у бабушки. — Свою, чтобы я сама.

Бабушка дала ей ведро для травы и выделила грядку с морковкой. Тёмная земля была мягкая, чуть влажная, на пальцах потом оставалась чёрная каёмка под ногтями. Анюта прополола грядку за час, перепутала морковную ботву с сорняком и выдрала с десяток всходов — но остальное оставила в целости. Бабушка похвалила её и ни слова не сказала про выдранную морковку.

На третий день Анюта пошла с дедушкой на реку.

Они устроились на низком берегу, где корни ивы выпирали из земли узловатыми коленями. Дедушка Анатолий насадил червя, закинул удочку и замолчал — надолго, как умеют молчать только люди, которым это не в тягость. Поплавок покачивался на тёмной воде. Стрекоза зависла над камышом, потом сорвалась и пропала. Анюта сидела рядом на бревне, гладком и горячем от солнца, смотрела в воду и думала, что в городе такого не бывает: чтобы вот так тихо, только вода плещет под берегом, и никуда не надо.

Домой несли четырёх окуней в ведре — те тыкались в железные стенки, блестели серебряной чешуёй.

На четвёртый день она нашла ребят.

Точнее, они нашли её сами.

Анюта сидела на заборе у калитки, болтала ногами над пыльной дорогой и щурилась от солнца. По улице прошли трое. Мальчишка лет восьми — стриженый, в майке с динозавром, на локте свежая ссадина. За ним — девочка примерно того же возраста, с тугими косичками и сбитыми коленками. Следом тащился мальчик лет шести, прижимая под мышкой облезлый футбольный мяч.

Они остановились и посмотрели на неё.

— Ты к Анатолию Петровичу приехала? — спросил стриженый.

— Я его внучка, — сказала Анюта. — Анюта.

— Митька, — сказал мальчишка и кивнул назад, через плечо. — Это Дашка. Это Лёнька.

Лёнька обхватил мяч обеими руками и смотрел на неё снизу вверх — она всё ещё сидела на заборе.

— Ты городская, — сказал Митька. Сказал спокойно, как говорят про погоду: дождь, не дождь.

— Ну и что? — сказала Анюта.

— Ничего. Городские не умеют ничего.

Анюта слезла с забора. Ноги приземлились в сухую пыль, она почувствовала её тепло сквозь сандалии.

— Чего не умеют?

Митька пожал плечами — лениво, будто отвечать-то и не обязательно.

— Ну. Коров не видели. Рыбу не ловили. Грибов не знают.

— Я вчера рыбу ловила, — сказала Анюта. — Четыре окуня.

— С дедом не считается, — сказал Митька. — Это он ловил.

Анюта набрала воздуху, чтобы ответить, — и тут мяч покатился.

Лёнька упустил его как-то разом: подхватил поудобнее, не удержал, и тот стукнул о сухую землю, прыгнул раз, другой и нырнул в канаву. Лёнька кинулся следом, споткнулся, грохнулся на колени, поднял голову — мяча уже нет, только крапива шевелится по краям.

Все четверо уставились вниз. Канава уходила глубоко; по склону густо торчала крапива, широколистая, сизоватая. На дне, в жидкой грязи у дальней стенки, лежал мяч — спокойно, как будто никуда и не торопился.

— Достань, — сказал Митька Лёньке.

Лёнька потёр коленку и шмыгнул носом.

— Сам достань.

— Я говорила, сапоги надо было взять, — сказала Дашка и почесала сбитое колено.

— Да тут и без сапог, — сказал Митька. Но вниз не полез, только сощурился на крапиву.

Анюта смотрела на мяч. Рукой не достать — далеко. Ногой в канаву — крапива обожжёт до колена. Нужно что-то длинное.

Она обернулась на двор. У ворот, прислонённые к столбу, стояли дедушкины грабли — длинные, деревянный черенок светлый от солнца.

Анюта принесла их, легла животом на край канавы — трава под локтями была жёсткой и чуть влажной снизу — и сунула черенок вниз. Зацепила мяч, потянула, придерживая пальцами, чтобы не соскочил, подтащила к краю и подхватила рукой. Когда встала, на майке тянулась бурая полоса — земля с глиной, с запахом сырости.

— Держи, — сказала она и протянула мяч Лёньке.

Лёнька взял и несколько секунд смотрел на неё не мигая — как смотрят, когда ещё не решили, удивляться или нет. Митька молчал. Солнце припекало в затылок, где-то за огородами куковала кукушка.

— Грабли, — сказал Митька наконец.

— Ага, — сказала Анюта.

— Умно. — Он произнёс это ровно, без смешка, как отмечают что-то верное в задачке.

Дашка подошла, наклонила голову набок и оглядела полосу грязи на майке — внимательно, по-хозяйски.

— Замочи сразу, пока не высохло, — сказала она. — А то потом не отстираешь.

— Знаю, — сказала Анюта, хотя не знала.

Митька почесал затылок — длинная секунда, пока он что-то там решал.

— Ладно. Мы на луг идём, в футбол. Хочешь?

Анюта пожала плечами — медленно, будто подумывает и то и сё.

— Пойду скажу бабушке, — сказала она.

Луг лежал за околицей, за старой ветлой с тёмным дуплом посередине ствола. Трава там была низкая и жёсткая — вытоптанная за прошлые лета так, что кое-где проглядывала серая земля. По краям луга стояли лопухи, но в середине было открыто и ровно. Ворота обозначали две куртки, брошенные прямо на землю.

Играли два на два: Митька с Дашкой против Анюты с Лёнькой. Лёнька носился быстро, только то и дело кувыркался в траву — вставал, отряхивал коленки и снова бежал. Анюта держалась уверенно: в городе два раза в неделю она ходила на танцы, и ноги привыкли слушаться, куда им говорят.

Митька забил два гола подряд — первый пролетел низом у самой земли, второй ушёл в угол так резко, что Лёнька только проводил его взглядом.

— Счёт два — ноль, — объявил Митька громко, развернулся и пошёл к центру, чтобы уж точно слышали все.

— Сами видим, — сказала Анюта.

После третьего гола Лёнька сел в траву, вытянул ноги и сообщил, что устал. Грудь у него ходила часто, колени были зелёными от травы. Анюта встала в ворота. Митька отступил, прищурился, разбежался и ударил — мяч пошёл низко и точно, прямо в правый угол.

Анюта прыгнула. Трава ударила в ладони вместе с мячом; она почувствовала его круглую тугость сквозь пальцы и покатилась на бок. Встала, отряхнула руку о шорты.

Митька стоял и смотрел на неё.

— Ты в секции занималась?

— Нет, — сказала Анюта. — Просто прыгнула.

Дашка засмеялась — звонко, запрокинув голову. Лёнька захлопал в ладоши прямо с травы, не вставая.

Митька помолчал секунду. Над лугом плыло облако, тень от него скользнула по траве и ушла за лопухи.

— Нормально, — сказал он и кивнул.

Это было его главное слово — Анюта уже успела понять. Когда Митька говорил «нормально», голос у него становился ровным, без подъёма, как когда подводят черту под решённой задачей. Значит, хорошо. Значит, можно.

Играли до вечера. Солнце опустилось к верхушкам берёз за лугом, трава стала холоднее под ногами, и тени от лопухов вытянулись длинными тёмными языками по земле. Домой шли все вместе — до угла, где просёлок расходился надвое. Митька нёс мяч под мышкой; пыль под кедами поднималась мелкими тихими облачками.

— Завтра с утра на реку, — сказал он. — Мы там плот строим. Придёшь?

— Приду, — сказала Анюта.

Лёнька помахал ей обеими руками сразу и потопал за братом — зелёные колени, развязанный шнурок. Дашка перед тем как уйти обернулась и сказала, чтобы майку правда замочила — строго, но не сердито, как говорят о чём-то само собой разумеющемся.

Анюта свернула к дедушкиному двору, толкнула синюю калитку. Та скрипнула привычно. Бетонные плитки дорожки были ещё тёплыми от дня.

На крыльце спал Васька, свернувшись так, что хвост лежал поверх носа. Из кухни в открытое окно тянуло щами и укропом.

Анюта остановилась посередине двора. Над огородом медленно темнело небо, первая звезда едва-едва проклёвывалась над баней. Где-то за огородами всё ещё куковала кукушка — тихо, последний раз за день.

Лето начиналось по-настоящему. Анюта это точно знала.

Потерялся барашек

Утро пахло травой и парным молоком.

Анюта проснулась сама, без будильника. За окном уже светило — не ярко, по-утреннему, — и где-то близко кудахтала курица. Где-то дальше мычала корова — протяжно, сонно. Обычное утро. Анюта натянула шорты, сунула ноги в сандалии и вышла на крыльцо.

Васька спал на своём месте, свернувшись у перил. Жулька у будки завиляла хвостом, но не залаяла — привыкла уже.

На столе под навесом стояла кружка и лежала горбушка хлеба. Бабушка всегда оставляла что-нибудь на утро, не спрашивая. Анюта откусила хлеб, запила молоком из кружки — холодным, прямо из погреба — и огляделась.

И только тогда поняла: что-то не так.

Дедушка Анатолий шёл от сарая к забору быстро, почти бегом. Анюта замерла с кружкой в руке. Она никогда не видела, чтобы дедушка ходил так быстро. Он всегда двигался неторопливо, будто у него всё время в запасе. А тут — спешил, и кружки в руке не было.

Бабушка вышла из дома в фартуке, но не в огород. Она встала посреди двора и посмотрела в сторону луга. Между бровей у неё залегла тонкая морщинка, которой Анюта раньше не замечала.

— Анатоль, — позвала бабушка.

Дедушка обернулся. Они переглянулись — молча, — и дедушка махнул рукой: не нашёл.

Анюта поставила кружку.

— Бабушка, что случилось?

Бабушка Людмила помолчала секунду. Потом сказала:

— Зорька пропала.

— Кто?

— Барашка наша. Молоденькая, пёстренькая. С вечера была на месте, а утром — нет.

— Она убежала?

— Или выбралась. Или кто помог. — Бабушка поджала губы. — Дедушка всё утро ищет. Я уже по огородам прошла — нет нигде.

Анюта посмотрела на дедушку. Тот стоял у ворот, смотрел на дорогу и не улыбался. Совсем.

— Я тоже буду искать, — сказала Анюта.

Бабушка кивнула, но так — не отговаривая и не надеясь особенно.

Митька и Дашка сидели на брёвнах у магазина. Лёнька гонял мяч по пыли рядом.

— У нас барашка пропала, — сказала Анюта, подходя. — Зорька. С ночи нет.

— Зорька? — Митька поднял голову. — Анатолия Петровича барашка?

— Да.

— Она белая с коричневым пятном на боку?

— Не знаю. Я её не видела.

— Я видел такую вчера вечером, — сказал Митька. — Они с дедом на луг водили.

— На каком лугу?

— За речкой. Там ещё старая ива упала через воду — мы по ней ходим.

Анюта достала из кармана блокнот. У неё был блокнот с ручкой на резинке — она взяла из дома, на всякий случай. Случай нашёлся быстро.

— Значит, последний раз её видели на лугу за речкой, — сказала она и записала. — Вечером.

Лёнька перестал пинать мяч и уставился на блокнот.

— Зачем пишешь?

— Чтобы не забыть. — Анюта посмотрела на Митьку. — Покажешь, где ива?

Они пошли вчетвером.

Трава у речки была мокрая — роса не высохла. Анюта намочила сандалии сразу, на первых шагах. Лёнька поскользнулся на берегу, но устоял.

Ива и правда лежала через воду — толстая, со сбитой корой. Анюта прошла по ней, балансируя руками. С той стороны открылся луг: широкий, с густой травой по колено.

— Вот тут они паслись, — сказал Митька.

Анюта опустилась на корточки. В траве была примятость — широкая, круглая. Рядом — следы копыт в сырой земле у берега.

— Она точно тут была, — сказала Анюта. — Смотрите.

Дашка подошла, присела рядом.

— А вон там забор Кузьмичёвых, — сказала она и показала в сторону. — Если пролезла — могла к ним уйти.

Анюта посмотрела на забор. Нижняя доска была отогнута — давно, видно, не первый раз так.

— Надо проверить, — сказала Анюта и записала в блокнот: забор Кузьмичёвых, отогнутая доска.

Лёнька уже лез под забор.

— Лёнь, подожди! — крикнул Митька.

Но Лёнька уже был с той стороны.

— Тут следы! — донеслось оттуда. — Много!

Двор у Кузьмичёвых был большой и заросший. Старая яблоня, поленница, у стены дома — перевёрнутое корыто.

Следов копыт на земле хватало. Анюта шла и смотрела под ноги. Следы вели вдоль забора, потом поворачивали к огороду.

— Она тут топталась долго, — сказала Анюта. — Видите, как натоптано?

— Может, Кузьмичи её уже нашли? — сказала Дашка.

— Тогда бы дедушке сказали.

Анюта остановилась у огорода. Грядки были перекопаны, в одном месте земля примята сбоку. Рядом — клок шерсти на нижней жерди старой деревянной загородки.

Белой шерсти. С рыжеватым — как Митька говорил.

Анюта потянула клок осторожно. Посмотрела на свет.

— Это её, — сказала она.

Лёнька подошёл ближе и уставился на клок у неё в пальцах.

— Откуда знаешь?

— Белая с коричневым. Митька ещё у магазина сказал. — Анюта убрала шерсть в карман блокнота. — Она здесь была. И пошла дальше.

Они прошли через весь огород. За ним начинался пустырь — высокая трава, бурьян, ржавая бочка у дальнего края.

— Вот там, — сказала Дашка тихо.

За бочкой что-то шевелилось.

Анюта остановила Лёньку за плечо.

— Тихо. Не бежать.

Она пошла первой — медленно, не по прямой, а чуть в сторону, огибая бочку. Так дедушка ходил к лошадям на выгоне — она видела однажды.

За бочкой, в примятой траве, лежала барашка. Небольшая, белая, с тёмным пятном на правом боку. Нога у неё была чуть подогнута — видно, устала и легла.

Анюта присела.

Барашка подняла голову и посмотрела на неё.

— Зорька, — сказала Анюта негромко.

Барашка не убежала.

Анюта протянула руку, подождала секунду. Барашка потянулась носом и ткнулась в ладонь — мокро и тёпло.

— Есть, — сказал Митька за спиной.

Дедушка Анатолий шёл им навстречу от ворот — видно, заметил издалека. Он не прибавил шаг, но Анюта видела: смотрит внимательно, не отрываясь.

Она вела Зорьку на верёвке — Митька дал свою, которая всегда была у него в кармане непонятно зачем.

Дедушка остановился, посмотрел на барашку. Потом на Анюту.

— Нашли, — сказал он.

— У Кузьмичёвых на пустыре, — сказала Анюта. — Через дыру в заборе пролезла. Надо доску прибить.

Дедушка помолчал секунду.

— Прибьём, — сказал он.

Больше ничего не сказал. Взял верёвку аккуратно, потрепал Зорьку по шее. Потом повернулся к Анюте — и молча положил ладонь ей на плечо. Тяжёлую, тёплую. На секунду задержал — и убрал. Кивнул ребятам.

Это тоже было что-то вроде «нормально».

Бабушка Людмила встретила их у калитки. Увидела Зорьку, закрыла рот ладонью, потом засмеялась.

— Батюшки! Нашли!

Она потрогала барашку, проверила — целая ли. Потом посмотрела на четверых пыльных, мокрых по колено детей.

— Всё, идите мойте руки. Живо.

Через полчаса они сидели под навесом за длинным столом. Бабушка выносила противень за противнем. Пирожки были с картошкой — румяные, горячие. Дашка взяла сразу два. Лёнька уронил один в траву, поднял и всё равно съел. Митька жевал молча и поглядывал на Анюту — без насмешки, просто поглядывал, будто что-то про неё теперь знал.

Анюта держала пирожок в обеих руках и смотрела, как дедушка несёт воды Зорьке в жестяном ведре. Поставил ведро, распрямился и задержался у загородки — стоял и смотрел, как барашка пьёт. Долго. Как смотрят на то, что едва не потеряли.

Васька вышел на крыльцо, потянулся и снова лёг.

Один рубль и ещё немного

Анюта проснулась от запаха.

Не сразу поняла — чего. Лежала, смотрела в потолок. Потом поняла: картошка. Бабушка жарила картошку.

За окном было светло. Васька сидел на подоконнике и смотрел во двор. Хвост у него свешивался вниз и чуть подрагивал на конце.

Анюта встала, сунула ноги в сандалии и пошла умываться.

Умывальник висел на улице, у крыльца — жестяной, с носиком. Вода была холодная, почти ледяная. Анюта фыркнула, вытерлась краем майки.

Жулька у будки завиляла хвостом.

— Привет, — сказала Анюта.

Жулька потянулась носом.

На кухне бабушка стояла у плиты. Сковородка шипела. На столе уже лежал хлеб, стояла кружка с молоком и блюдце с огурцом, порезанным кружками.

— Садись, — сказала бабушка, не оборачиваясь.

Анюта села. Молоко было холодное — из погреба. Огурец хрустел.

— Бабушка, а дедушка где?

— В огороде.

Анюта посмотрела в окно. Дедушка шёл между грядками с тяпкой. Медленно, но ровно. Останавливался, наклонялся, шёл дальше.

Она доела, отнесла кружку к раковине.

— Мне что сделать?

Бабушка обернулась.

— Яйца собери. Куры уже снесли, наверное.

Курятник стоял за сараем. Анюта зашла — пахло сеном и чем-то кислым. Три курицы покосились на неё и отошли в угол. Одна осталась сидеть на месте и квохтала.

— Ну, — сказала Анюта.

Курица не двинулась.

Анюта осторожно сунула руку под неё — курица дёрнулась, но не клюнула. Под ладонью оказалось два яйца. Тёплые.

Она собрала все — пять штук — в подол майки и понесла в дом.

Бабушка приняла яйца, пересчитала.

— Молодец.

Потом бабушка попросила прополоть грядку с морковкой. Дала перчатки — большие, Анюта в них утопала, но надела.

Она встала на колени у грядки и начала тянуть траву. Земля была мягкая после утреннего полива, стебли вытаскивались легко. Анюта работала аккуратно — смотрела, чтобы не задеть морковную ботву.

Дедушка прошёл мимо с тяпкой. Глянул.

— Хорошо тянешь, — сказал он.

Анюта не ответила, только потянула следующий пучок.

Солнце уже поднялось выше и грело спину. Где-то в деревне тарахтел трактор. Жулька лаяла на кого-то за забором — коротко, без интереса.

Анюта вытерла лоб перчаткой и огляделась.

Грядка была почти чистая.

Она встала, размяла ноги и пошла к дедушке — спросить, что ещё нужно сделать.

Он стоял у колодца.

Дедушка поднимал ведро с трудом.

Анюта заметила это случайно — вышла за стаканом воды и увидела в окно: дедушка Анатолий стоял у колодца, обхватив рукоятку ворота обеими руками, и тянул медленно, с остановками. Ведро было полное. Вода плескалась через край и падала обратно в темноту.

Она вышла на двор.

— Дедушка, а насос где?

— Сломался, — сказал он. — Ещё в мае.

— А новый?

Дедушка поставил ведро. Потёр поясницу.

— Дорогая, Анюта. Пока что так.

Она посмотрела на огород. Грядки тянулись до самого забора — помидоры, огурцы, редиска, зелень. Всё это нужно было поливать каждый день. Два ведра, три ведра, пять. Туда и обратно.

Бабушка Людмила вышла из дома с лейкой.

— Людмил, дай я, — сказал дедушка.

— Сиди, — сказала бабушка.

Анюта смотрела, как бабушка идёт к колодцу.

За ужином она молчала и думала.

Насос стоил много — дедушка сказал сколько, и она запомнила цифру. Просить у папы не хотелось: папа уехал, и звонить только ради денег было как-то неловко. Да и дедушка с бабушкой не просили — они просто таскали вёдра и молчали.

Анюта посмотрела на огород. Потом на рядки помидоров. Потом на бабушкины банки с молоком на подоконнике.

У неё в голове что-то щёлкнуло.

Утром она пришла к Митьке.

Он сидел на заборе и грыз яблоко.

— Митька, — сказала Анюта. — У вас в деревне рынок есть?

— Ну есть. В субботу. А что?

— Как на нём продают?

Митька посмотрел на неё.

— Приходишь, ставишь на стол, говоришь цену.

— И всё?

— И всё. — Он пожал плечом. — Только место надо занять с утра, а то не достанется.

Анюта кивнула.

— Поможете мне?

— Это смотря что делать.

— Торговать.

Митька прожевал яблоко.

— Приходи в субботу в семь, — сказал он.

В пятницу вечером они с бабушкой собрали всё, что поспело: огурцы — зелёные, пупырчатые, холодные на ощупь; помидоры — часть красные, часть ещё с бочком; редиску — тугую, с хвостиками; зелёный лук. Бабушка помолчала, а потом достала из погреба банку сметаны и кувшин молока.

— Это тоже возьми, — сказала она.

— Зачем? Мы и так продадим.

— Молоко быстрее уйдёт, — сказала бабушка. — И за сметаной всегда очередь.

Анюта не спорила.

Дедушка принёс старую тачку из сарая, проверил колесо, накачал. Тачка была деревянная, с облезлыми ручками — но крепкая.

— Утром помогу погрузить, — сказал он.

— Я сама.

Он посмотрел на неё. Промолчал. Это у него означало «хорошо».

В субботу они тронулись в семь ровно — Анюта с тачкой, Митька с Дашкой по бокам, Лёнька сзади с футбольным мячом под мышкой.

— Мяч зачем? — спросила Дашка.

— Просто, — сказал Лёнька.

— Ладно, — сказал Митька, поправляя лямку на плече. — Ты ж сказала: для дела. Мы впряглись.

Анюта кивнула, но ничего не ответила. Ей было приятно.

Рынок был на площади у магазина: пять-шесть столов, навес от солнца, бабки с ягодами, дед с мёдом, тётка с домашними пирогами. Место нашлось в конце ряда.

Анюта расставила всё сама: молоко в кувшине в тень, сметана рядом, овощи горками. Редиска в пучках — их Дашка аккуратно перевязала травинками.

— Красиво, — сказала Дашка. — Купят точно.

Но первый час никто не подходил.

Люди шли мимо, смотрели на соседние столы, брали у тётки пироги. На них поглядывали — и шли дальше.

— Может, цену снизить? — сказал Митька.

— Нет, — сказала Анюта. — Подождём.

Она думала. Всё лежало правильно, всё было свежее.

Потом она увидела, как Лёнька гоняет мяч у забора.

Он ударял по нему, мяч отлетал от досок, Лёнька бежал следом. Несколько человек остановились посмотреть. Потом пошли дальше.

Анюта смотрела. Она заметила это ещё у забора: люди оглядывались на Лёньку. Он был громкий, его было видно. Если он будет шуметь у их стола — может, и на товар посмотрят.

— Лёнька, — позвала она.

Он подошёл, шмыгнул носом.

— Гоняй мяч вот здесь, — она показала. — Прямо у нашего стола. И громко считай.

— Зачем?

— Просто считай.

Лёнька пожал плечами и побежал обратно.

— Один! — крикнул он и ударил по мячу. — Два! Три!

Голос у него был звонкий. Дед с мёдом покосился. Тётка с пирогами подняла голову.

Люди стали оглядываться. Один мужчина свернул с прохода — посмотреть, чего шумят, — увидел стол с овощами и остановился.

— Это ваше?

— Наше, — сказала Анюта.

— Молоко домашнее?

— Сегодня утром надоили.

Он взял кувшин, понюхал, поставил обратно.

— Литр дашь?

— Дам.

Митька быстро нашёл стакан — отмерить. Анюта пересчитала сдачу. Молоко перелили в его бутылку, которую он достал из сумки.

— Приходи в следующую субботу, — сказала Анюта.

Мужчина усмехнулся и пошёл дальше.

После этого дело сдвинулось.

К молоку подошла женщина с девочкой, взяла сметану и редиску — сразу два пучка. Потом пришла бабка, долго щупала помидоры, но взяла. Потом двое мужиков купили огурцы — сразу кучей, на засолку.

Дашка записывала на бумажке, сколько денег приходит. Митька считал сдачу. Лёнька к обеду устал считать вслух и просто сидел на траве рядом и ел помидор, который Анюта ему дала.

К двум часам на столе осталась одна банка сметаны и немного лука.

— Всё? — сказал Митька.

— Почти, — сказала Анюта.

Она сложила деньги в карман и завязала узлом.

Домой шли медленно — тачка была лёгкой, почти пустой. Лёнька тащил свой мяч и спотыкался. Дашка несла пустой кувшин.

Анюта пересчитала деньги ещё раз на ходу.

Не хватало. До насоса — не хватало.

Она остановилась.

— Что? — спросил Митька.

— Мало.

Митька заглянул в её ладонь.

— Ну, — сказал он. — Зато почти.

В носу защипало. Анюта сжала деньги в кулак и пошла дальше.

Бабушка встретила их у калитки.

Анюта протянула деньги молча.

Бабушка взяла, пересчитала. Посмотрела на Анюту.

— Толя, — позвала она. — Поди сюда.

Дедушка вышел из сарая. Вытер руки о штаны. Анюта сказала:

— Я знаю, что не хватает. Я ещё заработаю.

Дедушка посмотрел на деньги. Потом на неё.

— Хватает, — сказал он.

— Как?

— Мы отложили немного. Ждали только повода.

Анюта не сразу поняла.

— Ты заработала — мы добавили, — сказала бабушка. — Твой рубль и ещё немного — как раз насос. Вместе хватит.

Три дня Анюта ходила мимо колодца и смотрела на рукоятку ворота. На четвёртый приехал грузовик — дядька в кепке, в деревянном ящике привёз насос. Дедушка с соседом поставили его за час.

Анюта стояла рядом и смотрела.

Дедушка нажал на рычаг. Что-то загудело. Потом из шланга пошла вода — сначала толчками, потом ровно.

Дедушка провёл шланг по огороду. Вода зашипела между грядками.

Он не сказал ничего. Только поправил шланг ногой, чтобы лежал ровнее.

Анюта смотрела, как вода бежит к помидорам. Потом к огурцам. Земля темнела полосами.

Бабушка вышла с кружкой, встала рядом.

— Хорошо, — сказала она.

Анюта кивнула.

Тайна старого дуба

Анюта шла по тропинке, прижимая к груди блокнот с ручкой на резинке — тот самый, что помогал ей в поисках барашка Зорьки. Солнце припекало затылок, а в воздухе висел густой запах нагретой травы и спелой малины. Где‑то вдалеке тарахтел трактор, и этот звук то усиливался, то затихал, будто кто‑то играл с рычагом громкости.

— Сюда! — Митька махнул рукой из‑за поворота. Он стоял у огромного дуба, который возвышался над полем, как сторож. — Видали, какой?

Дуб и правда был огромный. Ствол — в три обхвата, кора в глубоких трещинах, будто покрытая шрамами. Корни выпирали из земли бугристыми узлами, а ветви раскинулись так широко, что под ними можно было спрятаться от всего мира. На одной из нижних веток висели разноцветные ленточки — красные, синие, жёлтые, — потрёпанные ветром и дождём.

— Это что, игра какая‑то? — спросила Анюта, подходя ближе.

— Не знаю, — Митька пнул камешек. — Дашка сказала, тут желания исполняются.

— Кто сказал? — Анюта подняла голову, разглядывая ленточки.

— Бабушка её, — вмешалась Дашка, выходя из‑за ствола. — Говорит, если загадать желание и оставить дар у корней, дуб поможет.

— И что, работает? — скептически хмыкнул Митька.

— Моя бабушка никогда не врёт, — строго сказала Дашка и поправила косичку.

Лёнька, который до этого ковырял носком ботинка землю, вдруг сорвался с места и полез на дуб.

— Эй, осторожнее! — крикнула Анюта.

— Хочу проверить, — пропыхтел Лёнька, цепляясь за ветку. — Если тут магия, я должен её увидеть!

— Упадёшь — коленки расшибёшь, — предупредил Митька. — Опять плакаться будешь.

— Не упаду! — Лёнька подтянулся, но нога соскользнула. Он ойкнул, ухватился за ствол и, покраснев, спустился вниз. — Ну… может, потом.

Ребята переглянулись и засмеялись.

— Ладно, — Анюта открыла блокнот и вытащила ручку. — Давайте проверим. Только по‑честному: загадываем что‑то важное и оставляем что‑то взамен.

— Я хочу новый велосипед, — выпалил Лёнька.

— А что ты оставишь? — прищурилась Дашка. — У тебя же нет ничего.

— Есть! — Лёнька порылся в кармане и достал мятый фантик от конфеты, камушек и ржавый гвоздик. — Вот. Гвоздик точно ценный.

— Ну да, — хмыкнул Митька, — особенно если им ногу проткнуть.

— Тише! — Анюта записала в блокнот: «1. Лёнька: велосипед. Дар — гвоздик». — Теперь ты, Дашка.

— Я… — Дашка замялась. — Хочу научиться кататься на роликах. У нас во дворе есть пара штук, но они чужие.

— Дар?

— Цветок. — Дашка сорвала ромашку у корней дуба и положила рядом. — Если дуб не обидится, что она без корня…

Митька вздохнул.

— Ладно. Я хочу, чтобы дед разрешил мне самому косить траву. А дар… — он снял с шеи шнурок с маленьким свистулькой. — Дед сам сделал.

Анюта записала и это. Потом задумалась.

— Я хочу… — она замолчала, подбирая слова. — Чтобы мы все лето играли вместе. И чтобы ничего не мешало. Дар… — она сняла с запястья плетёный браслет, который сплела сама. — Он красивый. И я его долго делала.

Они положили дары у корней, встали в круг и закрыли глаза.

— Дуб, помоги нам, — тихо сказала Анюта. — Мы просим честно.

На следующий день ничего не произошло. Лёнька хмуро пинал камешки по дороге.

— Врёт ваша бабушка, — буркнул он. — Никакого велосипеда.

— Подожди, — сказала Анюта. — Может, нужно время?

— Время? — Митька скрестил руки. — Мы вчера загадали, а сегодня уже утро. Где мой допуск к косе?

— Может, дуб проверяет нас? — предположила Дашка. — Или мы что‑то сделали не так?

— А может, это просто дерево, — отрезал Митька.

Анюта прикусила губу. Она чувствовала, что что‑то упустили.

— Давайте ещё раз, — предложила она. — Но теперь сделаем по‑другому. Не просто оставим дары, а… построим что‑то для дуба.

— Что? — Лёнька поднял бровь.

— Шалаш! — выпалила Дашка. — Чтобы ему было уютнее. И чтобы мы показали, что стараемся.

Они взялись за дело сразу после завтрака. Митька нашёл несколько длинных жердей, Анюта собрала ветки потоньше, Дашка нарвала травы для крыши, а Лёнька бегал туда‑сюда, таская всё, что попадалось под руку: старую корзину, кусок мешковины, даже сломанную лопату.

— Это зачем? — Митька уставился на лопату.

— Для красоты! — заявил Лёнька. — И чтобы дуб знал, что мы серьёзно.

Строительство шло не гладко:

· жерди падали на ноги (Лёнька охал, но терпел);

· мешковина оказалась слишком тяжёлой для крыши (Дашка чуть не свалилась с небольшой высоты);

· Анюта зацепилась платьем за сук и порвала подол (но только вздохнула и завязала ткань узлом);

· Митька, пытаясь укрепить конструкцию, сломал одну из жердей (и выругался сквозь зубы, но тут же извинился перед дубом).

Когда шалаш был готов, он напоминал скорее гнездо великана, чем уютное убежище. Но ребята стояли и смотрели на него с гордостью.

— Теперь точно сработает, — уверенно сказала Дашка.

Прошло три дня. Ничего не менялось. Лёнька уже начал ворчать, что пора забыть про дуб и пойти играть в футбол, когда утром к калитке дедушкиного дома подъехал грузовик. Из него вылез дядя Гриша, сосед, и крикнул:

— Анатолий Петрович, я тут старый велик нашёл. Если внук твой хочет, пусть забирает — только подправить немного.

— Велосипед! — заорал Лёнька, выскакивая из‑за угла. Он забыл про все обиды и помчался к машине.

В тот же день дед Митьки, проходя мимо, бросил:

— Внук, если хочешь, бери косу. Только смотри, не порежься.

Дашка прибежала во двор с роликами в руках — их отдала старшая сестра подруги.

— Она говорит, они ей малы, — тараторила Дашка. — Представляете?

Анюта стояла у дуба и смотрела на шалаш. Браслет, который она оставила, исчез — вместо него на земле лежал маленький жёлудь. Она подняла его и улыбнулась.

Вечером они снова собрались у дуба.

— Получается, — медленно сказала Анюта, — дуб не просто исполняет желания. Он… помогает, когда мы сами что‑то делаем.

— То есть если бы мы просто положили дары и ждали, ничего бы не вышло? — уточнил Митька.

— Наверное, нет. — Анюта посмотрела на шалаш. — Мы старались, строили, помогали друг другу. И тогда всё получилось.

— Значит, магия — это когда мы вместе? — шмыгнул носом Лёнька.

— Да, — улыбнулась Дашка. — И когда верим.

Дедушка Анатолий, который незаметно подошёл к ним, положил руку на плечо Анюте.

— Вы всё поняли правильно, — сказал он тихо. — Дуб тут ни при чём. Главное — вы. И то, что вы готовы трудиться ради своих желаний.

Бабушка Людмила вышла из дома с корзиной пирожков.

— Ну что, волшебники, — засмеялась она, — идёмте чай пить. А то я весь день пироги пекла — тоже своего рода магия.

Ребята засмеялись и пошли за ней. Анюта оглянулась на дуб. Ветви слегка покачивались, будто кивали им вслед. Или это просто ветер играл листьями?

Она открыла блокнот и записала последнюю строчку:

«10 июня. Мы построили шалаш. И поняли, что настоящая магия — это дружба и труд. А дуб… он просто хороший свидетель».

Конец.

Поиски клада

Утро выдалось сырое. Анюта вышла на крыльцо и ступила босой ногой на ступеньку — та оказалась холодной и влажной от росы. Трава внизу блестела, будто её посыпали битым стеклом. Где‑то за сараем скрипел насос: дедушка набирал воду.

Анюта спустилась во двор, вытерла ноги о траву и пошла к калитке. Там уже топтались Митька, Дашка и Лёнька. Митька пинал камешек, Дашка теребила край футболки, а Лёнька шмыгал носом и тёр глаза — видно, только проснулся.

— Ну что, — Анюта вытащила из‑за пазухи пожелтевший листок, — будем искать? — А точно он тут зарыт? — Лёнька подошёл ближе, вытянул шею. — Может, это просто бумажка? — Бабушка сказала, что прадед её, дед Игнат, перед войной что‑то спрятал у старого колодца, — Анюта разгладила карту на колене. — И оставил вот это.

Она развернула бумагу. Чернила выцвели до рыжего, линии местами расплылись. Нарисовали кривую берёзу, колодец с крестиком рядом, три куста шиповника — один обведён кружком, и стрелку к большому камню у забора.

— Выглядит как детская шутка, — Митька ткнул пальцем в карту. — Или как игра. — Может, и игра, — Анюта сложила листок пополам. — Но попробовать стоит.

Они пошли к берёзе. Та и правда стояла кривая, будто её когда‑то сильно наклонило ветром. Анюта встала у ствола, посмотрела на солнце, потом влево. — «Три шага на север», — пробормотала она и отсчитала шаги. — А если север там? — Лёнька ткнул пальцем в другую сторону. — Солнце встаёт на востоке, — вздохнула Дашка. — Значит, если встать к нему лицом, север будет слева. — Учёная, — буркнул Митька, но пошёл за Анютой.

Земля здесь была чуть мягче, а трава — примята. Анюта присела на корточки и провела рукой по грунту. Под пальцами что‑то хрустнуло. Она осторожно раскопала пальцами землю и вытащила обломок деревянной дощечки. На нём виднелись остатки краски — синие и жёлтые пятна. — Смотрите, — она протянула находку. — Может, кто‑то уже копал? — предположил Лёнька. — Или животные, — добавила Дашка. Митька взял дощечку, повертел в руках. — Не похоже, — сказал он. — Слишком ровно сломано. Как будто от чего‑то.

От берёзы они двинулись к колодцу. Сруб почернел от времени, крышка была прислонена к боку. Рядом, в метре, чернел крестик на карте. — Копать здесь? — Митька поднял лопату, которую принёс с собой. — Подожди, — Анюта огляделась. — Смотрите: земля у колодца примята, но не везде. А вот тут, у края, следы.

Она указала на отпечатки ног — один чёткий, взрослый, другой мелкий, детский. — Кто‑то уже приходил, — прошептала Дашка. — И что‑то нашёл? — Лёнька сглотнул. — Или искал, — Анюта провела пальцем по краю сруба. — Но не здесь. Карта говорит: «от колодца к шиповнику».

Кусты росли неподалёку. Тот, что был обведён кружком, рос чуть в стороне. Листья на нём были темнее, а шипы длиннее. — Тут тоже следы, — Митька присел. — И земля рыхлая. — Но ничего нет, — вздохнул Лёнька.

Анюта опустилась на колени и начала аккуратно разгребать листья. Под ними что‑то блеснуло. Она вытащила ржавую железную пуговицу с гербом. — Не клад, — разочарованно протянул Лёнька. — Но след, — Анюта положила пуговицу в карман. — Кто‑то здесь был. И искал то же, что и мы.

Они двинулись к забору. Камень лежал там, как и было отмечено на карте, — большой, плоский, поросший мхом с одной стороны. Анюта обошла его, провела рукой по поверхности — на ней были царапины, будто кто‑то пытался сдвинуть. — Давайте попробуем, — предложила Дашка.

Вчетвером они налегли на камень. Он сдвинулся с глухим скрипом, обнажив яму. В ней, на глубине полуметра, лежал деревянный ящик — потемневший, но целый. Крышка была прибита гвоздями, а сбоку виднелась надпись: «Для тех, кто найдёт».

— Клад! — заорал Лёнька и чуть не прыгнул в яму. — Осторожно, — Митька схватил его за майку. — Давай верёвку.

Они привязали верёвку к ручке, осторожно вытащили ящик и поставили на траву. Анюта взялась за край крышки. Гвоздь скрипнул, поддался не сразу. Она потянула сильнее — он вылез с тихим треском.

Крышка откинулась. Внутри лежали:

старая жестяная коробка с монетами — некоторые потемнели, другие блестели тускло;

потрёпанная книга в кожаном переплёте — «География для гимназистов», 1912 год, корешок потрескался;

фотография в рамке — молодой мужчина в военной форме, с улыбкой, и рядом — женщина с ребёнком на руках;

конверт с сургучной печатью, без надписи;

мешочек с засушенными цветами — лепестки уже осыпались, но запах ещё чувствовался: что‑то травяное, горьковатое.

Все замолчали. Лёнька приоткрыл рот, Дашка медленно протянула руку к фотографии, Митька замер, глядя на ящик.

— Это не золото, — тихо сказал Митька. Никто не ответил.

Они отнесли ящик в дом. Дедушка Анатолий посмотрел на находки, провёл пальцем по фотографии и улыбнулся. Потом кашлянул, опустил глаза и снова поднял взгляд. — Дед Игнат, — сказал он. — Мой прадед. Он и правда всё спрятал перед войной. Боялся, что разграбят. А потом не успел вернуться — погиб под Смоленском.

Он взял фотографию, повертел в руках, положил обратно. — Спасибо, — добавил он тихо. — Что нашли.

Бабушка Людмила достала из ящика книгу, открыла её на первой странице. Там было написано от руки: «Анатолию, когда вырастет. Береги дом».

Анюта закрыла блокнот, который держала на коленях. Она не стала записывать мораль — просто запомнила этот момент: запах старого дерева и сухих цветов, скрип гвоздя, тишину после того, как крышка откинулась, и лицо дедушки, когда он увидел фотографию.

Вечером, когда солнце опустилось к верхушкам берёз, Анюта вышла на крыльцо. Жулька дремала у будки, Васька сидел на заборе и следил за мухами. Где‑то вдалеке лаяла собака, а из кухни доносился запах пирога — бабушка решила испечь что‑то сладкое.

Анюта улыбнулась. Клад нашёлся. И он был больше, чем золото.

Конец.

Малиновый день

Васька сидел на подоконнике и смотрел во двор. Хвост у него свешивался вниз и чуть подрагивал на конце. Анюта приоткрыла глаза, потянулась и села на кровати. Сквозь щель в ставне пробивался солнечный луч — он дрожал на стене, будто живая ниточка.

Она соскользнула с кровати, подбежала к окну и распахнула его. Воздух пах землёй, травой и чем-то сладким. Анюта втянула носом — и сразу поняла: малина.

За забором, у старой изгороди, краснели кусты. Ягоды висели гроздьями, тяжёлые, налитые. Некоторые лопнули от спелости — сок капнул на лист, оставил тёмное пятно.

Бабушка Людмила стояла у кустов с корзинкой в руках. На ней был тот самый фартук в мелкий цветочек. Она наклонялась, срывала ягоды и складывала их в корзину.

— Бабуль! — Анюта выскочила на крыльцо босиком. — Можно я помогу?

— Можно, — бабушка выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Только осторожно: там колючки. И не объешься раньше времени.

Анюта подбежала к кустам. Ветви переплетались, шипы торчали во все стороны. Она протянула руку, сорвала ягоду и положила в рот. Сок брызнул — сладкий, с лёгкой горчинкой у хвостика.

— Ух ты! — выдохнула она.

Они работали рядом: бабушка — быстро и ловко, Анюта — осторожно, стараясь не уколоться.

— Смотри, — показывала бабушка, — бери снизу, а не сверху. Так меньше шансов зацепиться. И не мни ягоды, клади аккуратно.

Анюта кивала, но всё равно пару раз укололась. Пальцы стали липкими от сока, на майке появилось несколько малиновых пятен.

— Ничего, — махнула рукой бабушка. — Отстирается. Зато какая ягода! В этом году особенно сладкая.

Где-то за сараем заскрипел насос — дедушка Анатолий набирал воду для полива. Жулька дремала у будки, время от времени вздыхая.

— Бабуль, а можно я Дашке позвоню? — Анюта вытерла руку о траву. — Пусть тоже придёт! И Митьку, и Лёньку!

— Звони, — улыбнулась бабушка. — Чем больше рук, тем быстрее управимся. Да и веселее.

Анюта бросилась к дому, перепрыгивая через ступеньки. Набрала номер Дашки.

— Даш! Малина пошла! Приходи — и Митьку с Лёнькой зови!

— Сейчас! — раздался в трубке голос Дашки. — Бегу!

Через полчаса на дороге показались ребята. Митька нёс старую лейку — «чтобы руки не пачкать», Дашка тащила ведро, а Лёнька бежал впереди, размахивая пустым пакетом.

— Где?! — заорал он ещё издалека.

— Тут! — Анюта махнула рукой. — Только осторожнее, колючки!

— Грабли, — буркнул Митька, разглядывая кусты. — Как в них лазить?

— Аккуратно, — Дашка уже сорвала ягоду и отправила её в рот. — Ммм…

— А я вот так, — Лёнька попытался схватить сразу гроздь, но шипы впились в ладонь. — Ай!

— Говорила же! — Анюта засмеялась. — Надо снизу. Вот, смотри.

Она показала, как правильно брать ягоды. Лёнька попробовал снова — на этот раз получилось. Он торжествующе поднял руку с тремя целыми ягодами.

— Есть!

Они собирали уже час, когда Митька выпрямился и глянул через забор.

— Гляньте.

Все повернули головы. За забором Кузьмичёвых, в углу их огорода, темнели кусты — высокие, густые, усыпанные малиной. Ветки гнулись от тяжести.

— Вот это да, — выдохнул Лёнька. — Там больше, чем у вас!

— Ага, — сказал Митька. — Только это к Кузьмичам. Чужое.

Повисла пауза. Лёнька переступил с ноги на ногу.

— Может, попросим? — сказала Дашка.

Митька пожал плечами.

— Кузьмичиха вредная. В прошлом году даже яблок не дала.

Анюта смотрела на малину. Ягоды висели спелые, некоторые уже осыпались на землю — тёмные точки в траве. Если не собрать — пропадут.

— Я спрошу у дедушки, — сказала она.

Дедушка Анатолий как раз шёл от колодца с ведром. Остановился, выслушал. Посмотрел на малину за забором. Потёр подбородок.

— Иван Кузьмич нормальный мужик, — сказал он. — Иди спроси.

— Я? — Анюта моргнула.

— Ты. Ягоду ты видишь — тебе и договариваться.

Анюта набрала воздуху, вытерла липкие пальцы о майку и пошла к калитке Кузьмичёвых. Ребята стояли у забора и смотрели. Дедушка не уходил — стоял, опершись на ведро.

Дверь открыла Кузьмичиха — высокая, в тёмном платке. Смерила Анюту взглядом.

— Чего тебе?

— Здравствуйте. Там у вас малина. — Анюта кивнула в сторону огорода. — Она уже сыплется. Можно мы соберём? Мы варенье варим. И вам отнесём.

Кузьмичиха прищурилась.

— Чьих будешь?

— Я Анюта. Внучка Анатолия Петровича.

Кузьмичиха помолчала. Потом глянула в сторону огорода — туда, где темнели кусты, — и махнула рукой.

— Ладно. Собирайте. Только под корень не вытопчете.

— Не вытопчем! — крикнула Анюта уже на бегу.

Ребята рванули к кустам. Лёнька лез первым, Митька держал ветки — в этот раз граблями, — Дашка подставляла ведро. Руки мелькали, ягоды сыпались. Даже Кузьмичиха, вышедшая на крыльцо, смотрела на них и не говорила ни слова — только уголок рта у неё чуть дрогнул.

Через сорок минут вёдра были полны до краёв. Пакеты раздулись. Анюта оглядела кусты — чистые, ни одной спелой ягоды не осталось. И ни одной ветки не сломано.

— Всё, — выдохнула она. — Теперь точно всё.

В этот момент вдалеке громыхнуло. Все подняли головы. С запада, из-за леса, наползала туча — сизая, плотная, с рваными краями.

— Гроза, — тихо сказала Дашка.

— Успели, — выдохнул Митька.

Они потащили вёдра к дому почти бегом. Бабушка уже стояла на крыльце и тревожно поглядывала на небо. Увидела ведро — и всплеснула руками.

— Это откуда ж столько?!

— От Кузьмичёвых, — Анюта поставила ведро у порога. — Я договорилась. Они разрешили. Мы им отнесём, когда варенье будет готово.

Бабушка посмотрела на Анюту. Потом на дедушку — тот как раз подходил от колодца, — и улыбнулась.

— Ну даёте.

Она вынесла кувшин с холодным квасом и нарезанный хлеб. Они пили квас и смотрели, как первые капли дождя разбиваются о пыльную дорогу. Жулька попятилась в будку. Васька спрыгнул с забора и исчез под крыльцом.

Дедушка Анатолий подошёл к ведру, взял одну ягоду — крупную, тёмно-красную, — покрутил в пальцах.

— Добро, — сказал он и отправил её в рот.

Вечером за окнами лило. Дождь барабанил по крыше, и в доме было тепло и тихо. На плите в большой кастрюле пенилось малиновое варенье. Запах стоял такой, что даже Васька, обычно равнодушный ко всему, кроме мышей, пришёл на кухню и сел у порога.

Анюта помешивала варенье длинной деревянной ложкой. Дедушка сидел рядом и следил, чтобы не пригорало.

— Когда кипит — мешай, — говорил он. — А когда пена поднимается — снимай. Поняла?

— Поняла, — говорила Анюта и мешала.

Бабушка разливала готовое варенье по банкам и подписывала крышки: «Малина. Июль».

Когда всё было готово, дедушка отставил последнюю кастрюлю и выпрямился.

— Завтра отнесём Кузьмичам, — сказал он. — Я лично.

Дождь за окном стихал. В разрыве туч показалась первая звезда.

Анюта вышла на крыльцо. Мокрые доски блестели в темноте. Воздух пах озоном и мокрой травой. С кухни доносился голос бабушки — она что-то напевала, убирая банки в буфет.

Дедушка вышел следом. Постоял молча, глядя на небо.

— Хороший день, — сказал он.

Анюта кивнула. Он положил ладонь ей на макушку — на секунду, как в тот раз с барашком, — и ушёл в дом.

Она ещё постояла немного. Где-то вдалеке, за Кузьмичёвыми огородами, мигала зарница. Васька вылез из-под крыльца, отряхнулся и запрыгнул Анют на колени.

Бабушка поставила рядом чашку с вареньем и ложку.

— Попробуй.

Анюта зачерпнула, подула и отправила ложку в рот. Варенье было горячим, липло к губам и пахло дымом от летней кухни.

Она облизнула ложку и посмотрела на небо. Первые звёзды уже зажглись — маленькие, яркие, как малиновые зёрна.

Конец.