Kitabı oxu: «Призванные: Мир Заточения»

Пролог

Трапезная древней твердыни, ставшая временным залом совета, тонула в напряжённом полумраке. Стрельчатые окна — высокие, в три человеческих роста — чернели проёмами, глядя в ночь; пластины слюды едва пропускали свет, а снаружи тянуло сквозняком и тишиной спящего гарнизона. На массивном дубовом столе горело два десятка свечей — они ровно мерцали, наполняя зал теплом и колеблющимся золотом. Света хватало, чтобы различить каждую пометку на истёртой карте. Пахло едва уловимым дымком — очаг у дальней стены догорел до углей. Здесь, среди запаха пыли и холодного камня, решалась судьба короля и тех немногих, кто остался ему верен, несмотря на гонения.

На столе лежала карта континента — истёртая на сгибах, испещрённая поспешными пометками. Она больше походила на план отступления, чем на стратегию победы: перечёркнутые маршруты, обведённые кругами места, где настигали врага, стрелки спешных манёвров, петляющие среди лесов и перевалов. Враг не давал передышки — шёл по пятам, отрезал пути, выкуривал из убежищ. За каждым поворотом дороги таилась засада, за каждым ночлегом — предательство. Отступать пришлось долго, и каждая миля этого пути была оплачена кровью.

Михаил, Гавриил и Константин сидели неподвижно, словно изваяния. Хранители — так их называли с тех пор, как первый из их рода принял обет. Они чувствовали изменения в мире — те, что происходили прямо сейчас, — и предчувствовали грядущие. Хранители не могли видеть будущее в деталях, но ощущали его приближение так же ясно, как чувствуют перемену погоды: по едва заметному движению воздуха, по натяжению невидимых нитей, связывающих всё сущее.

Война была неизбежна. Хранители чуяли её приближение, как зверь чует бурю загодя — по тому, как натягивался воздух, как дрожали невидимые нити, связующие мир.

Король говорил о расстановке сил, о союзниках, о маршрутах снабжения — он видел войну такой, какой её видели смертные: битвы, осады, договоры. Хранители слушали, но мысли их витали в другом. Они ещё не понимали, что именно надвигается, — но знали точно: надвигалось нечто. Чувствовали кожей. Никто, кроме них, не просыпался по ночам с ощущением, что воздух стал гуще, а тишина — громче.

И враг в этой войне будет не из тех, кого можно остановить стрелой или клинком. Об этом королю лучше было не знать — пока.

Алрив знал одно: война уже шла. Она не ждала формальностей — она вгрызалась в земли его рода, день за днём. И сейчас малый совет должен был решить, как не проиграть её окончательно. Другого будущего король себе не представлял.

— Изменения начались, — тишину нарушил Михаил, не поднимая глаз от карты. Палец его, сухой и чуть дрожащий, упёрся в точку, где горы смыкались с лесом, образуя естественную чашу. — Ардения уже действует. Скоро она вернёт всех своих детей домой. Они должны появиться здесь. Где-то в этом месте.

Он провёл пальцем по карте, очерчивая небольшой квадрат.

— Если мы не найдём их первыми, — Константин подался вперёд, и в голосе его прорезалась та особенная хрипотца, которую он обычно прятал за выдержкой, — их найдут другие. И переманят на свою сторону. Тогда в рядах Отступников будет пополнение. Он помедлил, и выдохнул уже тише, будто примериваясь к собственной мысли: — И без того многие Призванные отошли от своей цели.

Король молчал. И они знали, о чём он молчит: в этом была и их вина. Хранители слишком долго бездействовали. Но сейчас было не время.

Алрив, король без королевства, сидел напротив, сцепив пальцы в замок. Лицо его, изборождённое морщинами усталости, казалось бледным в свете свечей. Он потерял всё: друга, владения, подданных, трон. Единственным убежищем стали эти стены. Единственной армией — трое мудрецов и горстка знаменосцев, поклявшихся отдать за него жизнь.

Он не жаловался. Давно перестал. Вместо этого он вглядывался в карту и думал о том, сколько ещё людей погибнет, прежде чем он сможет вернуть утраченное. И ещё он думал о Гарве. О друге, которого короли Филипп и Николай подло убили из-за спины. Он помнил этот день: запах гари, крики, кровь на камнях мостовой. Бойню.

Он не простил. И не забудет.

— Ярловы — наша последняя надежда, — произнёс Алрив. Голос его звучал хрипло, но в нём прорезалась сталь, которую он так долго держал под спудом. — Филипп и Николай считают, что победили, убив Гарва и лишив меня всего. Но они не учли, что я не привык сдаваться. Он поднял глаза на Хранителей, и в этом взгляде не было мольбы — только холодная решимость человека, которому нечего терять. — Если эти Призванные из другого мира будут на нашей стороне, у меня появится шанс вернуть свои земли. И отомстить за каждого, кого они убили.

Он замолчал, ожидая ответа. Тишина в трапезной стала гуще — даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Это хорошо, что они ничего не знают, — произнёс Михаил. Негромко, но каждое слово ложилось весомо.

— Это почему же? — Алрив чуть приподнял бровь.

Гавриил медленно подался вперёд. Руки его лежали на столе неподвижно, и он смотрел не на короля, а куда-то между ними, будто видел то, чего остальные не замечали.

— Они не испорчены силой, которая в них заложена. Он помедлил, подбирая слова, — так говорят люди, которые привыкли, что каждое их слово оседает в памяти надолго. — Сила Призванных не просто даётся. Она меняет того, кто ею владеет. Годы среди интриг и войн, среди тех, кто использует её ради выгоды, — они развращают. Делают человека глухим к тому, ради чего эта сила была дарована изначально. Он перевёл взгляд на Алрива — спокойно, без вызова. — А Ярловы — они чистые. Если нам удастся наставить их, направить, показать правду прежде, чем это сделают Отступники, — они сами выберут правильный путь. А тот, кто выбрал сам, — не предаст.

Алрив медленно кивнул.

— Хорошо, если так, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Поспешите. Боюсь, мы не одни, кто ждёт их появления в этом мире. Отступники тоже умеют считать. И у них тоже есть свои Хранители — или те, кто когда-то ими был.

Михаил, Гавриил и Константин переглянулись. Этого взгляда было достаточно: они понимали друг друга без слов.

Константин поднялся из-за стола — не резко, но так, что стало ясно: он уже не здесь. Его мысли уже были в пути.

— Значит, не будем медлить. — Он посмотрел на Михаила и Гавриила, и в этом взгляде читалось то, чего он не позволял себе прежде: нетерпение. Они ждали. И вот — дождались.

Король проводил их взглядом до дверей трапезной. Тяжёлые створки закрылись с глухим стуком, и Алрив остался один. Он опустил взгляд на карту — туда, где палец Михаила только что очертил маленький квадрат среди гор и леса, — и долго смотрел на него, ни о чём не думая вслух. Потом поднялся, поправил свечу и вышел.

Снаружи, в узком коридоре, пахло сырым камнем и гарью — где-то на нижних ярусах жгли факелы. Твердыня спала, но это был чуткий сон. Алрив знал: пока он здесь, пока жив хотя бы один из его знаменосцев, Филипп и Николай не будут спать спокойно. И это — уже кое-что.

Глава 1. Что-то из другого мира

Настя толкнула тяжёлую дверь ресторанчика плечом — ладони были чуть липкими, от одежды тянуло пиццей и жареным луком. Дверь хлопнула за спиной, отсекая гул голосов и плотную духоту зала.

Уличный воздух ударил в лицо — влажный, густой, с горьковатой примесью прелых листьев. Она вдохнула глубоко, чувствуя, как лёгкие расправляются после восьми часов в раскалённой тесноте. Субботний вечер, все столики забиты, каждый третий посетитель норовил высказать, что его пицца недостаточно горячая. Настя растягивала губы в вежливой улыбке, кивала, а внутри всё кипело. Теперь можно было снять дежурную маску — мышцы щёк ныли от напряжения.

Дорога шла под уклон. Слева вдоль проспекта ползла пробка, водители давили на клаксоны, где-то во дворах надрывались собаки. Ветер налетел внезапно, по-осеннему колючий, швырнул пряди волос на лицо. Холод пробрался под воротник, коснулся разгорячённой шеи — она поёжилась. От этого холода мысли становились яснее.

Настя поправила лямку рюкзака и ускорила шаг. Спортивная обувь уверенно месила осеннюю грязь. До парка оставалось метров триста. Дорога до дома занимала ровно полчаса — её личное время, маленький ритуал. Автобус сократил бы путь минут на двадцать, но ради чего? Лишить себя единственного островка тишины? Дождь, мокрый снег, гололёд — Настя шла пешком при любой погоде.

Небо расчистилось. Луна висела низко, неестественно крупная, заливая дорожку холодным белёсым сиянием. У входа в парк фонари разливали желтовато-оранжевый свет. Под этим двойным освещением пепельные волосы Насти отливали серебром.

Она не была высокой — миниатюрная, но крепкая, ладная, с той подтянутой складностью, которая даётся не тренажёрным залом, а молодостью и привычкой много ходить. Тёмно-голубые глаза смотрели на мир спокойно, с лёгкой усталостью. Тёмно-бордовая вязаная кофточка грела достаточно, чтобы не кутаться. Крепкая обувь, джинсы, рюкзак — ничего лишнего.

Сейчас она думала о горячем душе и кофе — двух простых радостях, что были вечерним якорем. Предвкушение зудело под рёбрами: вот уже почти дома, вот сейчас горячая вода ударит в плечи…

Вход в парк обозначался двумя покосившимися бетонными столбиками — всё, что осталось от ворот. Настя шагнула между ними — и мир переменился.

Шум машин стихал постепенно, словно кто-то медленно прикрывал тяжёлую дверь. Ещё несколько шагов — только шелест листвы да редкие вскрики невидимых птиц.

Сумрак парка пахнул влажной землёй и гнилью — прелой листвой, мокрым мхом, корой, с которой не обсохла вечерняя роса. Под ногами пружинила рыхлая почва, толстый слой листьев гасил шаги, превращая их в почти беззвучное шуршание. Старые клёны и липы смыкались над головой неровным шатром. Центральную аллею освещали редкие фонари, льющие жёлтый, болезненный свет, а по краям тропинки, в густой тени, лунные блики ложились на землю рваными пятнами. Асфальт, когда-то гладкий, распался на плиты, в каждой трещине пробилась жёсткая, пожухлая трава. А по обе стороны от тропы стеной встал колючий кустарник — чаща, в которую не сунешься без риска оставить пол-одежды на ветках. Тропинки расходились в разные стороны, петляли, ныряли в заросли и большей частью упирались в глухие тупики.

Вокруг царило безлюдье. И тишина — не пустая, живая. Что-то дышало, слушало, ждало. Настя чувствовала: здесь, среди диких зарослей, она была своей.

Парк пустовал не случайно. Жители окрестных кварталов обходили его стороной, и на то имелись причины.

Когда-то здесь задумывался уютный зелёный уголок: липовые аллеи, клумбы, детская площадка, пруд с мостиком. Но проходила неделя-другая с начала работ — и начиналось такое, что впору писать сценарий для фильма ужасов.

Первая бригада взялась подрезать кроны старых лип. Рабочий полез на стремянку — и она сложилась сама, без щелчка, словно невидимая рука выдернула стопор. Мужик рухнул вниз, сломал два ребра. Через три дня другой рабочий расчищал сухостой — и сухая ветка вдруг качнулась ему навстречу, пропорола плечо до глубокой раны. Третья бригада приехала с тяжёлой техникой: в первый день у трактора отказала гидравлика, во второй лопнул шланг бетономешалки, в третий налетела стая бродячих псов — сшибала людей с ног, рвала штаны. Больше они в парк не вернулись.

Подрядчики рвали контракты, платили неустойки. Власти объявляли новые тендеры, находились новые смельчаки — цикл повторялся. Слухи крепли: парк проклят, там нечисто, там кто-то живёт.

Настя выслушивала это с усмешкой. Суеверный вздор. Именно дурная слава делала парк идеальным местом для неё. Никто не совался сюда без крайней необходимости. Её тишина была её сокровищем.

При этом парк дышал полной грудью — разросшееся, одичавшее, но живое существо. Огромные стволы уходили ввысь, ветви тянулись к тропинке, иногда цеплялись за волосы — мягко, почти бережно. В лунном свете мокрые листья отливали металлическим блеском; если долго смотреть в эту глубину, начинало казаться, что оттуда тоже смотрят. Фонари аллеи высвечивали стволы, и в этом колдовском освещении парк выглядел откровенно зачарованным.

В запахе сырости и увядания Настя чувствовала странный покой. Ей нравился этот парк — разросшийся, нечёсаный, запущенный до полного одичания. Здесь она могла не улыбаться, не кивать, не доказывать, что на своём месте. Здесь она была просто собой, без масок и усилий. В уюте запустения таилась свобода — может, та самая, которую помнила с детства, когда они с Катей носились меж вековых стволов, прятались за толстыми корнями, и время не имело значения.

От развилки до дома — рукой подать, но Настя до сих пор, каждый вечер, проходила этот участок с непонятной настороженностью. Детский страх въелся в память — та история с потерянным адресом, с серыми одинаковыми панельками, с тем чужим мужчиной, который вывел её к дому. Она помнила каждую деталь: его руки, голос, запах табака. Благодарила его мысленно до сих пор. Иногда — особенно перед сном, особенно в тишине, — её вдруг накрывало холодной волной: «А что, если бы он не помог?» И в такие моменты она вздрагивала и долго не могла успокоиться. Но сейчас, среди влажной листвы и лунного света, даже страх отпустил. Она шла легко, почти беззаботно.

До развилки оставались считанные метры. Впереди уже виднелся просвет — там начиналась жилая зона.

А потом случилось первое странное событие.

Они не вышли из-за деревьев, не вынырнули из боковой тропинки — поблизости просто не было других дорожек, одни сплошные заросли. Никто не мог бы пробраться через эту колючую стену незамеченным, не оставив следов и не издав ни звука. Но они стояли прямо посреди тропы — пятеро, спиной к Насте. Две девушки, трое парней. Будто воздух сгустился в их фигуры, будто свет фонарей вдруг слепил из пустоты человеческие силуэты. И они не стояли на месте — они уже шли, неспешно, переговариваясь, словно всегда здесь и были.

Настя замерла. Моргнула. Ещё раз.

Нет, не показалось. Пять фигур — живых, настоящих — удалялись по дорожке, хрустя опавшей листвой. Пять силуэтов, которых мгновение назад тут не было.

Списать на усталость? Настя попыталась. Дорожка прямая как стрела — ни ответвлений, ни изгибов, ни закоулков. По бокам — колючий кустарник стеной. Чтобы пробраться через эти заросли незаметно, нужно было бы продраться сквозь ветки, оставляя на них клочья одежды и полосы расцарапанной кожи. Ни шороха, ни треска. Никаких следов — просто возникли из серой вечерней дымки, словно кто-то выдохнул их на дорожку, и пар сам обрёл человеческие формы.

Но больше их появления Настю поразило другое. Одежда.

«Может, съёмки?» — мелькнуло в голове. — «Историческое кино?» Настя огляделась, ища камеры, режиссёра, людей со звуком. Никого. «Или какой-то квест? Живой квест по мотивам старого романа». Она мысленно прикинула: билет в такое приключение стоил бы бешеных денег, но выглядело бы эффектно — гуляешь по парку, вокруг актёры в роскошных нарядах, и ты в центре истории. «Вот бы нам с Катей, — подумала она. — Мы бы напросились в их компанию, пошли бы за ними, подсмотрели бы сценку. Сами бы нарядились в что-то похожее, сфоткались на память». Она даже улыбнулась этой картинке: они с подругой в тяжёлых юбках и корсетах смеются над тем, как непривычно ходить в такой одежде. «Или репетиция перед фестивалем? — продолжала она гадать, приближаясь. — Ну точно какая-то творческая тусовка. Такие костюмы просто так не шьют». Она почти обрадовалась возможности встретить в скучном вечере приключение.

Наряды были тяжёлые, сложного кроя, из тканей, которые Настя видела разве что в исторических фильмах. Глубокие цвета — тёмно-зелёный, винный, сиреневый, изумрудный, — какие не встретишь в магазинах спального района. Фасоны отсылали к ушедшей эпохе: свободные, многослойные, с изобилием складок и мелких деталей. У одной из девушек подол длинного сиреневого платья волочился по мокрой земле, собирая грязь и листья. Вторая — блондинка в изумрудном наряде, — шла быстро, и многочисленные подвески издавали тихий, почти стеклянный звон при каждом порыве ветра.

Трое парней двигались между ними. Первый, шагавший чуть впереди остальных, был худощавым и длинным, с узкими плечами. Его чёрный сюртук сидел безупречно, но воротник казался слишком высоким и жёстким — он то и дело дёргал шеей, будто привыкал к неудобству. Голос ломкий, почти мальчишеский, с нервной дрожью.

Второй, наоборот, широк и приземист. Короткая тёмная куртка — больше похожая на охотничий кафтан, чем на сюртук, — расстёгнута на груди, из-под неё виднелся грубый вязаный ворот. Он шёл тяжело, переваливаясь, и когда говорил, бас растекался по аллее, будто кто-то бил в большой барабан.

Третий держался чуть поодаль, почти в тени. Светлый плащ, наброшенный поверх плеч, делал фигуру размытой, нечёткой. Он постоянно поправлял что-то на поясе — то ли кошелёк, то ли ножны. Голос резкий, сдавленный, часто обрывал фразы на полуслове, словно не хотел, чтобы его слышали.

Так, вместе с двумя девушками — одна в развевающемся сиреневом платье, другая в изумрудном, с серебряными подвесками, — они производили впечатление не толпы, а случайно собранной труппы, где у каждого своя роль и ноша.

В первый миг она не столько удивилась, сколько засмотрелась. Что-то в этих фигурах, в их осанке, в невесомом скольжении тяжёлых юбок и строгости тёмных сюртуков завораживало. «Катька бы точно разглядывала их в бинокль, если бы он у нас был, — пронеслось в голове. — Она бы вцепилась мне в руку и шептала: «Ты видела этот воротник? И кружева? Где они такое достали?» А потом бы они обе строили догадки, куда направляется эта странная процессия, и придумывали биографии». Настя едва заметно улыбнулась, представив восторженное лицо подруги.

Потом пришла мысль: они ведь куда-то идут. Если это костюмированная тусовка, почему бы не выяснить, куда? Катька давно ныла, что они никуда не выбираются. А тут — такой повод. Можно напроситься, развеяться, вырваться из круговерти «работа — дом — работа».

Настя прибавила шаг. Кроссовки мягко ступали по мокрой листве — почти бесшумно. Она приближалась, уже набирая воздух, чтобы окликнуть идущих, — и тут до неё донеслись обрывки разговора.

— Её больше нет. — Голос темноволосого, шагавшего впереди, дрогнул и сорвался на высокой ноте, будто он сам не верил в то, что говорил. Он дёрнул шеей, поправляя высокий воротник.

— Они убили её. — Второй, широкий и приземистый, выдохнул басом тяжело, как ком мокрой земли. — Мы пытались помочь, но не успели. Это наша вина.

Настя сбилась с шага.

— Я до сих пор не могу в это поверить! — Девушка в сиреневом вскинула голову, подол платья волочился по грязи, оставляя широкий тёмный след, но она словно не замечала. Голос тонкий, надтреснутый, срывающийся на каждом втором слове.

— Они зарезали её. — Темноволосый передёрнул плечами, полы сюртука качнулись. — Ударили несколько раз ножом. Это было ужасно. Он помедлил, сглотнул. — С теми двоими… я бы точно не хотел встретиться лицом к лицу.

Внутри у Насти всё сжалось. Холодок прополз от позвоночника — тонкой ледяной струйкой — и растёкся по затылку. Она замедлила шаг, не отдавая себе отчёта.

— Я была уверена, что такую сильную женщину невозможно победить. — Блондинка в изумрудном коснулась пальцами подвесок, они звякнули. — Как такое могло произойти? Почему случился этот раскол? Зачем они пошли против своих и начали убивать друг друга?

— Да какая от нас польза? — Третий, в светлом плаще, отрывисто и резко, сквозь зубы, будто каждое слово причиняло боль. — Мы просто тени. Пустые, ничего не значащие тени, проклятые на вечное услужение, с которым мы даже справиться не способны. Он сплюнул под ноги. — И что мы вообще забыли в этом месте? Я не узнаю эти края. Что это за мир?

— Она как-то сумела отыскать проход и затянула нас следом. — Девушка в сиреневом обернулась к нему, в голосе — смесь обиды и растерянности. — Но почему мы всё ещё торчим здесь, раз её больше нет в живых? Почему не вернулись обратно?

Настя стояла всего в нескольких шагах. Слова застряли в горле. Вопросы, крутившиеся на языке, рассыпались в прах. Что-то в этих обрывках, в интонациях, в странных, нездешних формулировках было неправильным. Абсолютно, фундаментально неправильным. «Проход». «Мир». «Тени». «Убили». Это не походило на болтовню перебравших гостей.

Она всё же открыла рот — окликнуть. Сделала ещё шаг.

И пятеро исчезли.

Просто погасли, как гаснут лампочки, когда выключаешь свет. Не истаяли, не растворились — перестали быть. Воздух сомкнулся там, где они только что стояли, не оставив ни следа, ни шороха. Тишина ударила по ушам.

Настя застыла. Дыхание перехватило. Где-то глубоко, под рёбрами, зарождалось то липкое онемение, которое предшествует настоящему страху. Сердце ударило — раз, другой, третий — тяжёлыми, гулкими толчками.

Дорожка была пуста. Совершенно пуста.

— Какого чёрта сейчас произошло? — прошептала она в темноту, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло, чужо, и эхо старого парка подхватило слова, разбило и развеяло в ветвях.

Никто не ответил. Даже ветер стих — словно тоже прислушивался.

Настя сглотнула. В висках застучало. Она приказала себе двигаться — просто идти, переставлять ноги, не думать. Галлюцинация. Переутомление. Восемь часов на ногах без нормального перерыва, да ещё и субботний завал. Вся дурь с тенями и ножами — просто мозг сыграл шутку.

— Дикая ахинея, — прошептала она. — Совсем рассудком тронулась.

Она встряхнула головой, словно пытаясь вытрясти из ушей остатки чужих голосов. Сейчас — рывок до развилки, поворот направо, тротуар, пять минут дворами — и она дома. Горячий душ. Кофе. Всё пройдёт.

Настя шагнула вперёд.

И мир подернулся дымкой.

Реальность поплыла, словно смотришь сквозь раскалённый воздух над костром. Парк вокруг потерял чёткость, контуры деревьев размылись и задрожали. Воздух в один миг выморозило до звона в зубах — ледяной укол вонзился в лёгкие, обжёг слизистую. По коже, от шеи до лодыжек, пробежала колючая волна мурашек — каждая волосинка встала дыбом. Глаза на секунду потеряли способность фокусироваться; когда зрение вернулось, всё вокруг стало другим.

Свет уличных фонарей аллеи погас — не постепенно, не по одному, а сразу, будто кто-то накрыл ладонью весь мир. Настя зажмурилась, часто заморгала.

Открыла глаза — и тихий вскрик застрял в горле.

Она стояла по колено в снегу. Сухом, колючем, несущемся с дикой скоростью. Парка больше не было. Деревья, кусты, тропинки — всё исчезло, стёрто до голой белизны. Вокруг, во все стороны, до самого горизонта, простиралась снежная пустошь — слепящая, безжалостная, искрящаяся под невидимой луной.

А над пустошью вздымались горы. Чёрные, исполинские, они вспарывали тёмное небо острыми пиками, уходящими за пределы видимости. Горы стояли стеной, полукольцом, словно загоняя в безвыходную ловушку. Ни огонька, ни дороги, ни признака жилья — только снег и камень.

Ветер ударил в лицо. Не тот осенний, влажный, привычный — а ледяной, пронизывающий, швыряющий в щёки острые льдинки. Сухой снег закружил вокруг, под порывами ветра забился в складки бордовой кофты. Ледяной холод мгновенно прошил её насквозь, парализуя мышцы, выбивая дыхание. Настя в одной кофточке и джинсах оказалась совершенно беззащитна перед этим морозом.

— Что… — выдохнула Настя, и пар изо рта вылетел густым облаком, тут же разорванным ветром.

Договорить она не успела. Вдалеке, на границе видимости — там, где снежное поле встречалось с подножием гор, — мелькнул огонёк. Рыжий, дрожащий. За ним второй, третий. Факелы.

Их приближение сопровождалось звуками, от которых внутри всё сжалось в ледяной ком: лай собак — хриплый, яростный, голодный — и глухой, нарастающий стук десятков копыт. Сквозь свист ветра донеслись грубые голоса:

— Там кто-то есть! Я вижу его! Эй, сюда! — крикнул один, резко, отрывисто, перекрывая ветер.

Настя попыталась сделать шаг назад — и провалилась глубже в снег. Ноги увязли, онемевшие от холода, они не слушались. Сердце колотилось под горлом, гоняя по жилам кровь, ставшую вдруг горячей и быстрой. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в животе.

Факелы приближались с пугающей скоростью. Сквозь метель она разглядела силуэты: повозки, запряжённые тяжёлыми лошадьми, покачивались на ходу, подпрыгивая на невидимых под снегом ухабах. В повозках темнели фигуры людей — коренастые, укутанные в тяжёлые меха и плащи. Один, стоявший на передке головной повозки, держал поводья одной рукой, а второй размахивал факелом, выкрикивая что-то товарищам.

— А где остальные? — прогремел голос с другой повозки, той, что шла чуть правее, — раздражённый, почти злой. — Я не вижу остальных! Их должно быть больше. Владыка предупреждал, что они обязаны явиться все вместе, иначе сила не восстановится! Вся причина наших неудач именно в этом. Я не вижу других!

Настя стояла, вросшая в снег, не в силах отвести взгляда от этого безумного зрелища. Разум метался, хватался за обрывки объяснений. Сон. Это сон. Либо у неё окончательно съехала крыша — прямо здесь, в городском парке.

А потом произошло нечто, чему она уже не могла найти никаких объяснений.

Вокруг стояла ночь, но глаза Насти вдруг начали видеть иначе. Сначала проступили общие очертания: громады гор, зубчатые силуэты на фоне неба. Потом — детали, словно тьма и летящий снег перестали быть для неё преградой. Зрачки будто расширились до предела, впуская свет далёких факелов, и реальность проявилась чётко и ясно. Она отчётливо видела силуэты людей в мехах, контуры повозок, мощные тела лошадей, пробивающихся сквозь метель.

Холод, страх и это нездешнее зрение слились в невыносимый коктейль. Настя почувствовала, что её сейчас вырвет — или она просто рухнет в снег и потеряет сознание от пронизывающего мороза.

— Что здесь происходит? — забормотала она, отступая. Снег скрипел, не пускал, хватался за онемевшие ноги.

Факелы уже выхватывали из метели её фигуру — маленькую, нелепую в тонкой городской одежде посреди этой дикой, ледяной пустоши. Один из всадников на головной повозке вскинул руку, указывая прямо на неё, и в этом жесте было столько грубой, беспощадной уверенности, что у Насти внутри всё оборвалось.

— Держи направление! Не дай ей уйти! — рявкнул он, перекрывая вой ветра.

Настя отвернулась. Сделала то единственное, что пришло в голову: зажмурилась так крепко, что перед глазами вспыхнули алые круги, и стиснула кулаки до боли в ногтях, будто сама боль могла удержать её в реальности.

И мир совершил кувырок.

Звуки пропали не сразу, а будто схлопнулись слоями: сначала стих лай, потом стук копыт, потом растаял хриплый крик, и последним исчез вой ветра — не оборвался, а постепенно истаял, как звук, который уносит всё дальше по длинному коридору. Пронизывающий холод отступил не разом, а как бы пятясь, нехотя, словно разжимая ледяные пальцы.

Настя открыла глаза.

Она стояла посреди заброшенного городского парка. Та же тропа, те же деревья, те же корявые ветви, сплетающиеся над головой в неровный свод. Фонари аллеи по-прежнему лили желтовато-оранжевый свет, такой тусклый и привычный, что от него на секунду даже защипало в глазах. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё.

Снег, забившийся в складки одежды, словно впитывался в ткань — быстро, неестественно быстро, оставляя бордовую кофту и джинсы насквозь мокрыми, подчёркивая инородность этого снега в осеннем парке. Ледяная вода стекала по плечам, капала с волос на воротник, с джинсов — на землю. Мокрая ткань прилипла к телу. Пальцы дрожали — мелко, непрерывно, независимо от воли. Лицо, когда она коснулась его кончиками пальцев, оказалось белым как полотно и обжигающе холодным.

Она сделала судорожный вдох. Выдох. Ещё один вдох — глубокий, рваный, будто лёгкие заново учились втягивать этот сырой, пахнущий прелью воздух.

И тут же её накрыло странным оцепенением.

Животный ужас, гнавший её в ледяной пустоши, отступил. На смену пришло глубокое, почти гипнотическое спокойствие, похожее на шок. Это было вязкое, тяжёлое оцепенение, как мокрое одеяло, которое накидывают поверх всего, что чувствуешь. Она стояла неподвижно, слушала тишину парка и дышала ровно. Но сквозь эту ватную пелену постепенно прорывалась дрожь. Тело не верило в спокойствие разума.

Где-то глубоко, на самом донышке, гнездилась уверенность — не мысль, не догадка, а именно уверенность, абсолютная и беспощадная: тот холодный, заснеженный мир забрал себе часть её души.

И именно сейчас, стоя на мокрой от растаявшего снега тропинке под желтоватым светом умирающих фонарей, Настя ясно почувствовала: что-то в ней изменилось навсегда. Будто в том мире осталась не просто память о холоде и страхе, а часть её самой — та, что откликнулась на этот зов. И теперь она, Настя, удерживала себя здесь лишь усилием воли, но та, другая часть, уже повернулась лицом к снежной пустоши и манила за собой. Это чувство было так отчётливо, так физически ощутимо, что Настя даже прикрыла глаза, боясь не справиться и сделать шаг вперёд.

Она медленно опустила руки. Пальцы всё ещё подрагивали, но она не пыталась это скрыть. Просто стояла и смотрела вперёд, туда, где тропа уходила в темноту, и ждала, что мир снова шевельнётся.

Но парк молчал. Только где-то далеко, за пределами узкой полосы света, хрустнула ветка — один раз, сухо и коротко.

Настя вздрогнула. Оцепенение спало, и впервые за весь вечер ей стало по-настоящему страшно. Не от того, что она увидела, а от того, что теперь она не знала, чему верить: своим глазам, своим ощущениям — или этому чуждому зову, который навсегда поселился внутри.