Kitabı oxu: «Илирион»

Илирион

«Да будет ведомо ищущим:

Когда луна стоит в доме Скорпиона, а чело твое коснется медной пластины с начертанием трех имен, свершится разворот. Не как обычный сон придет он, но как врата в иную мерность бытия»

Трактата о сокровенных вратах сознания

(Антиохийский архив, кодекс Δ-417, V век н.э.)

Глава 1: Обычный день

Утро началось, как всегда, с дребезжащего будильника. Звук, въевшийся в подкорку за последние пятнадцать лет, резанул Марка по нервам. Он застонал, шаря рукой по тумбочке, пока не нащупал пластиковую коробку и не шлепнул по кнопке. Тишина. Густая, липкая, наполненная запахом вчерашнего ужина и пыли. Рядом пошевелилась Мария, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой. Ее утреннее «доброе утро» давно превратилось в молчаливое взаимное игнорирование.

Марк откинул одеяло. Холодок линолеума под босыми ногами. Тусклый свет раннего рассвета пробивался сквозь щели в шторах, освещая знакомый до боли пейзаж спальни: комод с потертым лаком, фотографии детей на стене, где они улыбались ярче, чем сейчас, вечно неубранную кучу одежды на стуле – памятник их общей усталости. Рутина. Слово висело в воздухе, тяжелое и удушающее, как одеяло в летнюю ночь.

Душ. Кофе. Автоматические движения. Запах дешевого геля для душа и растворимого кофе – ароматы его будней. В зеркале над раковиной на него смотрел мужчина тридцати пяти лет с лицом, на котором преждевременные морщинки у глаз и складки у губ боролись за место с тенью невыспанности. Бухгалтер Марк Богданов. Муж Марии. Отец Илоны и Леонида. И больше... ничего. Ощущение было физическим – как будто жизнь медленно, но верно затягивала его в болото предсказуемости, и он уже по грудь в тине.

Дети, Леонид четырнадцати лет и Илона восьми лет, были единственным светлым пятном в этой серости, но даже их утренние сборы превратились в ритуал нервотрепки. Леонид, угрюмый подросток, косился на отца, требуя денег на «очень нужные» тетради. Илона, еще сохранившая детскую непосредственность, копошилась с шнурками, вечно все путая.

– Пап, а ты вчера видел сон? – вдруг спросила Илона, поднимая на отца большие, доверчивые глаза, пока Марк завязывал ей второй кроссовок.

– Нет, доча, – Марк устало улыбнулся. – Спал как убитый.

– А я видела! – глаза Илоны загорелись. – Там был такой классный город! С разноцветными домиками и большой-большой горкой, как в аквапарке, только из золота! И я там целый день гуляла, с девочкой, которая умела летать! Мы ели мороженое, которое светилось! Это было как... как целая жизнь!

Марк замер. Не сам сон ребенка, а его слова: «целый день», «целая жизнь». В них прозвучало что-то... невозможное. Что-то, чего так не хватало его собственной жизни – протяженности, насыщенности, чуда.

– Звучит здорово, Илона, – пробормотал он, поглаживая дочку по плечу. – Не забудь сменную обувь.

Дорога на работу была чередой знакомых, как свои пять пальцев, поворотов. Однообразные панельные коробки, серое небо, поток таких же заспанных и зажатых в своих «железках» людей. Офис. Цифры. Бесконечные столбцы цифр на экране компьютера. Клики мыши. Звонки. Разговоры о квартальных отчетах и налоговых вычетах. Мир сузился до размеров монитора и папки с документами. Марк ловил себя на том, что смотрит не на экран, а сквозь него, туда, где были разноцветные домики и золотые горки из сна Илоны. Где день мог быть целой жизнью.

Вечером, укладывая Илону, Марк снова услышал о том сне. Девочка с жаром рассказывала подробности: запах моря, хотя в их городе моря не было, вкус светящегося мороженого – клубнично-голубое! Ощущение полета рядом с новым другом. Марк слушал, и внутри него что-то щелкнуло. Не зависть, нет. Тоска. Острая, режущая тоска по чему-то еще. По другой возможности. По иному измерению его собственного существования, которое ускользало сквозь пальцы, как песок.

Илона, уже почти засыпая, вдруг вспомнила: – Пап, а ты обязательно придешь? Через месяц? На мой концерт? Я буду на сцене... буду танцевать тот танец, который мы учили... – Голосок её был сонным, но полным надежды.

Марк, все еще под впечатлением от слов дочки о «целой жизни» во сне, машинально погладил её по голове: – Конечно, приду, солнышко. Обязательно. Спи.

Месяц. Целый месяц. Мысль промелькнула где-то на периферии сознания, тут же вытесненная образом разноцветных домиков и золотой горки из сна Илоны. Целый день... Целая жизнь...

Он поцеловал спящую дочку в лоб, потушил свет и вышел в гостиную. Маша смотрела сериал, уткнувшись в планшет. Марк сел в свое кресло, взял в руки книгу, которую читал уже месяц и никак не мог дочитать. Но слова сливались. В голове крутилась только одна фраза: «Целый день... Целая жизнь...»

Рутина сомкнулась вокруг него, как стены темницы, но впервые за долгие годы в ней появилась трещинка. Микроскопическая.

Но этого хватило, чтобы поселить в душе Марка назойливый, почти болезненный вопрос: а что, если?..

Глава 2: Архив

Работа на следующий день казалась еще невыносимее. Цифры плясали перед глазами, отчеты не клеились. Мысли упорно возвращались ко сну Илоны. К этому ощущению другой жизни, столь яркой и реальной для ребенка. Марк чувствовал себя узником, которому показали ключ от камеры, но не сказали, где он лежит.

После обеда, вместо того чтобы идти в столовую, он машинально направился в архив. Старое, пыльное помещение в подвале здания, куда сваливали все, что уже не нужно, но выбросить почему-то руки не доходили. Воздух здесь пах затхлостью, пылью и старыми чернилами. Полки, забитые папками с пожелтевшими бумагами, уходили в полумрак. Марк бродил между стеллажами, не ища ничего конкретного, просто чтобы побыть в тишине, вдали от офисного шума. Его пальцы скользили по корешкам папок: «Отчеты 2005–2007», «Внутренние регламенты (устарело)», «Корреспонденция (архив)».

И вдруг его взгляд зацепился за невзрачную картонную папку с потрепанными углами и надписью от руки: «М-лы. Разное. Ист.» (Материалы. Разное. Исторические). Что-то щелкнуло внутри – ассоциация с древностью, с чем-то забытым, таинственным. Он вытащил папку. Внутри лежала стопка вырезок из старых газет и научных журналов, несколько распечаток с пометками, явно сделанными много лет назад. Большинство было посвящено местной истории, археологическим находкам в области. Но один документ, напечатанный на уже пожелтевшей бумаге старого матричного принтера, привлек его внимание. Заголовок гласил: «Загадки Антиохийских Манускриптов: Сон как Порталы?»

Марк присел на старый деревянный ящик, стряхнул пыль с листа и начал читать. Заметка была написана сухим, почти научным языком, но повествовала о вещах фантастических. Речь шла о расшифровке фрагментов якобы найденных в начале XX века древних текстов, приписываемых малоизученной Антиохийской школе мистиков. Автор статьи, некто профессор И. Петров. Ныне, судя по дате публикации – 1998 год, вероятно, уже покойный, анализировал описанную в манускриптах технику, названную «Сонным Разворотом» или «Поворотом Сновидения».

«Суть метода, – писал Петров, – заключалась не в простом осознании себя во сне, что само по себе сложно, а в кардинальном изменении плотности и направленности сновиденческого опыта. Последователи техники утверждали, что, овладев ею, могут не просто наблюдать сон, но проживать в его рамках целые жизненные отрезки – дни, месяцы, даже годы, в то время как в реальном мире проходит лишь одна ночь. Манускрипты намекают на то, что это не просто яркая галлюцинация, но своего рода вхождение в параллельные пласты реальности, доступные только измененному состоянию сознания. Цитата: «Внутри сна, повернутого ключом воли, можно прожить годы, обрести мудрость или забвение, хотя за окном пропоют петухи лишь однажды».

Марк перечитал абзац несколько раз. Сердце бешено колотилось где-то в горле. «Прожить годы... хотя пройдет лишь ночь». Слова Илоны эхом отозвались в памяти: «Целый день... целая жизнь». Это было не просто совпадение. Это был... ответ? Ключ?

Статья дальше кратко описывала «подготовительные этапы»: концентрация перед сном, добавление в рацион питания определенных грибов, намерение, ведение подробного дневника сновидений, некая «якорная» фраза или образ для удержания осознанности. Никаких гарантий, никаких научных подтверждений – лишь ссылки на полумифические манускрипты и сомнительные свидетельства.

Марк сложил лист аккуратно и сунул его во внутренний карман пиджака. Руки дрожали. Он чувствовал себя алхимиком, нашедшим рецепт философского камня. Безумие? Возможно. Но это безумие было единственной искрой в его угасающем мире. Он должен попробовать.

Вечером, после ужина, прошедшего в привычном молчании, прерываемом лишь вопросами детей к Маше, Марк заперся в ванной. Достал смятый лист. Перечитал еще раз. «Якорная фраза...» Что могло стать его якорем? Он вспомнил сон Илоны.

Золотая горка. Образ был ярким, необычным. Он сосредоточился. «Когда я усну, я увижу золотую горку. Я осознаю, что сплю. Я запомню все».

Он повторял это про себя, как мантру, лежа в постели, пока Мария уже сопела рядом. Но сон, когда он наконец пришел, был обрывочным, бессвязным: офисные бумаги, кричащий начальник, потерянная где-то Илона... Никакой золотой горки. Никакого осознания. Утром он чувствовал себя разбитым и обманутым. Первая попытка провалилась.

Глава 3: Первый успех

Неудача не остановила Марка. Она лишь разожгла азарт. Он понимал, что овладеть чем-то столь эзотерическим за одну ночь – наивно. Нужна тренировка. Дисциплина. Он начал с дневника сновидений. Завел тетрадь в синей коже – казалось, что важные вещи надо записывать в что-то солидное – и положил ее с ручкой на тумбочку. Каждое утро, едва открыв глаза, еще до того, как встать, он пытался выудить из тумана памяти обрывки ночных видений и записывал их. Получалось плохо: «Бежал куда-то...», «Разговаривал с кем-то незнакомым...», «Чувствовал страх...». Бессмыслица. Но он не сдавался.

Вечерами он практиковал концентрацию. Выключал свет, садился в кресло, старался максимально расслабить тело и сосредоточиться на дыхании. Также ему удалось раздобыть грибы, что были описаны в статье, единственное, чего он не знал, – это дозировка, поэтому он стал употреблять их понемногу, прислушиваясь к своим ощущениям. Затем вводил «якорь» – золотую горку. Представлял ее во всех деталях: блеск на солнце, гладкую, прохладную поверхность, даже воображаемый звук ветра вокруг. «Я увижу ее во сне. Я пойму, что сплю. Я запомню». Иногда он засыпал прямо в кресле, и Мария будила его, ворча, что он валится с ног. Иногда в постели долго ворочался, гоня прочь навязчивые мысли о работе и долгах.

Прошла неделя. Дневник начал заполняться чуть более связными, хотя и все еще странными отрывками. Но золотой горки не было. Марк начал сомневаться. Может, это все чепуха? Статья – чья-то мистификация? Антиохийские манускрипты – вымысел?

И вот, в одну из ночей, когда усталость от безуспешных попыток уже притупила ожидание, это случилось.

Он не сразу понял, что произошло. Сон начался обычно – какая-то суета, неразбериха. И вдруг... он увидел. Не глазами, а всем своим существом. Блеск. Ослепительный, теплый блеск, исходящий от огромной, плавно изогнутой конструкции. Золотая горка. Та самая, из сна Илоны! Она возвышалась перед ним, реальная, осязаемая в своей сновиденческой реальности.

И тут его осенило. Яркая, кристально чистая мысль: «Я сплю!».

Не просто догадка, а абсолютное, неопровержимое знание. Как знание того, что ты дышишь. Эффект был ошеломляющим. Мир вокруг мгновенно изменился. Краски стали невероятно насыщенными, звуки – объемными. Он стоял не в бесформенном пространстве сна, а на площади незнакомого, но поразительно реального города.

Воздух был теплым, влажным, пахнул морем, солью и чем-то цветущим, сладковатым. Под ногами – крупная, отполированная временем и ногами брусчатка. Вокруг – здания, непохожие ни на что, что он видел в жизни или на картинках. Низкие, с причудливыми фасадами, украшенными мозаикой и резьбой по камню, с узкими, стрельчатыми окнами. Кое-где над крышами вздымались купола странной формы, покрытые не золотом, а чем-то вроде перламутра, переливающимся в лучах невидимого солнца. Узкие улочки, как щупальца, расходились от площади во все стороны. Где-то вдали слышался крик чаек и глухой рокот прибоя. Город жил своей жизнью: мимо проходили люди в одеждах из легких, струящихся тканей необычных расцветок, разговаривая на мелодичном, незнакомом языке. Никто не обращал на него внимания.

Марк замер, впитывая все это. Восторг смешивался с легкой паникой. Он был здесь! По-настоящему! Не наблюдателем, а участником. Он поднял руку, разглядывая ладонь. Она казалась его собственной, но ощущения были гиперреальными – он чувствовал каждую неровность кожи, легкое дуновение ветерка. Он коснулся ближайшей стены – шероховатая, теплая поверхность камня под пальцами.

– Я должен запомнить! – пронеслось в голове. Он огляделся, пытаясь запечатлеть детали: вывеску с непонятными символами над лавкой, лицо проходящей женщины с глазами цвета морской волны, форму куполов. Он сделал шаг, намереваясь пойти по одной из улочек, почувствовать этот город ногами...

И мир рухнул.

Не со звуком, а с ощущением резкого, болезненного рывка изнутри. Краски померкли, звуки исказились, как в плохом приемнике. Он почувствовал жесткий матрац под спиной, тяжесть одеяла.

Он лежал в своей кровати. Рассветное солнце било в глаза. Сердце колотилось, как бешеное. На губах застыла глупая улыбка восторга. Но вместе с ней – острое, почти физическое чувство потери. Как будто его вырвали из самого важного места в самый важный момент. Он что-то упустил. Что-то невероятно важное. Он вскочил, схватил синюю тетрадь и начал лихорадочно записывать все, что помнил: запахи, цвета, ощущения, купола, брусчатку, золотую горку, ее ключевую роль, осознание. Рука дрожала, буквы прыгали. Он боялся, что детали ускользнут, как сон обычный. Но нет – память о том сне была кристально ясной. Ярче, чем многие события вчерашнего дня.

Впервые за много лет Марк Богданов проснулся по-настоящему живым. И мир за окном, серый и предсказуемый, вдруг показался ему тесной, душной клеткой.

Он вышел из ванной комнаты и остановился посреди коридора. Взгляд скользнул по вещам: платяной шкаф, похожий на гроб, поставленный торцом; трюмо с грудой косметики – флакончики, баночки, коробочки; прихожая, забитая обувью – десятки пар, на каждый сезон, на каждый случай. «Коробки», – подумал он вдруг. – Мы живём в коробках, храним вещи в коробках, ездим в коробках. И сами становимся коробками – для других.

«Это всего лишь сон», – подумал он, но мысль прозвучала фальшиво, как чужая. – Обычный сон, просто очень яркий. Он сжал пальцы в кулак, вспоминая, как под ладонью ощущался тёплый камень. Нет, обычные сны не оставляют тактильной памяти. Он попытался отогнать наваждение, но где-то в груди уже пустила корни тихая, настойчивая уверенность: там было по-настоящему. А здесь...

Мария, разливая кофе, посмотрела на него. – Ты сегодня какой-то... оживший. Выспался наконец? – поинтересовалась она. Помолчала, затем добавила, словно проверяя почву: – Не забудь, Илона вся на нервах. Концерт девятнадцатого числа. Говорит, ты обещал прийти посмотреть, как она выступает в том дуэте.

Мария отвернулась к плите, чтобы он не видел её лица. «Дуэт», – подумала она с горечью. – Когда-то я тоже пела. В школьном хоре. Мать сказала: «Ерунда, иди на швею, хоть кусок хлеба будет».

Она помешала ложкой в кастрюле, хотя там ничего не требовалось мешать. Тридцать пять лет. Муж, двое детей, квартира в ипотеку. И ни одного спетого дуэта. Только сковородки да нитки. Она посмотрела на Марка – он снова смотрел в пустоту, улыбаясь чему-то невидимому. «Хоть бы ты был счастлив», – неожиданно для себя подумала она. – Хоть кто-то из нас.

Марк вздрогнул, вынырнув из воспоминаний о перламутровых куполах и запахе моря. «Девятнадцатого, чуть больше двух недель?» – подумал Марк. Время в реальности текло с такой обидной медлительностью! Ведь во сне он уже прожил... ну, не день, но ощутимо долгие, насыщенные минуты осознанного бытия. – Да... да, конечно не забуду, – пробормотал он, отводя взгляд. Образ площади во сне был гораздо ярче, чем предстоящий школьный концерт. Всего неделя... а там...

Глава 4: Погружение

С этого дня все изменилось. Работа превратилась в невыносимую пытку ожидания ночи. Цифры на экране расплывались, голоса коллег звучали как назойливый фон. Его мысли были там, в городе с перламутровыми куполами и запахом моря. Он ловил себя на том, что во время совещаний рисует в блокноте причудливые арки и купола. Начальник бросил ему пару косых взглядов, но пока молчал.

Вечера Марк посвящал ритуалу подготовки. Стал ложиться раньше, под предлогом усталости. Мария удивленно поднимала брови – раньше он засиживался с ноутбуком – но не возражала. В ванной он проводил все больше времени – медитировал, концентрировался на дыхании, визуализировал не только «якорь» – золотую горку, но и сам город, его атмосферу. Он искал способ не просто осознать себя во сне, но и задержаться там. Статья упоминала о необходимости «углубления» осознания, «вживания» в сновиденческое тело и пространство.

Первые несколько ночей после прорыва были похожи на первый опыт: яркое, осознанное попадание на площадь, несколько минут потрясающих ощущений – и резкий, досадный обрыв сна. Каждое утро Марк скрупулезно записывал все в синюю тетрадь, анализировал, что могло спровоцировать пробуждение, чаще всего – слишком сильные эмоции, попытка бежать или что-то резко схватить.

Но он учился. Учился управлять эмоциями во сне, сохранять спокойствие, «обживать» пространство. Вместо того чтобы метаться, он стал просто стоять или медленно идти, впитывая детали, прикасаясь к стенам, вслушиваясь в звуки города. Он заметил, что если он фокусировался на тактильных ощущениях – шероховатость камня, прохлада тени, дуновение ветра, – сон становился стабильнее.

И вот, спустя почти четыре ночи упорных тренировок, случился новый прорыв.

Он осознал себя не на площади, а внутри здания. Это была просторная, залитая мягким светом комната с высокими потолками. Стеллажи из темного дерева, до самого верха заставленные книгами и свитками в кожаных футлярах. Запах старой бумаги, кожи и воска. Библиотека. В городе его сна была библиотека!

Марк подошел к ближайшему стеллажу. Книги были с кожаными переплетами, тиснеными непонятными символами, похожими на те, что он видел на вывеске. Он осторожно взял одну. Тяжелая, потрепанная временем. Открыл. Страницы исписаны тем же загадочным письмом. Он не понимал ни слова, но ощущал значимость объекта в руках. Реальность сна была потрясающей.

К нему подошел пожилой мужчина в длинном, простого покроя одеянии. Лицо его было доброжелательным, глаза умными и внимательными. Он что-то сказал на непонятном, мелодичном языке. Марк растерялся. Как ответить? Но старик, кажется, понял его замешательство. Он улыбнулся и жестом показал на книгу в руках Марка, затем на стол у окна, где лежали чистые листы и странные письменные принадлежности – что-то вроде перьевой ручки и чернильниц.

Марк понял. Это было предложение... поработать? Изучить? Он кивнул. Старик показал ему место за столом. Так начался его первый день в мире сна. Марк не читал – он не мог.

Он разглядывал символы, пытался уловить логику, копировал их на чистый лист под присмотром старика, который терпеливо поправлял его движения. Они «общались» жестами, мимикой, иногда старик произносил слово, указывая на предмет. Марк ловил каждое звучание, пытаясь запомнить. Время текло по-другому. Неспешно, насыщенно.

Он жил здесь. Работал. Усталость от концентрации была приятной, насыщенной. Удовлетворение от небольшого прогресса – искренним. Он чувствовал тепло солнечного луча, падающего на страницу через высокое окно библиотеки. Запах старой бумаги и воска стал родным. И со временем он стал понимать, порой казалось – и вспоминать, язык, на котором говорили люди во сне.

Как-то раз, работая в библиотеке, Марк с энтузиазмом потянулся за новым листом, но его рука неловко задела стилос – изящный инструмент для письма, подаренный Элваном, именно так звали старца из библиотеки. Стилос со звоном упал на каменный пол и покатился прямо под массивный, доверху забитый свитками стеллаж, исчезнув в глубокой тени.

«О нет!» – воскликнул Марк, опускаясь на колени. Он пытался заглянуть под стеллаж, но там царила непроглядная тьма. Отчаяние охватило его – потерять подарок так скоро!

– Не спеши отчаиваться, Марк-извне, – сказал Элван. – В Илирионе вещи часто возвращаются к тем, кто их по-настоящему ценит. Просто подожди.

Марк, скептичный, но послушный, замер. Секунды тянулись. И вдруг… он заметил, как край тени под стеллажом слегка шевельнулся, словно что-то мягко подтолкнуло стилос к свету. Марк инстинктивно потянулся туда рукой – и его пальцы наткнулись на гладкое дерево! Он вытащил стилос. Тот лежал уже у самого края стеллажа.

Элван улыбнулся, принимая стилос из его рук: – Вот видишь? Порой тьма не скрывает, а лишь испытывает терпение. А страх потери, если смотреть ему в лицо, может указать путь к находке.

После «рабочего дня» Элван пригласил его на чай в маленький внутренний дворик библиотеки, заросший диковинными синими цветами, похожими на колокольчики, но издававшими тихий переливчатый звон при ветре. За чашкой ароматного травяного настоя, который бодрил без кофеина, старик неожиданно спросил:

– Марк-извне, что ты оставил там, в своем мире, кроме долгов и стен?

Марк задумался. Он рассказал о своей работе с цифрами, о бесконечных отчетах. Элван слушал внимательно, его мудрые глаза светились интересом.

– А что бы ты делал, если бы не был скован этими... цифрами? Если бы мог выбрать?

Марк никогда не задумывался об этом всерьез.

– Я... не знаю. Может, писал, рассказывал истории, о своем мире... о других... – неуверенно пробормотал он. Мысль казалась дикой. Бухгалтер – писатель?

Элван улыбнулся.

– Истории – это дыхание мира, Марк. Они связывают времена и народы. Возьми чистый свиток. Начни. Расскажи мне о своих «автомобилях». О сообщениях, что летают по проводам в воздухе.

– «Интернет», – попытался объяснить Марк.

– О чем угодно.

И Марк, к своему изумлению, взял стилос. Сначала неуклюже, потом все увереннее. Он начал писать. Не отчеты. Не цифры. Историю.

О странном мире без магии, но с чудесами техники. О людях, запертых в каменных коробках и железных ящиках. Слова лились сами, освобожденные от оков рутины. Элван слушал, задавая вопросы, и в его глазах горел неподдельный восторг первооткрывателя. Впервые за долгие годы Марк почувствовал значимость того, что он делает. Не для квартального отчета. Для другого человека. Для понимания. Это было осуществлением тайной, давно задавленной мечты – быть не регистратором, а творцом, рассказчиком.

... Марк писал о “работе” – бесконечных отчетах, цифрах, начальнике. Элван, попивая травяной настой, покачал головой, его морщинистое лицо выражало искреннее недоумение.

– Позволь уточнить, Марк-извне, – спросил Элван. – Ты тратишь светлую часть своих дней... на перекладывание символов, смысл которых тебе чужд? И это называется работой?

– Да. Это необходимо. Чтобы получить деньги. – ответил Марк.

– Ах, эти ваши деньги... обменные знаки. Но разве цель знаков не в том, чтобы обрести свободу для истинного дела? Ты говоришь, ненавидишь эти цифры. Зачем же добровольно заключать себя в клетку ненавистного занятия на годы? Разве нет пути к делу, что зажигало бы душу, как твое писательство здесь? Разве ваши старейшины не ведут юных к их истинному дару? – удивлённо спросил Элван.

Марк с горечью: – Не всегда, Элван. Часто дар губят, говоря: «Это не прокормит». Идут туда, где стабильно, даже если это... клетка. Страх остаться без денег сильнее страха прожить не свою жизнь.

Элван вздыхая: – Странно. У нас считается величайшей глупостью тратить единственную жизнь на то, что не откликается в сердце. Как будто добровольно выбрать духовную смерть при жизни.

Он тронул свиток, где Марк описывал автомобили. – А это... разве не истинное дело? Понимать миры, рассказывать о них?

Марк не нашел ответа. Слова старика о «духовной смерти» жгли сильнее солнечного луча.

Пробуждение на этот раз было плавным. Он открыл глаза. За окном был рассвет. Он провел во сне... целый месяц? В реальности прошло около шести часов...

Эйфория была невероятной. Он сделал это! Прожил кусок другой жизни! Он схватил тетрадь, начал записывать все: библиотеку, старика, символы, ощущения. Рука не поспевала за мыслями.

Однако, за завтраком, он почувствовал странную раздвоенность. Рука машинально потянулась поправить несуществующие очки – у Марка во сне они были. За столом, слушая Леонида, он вдруг поймал себя на мысли, что пытается разобрать его слова на знакомые и незнакомые звуки, как вчера во сне. Его реакции были замедленными, взгляд – отсутствующим.

– Марк? – Мария положила ложку. – Ты меня слышишь? Я уже третий раз спрашиваю, передашь соль?

– А? Да, конечно, – он вздрогнул, суетливо протягивая солонку. – Прости, задумался.