Kitabı oxu: «Нашествие»
От автора вместо предисловия и посвящения
Я вижу это произведение как панк-роман. И хотел бы написать другой роман, вовсе не «панк», но в 2025 году этого сделать не могу. Вернее, могу, но «в стол». Поэтому написал «Нашествие», где спрятал «Безмолвие». Получается, что перед читателем книга о несуществующей книге в мире, которого нет. Стоит пояснить: Все описанные события, места, герои и менталитеты являются производным воспалённого подсознания автора и к настоящему Миру не имеют никакого отношения. Совпадения имён, исторических реалий и высказываний совершенно случайны. Автор не разделяет ни одну из точек зрения героев (за исключением, конечно, самых добрых и светлых). Персонажи — симулякры симулякров. Истины и откровений в их словах искать не стоит. Все иные мнения о книге являются происками спецслужб Империи, Белогорья, Эльфийского Союза и их противников. Любые выводы и эмоции, возникшие в процессе и по итогу чтения, имеют место быть и могут быть как правдивыми, так и ложными. Но — настоящими.
Часть 1 — Белокаменная. Мемуар 1 — Контора
Первого иномирца я поймал в сорок шесть. То был горластый активист — когда вязали, орал, как диавол. Кичился, угрожал, тряс патлами, в перерывах воплей харкался. Знал, что отправят в узилище. Плеснул мне в лицо зельем для художеств, тварь. Но сейчас не об этом.
Все мы не без греха. Так вот и я — Иван Васильевич — грешен. Стыдно мне. Поэтому расскажу.
Повысили тогда. Не Кешу, а меня. Кеша обиделся страшно: отсел за свободный и устланный старой пылью стол, долго смотрел, пыхтя, потом встал и утащил туда свой барс. Ни слова не говоря, лишь поматериваясь, стал подключать его шланги, жать на кнопки, давить на рычаги, стучать пальцем по стеклу экрана. Так и не включил. Плюнул, вышел из кабинета за техрабом.
Новое место я не заслужил. Кеша достойнее. Он и служил дольше, и образование у него высшее, и звёзд заработал. Заработал, кстати, не просто так — звезду одну посадил языкастую, слух и глаза она всем смозолила своими выпадками. За звезду — звезду, то бишь.
Шеф наш бывший, Кузьмич (благородный гном, между прочим), недавно отчалил на битву в Огрию и попал там в плен. Меня на его место и посадили. А за какие грехи? Вот за какие: двоюродный брат у меня выше Кузьмича в два раза и на два чина — полковник, сюда и посадил. А Кеша кто ему? Да никто. Хоть и умный дохрена.
— Своих мы к себе поближе держим, — сказал тогда брательник. — Да и тебе уже, Ваня, за сорок, пора и поруководить.
А кем руководить? Кешей? Им одним и есть.
Тогда работал я на Имперскую безопасность — в народе просто: ИБ. Контора как бы государственная — звания, погоны, всё как надо — но больше частная. Как ВК «Рядан» — великие имперские воины. Известно, для чего так сделано — чтоб было больше частных вложений. И работали чтоб лучше.
Но ещё десять лет назад был я обычным человеком, сторожевым ментом, патрулировал Белокаменную. Ещё раньше — охранником в гастрономе и грузчиком. Не складывалось всё у меня. Умом особо не вышел, верховных училищ ваших не оканчивал. По образованию я — обходчик ЖД-путей. Но ни дня по профессии не отработал.
В школе учился не ахти, но спортсменом был первоклассным. С семи лет батька отдал в борьбу, медалей целый ларь у матери до сих пор хранится. Затем подростком увлёкся гирями — второй ларец кубков. Между этим ходил в кадетах. Маршировали мы, помню, на парадах. Красивые, подтянутые, в форме имперской, в чёрных беретах. И дрались с пацанами с другой школы по-страшному. У них свой кадетский класс, а у нас свой. Вышли, помню, всем отрядом летом в лес в поход. В самую глушь зашли, с тропы свернули, потом ещё свернули, чорт знает куда забрели и разбили там лагерь. Темнеет, мы уже браги напились, сидим у костра, байки травим военные и слышим — музыка. Собрались втроём, пошли на разведку. Шагов сто прошли, видим — эти там сидят, с девками! Мы как были трое, так и ринулись в бой. Получайте, огралюбы клятые! Расфигачили им там всю поляну, по соплям надавали знатно. Но и сами, конечно, получили, чего таить. Потом с ними же и допивали свою брагу. Побратались, в общем.
Ну и в пятнадцать после школы ушёл в училище. Там с пацанами сколотили банду и махались с ПТУшниками все три года, пока одного не грохнули и нас не разогнали сторожевые.
Потом — армия. Два года от подъёма до отбоя. Учебка, квадратные сугробы по снежным ночам, а утром — уборка луж лопатами. Построения, тревоги, дуэли на мечах, стрельба из свитков, крылатый десант, школа жизни. Вышел старшим сержантом. Как раз в то время к власти в десятый раз на десятилетний срок пришла наша Святая Императрица. Всегда голосовал за неё!
Никуда устроиться не мог, без опыта даже обходчиком путей не брали. Взяли разгружать вагоны. Через месяц сорвал спину, долго лежал, а когда встал и вышел — узнал, что уволили. Кеша, тогда частный сантехник, сказал своим писклявым голосом:
— Не горюй! Я знаю, чего тебе делать…
Окончил по его совету курсы и взяли охранником в гастроном. За три года работы воочию наблюдал, как становится лучше жить: в первый год каждый день ловили воришек, во второй протянули кишки связи и поставили очи следить за всеми, а в последний и арки-карманки для поиска ножей. Мышь мимо нас проскочить не могла! Только лишь почтовая. Девиз нашего ЧОПа был: «Забота и безопасность!»
Брательник приехал в Белокаменную и сразу меня нашёл. Перевели его из Загорья нашего в столицу. Вот, устроил меня в ППС.
Сначала работали с бомжами и блаженными. Потом — с закладчиками. Гонялись за ними по паркам, неблагодарная работа. Иногда путан шугали. Так лет пять. Но вот стало интереснее: охраняли митинги, участвовали в акциях. На забастовках помогали сторожевым, вывозили в узилище тех буйных, коих скрутили наши молодчики. Тогда-то и появились на митингах иномирцы — провокаторы, пришельцы якобы из лучшего мира. ИБ с вниманием, но осторожно на них смотрела.
Заметили меня. Вернее, моего брата — и вот мы в конторе, работаем на благо Родины. Первым делом собрали папочки на отличившихся во всевозможных протестах иномирцев. Времена наступали неспокойные. Всё после возвращения полуострова в родную гавань. Огры совсем тогда очумнели: людей начали притеснять, устроили у себя репрессии всевозможные, ходили «хойда!» орали. «Хойда» — боевой клич ветеранов Великой Войны! Забыли клятые, кто тысячу лет назад её закончил! Кто народ-победитель! ИМПЕРИЯ! Ни как уж не вшивая Огрия!
— Фашисты! — говорил мне Кеша. — Всех их там пересажать надо! По главному каналу ковра показывали, как они со своими нацистскими символами стоят перед своим Богом-Вождём на коленях! Понимаешь? Сто лет с ними бьёмся, и ничему они не научились!
— Такое просто так оставлять нельзя, — отвечал я, разливая по чекушкам мору. — Они и наших там бьют!
— Это всё эльфы им устроили, — продолжал Кеша, поднимая чекушку. — Давай. За то, чтоб у всех врагов Родины ухи вострые поотпадывали!
Выпивали мы с Кешей нечасто, только по большим праздником. В тот день отмечали годовщину воссоединения полуострова с Империей.
Катя моя Кешу не любила. Считала его браголюбом и бабником. Кеша что тогда, что сейчас бессемейный. Ну, как, есть у него и сын, и дочь от разных женщин, плотит им обеспечение. Называет ошибками молодости.
А Катя у меня умничка. Работает учителем истории в средних классах. Рассказывает о великом пути нашей Империи. За все века как её только не величали, но оставалась она всегда землёй Родной.
С Катей мы познакомились в гастрономе, где раньше работал. Заходила она почти каждый день в местный продуктовый, покупала по две больших сетки всякого. Что странно: одна жила, это знал наверняка. Ни разу не видел с ней мужчину, ребёнка или даже мать-старушку. Снова тащила сетки, а у меня смена закончилась. Догнал, предложил помощь. Донёс сетки до её квартирки, да так и остался на двадцать лет, своего-то жилья у меня не было, только съёмный угол.
Продукты она носила в храм Империи, оставляла для нуждающихся. Как на зарплату учительницы можно купить столько всего? Собирала с родителей учеников. Конечно только с тех, кто добровольно подавал. На благое же дело! Но за такое сегодня выгнали бы тем же днём по одной лишь кляузе какой-нибудь ненормальной мамаши.
Столько вместе с ней прошли, и вот гордо носим нашивки имперцев. Она — как заслуженный учитель, я — как работник ИБ. Уже пять лет не сдаём красную и еду людскую не едим!
*
После утреннего вливания пошёл работать. Запустил барс. Тот захрюкал, заскрипел, затрещал и вывел картинку.
Вести Империи:
Попытка атаки огненными ядрами из Огрии в очередной раз провалилась: все затушены на подлёте к Белокаменной средствами противоогневой обороны;
Суточная сводка с битвы: уничтожена тысяча огров, сотня боевых коров пехоты, три военных поезда и один боевой дракон с метками ЭС на крыльях. Потерь среди личного состава имперцев нет;
МИД Империи выразил протест Эльфийскому Союзу в связи с уничтоженным драконом и напомнил об алых линиях в вопросе поставок боевых животных Огрии. Царь гномов Белогорья призвал все стороны к скорейшему завершению столетней битвы и к переговорам;
Пресечена попытка поджога пункта вербовки имперских войск. Поджигатель испепелён на месте.
Закрыл вести. Ничего нового.
— Здорова! — В кабинет влетел Кеша, схватил мою руку и затряс. — Слышал новости? Дракона подбили! Эльфийского!
— Знаю. Сколько за сто лет их уже извели? А всё говорили — вымирающий вид.
— Это эльфы их в своих алхимариях выводят! Я в ковре видел, передавали вчера. — Кеша засуетился возле своего стола, перебирая свитки. — Где же оно… А, Вот! — он вздёрнул скрученный пергамент. — Ты вчера ушёл, а пришло новое указание по нашему иномирскому активисту. Вот, прочти.
Взял, пробежался по строчкам.
— Как отпустили?!
— Ваня, я же говорил: надо больше под него копать!
— Да он меня зельем облил! Считай, совершил нападение! Сопротивлялся при аресте! Тут как минимум на две статьи!
— Это же не я придумал. — Кеша сел, зацепившись ногами за единственную ножку стула. — Написано: нет состава преступления.
Я встал, взял ватник. Кеша смотрел, моргая, ждал.
— В узилище я. Разберусь.
На лестнице закурил. Женщины, что-то обсуждавшие на площадке между пролётами, притихли, посторонились. Не здороваясь, прошел мимо, почувствовал их взгляды в спину.
В городе ночной снег уже растаял, но дорога была ещё мокрая, только начала прогреваться под восходящим солнцем. Обходя лужи, пошёл к стоянке извозчиков.
Мой как всегда сидел на облучке повозки. Лошадь что-то ела.
Извозчик увидел почти докуренную папиросу, гнилозубо улыбнулся, показал мне пальцами щепоть. Я подошел, отдал ему бычок. Мужик довольно крякнул, затянулся несколько раз. Когда пепел и недотлевший табак отпали от фильтра, положил окурок в карман.
— Ну, куда? — спросил извозчик, косясь на то, как усаживаюсь.
Я посмотрел на его бородищу, на то, что в ней копошилось, на повёрнутую ко мне половину лица — чумазую и в бородавках, — на торчащие из черепа чёрные рожки, в блестящий красный глаз и сказал:
— К Наталье.
*
Дома её не оказалось. Тогда поехал в верховное училище. Караулить.
Она вышла спустя час. Сбежала по ступеням крыльца, такая лёгкая, тонкая, юная… В руках — синие папки, прижимала к груди. Моя Наталья. Но меня не заметила, пошла в парк к компании молодых людей. Те поприветствовали мою любовь. Обнялась с каждым. На последнем, наконец, увидела мою повозку. Отстранила парня и стремительно пошла ко мне.
— Иван! Снова выслеживаешь?! — Показалось, что папками она запустит мне в голову, но пыл проходил с каждым шагом. — Что за шуточки! Я понимаю, что ты детектив, но я же не какая-нибудь преступница, чтобы за мной вот так из-за кустов…
— И тебе привет, малышка.
Она, глянув на извозчика, смутилась.
— Какая я тебе?..
— Ну, хватит. Залезай давай, садись рядом.
Залезла, села, накрыв колени папками.
— Куда, барин? — спросил извозчик.
Наташа поправила волосы — синие до плеч — и с интересом взглянула на меня.
— В театр! — ответил я извозчику.
Показывали новую пьесу «Басня стужи и зноя» Романа Снегового. Снеговой — талантливый драматург, на его постановки ходила даже сама Императрица. Единственный иномирец, достойный славы, а не узилища.
Сели в третьем ряду. Колени Наташи были белы и манящи. Папки она оставила в повозке, и теперь поправляла платье, тянула его книзу, но никак не удавалось скрыть всю эту прелесть.
— Не смотри! — не выдержала она.
— Чего я там не видел, — сказал, снял ватник и накинул ей на ноги.
Наталья покраснела, обернулась, встретилась с презрительным взглядом дамы в круглых крохотных очках без дужек — казалось, очки вот-вот скатятся с носа, полетят вниз и с писком разобьются.
— Холодно здесь, — объяснила Наташа и отвернулась. Дама лишь блеснула стеклом очков и кончиком клыка.
Погасили свет. На сцену вышел воспетый в пьесах Снегового великий богатырь Гордомунд-Наш в развевающейся плащанице. Жена моя рассказывала о нём детям на уроке истории каждый год: сын Белогорья, был обычным пахарем в Империи, но началась столетняя битва, и отправился он защищать Родину. Потерял всех товарищей, в одиночку одолел врага, с боем дошёл до стен столицы Огрии, но пришло повеление от самой Императрицы: в город не входить, отойти на безопасные рубежи. С ограми и эльфами договорились! Гордомунд-Наш скинул наземь плащаницу, плюнул на воротА Огриграда да и вернулся в родную деревню в Белогорье, где его — героя — отравили завистники-супостаты палёной морой. И сгинул богатырь земли Великой. А огры и эльфы клятые обманули всеблагую и всепрощающую Императрицу, и длится битва уже сотню лет.
У детей к концу урока был лишь один вопрос к учителю Кате: а почему Гордомунд — и Наш? Гордомунд-то поня-ятно, — махали они рукой, — а Наш? Катя отвечала: а чей ж ещё-то? Не эльфийский же! И не белогорский, хотя и родился там великаном среди гномов… Наш!
*
Извозчик остановил у дома Наташи.
— Ну? — Она повернулась ко мне. — Целоваться будем?
Моя рука, всю дорогу лежащая на её колене, поползла выше.
— Нет-нет-нет! — Наташа замотала головой, попыталась убрать руку, но та, непослушная, всё ползла, лишь чуть замедлилась.
— Почему?
— Сегодня и завтра — только целоваться. — Наташе наконец удалось освободить ногу от моей хватки.
— Что, опять красные? — Смотрел на неё с недоверием. Внутри горела страсть. Похоже, придётся тушить.
— Вообще-то у эльфиек они приходят чаще, если ты не знал! — Наташа сжала губки, но снова надула и сказала: — Так что, целоваться?
Накинулся на её губы. Заметил, что извозчик смотрит в шторку — задёрнул от него.
— У-у! — Наташа оттолкнула, схватилась за рот. — Поумерь свой пыл! Снова меня клыком прокусил!
По её подбородку сбежала капелька красной. К огню страсти добавилось то звериное чувство охотника-имперца.
— Ваня, вдохни и выдохни, — сказала Наташа, отстраняясь и усмирительно показывая ладони.
Я уставился на неё, выдавил:
— П-прости…
— Пойду, — Наташа открыла дверцу, не сводя с меня глаз.
— Постой. — Провёл себе по лицу рукой, успокаиваясь. — Когда могу приехать?
— Я тебе мышку пошлю.
Уже собиралась уйти, но схватил за запястье:
— Не обижаешься?
— Ваня, нет! Не в первый раз! Но больше так не делай. Пока!
Ушла. Смотрел ей в след через проём дверцы, пока не зашла в дом.
— Куда, начальник? — спросил извозчик.
Я покатал во рту вкус Наташи — всё-таки у эльфов красная слаще, чем у людей. Такая бархатистая, нежная… Как я до сих пор не сожрал эту красотку?
— Нача-алник?!
— В узилище вези, куда ещё! Чорт ты лысый!
*
— Ну и что, что чорт, — ворчал в дороге извозчик. — Ну и что, что лысый? Зачем напоминать? Зато кровушку мою не попьёте, как у человеков, погано вам…
— Я слышу! — крикнул ему в окошко. Извозчик подпрыгнул, выматерился и погнал быстрее.
В узилище я зашёл без пропуска — сторожевой вытянулся, отдал честь, косясь на мой рукав с нашивкой. Я прошёл через рамку. Рамка завизжала на весь этаж, но сторожевой быстро выжал рычаг, прекратив её истерику.
Не стучась, я открыл дверь кабинета начальника узилища. Начальник сидел, уставившись в экран барса. Позади на стене висели портреты Императрицы и её отца. Оба в профиль, смотрели друг на друга.
— Где иномирец? — спросил начальника, снимая ватник.
— Какой? — Начальник поднялся. Нерешительно стал то поднимать к голове, то протягивать руку. Я, повесив ватник на спинку стула, перехватил его пятерню, сжал ладонь и, глядя в глаза, сказал:
— Активист. Я его полгода разрабатывал. — Сжал руку сильнее. — Почему отпустил?!
— Иван Васильевич, — заторопился начальник, изворачиваясь всем телом в желании освободиться из моих тисков. — Так решил судия… Нет доказательной базы! Дольше трёх ночей держать не имеем права!
— А вот это что?! — отпустил начальника и указал на свою щёку. — Не доказательство?!
Начальник узилища несколько раз глянул мне в лицо, с каждым разом смущаясь всё сильнее, выдавил:
— Ваш протокол… о нападении на сотрудника ИБ… вы его сделали по старой форме… судия во внимание не принял…
— По какой ещё старой, упырь? — надвинулся на него через стол. Начальник отступил к стене с портретами вождей. И вдруг, словно почувствовав защиту ликов, заявил:
— Прошу не выражаться, Иван Васильевич! Мне дали приказ — я исполнил! Иномирец убыл за границы Белокаменной ранним утром, ещё даже снег не сошёл!
— Вы ему и подписку о невыезде не дали?!
Я обошёл стол, приблизился к начальнику, взглядом вдавив его в стену. Но отвернулся, сел за его стол, разблочил барс, начал искать досье на активиста, нашёл, залил его данные в осферу, нажал «обработать». Вышло несколько билетов, с разных станций в разные забугорские города. Отправление — через час, и два, и три.
— Да я тебя, упыря… — проговорил я, вставая.
— Прошу не выражаться! — завизжал начальник, выставив клык и схватив стену за спиной растопыренными пальцами. — Не было оснований! Судия сказал: надо лучше собирать базу!..
— Ты меня учить будешь, как работать?!..
Поперхнулся и отложил разборки — времени в обрез. Вышел из кабинета, по длинному коридору — в самый конец, в канцелярию.
— Одну мышь в управление! Срочно!
Писарша выпучилась на меня, расплескав по кнопкам барса горячий чай. Кнопки вытянулись, вздыбились соскАми — барс с досады зашипел.
— Пиши: первая часть: наряды на вокзалы: Южный, Юго-западный, Западный, Северо-западный, Огринский и Эльфийский. Вторая часть: Задержать: иномирца активиста Магомедова А-Вэ. Примета: патлы. Поняла?!
— Да-да-да-да-да… — Писарша шлёпала по кнопкам, брызги пролитого чая летели в разные стороны.
— Вторую часть дублируй на все вокзалы. Мыши есть?!
— Да-да-да… А на все вокзалы вообще или только на эти?
— На все!
— На все мышей не хватит!
— Тогда на эти! Чорт!
— На эти, так на эти. — Писарша надулась. — И я, к вашему сведению, уже давно не чорт. По паспорту — человек!
*
Извозчик нёсся по Имперскому проспекту. Я подгонял. Мужик рычал, хлестал лошадь. Та ржала.
Мимо проносились столбы линий кишок связи, ковры. Те висели высоко, развевались. На них Императрица рассказывала о новой жилищной программе для правнуков ветеранов битвы, что добровольно отправятся защищать Родину. Властный голос разносился по всему проспекту, перескакивал с ковра на ковёр. Только здесь они были говорящими.
В конторе Кеша уже вовсю рассылал сторожевых на вокзалы.
Я сел за свой барс, надел маску. Она закрыла глаза, нос, рот и уши. На щеках при каждом выдохе надувались кожаные мешки. В ушах забулькало, будто опустил голову в воду. Нырнул в хаб осферы и вынырнул на ближайшем вокзале в главных очах. Словно парил под купольным сводом. По залу роились люди. Меж их стоп — вереницы мышей. Если размыть изображение, то похоже на живое болото.
Слишком крупно. Перепрыгнул в очи вокзального через его рог-транслятор — знаю, что в гражданских прыгать запрещено, но за пять секунд меня отследить не успеют. Просмотрел списки отправления составов. Вот! Уходит через пять минут. Регистрация — так-так-так… Не проходил!
Втягиваюсь обратно в хаб, выныриваю на следующем вокзале…
Нахожу активиста только на пятом. Уже отметился, сидит на перроне, спрятав лицо в свисающих патлах. Отправление через полчаса.
— Быстро! — Я сорвал маску. Кеша отпрыгнул. — На Западный вокзал! Он там!
*
— Все кони под сторожевыми. — Конюх потел, шевелил мохнатыми бровями и усами. — Я чего поделаю, начальник?
— Чорт! — Протянул руки, желая придушить конюха. Тот отпрыгнул, цокнув копытцами.
— Начальник, — сказал он обиженно. — Ну, зачем обзываешься…
Я вылетел из конюшни. Извозчик курил чей-то бычок, довольно щурясь. Увидев меня, выпучил глаза, спрятал окурок в карман.
— Коня! — заорал я.
— Чего?
— Коня дай! Распрягай! Живо!
Извозчик спрыгнул.
— Да как же, у меня и седла нет.
— Конюх! Чорт! Тащи седло!
*
Я скакал по Имперскому проспекту, криком разгоняя прохожих и других наездников. Повозки шарахались в стороны, накрениваясь на один бок.
Темнело, становилось всё холоднее. Конь ржал, он него валил пар. Я знал, что в это время загонять лошадь нельзя — у животного от быстрого похолодания может свести мышцы, и наездник рискует упасть вместе с ним прямо на дороге. Но выбора у меня не было: поезд отправлялся через пятнадцать минут, а скакать до станции ещё не меньше двадцати.
Началась метель. Дорога затянулась коркой, покрылась снегом. Я уже видел станцию. Поезд стоял на путях, дым валил из трубы. Вой — и состав тронулся.
Конь норовил свернуть, дёргался, ржал, но я не позволял, направлял его прямо на железную дорогу, вслед за поездом. Насыпь уже была в снегу. Конь, несмотря на мой гнев, сбавил темп.
— Пошла!!!
Догнал поезд, поскакал сбоку. Свет станции вскоре пропал, и в темноте конь совсем взбесился, встал на дыбы. Я удержался, ударил его. Тогда зверь в три прыжка настиг локомотив, обогнал и поскакал перед ним.
Я показывал знаки машинисту, чтобы немедленно остановил, но поезд шёл.
Конь захрипел и упал. Я полетел на пути. Поезд завыл, свет его фар неумолимо надвигался на меня. Я напряг все мышцы и отскочил в сторону. Конь попал под состав.
Я встал на ноги, весь в снегу. Оказался на середине состава. Тот уже остановился, пыхтел, фыркал. Пар валил из-под колёс. Я забрался на подножку ближайшего вагона, рванул дверь в сторону, ввалился внутрь.
— Вы чего?! — заорала на меня проводница.
— И-Бэ! — Я пошёл по вагонам. Испуганные пассажиры прятались под одеяла. Из-под одного заметил торчащие патлы. Схватил за них, выволок вопящего активиста в проход.
