Kitabı oxu: «Где не гаснет заря»

Şrift:

Где не гаснет заря

Роман в трёх ночах, с утром и эпилогом

«…Или он для того лишь и создан, чтобы хоть мгновение побыть в соседстве с твоим сердцем?..»

Ночь первая

I. Беглец

Была чудная ночь, такая ночь, какая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое светлое, такое прозрачное, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?

Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень молодой, но пошли его вам господь почаще на душу!

Говоря о людях сердитых и капризных, я не мог не припомнить и своего собственного поведения. С самого понедельника меня мучила какая-то удивительная тоска. Меня зовут Артём, фамилия моя Северный, и, право, никогда ещё фамилия не была так некстати человеку: я вовсе не северный, а самый петербургский, самый казённый, самый сидячий. Девять лет я служу, девять лет хожу в один и тот же час по одной и той же набережной, и меня уже знает каждый фонарь, а я знаю каждый фонарь и даже, кажется, их настроения. Какой-нибудь третий слева на Фонтанке хандрит в дождь, а в ясный день глядит франтом.

Но чтобы вы поняли, как человек дошёл до побега, я должен рассказать вам про пятницу.

Пятница началась, как начинались все мои пятницы: с лифта, который застревал между третьим и четвёртым этажами ровно на столько секунд, чтобы успеть возненавидеть весь белый свет, и с Павла Игнатьевича, начальника нашего отдела, который встретил меня у дверей с папкой в руках и с таким лицом, какое бывает у врача, несущего дурной анализ.

— Северный! Вы-то мне и нужны. Отчёт за квартал.

— Он лежит у вас на столе со вторника, Павел Игнатьевич.

— На столе он лежит, — согласился он задумчиво, — а вот в голове у меня его нет. Перескажите вкратце.

Я пересказал вкратце. Он кивнул, поморщился и велел «добавить динамики». Динамики в квартале не было никакой: он был так же неподвижен, как я сам. Я просидел над ним до семи вечера, придумывая динамику, и, придумав, почувствовал себя мошенником и немножко поэтом, что, как известно, почти одно и то же.

В коридоре меня догнала Зиночка из бухгалтерии, существо доброе и бесстрашное.

— Артём Сергеевич, вы чего такой серый? — спросила она. — Прямо как ваш пиджак.

— Пиджак у меня синий.

— Вот я и говорю, — сказала Зиночка и убежала.

Я дошёл до дому, поднялся к себе, повесил пиджак, сел на кровать и посмотрел на обои. Тут-то и случилось то, о чём я вам говорил. Я вдруг понял, что если проведу ещё один вечер в своей комнатке, с обоями, в которых знаю каждый цветочек, то сойду с ума или, что ещё хуже, сделаюсь окончательно доволен.

И я бежал.

Я взял сумку, сунул в неё две рубашки и книгу, которую никогда не дочитаю, и сел в ночной поезд. Ехал, ехал, ехал; в окне всё менялось: сначала мелькали серые дома, потом дачи, потом всё реже и реже, и наконец потянулись леса, чёрные, как сажа, и светлое небо над ними, которое не хотело темнеть. Проводница, женщина с усталыми добрыми глазами, принесла мне чай в тяжёлом подстаканнике и спросила:

— До Сортавалы?

— До Сортавалы. А оттуда как-нибудь до Импилахти.

— Это вас кто же туда надоумил? — удивилась она. — Там ничего нет. Камни, вода, и всё.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Мне как раз этого и не хватает.

— Камней?

— Воды, — ответил я, не очень зная, что говорю. — И чтобы ничего.

Она посмотрела на меня внимательно, как смотрят на человека, который собирается сделать глупость, но глупость безобидную, и ушла. А я пил чай, и в нём дрожала ложечка в такт колёсам, и мне казалось, что я не еду, а лечу по какой-то светлой трубе, на другом конце которой меня кто-то ждёт.

В Сортавале я пересел на старый автобус, где пахло бензином и мокрой одеждой. Водитель, большой рыжий мужчина с руками, как лопаты, всю дорогу молчал, а на подъезде сам заговорил, не оборачиваясь:

— Вы к кому?

— Я снял дом. У Анфисы Тихоновны.

— У Тихоновны, — повторил он и усмехнулся в рыжую бороду. — Ну, это хорошо. Она вас сама разглядит.

— Что значит «разглядит»?

— Это значит, — сказал он, — что молчать будет, а всё про вас знать.

Мне стало немного не по себе, но тут лес расступился, и в разрыве между соснами сверкнуло что-то огромное и белое, и я забыл о всякой Тихоновне.

II. Дом на берегу

К вечеру я очутился в Карелии, в деревне Импилахти, на северном берегу Ладоги, в снятом на три дня доме.

Дом оказался маленький, бревенчатый, потемневший от времени, с крылечком и крохотной банькой на задворках. Наличники окон были выкрашены когда-то в голубой цвет, но краска облупилась, и дом смотрел на мир, как старый моряк, которого не обманешь ни ветром, ни лестью. Хозяйка, молчаливая женщина лет шестидесяти с мягким северным выговором, встретила меня на крыльце. Она была невысока, сухощава, в тёмном платке; лицо её, обожжённое ветром, казалось вырезанным из тёмного дерева, а глаза были светлые, почти прозрачные, цвета озёрной воды в пасмурный день. Она оглядела меня с головы до ног, и я почувствовал себя пиджаком, который выбирают в магазине.

— Артём, — сказал я и протянул руку. — Северный.

— Анфиса Тихоновна, — ответила она и руку пожала так крепко, что я чуть не вскрикнул. — Северный, говорите? Хорошая фамилия. Не по вам.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Все, — признался я.

Уголки её губ дрогнули, и я понял, что это здесь заменяет смех.

Она показала мне комнату: узкую кровать с лоскутным одеялом, стол у окна, печку, пахнущую холодной золой, и полку, где стояли три книги без корешков и банка с сухим зверобоем. В окне, прямо за огородом, за плетнём, за узкой полосой камышей, лежало озеро.

— Сеть тут не ловит, — сказала хозяйка. — Если вам кому нужно звонить, надо на горку, к берёзе. Но я бы не советовала.

— Почему?

— Оттуда всё видно, — сказала она, не пояснив, что именно. Потом отдала мне ключ и прибавила: — Озеро близко. Не заблудитесь, там свет долго не гаснет.

И ушла, и дверь за ней закрылась так тихо, будто её и не было.

Я вышел на крыльцо, и тут со мной случилось то, что случается, я думаю, с человеком, которого долго держали в тесной комнате и вдруг выпустили на простор: я остановился как вкопанный.

III. Ладога

Передо мной лежала Ладога. Она была тиха, огромна и бледна, как молоко, в которое капнули немного серебра. Берег был изрезан заливами; из воды торчали гранитные валуны, круглые, тёмные, будто спины каких-то древних зверей, уснувших в воде и не пожелавших просыпаться. За ними чернели острова, поросшие соснами, и каждая сосна стояла отдельно, прямая и важная, словно чиновник высокого ранга на приёме. Воздух был так чист, так пах смолой, водой и нагретым за день камнем, что у меня закружилась голова, как у человека, отвыкшего дышать.

И было светло. Часы показывали уже за одиннадцать, а небо на севере не гасло, а только розовело и желтело, как будто заря и не думала уходить, а лишь присела отдохнуть на краю озера. Это была белая ночь, мои любезные, настоящая, северная, и не такая, как в Петербурге, где она полна мостов, огней и толпы, а тихая, почти строгая, одинокая.

Я спустился по тропинке к самой воде. Тропинка была узкая, усыпанная сосновыми иглами, и пахла нагретой хвоей и чем-то горьковатым, вроде полыни. Вода у берега была такая прозрачная, что видны были каждый камушек на дне, каждая водоросль, каждая крохотная рыбка, застывшая на месте, как мысль, которую забыли додумать.

Я сел на камень, тёплый ещё от дневного солнца, и мне вдруг стало так хорошо и так грустно, что я чуть не заплакал. Где-то далеко прокричала птица, должно быть гагара, и крик её прокатился над водой, как вопрос, на который никто не ответит.

«Вот, — думал я, — я прожил девять лет, и ни разу никто не встретил меня так».

— Гагара, — сказал за моей спиной негромкий голос. — К перемене погоды.

Я вздрогнул и обернулся. На перевёрнутой лодке, метрах в пяти от меня, сидел старик. Я не заметил его, потому что он был одного цвета с лодкой, и с берегом, и со всем вокруг: серо-бурый, обветренный, с трубкой в зубах, дымок которой вился вверх так прямо, что казалось, будто его провели по линейке.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я вас не заметил.

— Меня многие не замечают, — согласился старик. — Это полезно. Я Тимо. А вы городской.

— Откуда вы знаете?

— Вы сидите на камне так, будто он может исчезнуть, — сказал Тимо. — Здешние сидят иначе. Они знают, что камень никуда не денется. Камень — это единственное, что тут надёжно.

— А что ненадёжно?

— Всё остальное. — Он выпустил дым. — Вода. Погода. Люди. Особенно люди, которые обещают.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Тимо смотрел уже не на меня, а куда-то за мою голову, на озеро, и лицо его сделалось неподвижным, как у человека, увидевшего знакомое, но не желанное.

— Вот, — сказал он тихо. — Опять.

Я повернулся.

В километре от берега, там, где чернел самый большой остров, поросший редкими соснами и похожий издали на спящего зверя, вспыхнул огонь. Не костёр: огонь был слишком маленький и слишком ровный. Крохотная жёлтая точка, неподвижная и тёплая, как глаз. Она горела на самой высокой точке острова, там, где, как мне показалось, стояла какая-то невысокая каменная пирамида. А потом точка дрогнула, поплыла и стала спускаться, и я понял, что это человек несёт лампу.

От острова к берегу двинулась лодка. Я видел, как она скользит по бледной воде, чёрная и узкая, как стрела, и как мерно поднимаются и опускаются вёсла. В лодке сидела одна фигура. Лампа стояла у её ног и освещала снизу лицо, которого я не мог разглядеть, и руки, бледные, как вода.

— Кто это? — спросил я шёпотом.

Тимо долго молчал.

— Не смотрите долго на огонь, городской, — сказал он наконец. — Он зовёт. Особенно тех, кому нечем заняться. А вы, по лицу, как раз такой.

— Но кто это?

— Это, — ответил Тимо, поднимаясь и выколачивая трубку о борт лодки, — не моё дело и не ваше. Спокойной ночи.

Он ушёл по берегу, не оглянувшись, и через минуту растворился в светлых сумерках так бесследно, что я усомнился, был ли он вообще.

А лодка приближалась. Она вышла из тени острова, и я увидел, что за вёслами сидит женщина. На ней была светлая куртка, волосы тёмные, собранные кое-как, и она гребла так умело и так упрямо, как гребут люди, которым нужно непременно успеть. Лодка ткнулась носом в песок в десятке шагов от меня. Женщина выпрыгнула, подхватила лампу, потушила её одним движением и выпрямилась.

На секунду мы встретились глазами. Она была совсем молода, лет двадцати восьми или двадцати девяти, с лицом не то чтобы красивым, но таким живым, что красота рядом с ним показалась бы глупой: тёмные брови, сведённые усталостью, серые глаза, скулы с лёгким румянцем от ветра. В глазах у неё было что-то такое, чего я не мог назвать: какое-то ожидание, которое ни разу не получило ответа и всё же не сдавалось.

Мне стало неловко, как бывает неловко, когда застанешь человека в чужой тайне. Я вскочил.

— Простите, — пробормотал я. — Я не хотел…

— Вы сидите на моём камне, — сказала она.

Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, с мягким северным выговором, и сказала она это не сердито, а скорее устало, как говорят о вещи, которую давно перестали считать своей собственностью.

— Я немедленно…

— Нет-нет. — Она махнула рукой. — Сидите. Просто я приходила сюда каждую ночь, и привыкла, что камень пустой. — Она помолчала и вдруг прибавила тише: — Он тёплый. Этот камень долго держит тепло. Вы заметили?

— Заметил, — сказал я.

— Хорошо, — сказала она, как будто это было очень важно. — Значит, вы хороший человек. Плохие этого не замечают.

Она вытащила лодку на песок, перекинула через плечо сумку, взяла потухшую лампу и, не простившись, пошла вверх по тропинке. Я смотрел ей вслед, и сердце моё, любезный читатель, билось так, как не билось девять лет, глупо, звонко, как будто хотело вырваться и догнать её.

— Подождите! — крикнул я. — Как вас…

Но она уже скрылась за соснами. Остались только мокрый след на песке, лодка с вёслами и тишина, которая вдруг показалась мне не пустой, а полной, как чаша.

Я долго стоял у воды. Над островом, над чёрным силуэтом, над каменной пирамидой, где ещё минуту назад горел огонь, небо стало розовым и золотым, и свет его лёг на воду широкой дорогой. Кто она? Кому она светит? И почему мне показалось, что, уходя, она всё-таки на мгновение обернулась?

Я не знал. Я знал только одно: что приехал в эту деревню на три дня, и что один из них уже кончился.

Pulsuz fraqment bitdi.

1,24 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
08 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
50 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: