Kitabı oxu: «Банды Дзержинска. Уличные войны»

Дисклеймер

Все персонажи и события вымышлены. Совпадения с реальными людьми случайны.

Пролог

Октябрь 1997-го.

Вечер. Десять часов. Я попрощался с пацанами и шагнул через дыру в заборе. Тишина. Холод. И только свет одиноких фонарей оставлял жёлтые блики на асфальте. Вынырнув из двора, я пересёк проспект Гайдара, перешагнул рельсы и снова нырнул во тьму, уже на той стороне, на улице Бутлерова. Дорога уходила прямо, в чёрную прорубь между домами. Фонарей почти не было — только нищета, да густая, вязкая ночь, в которой тонули очертания. И ни души. Пешком — всего ничего, одна остановка, минут семь неспешным шагом. Но это расстояние я всегда преодолевал быстрее. Ускорившись, я зашагал к дому.

Пересёк Пожарского, прошёл половину — и тогда увидел впереди два силуэта.

Кто? Маркошата? С ними у нас мир. Хотя так поздно им тут делать нечего… Ладно, порешаем. Уж точно не НАТОвские — их территория далековато.

Я шёл вперёд, расстояние таяло. Но они не двигались. Я приближался и с каждым шагом различал всё яснее: двое в кожаных куртках, моего возраста, моего роста. Они стояли посреди пешеходной дорожки и даже не думали уступать.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Мы почти поравнялись.

— Стой, парнишка! Откуда? — нагло бросил один.

— Старая правда, — коротко отрезал я.

— Как погоняло?

— Злой. А вы кто такие? Откуда? — перешёл я в наступление.

— Злой — пизда тебе, — так же коротко парировал он.

И в тот же миг сзади — шорох. Быстрые шаги. Я обернулся: из-за угла дома вывернули двое и стремительно шли ко мне. Засада!

В ушах зашумело. Мысли путались. Бежать? Но куда? Они догонят, они быстрее, их четверо. Внутри всё сжалось в тугой комок, а потом стало пусто.

Парни приблизились. В одном я узнал Змея — того самого, из НАТОвских.

— Злой, — услышал я его голос. — Ничего личного.

И тогда всё началось.

Двое первых рванули одновременно. Удары посыпались со всех сторон — быстрые, резкие, без передышки. Я подставлял руки, локти, уворачивался, и отвечал редкими выпадами. А потом — жгучая боль под левой лопаткой. Будто кто-то с размаху всадил мне в спину раскалённый прут. Спазм сжал лёгкие. Волна жара прокатилась по телу, а следом — ледяной холод, такой сильный, что зубы застучали.

Я попытался дотянуться рукой до спины, но пальцы только скользнули по мокрой, липкой куртке.

— Это вам за наших, — услышал я обжигающий шёпот прямо в ухо.

Глава 1. Бык

Май 1994-го.

— Эй, парнишка! Стой.

Фраза догнала меня в спину, холодная и не сулящая ничего хорошего. Я обернулся. Из арки дома 14 по проспекту Дзержинского не торопясь выходили трое. Тот, что постарше — года на два, не больше, — шёл первым, лениво перебирая чётки. Двое других держались по бокам, ровесники или даже мельче. Май 1994-го, солнце жарило вовсю, но от вида этой троицы по спине пробежал холодок.

— Откуда будешь? — старший остановился в шаге, чётки в его пальцах щёлкали ритмично, как метроном.

Кепка-фергана, спортивные штаны с лампасами, ветровка нараспашку. Все трое стрижены под полубокс, взгляды цепкие, оценивающие — так смотрят на вещь, прикидывая, сколько за неё можно выручить.

— Ниоткуда, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старший шагнул вплотную, его приятели без слов взяли меня в клещи. «НАТОвские», — мелькнуло в голове.

— Слышь, давай во двор отойдём, — он прищурился, и чётки застыли, зажатые в кулак. — Поговорить надо.

— Можно и здесь, — я дёрнул подбородком, оглядываясь. Взгляд упёрся в прохожего — мужик с пакетом, глаза в пол, шаг ускорил.

— Э, бык! Ты чё, глухой? — справа затараторил мелкий, брызгая слюной. — Сказали же — отойти! Давай, топай! — и он толкнул меня плечом, пропихивая к арке.

— Ладно, пошли, — согласился я.

Двор встретил тенью и запахом мусорных баков. Старший развернулся ко мне лицом, подручные встали по бокам.

— Ты из десятой школы?

— Да.

— Ваську Шныря из одиннадцатого «В» знаешь?

— Нет.

— Ясно... Короче, Шнырь на нары присел. Надо бы подсобить пацану. Деньги есть?

— Нет, денег нет, — я пожал плечами. В карманах и правда было пусто.

— Пиздишь, — осклабился тот, что слева. — Ща проверим. Попрыгай.

Старший нетерпеливо покрутил пальцем.

Я запрыгал. Тишина. В карманах брюк — пусто. Только рукава школьного пиджака задирались вверх, обнажая запястья.

— Парни, часы! — взвизгнул правый, вцепляясь в мой рукав.

Старший тут же среагировал, перехватив мою руку цепко и больно. Его пальцы уже ковыряли застёжку металлического браслета.

— «Casio», — выдохнул он с восторгом, каким находят неожиданный трофей.

— Нельзя! Это отцовские! Я их на день только взял… — я дёрнулся, но второй держал локоть мёртвой хваткой.

— Да расслабься, гляну и отдам, — старший рванул браслет, и металл щёлкнул, расстёгиваясь.

Секунда — и часы лежали на его грязной ладони.

— Всё, хватит. Отдайте, пожалуйста… Меня же убьют дома.

— Всё, пацан. Вали отсюда, пока пизды не получил, — старший спрятал часы в карман ветровки, даже не глядя на меня.

— А часы… Что я скажу-то?

— Скажешь — потерял. Пиздуй, я сказал. Быстро!

Левый, не дожидаясь команды, смачно приложился ногой мне по заднице.

— Пиздуй, пока цел!

Я развернулся и пошёл к выходу из двора. Шаг, другой. Горло сдавило. В глазах защипало, и первая слеза скатилась по щеке, пока я выбирался на освещённый солнцем тротуар.

За спиной послышался короткий смех и звук сплюнутой на асфальт слюны.

Домой идти не хотелось. Совсем.

Глава 2. Банды Дзержинска

Я шёл и смотрел под ноги. Что делать? Рассказать родителям? Только хуже будет. Если они придут в школу разбираться, я стану стукачом — и тогда изгой до конца учёбы. Даже те пацаны в классе, кто сам нигде не гуляет, и те не примут. А друзья тех, кого я сдам, могут завтра же прибить в каком-нибудь дворе по дороге домой.

Делать нечего. Скажу, что потерял. Это лучший вариант.

«Бык».

Слово свербело в голове, как заноза. Тот, кого можно унизить. Тот, кто не защищён. Тот, с кого можно снять часы, а он будет стоять и молчать, потому что если даст сдачи — завтра придут пятеро.

Я жил на территории КБРовских. Колхозник, Борцы, Ресторан — три улицы в центре. А школа находилась на землях НАТО. Западная окраина, пять группировок — Столовка, Будяга, Тринадцатый, Водозаборка, Новая Правда. Они были вечными врагами СУПа. Старая правда, Урицкого, Победа — три улицы в сердце города, сплетённые в тугой узел. Говорили, что СУПовцы не бросаются в драку первыми, но если уж вступают — бьются до конца.

Были ещё маленькие, но гордые, как Маркошата или Коробка, которые хоть и пользовались уважением, но довольствовались властью внутри созданных ими анклавов.

Улица делила всех. До пятнадцати нейтралитет прощался, потом либо ты с пацанами, либо против них.

Путь в группировку начинался со дна. «Микроогурцы» — мальчишки, что готовили оружие. «Огурцы» — зелёные новобранцы: сборы, взносы в общак, базары. «Микроны», «Малолетки» — те, кто доказал преданность кровью. «Старшие» — парни за двадцать, часто с зоной за плечами. И над всеми — «Старики», почти мифические фигуры, что держали общак и решали судьбы. Каждая ступень — кровь и преданность. Предательство каралось быстро и жестоко.

Я знал всё это. Знал — и не хотел. Но альтернатива была одна: остаться «быком». Живым, но униженным. Или стать «своим» — крутым, но с риском оказаться в реанимации или в гробу.

Дома было тихо. Родители ещё не вернулись с работы. Я прошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок. На тумбочке лежала книжка про индейцев — «Великий воин». Я взял её, полистал. Книга об отваге, о чести, о том, как ценой жизни отстаивают своё право на свободу.

Я отложил. Читать не хотелось. Мысли возвращались к тому двору, к трём пацанам, к их равнодушным глазам. Они смотрели на меня как на вещь. Как на пустое место.

В пять часов я пошёл на кухню, поел и сел делать уроки. За окном уже смеркалось, но свет зажигать не хотелось. Цифры в тетради расплывались, строчки прыгали перед глазами — я писал на автомате, а в голове всё прокручивалось и прокручивалось: щелчок застёжки, их пальцы на моём запястье, часы на чужой ладони.

Ближе к шести вечера я услышал звук ключа в замке и скрип двери. Пришёл отец.

— Как дела? — спросил он, заглянув в мою комнату.

— Не очень.

— Что случилось?

— Часы потерял, — сказал я, глядя в сторону. Уши горели, и я ненавидел себя за эту глупую краску.

Отец помолчал. В коридоре горел свет, и его фигура в дверном проёме казалась чёрным силуэтом.

— А я тебе говорил: не бери в школу. Я так и знал! — голос был злым, с тем особым раздражением, когда он уже успел выпить.

Дверь захлопнулась. Через секунду на кухне звякнул стакан.

Я остался в темноте своей комнаты. За окном кто-то кричал, лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как слово «бык» въедается в голову, оставляя там ржавый, горький след.

Глава 3. Андрей

Зимой 1995 года родители окончательно разошлись.

Я не запомнил громких скандалов — они отшумели раньше. К тому времени отец уже спивался и деградировал на глазах. Когда-то умный, говоривший на нескольких языках, он теперь занимался эзотерикой, разгонял тучи руками. С работы его постоянно выгоняли за пьянство и заносчивость.

Наша трёхкомнатная квартира с высокими потолками рассыпалась в цепочке обменов. Ему досталась «двушка» на окраине и новенькие «Жигули-семёрка», которые он по пьяни разбил. Матери — дом в деревне и крохотная «однушка». Я изредка навещал отца — не из жалости, из долга. Квартира была завалена пустыми бутылками, пепельницы — переполнены, он смотрел на меня мутными глазами и говорил о своей избранности.

Мать крутилась между работой, огородом и бытовыми заботами. В её глазах читалась та особенная усталость, когда каждый рубль приходится считать. Но она не жаловалась. Просто делала, что должна.

А потом в нашей жизни появился Андрей.

Он вошёл неожиданно — как будто из тех боевиков, что крутили по вечерам в видеосалонах. Высокий, широкоплечий, со спокойными глазами, привыкшими всматриваться в дорожную даль. Тридцать шесть лет. За спиной — армия, мотокроссы по грязным просёлкам, кулачные разборки. Он возил грузы в Испанию, и его «Опель» был первой иномаркой в нашем дворе. На фоне старых «Жигулей» и потрёпанных «Волг» он казался пришельцем из будущего.

— Не бойся никого, — говорил он мне. — Все они фраера, пока толпой ходят. А когда прижмёшь одного в тёмном углу — сразу заскулит, как маленькая собачка.

Он стал моей крепостью.

Мы часто играли во дворе в борьбу. Его огромные ладони мягко поправляли мою стойку, а низкий голос командовал: «Ноги шире, локти прижал, смотри в глаза, а не в пол». Я извивался в его захватах, пытался вырваться, пока не находил слабое место. Он смеялся, хлопал меня по плечу, и в этом смехе не было издевки — только уверенность, что я справлюсь.

— Тебе бы боксом заняться, — бросил он однажды.

Через пару дней я записался в секцию при школе №4, в которой пахло потом, потёртой старой кожей и надеждой. Тренер на первом же занятии поставил меня в спарринг с рыжим верзилой, старше на пару лет. Меня использовали как мешок — мои удары не достигали цели, а его кулаки оставляли синяки. Через несколько тренировок я понял, что здесь меня не научат драться, и ушёл.

Андрей не стал ругаться. Он просто привёз из гаража ржавые гантели и самодельную штангу.

— Будем делать из тебя человека, — сказал он, и в его глазах я увидел ту самую непоколебимую уверенность.

Я весил тогда чуть больше сорока килограммов. Мышцы не росли — рацион состоял из того, что выросло в деревне на огороде. Я много двигался, играл в футбол, гонял мяч во дворе — тратил больше, чем потреблял. Но Андрей смотрел на мои попытки с ироничной улыбкой и говорил:

— Ты как тот индеец из твоей книжки. Дух сильный, да тело пока слабое.

В его глазах я видел одобрение. Он ценил упорство, эту мальчишескую готовность биться против всех и вся. И пусть мышцы не хотели расти, зато росло нечто более важное — характер.

А потом я увидел, как он дерётся.

Однажды, когда мы выходили из подъезда, из соседнего дома вывалился здоровый мужик лет двадцати пяти. Красная рожа, грязная майка, глаза залиты так, что зрачков не видно. Он шагнул наперерез, дыша перегаром, и встал прямо перед Андреем, нависая.

— Эй, есть деньги на пиво? — угрожающе рявкнул он.

— Ты ничего не попутал? — спокойно спросил Андрей.

— А ты чё, крутой? Давно по морде не получал?

Я замер. Мужик был почти такого же размера, как Андрей, — казалось, силы равны.

Андрей сделал один шаг вперёд. Короткий, резкий удар, без замаха. Его правый кулак врезался в челюсть наглеца с глухим звуком. Мужик не успел охнуть — только согнулся, и тут же левый хук пришёлся в печень. Он сложился пополам, захрипел, изо рта полетели брызги слюны. А Андрей уже разворачивался, вбивая апперкот снизу вверх. Кровь брызнула из разбитой губы, асфальт под ногами закапал тёмными пятнами.

— Прости, браток! — заверещал мужик, закрывая голову руками. — Я тебя с другим перепутал! С Васькой! Я ошибся!

Андрей отступил на полшага.

— Ну, теперь будешь знать.

Мужик сорвался с места и пошёл, шатаясь, не оглядываясь.

В ушах звенело, во рту пересохло, но сквозь испуг пробивалась гордость.

Андрей не был героем из книжек, не произносил пафосных речей. Он просто жил по своим правилам — железным, как армейский устав: защищать своих, не лезть первым, но бить так, чтобы запомнили.

Глава 4. Прощай, школа

После основной работы мама занималась обменами квартир. Те годы вытравили саму возможность простых сделок. Сбережения бабушки, которые когда-то могли стать квартирой, теперь не стоили и коробка спичек. Деноминация смела остатки советского благополучия, оставив людям лишь их квадратные метры как последний оплот стабильности. Мама изучала объявления в газете «Из рук в руки», испещряя их пометками. Её блокнот превратился в лабиринт стрелочек.

И однажды схема сошлась. Наша тесная однушка превратилась в двушку в старой панельной пятиэтажке на окраине города. Без ремонта, в ужасном состоянии. Вид из окна открывался на помойку и гаражи. Зато у меня появилась своя комната. В шестнадцать об этом можно было только мечтать.

Настал день прощания со школой. Наша классная руководительница Тамара Евгеньевна решила устроить для нас, выпускников, торжественный вечер. В воздухе витало предвкушение свободы.

Я принёс старый жёлтый магнитофон «Романтик», тщательно подбирая кассеты с мелодиями, под которые мечтал впервые обнять в танце ту, что пленила мои мысли. Я был тайно влюблён в Машу из нашего класса. Высокая, стройная, с вьющимися каштановыми волосами и большими тёмными глазами. Её называли «кожа да кости», но это была та хрупкость, которая завораживает. Она носила простые джинсы и свитера, но выглядела королевой. Королевой нашей десятой школы. Я часто украдкой смотрел в её сторону, но подойти не решался.

Причина была проста и жестока: Маша встречалась со старшеклассниками — нагловатыми парнями из десятых и одиннадцатых классов, уже успевшими зарекомендовать себя в местных группировках. Они курили в подворотнях, носили кожаные куртки, разбирались в мотоциклах и знали, как поставить на место любого, кто посмеет перейти им дорогу. Я мог лишь наблюдать за ней со стороны.

Тамара Евгеньевна, в синем платье с брошкой, хлопала в ладоши и кричала, что все должны танцевать. Но никто не танцевал. Пацаны жались к стенам, девчонки хихикали в кучках, поглядывая на нас и делая вид, что им всё равно. Я стоял у магнитофона и смотрел на дверь. Там, в коридоре, мелькали силуэты — параллельный класс гулял в другом конце этажа.

— Чего встал, как памятник? — Димка Козлов толкнул меня плечом. — Давай, жми на кнопки. Пусть что-нибудь весёлое сыграет.

— Сейчас, — сказал я.

На самом деле я ждал белый танец. Там, по правилам, девчонки сами приглашают пацанов. Глупое правило, но оно давало надежду. Вдруг Маша пригласит меня? Вдруг подойдёт?

Я представил, как она идёт через зал, как все смотрят на неё, а она подходит ко мне и говорит: «Потанцуем?» Я беру её за руку, мы выходим в круг, и мои пальцы чувствуют тепло её ладони...

— Богданов! — Тамара Евгеньевна стояла рядом. — Объявляй белый танец. Давай, не спи.

Я нажал кнопку. Магнитофон зашуршал плёнкой, и из динамиков полилось: «Ничего не говори, не боясь сгореть, гори...»

Вместо Маши ко мне подошла Танька Карманова.

Она шла прямо на меня, и я сразу понял, что сейчас будет. Таня была отличница, с косичками, которые она носила с пятого класса, и с лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме старательности. Она подошла, остановилась, поправила бант.

— Белый танец. Потанцуем?

Я оглянулся: Маша осталась стоять у стены.

— Потанцуем, — ответил я.

Мы вышли в круг. Я положил руки ей на талию, она положила руки мне на плечи. Мы начали двигаться под музыку.

— Ты куда поступаешь? — спросила Танька.

— В автодорожное.

— А я в педучилище. На учителя начальных классов.

— Отлично. Молодец…

Она говорила ещё что-то про экзамены, про то, как сложно поступить. Я кивал и смотрел поверх её плеча. В дверях зала снова мелькнули тени. Я повернул голову.

В проёме стояли четверо. Они нависали друг над другом и смеялись. Стриженые коротко, с сигаретами за ухом. Один, высокий, со стрижкой «под ноль», стоял чуть впереди. Он махнул рукой, и Маша направилась в их сторону.

Подойдя, он шепнул ей что-то на ухо, и она засмеялась. Запрокинув голову, открыв шею — светлую и гладкую. Он положил руку ей на плечо — собственническим жестом, уверенным, без вопроса. Она не отстранилась. Наоборот, придвинулась ближе.

Я танцевал и смотрел на них. Руки Таньки лежали у меня на плечах, она что-то говорила, а я видел только эту руку на Машином плече. Он что-то сказал Маше, наклонившись к её уху. Она снова засмеялась.

Я споткнулся. Наступил Таньке на ногу.

— Ой, извини.

— Ничего, — сказала она. — Всё нормально?

— Да. Жарко просто.

Музыка кончилась. Я убрал руки. Танька сказала «спасибо» и убежала к подружкам.

Под звуки прощального вальса школа осталась позади. Впереди были три месяца в деревне — и автодорожный техникум, о котором мама говорила: «Только через мой труп». Но я стоял на своём.

Первая любовь так и осталась несбыточной. Я не сказал ей ни слова. Не потому что был трусом, а потому что в том мире, где мы жили, у любви не было шанса, если за тобой не стояла улица.

Глава 5. Автодорожный техникум

Сентябрь 1995 года. Мне уже исполнилось шестнадцать, и жизнь, словно поезд, внезапно свернула на новые рельсы. Экзамены сдал легко. Три с половиной года учёбы — и желанная свобода: работа, зарплата, взрослая жизнь. Мечты о самостоятельности заглушали тяготы пути: каждый день с рассвета до заката я мотался из Дзержинска в Нижний Новгород, словно маятник между юностью и зрелостью.

Подъём в полшестого утра. Я вскакивал, умывался, одевался и бежал на трамвай. Вокзал встречал гулким эхом — свистки электричек, вой динамиков. Втиснувшись в вагон, я прилипал лбом к холодному стеклу, пытаясь вздремнуть. За окном проплывали столбы, крыши гаражей, ржавые цистерны — пейзажи, знакомые до тошноты. Через час — автобусная давка, толчея на улицах, и вот он, храм знаний: бетонные стены училища.

Училище было обычным: коридоры с длинными голыми стенами, аудитории с исписанными партами, мастерские, где пахло маслом. Три с половиной года казались недолгим сроком, но каждый день тянулся медленно. Я думал: скоро получу права, найду работу, смогу сам распоряжаться деньгами. А пока — ранние подъёмы, дорога, уроки. Я верил — всё не зря.

Попасть в нашу группу было как шагнуть в волчью стаю. Тридцать два человека. Ни одной девушки — только взгляды острые и настороженные. Буквально с первых дней коллектив разделился на четыре категории.

Первые — «Блатные». Шестеро. Их речи пестрели тюремными терминами, взгляды буравили. Они знали цену слову и умели превратить его в петлю для глупца. С ними говорили осторожно, как с голодными псами.

Противоположностью им были вторые — «Прихвостни». Тени «Блатных», лишённые их силы. Их кредо — «унизь слабого, чтобы не унизили тебя». Они вились вокруг сильных, как мухи вокруг падали. Третьими были мы — «Одиночки». Я — среди них. Не лезли в чужие драки, не искали славы за счёт униженных. Цель — диплом, билет в нормальную жизнь. Учёба давалась легко, но выстоять против стаи было труднее, чем сдать экзамен. Нас уважали за упрямство: даже превосходя числом, обидчики знали — «Одиночка» не согнётся, а если придётся, ответит кулаками.

Самой же горькой долей оказалась участь четвёртых — «Изгоев».

Однажды после урока правил дорожного движения все вывалили в коридор. Последним вышел Рома Фаридонов — я замечал за ним странности, учился он плохо, медленно соображал, иногда даже преподаватели над ним подсмеивались. Мне кажется, у него было отставание в развитии. Он сгорблен, будто хочет стать незаметнее. На нём старый свитер с вытянутыми рукавами и брюки, которые сзади в грязных пятнах.

Сегодня он снова получил двойку.

Малой (перегораживает дорогу, заглядывает за спину, на грязные штаны):

— О! Фаридонов! Рома! Ты чё, по лужам полз?

Рыжий (подскакивает сбоку):

— Глянь на него, пацаны! Он сзади весь в говне! Рома, ты чё, в сортире упал?

Фаридонов молчит. Опускает глаза. Пытается обойти, но Малой снова блокирует.

— Ну что, Рома? Опять двойку схлопотал?

Рома молчит. Перебирает пальцами край куртки.

Рыжий (кивает в сторону аудитории):

— Слышал, препод сказал: «Фаридонов, ты вообще тормоз?» Он прав, Рома? Ты тормоз?

Рома (тихо, не поднимая глаз):

— Я не… я стараюсь…

Малой (тычет пальцем ему в грудь):

— Слышь, вопрос по теме. Ты же учишься на водителя. Скажи, обгон — это когда одна машина обгоняет другую по полю? По полю, Рома?

Фаридонов поднимает глаза. Ему кажется, что спросили по-честному.

— Да. Можно и по полю. Если трасса загружена.

Секунда молчания. Потом Рыжий давится смехом. Малой прикрывает рот рукой, но плечи трясутся.

Малой (отсмеявшись, вытирает глаза):

— Рома, ты из какой деревни свалился? Из какой? Тебя там чему учили? По полю обгонять, бля!

Рыжий (оборачивается к остальным, громко):

— Пацаны, запомните имя! Фаридонов Рома! Он будет у нас Мутант! Мутант Рома! Потому что нормальный человек такую херню не несёт!

Из толпы смешки. Фаридонов сжимается, будто его ударили.

Малой (наклоняется к самому его уху, почти ласково):

— Мутант, а ты хоть знаешь, кто такой бык?

Фаридонов (тихо, не поднимая глаз):

— Бык — это... это… пацан.

Рыжий (перебивает, с издёвкой):

— О, заговорил! Он умеет говорить!

Фаридонов (теряется):

— Я... я...

Рыжий (подсказывает, елейно):

— Ну, вот ты сейчас — ты кто? Пацан? Или так, бык?

Фаридонов (мучительно соображает):

— Пацан...

Малой (резко бьёт ладонью по стене рядом с его головой — тот вздрагивает):

— А докажи! Ну? А кто ты по жизни? Кто такой бык?

Фаридонов молчит. Рыжий (разводит руками, обращаясь к зрителям):

— Ну что, пацаны? Не знает кто он. Не знает, кто такой «бык». Зато знает, что обгонять можно по полю! Поздравляю, Мутант! Ты — бык! Сам подписался!

Малой (отступает на шаг, смотрит на Фаридонова как на пустое место):

— Всё, Рома. Ты теперь бык. Если кто-то скажет тебе «чмо» — не обижайся. Если скажут «мутант» — тем более. Бык — это человек без понятий.

Фаридонов стоит, не двигается. Глаза красные, он чуть не плачет.

Рыжий (толкает его в спину):

— Вали, сказали! Бык — в стойло! Завтра принесёшь чирик пацанам на пиво.

Фаридонов идёт, шаркает грязными ботинками по линолеуму. За спиной — хохот.

Через месяц Рома перестал посещать уроки, он забрал документы и исчез.

Мне было мерзко наблюдать за этим. Неужели они не видят, что завтра сами могут оказаться на месте изгоя?

Так и текли дни: учёба, дорога, вечное ожидание удара в спину. Наблюдая за травлей, я копил силы для своих будущих битв. Жалость к слабым тонула в необходимости выживать. Училище стало пробой характеров: здесь либо гнулся, либо ломался, либо закалялся, как сталь.

А за окнами электричек мелькали пейзажи, будто страницы календаря, вырываемые и уносимые ветром. Красное солнце догорало над городом, отбрасывая длинные тени на путь, где уже не оставалось места детским тропинкам. Впереди маячила взрослая жизнь — незнакомая, жестокая, но своя. И я, стиснув зубы, шагал навстречу, как солдат, ещё не нюхавший пороха, но уже знающий цену чести.

Глава 6 Электрички

«Время — это поезд, в котором мы все пассажиры…»

Эрих Мария Ремарк

Сентябрьский ветер гнал электрички вдоль ржавых рельсов, и я, шестнадцатилетний студент, влился в этот железный ритм. Два попутчика из посёлка Сейма, что в четырёх остановках от Дзержинска, вскоре стали моими спутниками в этой ежедневной одиссее. Высокий и угловатый Вася, будто жердь, выросшая из асфальта, и белобрысый Коля, компактный и шустрый, словно воробей, — наша троица спаялась общим маршрутом. Позже к нам примкнули Кирилл и Толик из параллельной группы — обычные парни, чьи лица сливались с толпой, но в тесном вагоне обретали черты товарищей.

Нашим плацдармом стал третий вагон с хвоста состава. Каждое утро превращалось в схватку: заводские рабочие, плотные, как кирпичи, заполняли электричку под завязку. Я научился вычислять траекторию распахнувшихся дверей, занимать позицию на перроне, где толпа, словно конвейер, втискивала меня в вагон. Воздух гудел от матерных перекличек, а я, пробиваясь сквозь частокол тел, ловил знакомые взмахи рук Васи и Коли. Они удерживали заветное место на лавочке, где уже ждали карты — наш спасительный «Козёл».

Три станции — и вагоны пустели. Рабочие выходили в промзоне, оставляя после себя запах табака и свободное пространство в тамбуре. Там мы делили сигарету на троих, вдыхая дешёвый дым «LM» или «Dallas». Бюджет был скудный: десять рублей в неделю — растянутые, как жвачка. Четыре рубля — на пачку сигарет, остальное — на вокзальные пирожки с картошкой, реже — на жирный беляш, чей аромат казался пиршеством. В столовой училища обедать было рискованно — там хозяйничали «халявщики» и «акулы в спортивках», выбивавшие из рук даже крошки. Голод стал теневым спутником, но жаловаться было некому и некогда: конспекты зубрили в тряске, дремали, уткнувшись в запотевшие стёкла.

Особенно сблизился я с Кириллом. Мы понимали друг друга без слов — интересы, мысли, даже привычки совпадали. После учёбы часто собирались у кого-нибудь дома, вместе разбирали конспекты, подтягивали друг друга. Шаг за шагом он стал тем, кому можно доверить всё.

Первый год я прошёл, избежав открытых столкновений, хотя вокруг бушевали свои бури. Несколько одногруппников откупались стипендией за относительный покой, а один, не выдержав унижений, исчез из училища, будто стёртый ластиком. То время было испытанием. Жестокость сверстников порой доводила до края — ходили слухи даже о самоубийствах. Подростки редко думали о чувствах жертв, их опьяняла власть. С годами это проходило, но тогда издевательства считались нормой.

Май разорвал этот круг. Последний звонок прозвучал гимном освобождения. Три месяца деревни! Награда: бабушкины блины на сковороде, речка, где время текло медленнее, и сон до полудня без грохота трамваев. Там, среди васильков, я копил силы для сентября.

А пока — электрички, карты и голод остались за спиной! Жизнь, похожая на учебник с вырванными страницами, давала глоток свободы. Но я уже знал: за каждым летом придёт осень. И в её сыром дыхании снова завоет гудок, увозящий навстречу взрослению — жестокому, неотвратимому, но единственно возможному.

Глава 7. Схватка с Бармалеем

Осень 1996-го ворвалась в мою жизнь ледяным ветром, выдувая последние следы детской наивности. Семнадцать лет — возраст, когда ты уже не мальчик, но ещё не мужчина. Возвращение в училище после летней свободы напоминало вход в клетку с голодными зверями: одногруппники за лето превратились в гиен, стали жестче, циничнее.

Я верил, что правда сильнее кулаков. «Бей первым, если драка неизбежна», — твердил себе, но поступал иначе: ждал, пока дыхание врага не обожжёт лицо, пока его ненависть не обнажит слабость. И лишь тогда, когда отступать было некуда, во мне вскипала та странная сила — не от мышц, а от глухой убеждённости, что правда, как щит, тяжелеет в руках держащего.

Через две недели учёбы тучи сгустились надо мной. На первой паре в меня полетели шутки-приколы. После пары ко мне подошёл Вадим — прихвостень «Блатных». Лицо его светилось хищным торжеством.

— Эй, Артур! — бросил он, словно кидая кость. — Бармалей сказал, ты — «Бык»!

Они окружили меня кольцом.

— Что скажешь? — щёлкнул пальцами Вадим.

— Я не «Бык», — ответил я.

— А мы все так считаем! — зашипел он. — Знаешь, что такое «Бык»?

— «Бык» — это тот, кто не гуляет на улице, — ответил я.

— Ты дебил? «Бык» — это лох без понятий! — Вадим фыркнул, обращаясь к зрителям. — Значит, ты — «Бык»!

— Не «Бык» я.

— Значит, Бармалей — пиздабол?

Иван, по кличке Бармалей, отделился от стены. Высокий, жилистый, с колючим взглядом.

— Ты, сука, меня пиздаболом назвал? — рявкнул он, сжимая кулаки.

— Если я «Бык», то ты — пиздабол, — не отступил я.

Бармалей замер. Потом губы дрогнули в подобии улыбки, и он резко вцепился мне в воротник.

— Ты, бля, твердолобый? — клацнул он зубами. — Щас рога обломаю!

Я вырвался, отскочил на шаг, встал в стойку — как учили: ноги полусогнуты, кулаки у висков, взгляд в глаза.

— Хочешь драться? Давай! Попробуй! — крикнул я.

Смех прокатился волной. Денис, прихвостень с лицом крысы, засмеялся:

— Драться собрался? Дерут только Машку раком за гаражами!

— После пар — за училищем разберёмся, — Бармалей ткнул меня пальцем в грудь.

— Договорились, — ответил я, глядя в зрачки, сузившиеся до точек.

Он фыркнул, швырнул через плечо — «Жди!» — и поплёлся к своим. Вадим, проходя, толкнул меня плечом, шипя: — Готовься, говноед.

Последний звонок прозвенел резко и окончательно. Пары закончились, а у меня в животе замер комок. Каждый шёпот за спиной, каждая усмешка в мою сторону подливали масла в огонь. Не скрою — боялся. Но сбежать? Даже мысли не было. Завтра всё равно придётся вернуться. А здесь побег — клеймо на всю жизнь.

Все шумной толпой выбежали в коридор. «Прихвостни» сопроводили меня до раздевалки, чтобы я не сбежал, и мы вместе вышли на улицу. Несколько человек шли впереди, несколько сзади. Мы подошли к первому попавшемуся дому и свернули во двор к подъездам.

Бармалей развернулся, достал из кармана пачку «Петра» и закурил. Дым смешался с паром от дыхания.

— Ну чё, гандон? — он пнул ржавую банку. Та загремела. — Признаёшь, что ты «Бык»?

За спиной засмеялись. Я сжал кулаки.

— Нет. Я не «Бык».

Тишина. Бармалей бросил окурок под ноги и раздавил каблуком. Подошёл так близко, что видно было прыщи на лбу и засаленный воротник рубахи.

Он ударил. Кулак свистнул у виска — я отпрял. Ноги сами встали в стойку. Бармалей рванул вперёд, молотя кулаками, но я уходил: шаг влево, отскок вправо, корпус уклонялся.

Два моих прямых удара вонзились в его скулу. Бармалей взревел от боли.

Толпа загудела: — Бармалей, ты чего? Вали его на хрен!

Иван рванулся вперёд, сбивая меня с ног грузом своего тела. Мы рухнули в холодную грязь, перемешавшись в клубке из курток, кулаков и хриплого дыхания. Его удары, слепые от ярости, глухо стучали по моим прикрывшим голову рукам.

Выдохся. Остановился. Встал на ноги. Я тоже поднялся.

— Ну что, хватит с него! Валим отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы.

Они уходили неспешно, перебрасываясь похабными шутками, будто смотрели дешёвый спектакль. Я остался один. Осмотрел руки: сбитые костяшки, синяки, куртка в грязных разводах. Лицо, слава богу, цело — ни ссадин, ни царапин. Это не победа, но и поражением не назвать.

Подобрав вещи, я побрёл к остановке, сел в автобус и поехал на вокзал. Встречаться со своими друзьями по электричке не хотелось — я сел в другой вагон. Рассказывать кому-либо о случившемся тоже не собирался. Как ни крути, гордиться здесь было нечем.

Жизнь, как электричка, мчалась вперёд, не спрашивая, готов ли ты. В кармане — смятая пачка «LM», а в душе — осколки гордости.

Глава 8. Разборка с Мотористом

Только когда плывёшь против течения,

Понимаешь, чего стоит свободное мнение

Сергей Шнуров, «Свобода»

---

Следующее утро встретило меня свинцовым небом и ноющими синяками. Звон будильника пробил тишину, как набат. Умывался торопливо, словно пытаясь смыть остатки страха. Шесть тридцать — знакомый ад электрички, толчея, духота. К восьми я остановился у ворот училища, как осуждённый перед казнью. «Что ждёт? Как держаться?» — мысли метались, искрясь от напряжения.

Я нарочно задержался, чтобы войти ровно к звонку, избегая ранних встреч. Страх, липкий и холодный, обволакивал. Внутри бурлило: противник сильнее, их много, а я — один.

В коридоре их тени уже маячили у стен. Малой, «Блатные» и «Прихвостни» лыбились в предвкушении развлечения.

— О-па! — тут же вскрикнул рыжий Васька, и эхо покатилось по коридору. — Артур-ка явился! Прямо как жених на смотрины!

— Эй, «Бычок»! — Малой подскочил, блокируя путь. — Смотри не забодай преподавателя.

Смешки взметнулись стаей воронья. Я двинулся к кабинету, чувствуя, как взгляды впиваются в спину холодными иглами. Воздух густел от запаха дешёвого табака и агрессии.

Я пробился к «своим» — «Одиночкам», чьи лица отражали ту же настороженность. Взгляд скользнул по Бармалею: под глазом синел кровоподтёк. Значит, вчерашние удары не прошли даром. Это меня порадовало, ведь на мне не было видно никаких следов вчерашней драки. Маленькая победа, но судя по настроениям остальной группы, всё только начиналось.

Прозвенел звонок, и мы прошли в аудиторию, которая дышала зверинцем. Каждый шёпот за спиной: «бык… лох… дохляк» — впивался занозой. Скомканный шарик врезался в лопатку. Я обернулся — Малой корчил рожу, показывая пальцами рога. Бумажный снаряд полетел обратно в сторону обидчика.

— Богданов! — грохнул преподаватель, ударив кулаком по столу. — Безобразие!

Хохот «Блатных» ударил по ушам какофонией. Я извинился, стиснув зубы до боли — унижение жгло нутро.

Звонок прозвенел снова. Я вышел последним. В коридоре висела тяжёлая тишина, пахнущая разборкой.

Малой выдвинулся вперёд, как шакал:

— Ну что, бычок? Признаёшь, что ты — «Бык»?

— Нет, — ответил я, зная: слово «Бык» — клеймо изгоя.

Толпа загудела. Вперёд выступил Николай, по кличке Моторист. Худой, как щепка, но с глазами, полными ледяной злобы. Голова его, непропорционально большая, казалось, тянула тело вниз, а огромные, выпученные глаза горели холодным огнём — в них читалась ненависть, перемешанная с презрением. Взгляд его скользил, будто нож по горлу, и каждый, кого он задевал, невольно отводил глаза.

Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Моториста.

— Тебе вчера всё разложили по полочкам! Или ты совсем твердолобый? — голос Николая взрезал воздух, как ржавая ножовка.

— Никто мне ничего не объяснял, — я не повышал тона, но каждое слово било точно в цель. — Я был при своём мнении тогда и остаюсь при нём сейчас. «Быком» себя не считал и не считаю.

Он фыркнул, обвёл толпу презрительным взглядом:

— Ну-ка, оглянись! Все тут против тебя. Все в один голос твердят — «Бык»! Неужели все пиздаболы, а ты один прав?

— А если я заявлю, что у тебя рога торчат, ты сразу козлом станешь?

— Ты совсем ебнулся?! — он аж подпрыгнул, слюна брызнула изо рта.

— Значит, ты мне не поверишь?

— А с чего бы?!

— Ну а если я десяток свидетелей приведу, и все хором заорут, что ты рогатый чёрт — так тому и быть?

— Ты совсем охренел?! — Николай зашипел, как разъярённая кошка. — Ты — «Бык», и хуй тебя переубедишь!

— А я говорю — нет!

Тишина на секунду повисла, а потом он взорвался:

— Значит, по-твоему, я и все, кто здесь стоит — пиздаболы?! — его рёв раскатился по толпе, и та ответила глухим, зловещим гулом.

Я чувствовал — это конец. Но согнуться, позволить затоптать себя в грязь — нет. Даже если завтра умру — не унижусь.

— Выходит, так, — тихо сказал я, глядя в пол.

— Ладно, барбос, с тобой и правда не о чем говорить, — Моторист нервно дёрнул плечом. — Завтра назначаю тебе стрелку на Птичниках. Восемнадцать ноль-ноль. Конечная 84-го маршрута. Явишься — разберёмся.

Мне ничего не оставалось, как ответить: — Хорошо, договорились, я приду.

Толпа, одобрительно зашумев, начала расходиться. Сокурсники разбрелись в разные стороны, погруженные в собственные мысли. Каждый спешил по своим делам, готовясь к следующим занятиям.

Я отчётливо сознавал: явиться на «стрелку» в одиночку — значит подписать себе смертный приговор. Но кого я мог позвать с собой? Товарищей по училищу? Их растопчут там же, как и меня. Да и вряд ли они согласятся — не дураки же, понимают, что против этой машины мы все — просто щепки. Выйдет, что я не только себя погублю, но и их втяну в эту мясорубку без единого шанса.

Там наверняка будут «Старшие» — те, что держат крышу над Мотористом и его блатной братвой. Простым ребятам там делать нечего. Нужен кто-то серьёзный, чьё слово будет весомо даже для них. Нужна сила, перед которой не посмеют рычать.

И тогда я понял: единственный, кто может вступиться за меня — это отчим, Андрей. Он не был криминальным авторитетом, но в его молчаливой силе чувствовалось что-то, перед чем отступали даже отбитые на голову придурки. Надо возвращаться домой и говорить с ним. Другого выхода у меня не оставалось.

Закончились занятия. Дорога домой в Дзержинск показалась бесконечной. Дома был около четырёх. Андрея ещё не было. Пообедал в тишине, пытаясь сосредоточиться на заданиях, но мысли возвращались к предстоящей «стрелке».

Он появился только в семь, с привычным стуком двери и звоном ключей. Работа водителем-охранником у директора «Химмаша» всегда заканчивалась поздно.

— Привет, можно поговорить? — спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Привет. Да. Говори! — он улыбнулся, скидывая куртку, но, взглянув на меня, сразу стал серьёзен.

— Давай в мою комнату. Это… личное. Не хочу, чтобы мама услышала.

Мы зашли в комнату, и Андрей плюхнулся на кровать, пружины которой жалобно заскрипели под его грузным телом. Он развалился по-хозяйски, прислонившись к стене и опершись локтем о подушку.

— Ну, выкладывай. Что случилось? — спросил он, но в глазах уже читалось понимание чего-то важного.

Я рассказал всё — про угрозы, про толпу, про завтрашнюю «стрелку» на Птичниках. Говорил сжато, но каждое слово обжигало горло.

— Стоп. А почему ты не назначил встречу на нейтралке? — он перебил, доставая пачку сигарет. — На «Ворошиловской», например?

— Я… я просто опешил тогда. Они окружили, орали со всех сторон… — голос сорвался.

— Ладно, поздно метаться. Раз уж так вышло — надо решать. Иначе… Сожрут. Я поеду с тобой. Но скажи — ты готов драться один на один с этим…

— Мотористом, — выдавил я.

— Ну да, с этим заводилой. Сможешь?

Я сглотнул. Вспомнил тощее тело Николая, дрожащие от никотина пальцы.

— Справлюсь. Он слабак. Я его… я его сломаю!

Голос звучал твёрже, чем я ожидал. В груди что-то ёкнуло — не страх, а ярость загнанного зверя. Это был мой шанс. Не отомстить — выжить!

Я замер, ощущая холодный комок в горле:

— Нас всего двое... а их будет, наверное, человек десять, не меньше! Как мы... — я сглотнул, — как мы вообще сможем справиться с ними?

Андрей медленно выдохнул дым сигареты.

— Видишь ли... — он наклонился вперед, и пружины кровати снова застонали, — в таких делах важно не сколько их, а важно сколько в тебе духа! Они — стая. А стая всегда труслива, когда встречает того, кто не боится.

Он резко встал, и тень от его мощного силуэта накрыла меня целиком:

— Не парься. Потом они и близко к тебе не подойдут, — в его словах прозвучала непоколебимая уверенность.

Страх отступил. Завтра всё решится: либо меня сотрут в порошок, либо я выйду из этой мясорубки человеком, которого перестанут трогать. Лёг спать, но сон приходил долго — перед глазами плясали тени завтрашнего дня.

Глава 9. «Стрелка» на Птичниках

Утро встретило меня привычной серостью. Я прибыл в училище к первой паре, точно по звонку. Едва я приблизился к аудитории, как из полумрака коридора материализовался Моторист.

— Ну что, барбос, вечером стрелка-то состоится? — его голос скользнул по коже, как лезвие.

Я медленно разжал челюсть:

— Всё в силе. Буду.

Занятия шли своим чередом, но в воздухе висело нечто тяжелее молчания — предвкушение. Никто не задирал меня, не бросал косых взглядов. Они копили злобу, как пар в котле. Я чувствовал это каждой клеткой: сегодня вечером они рассчитывали выпустить весь этот пар на мне.

Училище вымерло. Я пристроился на подоконнике, механически перелистывая конспекты. Часы тянулись невыносимо медленно — до встречи с Андреем оставалось целых три часа.

Ровно в три я не выдержал и направился к телефону-автомату у входа. Набрав номер, услышал долгие гудки.

— Алло? — наконец раздался голос Андрея.

— Привет, это я… — сглотнул ком в горле. — У нас всё по плану?

В трубке послышался недовольный вздох:

— Слушай, Артур, тут обстоятельства… Шеф забрал служебную машину. Давай перенесём на завтра — на перекладных туда добираться нереально.

Мир будто рухнул. Ладони моментально вспотели.

— Тогда… тогда, я поеду один, — слова сдавили горло. — Я дал слово.

На другом конце провода наступила пауза. Потом раздался твёрдый, почти командирский тон:

— Ладно, не переживай. Я приеду, просто задержусь минут на сорок.

От этих слов груз будто свалился с плеч.

— Во сколько встречаемся?

— В пять тридцать. Жди меня на остановке, оттуда и поедем.

Андрей подъехал минута в минуту. Мы молча сели в душный салон 84-го автобуса. Сквозь грязные стёкла проплывали последние отблески заката.

— Слушай внимательно, — склонился ко мне Андрей, понизив голос. — Выйдешь первым. Я задержусь на минуту — надо понять, сколько их.

Я лишь кивнул.

Когда автобус, скрипя тормозами, остановился на конечной, уже вовсю темнело. Фонари бросали на асфальт жёлтые пятна. Едва я ступил на землю, как из тени вынырнул Моторист. Его сигарета тлела в темноте, как глаз циклопа.

— Где будем разговаривать? — спросил я.

— Идём, вон там лесок, видишь? Там и поговорим, — он развернулся и зашагал вперёд, громко шаркая ботинками.

Я шёл следом, чувствуя, как за спиной смыкается живое кольцо из десятка парней. Их дыхание, учащённое от предвкушения, накатывало горячими волнами.

— Эй, «Бык»! — донеслось сбоку. — А ты что, один приехал? Ха-ха!

— Неважно, — бросил я в ответ.

Лесок приближался, поглощая последние островки света от фонарей. В этот момент по толпе пробежала странная волна. Шутки смолкли. Кто-то сдавленно прошипел:

— Бля… Он не один. Смотрите, вон мужик идёт…

Я не оборачивался, но по спине пробежал холодок — Андрея раскрыли.

Мы вошли в чахлую посадку. Передо мной выстроились Моторист и двое парней постарше. Я встал напротив них, чувствуя, как за моей спиной возникает твёрдая тень Андрея. Остальные парни, будто по команде, растворились в сумерках.

— Ну что, — голос Андрея звучал бодро и уверенно, — у кого тут вопросы к этому парню?

Трое перед нами вдруг съёжились. Те самые «авторитеты», что ещё минуту назад горланили на весь лес, теперь переминались с ноги на ногу.

— Мы просто… то есть… он сказал… — залепетал Моторист, и я видел, как дрожит его нижняя губа.

— Ладно, — Андрей резко перебил. — У тебя к нему претензии? — он ткнул пальцем в Моториста. — Тогда решайте здесь и сейчас. Один на один. Бейтесь — на чьей стороне правда, тот и победит.

Я сжал кулаки. Всё тело напряглось, как пружина. Но Моторист вдруг сник, как проколотый мяч.

— Да я… я не хочу с ним драться. Мы просто поговорить хотели… — он избегал моего взгляда, ковыряя носком ботинка землю.

Стало ясно — он рассчитывал на толпу. Один на один он был никем.

— Значит, проблем нет? — Андрей окинул их взглядом, от которого те ещё больше съёжились.

— Нет-нет! Всё нормально! — закивали они.

— Тогда расходимся?

— Да-да! Всё решили! Никаких проблем!

— Пошли, Артур, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь.

Мы вышли к остановке. В голове стучало: «Неужели всё? Так просто?»

— Ты видел их глаза? — вдруг спросил Андрей, когда мы сели в подошедший автобус. — Как у зайцев перед выстрелом. Думал, один обосрётся на месте.

Мы дружно рассмеялись.

Домой добрались к позднему вечеру. День, прожитый на нервах, вытянул из меня все силы.

Следующее утро встретило меня тревожной ясностью. По дороге в училище ладони то и дело становились влажными. Я понимал: для Моториста вчерашнее — крах.

Кабинет встретил меня приглушённым гулом. Разговоры смолкли, когда я переступил порог. Первым подкрался Малой.

— Эй, Артур… — он облизнул пересохшие губы. — А эт… кто — мужик-то вчера был?

— Знакомый.

— А «волына» у него… ну, ствол… был? — он сделал характерный жест пальцами, изображая пистолет.

— Не в курсе.

Малой отпрыгнул. В углу аудитории кучковались остальные. Сквозь гул я уловил визгливый голос Моториста:

— Да вы чё, блять? Он «волыну» в кармане куртки держал! На нас наставил! Он бы блять на месте нас всех положил…

Тут всё и прояснилось. Я знал, что у Андрея был газовый пистолет. Если бы они знали, что он не настоящий, всё могло пойти совсем по-другому… Андрей предусмотрительно держал руки в карманах, но так, чтобы они заметили дуло, торчавшее в их сторону. Не авторитет испугал этих псов — страх перед смертью. Эти «крутые», оказывается, умеют бояться.

Я сидел, слушая их бред, и чувствовал странное разочарование. Не триумф — пустоту. Они оказались не волками, а шавками, которые только и умеют, что тявкать из-за угла.

Когда звонок на пару разрезал этот базар, я поймал на себе десятки взглядов. Но теперь в них читалось не презрение — осторожность. Они боялись. А значит, уважали. И в этом была горькая правда нашей жизни: здесь понимают только язык силы. Но настоящая сила, как оказалось, вовсе не в том, чтобы ломать других… а в том, чтобы не сломаться самому.