Kitabı oxu: «Прости меня, Ба»
Артём Михайлов
Если в час ночи звонит телефон — это либо те, кому ты должен, либо полиция. Так или иначе, в час ночи звонят те, кому плевать, спишь ты или нет.
Телефон наигрывал где-то под диваном, и первые секунд десять я просто слушал его сквозь полусон. В комнате было жарко. На кухне гудел старый холодильник, пытаясь догнать по такту настенные часы. За открытым окном после дождя шелестели автомобили.
Телефон продолжал надрываться. Я свесил руку вниз, нащупал бутылку минералки, пульт от телевизора, потом телефон. Номер незнакомый. Я поднял трубку.
— Карпов Андрей Васильевич? — голос мужской, высохший. Такой бывает у людей, которые давно перестали получать от работы хоть что-то, кроме зарплаты.
— Мм.
— Старший сержант Ваченко, отдел полиции по СВАО.
Я сел на диван.
— Да.
— Кем вам приходится Карпова Раиса Михайловна?
— Опекун.
Он на секунду замолчал.
— Соседи жалуются на сильный запах из квартиры. Дверь никто не открывает. Нам нужно попасть внутрь. У вас есть ключ?
Я повернул голову в сторону входной двери. Сбоку, на отдельном крючке висел ключ с брелоком «черепашка-ниндзя».
— Нет.
— Тогда придётся вскрывать дверь. Желательно в присутствии родственника. Сможете подъехать?
На микроволновке горело 01:08. Когда-то белая кнопка «старт» была залита жиром и стала бледно-жёлтой.
— Да. Минут сорок. Начинать можно и без меня.
— Хорошо. Академика Павлова, двадцать два, квартира сорок семь.
— Я помню.
Он отключился.
«Сильный запах». Сотрудник не сказал «смерть». Не сказал «труп». Эти слова оставляют для родственников, чтобы те сами додумали, и сами же себя убедили, что додумывание — это ещё не правда.
Я какое-то время сидел с телефоном в руке. Потом встал и пошёл на кухню.
Пол был холодный и липкий. Я всё собирался его помыть, но последние полгода собирался вообще много чего.
На кухне горела единственная лампочка без плафона. На столе ноутбук с открытым сериалом, где люди в красивых квартирах кричат друг другу о любви, а потом кто-то умирает. Шёл третий сезон. Я закрыл ноутбук.
На кухне стало темнее и тише, и сразу стало слышно, как капает кран.
Когда живёшь один, начинаешь различать звуки квартиры как чьи-то болячки. Холодильник кашляет, как кашляют те, кто выкуривает по две пачки в день и знает, что лёгкие уже не отмыть, но всё равно тянет очередную. Ламинат скрипел, так трещат суставы у старухи, которая знает, что проснётся завтра в пять утра, и послезавтра, и ещё через год, потому что смерть забыла её адрес, а она слишком труслива, чтобы напомнить.
Я открыл окно пошире и закурил.
Раиса Михайловна, «опекун». Я почти никогда не называл её бабушкой. Даже в голове. Иногда Раиса, реже Ба.
И вот тогда я впервые за ночь подумал, что уже не помню её голоса.
Вообще.
Помнил руки. Помнил запах валерьянки и жареного лука в квартире. Помнил, как скрипела дверь в большую комнату. А голос — нет.
Я затушил окурок и пошёл одеваться. Куртка висела в прихожей. В кармане нашлась смятая пачка сигарет, чек из аптеки и двести рублей мелочью.
Ключи от машины лежали в сахарнице. Нормальные люди держат там сахар. Я держал ключи.
Перед выходом я зачем-то остановился возле двери. Сбоку на стене всё ещё висел старый календарь с полуголой девушкой и логотипом какой-то автомойки. Он прикрывал жирное пятно на обоях. Я смотрел на него секунд десять, будто пытался вспомнить, когда вообще в последний раз замечал этот календарь. Потом выключил свет и вышел.
В подъезде пахло кошками, сыростью и чужими ужинами.
Пока лифт медленно полз вниз, я стоял внутри, смотрел на своё отражение в металлической двери и думал только о том, что не помню, когда в последний раз был на Академика Павлова. Наверное, лет десять назад. А может, больше.
В какой-то момент между нами установился удобный режим существования: Раиса Михайловна звонила пару раз в год, я не брал трубку, потом она перестала звонить вообще. Так ломаются старые часы. Не сразу. Сначала просто начинают отставать.
Мой последний визит к Раисе Михайловне. Через неделю я должен улететь в Стамбул. Билет лежал на мэйле уже месяц. Изначально планировал просто отпуск, несколько дней смотреть на Босфор, слушать чужой язык. Но в последнее время я всё чаще ловил себя на мысли, что обратно можно и не возвращаться.
В сорок пять начинаешь уставать не от работы или людей, а от собственной жизни. От квартиры, в которой всё стоит на своих местах годами, от одинаковых улиц, от лиц, которые ты видишь в магазине.
Стамбул казался хорошим городом для растворения: большим, шумным, равнодушным. Там можно было исчезнуть среди чужих голосов и сделать вид, что прошлой жизни у тебя вообще не было.
На улице было сыро. Я сел в машину, бросил телефон на пассажирское сиденье и завёл двигатель.
Ночные дороги всегда выглядят честнее дневных. Днём город старается казаться нормальным: люди спешат, кофейни открыты, кто-то делает вид, что у него есть планы на жизнь. Ночью же всё становится настоящим. Пустые остановки. Витрины с грязными окнами. Аптеки, работающие круглосуточно, потому что боль тоже работает без выходных и перерывов на сон.
Когда я свернул во двор дома на Академика Павлова, первое, что увидел, были мигалки. Синий свет лениво катался по мокрым стенам дома и по лужам.
В детстве мне казалось, что милицейские мигалки красивые. Потом понимаешь, что ничего красивого в них нет. Это просто цвет грядущих неприятностей.
Я припарковался возле мусорных баков. Подъездная дверь оказалась приоткрыта.