Kitabı oxu: «Шерлок Хоумс Знак четырёх»

Глава I. Наука дедукции

Шерлок Хоумс снял с угла каминной полки флакон, а из аккуратного сафьянового футляра достал подкожный шприц. Длинными белыми пальцами, нервными и тонкими, он подогнал крошечную иглу, затем закатал левый рукав рубашки. Некоторое время он задумчиво разглядывал жилистое предплечье и запястье, сплошь покрытые бесчисленными следами от уколов. Наконец он глубоко ввёл острие иглы, надавил на крошечный поршень и с долгим вздохом удовлетворения откинулся в кресле с бархатной обивкой.

В течение многих месяцев я наблюдал эту процедуру трижды в день, однако привычка так и не примирила меня с ней. Напротив, с каждым днём зрелище раздражало меня всё сильнее, а по ночам совесть всё настойчивее мучила меня мыслью о том, что мне недоставало мужества высказать свой протест. Я снова и снова давал себе слово наконец облегчить душу и заговорить об этом, но в холодной, безмятежной манере моего товарища было нечто такое, что делало его последним человеком, с которым захотелось бы позволить себе подобную вольность. Его выдающиеся способности, безупречные манеры и всё, что мне довелось узнать о его многочисленных необыкновенных качествах, заставляли меня робеть и удерживали от возражений.

И всё же в тот день, после полудня, — то ли подействовало выпитое за обедом бургундское из Бона, то ли меня окончательно вывела из себя его крайняя неторопливость, — я внезапно почувствовал, что больше не в силах сдерживаться.

— Что сегодня? — спросил я. — Морфий или кокаин?

Он лениво поднял глаза от старинной книги, раскрытой перед ним. Её страницы были испещрены готическим шрифтом.

— Кокаин, — ответил он. — Семипроцентный раствор. Не желаете попробовать?

— Нет, благодарю, — резко ответил я. — Мой организм ещё не оправился после афганской кампании. Я не могу позволить себе подвергать его дополнительным испытаниям.

Он улыбнулся моей горячности.

— Возможно, вы правы, Ватсон, — сказал он. — Полагаю, с физической точки зрения это вредно. Однако я нахожу, что действие кокаина необычайно бодрит и проясняет ум, а его побочные последствия кажутся мне несущественными.

— Но подумайте! — горячо возразил я. — Взвесьте, чего это вам стоит! Ваш мозг, как вы говорите, пробуждается и приходит в возбуждение, однако это патологический, болезненный процесс, сопровождающийся усиленным разрушением и обновлением тканей и в конце концов способный оставить после себя постоянную слабость. К тому же вы знаете, какая мрачная реакция наступает после него. Право же, игра едва ли стоит свеч. Зачем ради мимолётного удовольствия рисковать утратой тех выдающихся способностей, которыми вы наделены? Прошу помнить: я говорю с вами не только как товарищ с товарищем, но и как врач с человеком, за чьё здоровье я в некоторой степени несу ответственность.

Он, казалось, нисколько не обиделся. Напротив, он соединил кончики пальцев и положил локти на подлокотники кресла, словно человек, которому доставляет удовольствие беседа.

— Мой ум, — произнёс он, — восстаёт против застоя. Дайте мне задачи, дайте работу, предложите самую заумную криптограмму или самый запутанный анализ — и я окажусь в своей родной стихии. Тогда мне не нужны искусственные возбудители. Но я ненавижу унылое однообразие повседневной жизни. Мне необходимо умственное возбуждение. Именно поэтому я избрал свою особую профессию — вернее, создал её сам, ибо во всём мире я единственный, кто ею занимается.

— Единственный частный сыщик? — спросил я, приподняв брови.

— Единственный частный консультирующий детектив, — поправил он. — Я — последняя и высшая инстанция в расследовании преступлений. Когда Грегсон, Лестрейд или Ательни Джонс оказываются не в состоянии справиться с делом — а, между прочим, это их обычное состояние, — материалы передают мне. Я изучаю факты как эксперт и выношу заключение специалиста. В подобных случаях я не претендую на признание заслуг. Моё имя не появляется ни в одной газете. Сама работа, удовольствие от возможности применить свои особые способности — вот моя высшая награда. Впрочем, вы и сами отчасти знакомы с моими методами благодаря делу Джефферсона Хоупа.

— Ещё бы! — сердечно воскликнул я. — Ничто в жизни не производило на меня такого впечатления. Я даже изложил эту историю в небольшой брошюре, дав ей несколько причудливое название — «Алая надпись».

Он печально покачал головой.

— Я просмотрел её, — сказал он. — Откровенно говоря, поздравить вас с этой работой я не могу. Расследование преступлений — это точная наука, по крайней мере таковой она должна быть, и заниматься ею следует с той же холодностью и беспристрастностью. Вы попытались придать ей романтический оттенок. Эффект получился бы примерно таким же, если бы вы вставили любовную историю или побег влюблённых в пятое положение Евклида.

— Но ведь в самой истории была романтика! — возразил я. — Я не мог искажать факты.

— Некоторые факты следовало опустить или, по крайней мере, изложить их, соблюдая верное чувство пропорции. Единственное, что действительно заслуживало упоминания в этом деле, — необычайный аналитический ход мысли, позволивший мне, двигаясь от следствий к причинам, распутать его.

Меня задела эта критика труда, который я специально задумал, чтобы доставить ему удовольствие. Признаюсь также, меня раздражало его тщеславие: казалось, он требовал, чтобы каждая строка моей брошюры была посвящена исключительно его собственным подвигам. За годы совместной жизни с ним на Бейкер-стрит я не раз замечал, что за спокойной, назидательной манерой моего товарища скрывалось изрядное самолюбие. Однако я промолчал и принялся поглаживать больную ногу. Некоторое время назад её пробила пуля из джезайла (афганского мушкета), и, хотя рана не мешала мне ходить, при каждой перемене погоды нога начинала мучительно ныть.

— В последнее время моя практика распространилась и на континент, — сказал Хоумс спустя некоторое время, набивая старую трубку из верескового корня. — На прошлой неделе ко мне обратился Франсуа Ле Виллар, который, как вам, вероятно, известно, в последнее время приобрёл известность во французской сыскной службе. У него вся стремительность кельтской интуиции, но ему недостаёт широкого круга точных знаний, необходимых для высших достижений в его ремесле. Дело касалось завещания и отличалось некоторыми любопытными обстоятельствами. Я указал ему на два сходных случая: один произошёл в Риге в 1857 году, другой — в Сент-Луисе в 1871-м. Они и подсказали ему правильное решение. Вот письмо, которое я получил сегодня утром: он благодарит меня за помощь.

С этими словами он перебросил мне смятый лист иностранной почтовой бумаги. Я пробежал его глазами и заметил множество восклицательных знаков, а также рассыпанные по тексту слова «великолепно», «мастерские ходы» и «виртуозные приёмы» — всё это свидетельствовало о пылком восхищении француза.

— Он обращается с вами как ученик к учителю, — заметил я.

— О, он слишком высоко оценивает мою помощь, — легкомысленно ответил Шерлок Хоумс. — У него и самого немалые способности. Из трёх качеств, необходимых идеальному детективу, он обладает двумя: наблюдательностью и умением делать выводы. Ему недостаёт лишь знаний, но со временем он может их приобрести. Сейчас он переводит мои небольшие труды на французский язык.

— Ваши труды?

— Как, разве вы не знали? — воскликнул он со смехом. — Да, я написал несколько монографий. Все они посвящены специальным вопросам. Вот, например, работа «О различиях между пеплом различных сортов табака». В ней я описываю сто сорок разновидностей табака для сигар, сигарет и трубок, снабдив книгу цветными таблицами, наглядно показывающими различия в пепле. Этот вопрос постоянно возникает на судебных процессах по уголовным делам, и порой он приобретает исключительное значение в качестве улики. Если, к примеру, вы можете с уверенностью утверждать, что убийство совершил человек, куривший индийский табак лунка, это сразу сужает круг поисков. Для натренированного глаза разница между чёрным пеплом трихинопольского табака и белыми хлопьями табака «птичий глаз» столь же очевидна, как разница между капустой и картофелем.

— У вас необыкновенный дар замечать мельчайшие подробности, — заметил я.

— Я понимаю, насколько они важны. Вот моя монография о следах ног, с замечаниями о применении гипса для сохранения отпечатков. А вот ещё одна любопытная небольшая работа — о влиянии профессии на форму кисти. В ней приведены литографические изображения рук кровельщиков, моряков, резчиков пробок, наборщиков, ткачей и шлифовщиков алмазов. Для детектива, работающего научными методами, это имеет огромное практическое значение — особенно при расследовании дел, связанных с неопознанными телами, или при установлении прошлого преступников. Но я утомляю вас своим увлечением.

— Нисколько, — горячо ответил я. — Это чрезвычайно интересно, тем более что мне довелось наблюдать, как вы применяете эти знания на практике. Но вы только что говорили о наблюдении и дедукции. Разве одно не предполагает в какой-то степени другое?

— Вовсе нет, — ответил он, с наслаждением откинувшись в кресле и выпуская из трубки густые голубые кольца дыма. — Например, наблюдение позволяет мне установить, что сегодня утром вы были на почте на Уигмор-стрит, а дедукция подсказывает, что там вы отправили телеграмму.

— Совершенно верно! И то и другое! — воскликнул я. — Но, признаюсь, не понимаю, как вы пришли к этому заключению. Я внезапно решил отправить телеграмму и никому об этом не говорил.

— Всё предельно просто, — заметил он, посмеиваясь над моим удивлением. — Настолько просто, что объяснение кажется излишним. И всё же этот пример поможет обозначить границу между наблюдением и дедукцией. Наблюдение показывает мне, что к подъёму вашей обуви прилипла красноватая земля. Прямо напротив почтового отделения на Уигмор-стрит разобрали мостовую и выворотили грунт, который лежит там так неудобно, что при входе на почту трудно не наступить в него. Земля имеет особый красноватый оттенок, какого, насколько мне известно, больше нигде в округе нет. Вот это и есть наблюдение. Всё остальное — дедукция.

— Но как же вы догадались насчёт телеграммы?

— Разумеется, я знал, что вы не писали письма: всё утро вы сидели напротив меня. Кроме того, я вижу вон в вашем открытом письменном столе лист почтовых марок и толстую пачку открыток. Зачем же вам было заходить на почту, если не для того, чтобы отправить телеграмму? Исключите все прочие возможности, и оставшееся объяснение окажется истиной.

— В данном случае так оно и есть, — ответил я, немного подумав. — Однако, как вы сами заметили, всё это чрезвычайно просто. Не сочтёте ли вы меня дерзким, если я подвергну ваши теории более серьёзному испытанию?

— Напротив, — ответил он, — это избавит меня от необходимости принимать вторую дозу кокаина. Я с удовольствием рассмотрю любую задачу, которую вы предложите.

— Я слышал от вас, что человеку трудно ежедневно пользоваться каким-либо предметом, не оставив на нём следов своей индивидуальности, которые опытный наблюдатель способен прочесть. У меня как раз есть часы, недавно попавшие ко мне в руки. Не согласитесь ли вы высказать своё мнение о характере или привычках их прежнего владельца?

Я передал ему часы, испытывая лёгкое внутреннее веселье: задача казалась мне неразрешимой, и я намеревался преподать ему урок за тот несколько догматичный тон, который он порой принимал. Хоумс повертел часы в руке, внимательно изучил циферблат, открыл крышку и осмотрел механизм — сперва невооружённым глазом, а затем через мощную выпуклую линзу. Когда он наконец захлопнул крышку и вернул часы, я едва удержался от улыбки, заметив, насколько разочарованным выглядело его лицо.

— Данных почти нет, — заметил он. — Часы недавно чистили, а это лишает меня самых ценных подсказок.

— Вы правы, — ответил я. — Их почистили перед тем, как прислать мне.

В душе я обвинил товарища в том, что он прибегает к самому жалкому и беспомощному оправданию, пытаясь скрыть свою неудачу. Какие сведения он вообще мог рассчитывать извлечь из нечищеных часов?

— И всё же мои изыскания не оказались совершенно бесплодными, — заметил он, глядя на потолок мечтательными, потускневшими глазами. — Если вы не станете меня поправлять, я предположил бы, что часы принадлежали вашему старшему брату, унаследовавшему их от вашего отца.

— Это вы, несомненно, заключили по инициалам «Х. В.» на задней крышке?

— Совершенно верно. Буква «В» указывает на вашу фамилию. Часам почти пятьдесят лет, и инициалы на них такие же старые, как сами часы, следовательно, их изготовили для предыдущего поколения. Ювелирные изделия обычно переходят к старшему сыну, а у него, скорее всего, то же имя, что и у отца. Если я правильно помню, ваш отец умер много лет назад. Значит, часы оказались у вашего старшего брата.

— Пока всё верно, — сказал я. — Что-нибудь ещё?

— Он был человеком неряшливым — очень неряшливым и беспечным. Ему достались хорошие перспективы, но он упустил свои возможности, некоторое время жил в бедности, лишь изредка переживая короткие периоды благополучия, а в конце концов пристрастился к выпивке и умер. Вот всё, что мне удалось установить.

Я вскочил с кресла и, прихрамывая, принялся нетерпеливо расхаживать по комнате. В душе у меня поднималась горечь.

— Это недостойно вас, Хоумс! — воскликнул я. — Никогда бы не подумал, что вы опуститесь до такого. Вы навели справки о жизни моего несчастного брата, а теперь делаете вид, будто вывели всё это каким-то необыкновенным способом. Неужели вы ждёте, что я поверю, будто прочитали всю эту историю по его старым часам? Это жестоко, а если говорить прямо, то отдаёт шарлатанством.

— Дорогой доктор, — мягко сказал он, — прошу принять мои извинения. Рассматривая вопрос как отвлечённую задачу, я забыл, насколько личным и болезненным он может оказаться для вас. Однако уверяю: до того мгновения, когда вы передали мне часы, я даже не знал, что у вас был брат.

— Тогда, ради всего удивительного на свете, как вам удалось узнать эти факты? Они абсолютно точны во всех подробностях!

— Ах, значит, мне просто повезло. Я лишь высказал наиболее вероятное предположение. Совсем не ожидал, что оно окажется настолько точным.

— Но вы ведь не просто угадали?

— Нет, нет, я никогда не гадаю. Это отвратительная привычка, губительная для логического мышления. Вам всё это кажется странным лишь потому, что вы не следите за ходом моих рассуждений и не замечаете мелких фактов, на которых могут основываться далеко идущие выводы. Например, я начал с утверждения, что ваш брат был беспечен. Присмотритесь к нижней части корпуса часов: вы увидите, что он не только помят в двух местах, но и весь исцарапан и испещрён отметинами. Очевидно, владелец привык держать в одном кармане с часами другие твёрдые предметы — монеты или ключи. Разве трудно предположить, что человек, столь небрежно обращающийся с часами стоимостью в пятьдесят гиней, вообще был беспечен? И не так уж далеко идущим будет вывод, что человек, унаследовавший столь ценную вещь, был вполне обеспечен и в других отношениях.

Я кивнул, показывая, что слежу за его рассуждениями.

— В Англии ростовщики, принимая часы в залог, обычно процарапывают остриём булавки номер залогового билета на внутренней стороне корпуса. Это удобнее этикетки: номер не может потеряться или оказаться перепутанным. Под увеличительным стеклом я различаю на внутренней стороне этого корпуса целых четыре таких номера. Вывод первый: ваш брат часто находился на мели. Второй вывод: временами у него случались периоды относительного благополучия, иначе он не смог бы выкупать заложенные вещи. И наконец, взгляните на внутреннюю пластину, где находится отверстие для ключа. Посмотрите на тысячи царапин вокруг него — следы от ключа, соскальзывавшего при заводе. Разве ключ трезвого человека мог бы оставить такие бороздки? Но вы никогда не увидите часов пьяницы без подобных отметин. Он заводит их по вечерам, и следы остаются от его нетвёрдой руки. Что же здесь загадочного?

— Всё ясно как день, — ответил я. — Мне стыдно, что я был к вам несправедлив. Мне следовало больше доверять вашему удивительному дару. Скажите, есть ли у вас сейчас какое-нибудь профессиональное дело?

— Никакого. Отсюда и кокаин. Я не могу жить без умственной работы. Ради чего ещё жить? Подойдите сюда, к окну. Разве доводилось вам видеть более унылый, мрачный и бесплодный мир? Посмотрите, как жёлтый туман клубится над улицей и стелется вдоль домов тускло-бурого цвета. Что может быть безнадёжнее и прозаичнее? Какой смысл в способностях, доктор, если нет поля, на котором их можно применить? Преступность заурядна, жизнь заурядна, и на земле находят применение лишь заурядные качества.

Я уже открыл рот, чтобы ответить на эту тираду, когда в дверь отчётливо постучали и вошла наша квартирная хозяйка. На медном подносе она принесла визитную карточку.

— К вам молодая леди, сэр, — сказала она, обращаясь к моему товарищу.

— Мисс Мэри Морстен, — прочёл он. — Хм! Не припоминаю такого имени. Попросите молодую леди подняться, миссис Хадсон. Доктор, не уходите. Я предпочёл бы, чтобы вы остались.

Глава II. Изложение обстоятельств дела

Мисс Морстен вошла в комнату твёрдым шагом, сохраняя внешнее спокойствие и самообладание. Перед нами была невысокая, изящная светловолосая девушка в безупречно подобранной одежде и хорошо сидевших перчатках. Однако в её наряде чувствовались скромность и простота, невольно наводившие на мысль об ограниченных средствах. На ней было платье приглушённого серовато-бежевого оттенка, без отделки и вышивки, а голову украшала маленькая чалма того же тусклого цвета, оживлённая лишь едва заметным белым пером сбоку. Черты её лица не отличались правильностью, а цвет кожи — особой красотой, но выражение было мягким и приветливым, а большие голубые глаза казались необычайно одухотворёнными и участливыми. За годы знакомства с женщинами разных народов на трёх отдельных континентах мне ни разу не доводилось видеть лица, которое столь ясно обещало бы утончённую и восприимчивую душу. Я не мог не заметить, что, когда Шерлок Хоумс предложил ей приготовленное для неё место, её губы задрожали, рука затрепетала, и она выдала все признаки сильнейшего внутреннего волнения.

— Я пришла к вам, мистер Хоумс, — сказала она, — потому что однажды вы помогли моей нанимательнице, миссис Сесил Форрестер, распутать небольшое семейное недоразумение. Она была глубоко тронута вашей добротой и вашим умением.

— Миссис Сесил Форрестер, — задумчиво повторил он. — Кажется, я и в самом деле оказал ей небольшую услугу. Впрочем, насколько я помню, дело было весьма простым.

— Сама она так не считала. Но о моём деле вы уж точно не сможете сказать того же. Мне трудно представить себе что-либо более странное и совершенно необъяснимое, чем положение, в котором я оказалась.

Хоумс потёр руки, и глаза его заблестели. Он подался вперёд в кресле, а на его чётко очерченном лице с хищными чертами появилось выражение необычайной сосредоточенности.

— Изложите ваше дело, — произнёс он деловым, энергичным тоном.

Я почувствовал, что оказался в неловком положении.

— Уверен, вы меня извините, — сказал я, поднимаясь с кресла.

К моему удивлению, молодая женщина подняла руку в перчатке, останавливая меня.

— Если бы ваш друг, — сказала она, — согласился остаться, он мог бы оказать мне неоценимую помощь.

Я снова опустился в кресло.

— Если говорить кратко, — продолжила она, — дело обстоит следующим образом. Мой отец был офицером индийского полка и отправил меня в Англию, когда я была ещё совсем маленькой. Мать к тому времени умерла, а других родственников в Англии у меня не было. Меня, однако, устроили в приличный пансион в Эдинбурге, где я прожила до семнадцати лет. В 1878 году мой отец, старший капитан своего полка, получил отпуск на двенадцать месяцев и вернулся домой. Из Лондона он прислал мне телеграмму, сообщив, что благополучно прибыл, и велел немедленно приехать к нему, указав своим адресом отель «Лэнгем». Насколько я помню, его послание было исполнено нежности и любви. Прибыв в Лондон, я отправилась в «Лэнгем» и узнала, что капитан Морстен остановился там, но накануне вечером вышел и до сих пор не вернулся. Я прождала весь день, так и не получив от него никаких известий. В ту же ночь, по совету управляющего отелем, я обратилась в полицию, а на следующее утро мы поместили объявления во всех газетах. Наши поиски ни к чему не привели, и с того дня до нынешнего часа о моём несчастном отце не было услышано ни слова. Он вернулся домой, полный надежд, мечтая обрести покой и утешение, а вместо этого… — Она прижала руку к горлу, и сдавленный рыдающий всхлип не дал ей закончить фразу.

— Дата? — спросил Хоумс, раскрывая записную книжку.

— Он исчез третьего декабря 1878 года, почти десять лет назад.

— Его багаж?

— Остался в отеле. Ничего, что могло бы послужить зацепкой: кое-какая одежда, несколько книг и довольно много диковинок с Андаманских островов. Он служил там одним из офицеров, отвечавших за охрану заключённых.

— Были ли у него знакомые в городе?

— Только один, о котором нам известно, — майор Шолто из его же полка, тридцать четвёртой Бомбейской пехоты. Незадолго до того майор вышел в отставку и поселился в Аппер-Норвуде. Мы, разумеется, связались с ним, однако он даже не знал, что его сослуживец находится в Англии.

— Странное дело, — заметил Хоумс.

— Я ещё не рассказала вам о самой необычной его стороне. Около шести лет назад — точнее, четвёртого мая 1882 года — в газете «Таймс» появилось объявление с просьбой сообщить адрес мисс Мэри Морстен. В нём говорилось, что ей будет выгодно откликнуться. Ни имени, ни адреса отправителя указано не было. К тому времени я уже поступила на службу к миссис Сесил Форрестер в качестве гувернантки. По её совету я опубликовала свой адрес в разделе объявлений. В тот же день по почте пришла небольшая картонная коробочка, адресованная мне. Внутри лежала очень крупная жемчужина с великолепным блеском. Никакой записки при ней не было. С тех пор каждый год, в тот же самый день, мне присылали такую же коробочку с такой же жемчужиной, и ни разу не удалось выяснить, кто их отправляет. Эксперт признал, что жемчуг относится к редкой разновидности и обладает значительной ценностью. Вы сами можете убедиться, насколько он красив.

Говоря это, она открыла плоскую коробочку и показала мне шесть прекраснейших жемчужин из всех, какие мне доводилось видеть.

— Ваш рассказ чрезвычайно интересен, — сказал Шерлок Хоумс. — Произошло ли что-нибудь ещё?

— Да, и совсем недавно — сегодня. Именно поэтому я и пришла к вам. Этим утром я получила письмо, с которым вы, возможно, захотите ознакомиться сами.

— Благодарю. И конверт тоже, пожалуйста. Почтовый штемпель — Лондон, юго-западный округ. Дата — седьмое июля. Хм! На уголке отпечаток мужского большого пальца — вероятно, почтальона. Бумага высшего качества. Конверты по шесть пенсов за пачку. Отправитель щепетилен в вопросах канцелярских принадлежностей. Адреса нет.

Он развернул письмо и прочёл:

— «Сегодня вечером, в семь часов, будьте у третьей колонны слева от входа в театр „Лицеум“. Если вы не доверяете мне, возьмите с собой двух друзей. С вами поступили несправедливо, и вы добьётесь правосудия. Полицию не приводите. Если приведёте, всё окажется напрасным. Ваш неизвестный друг».

Что ж, это весьма занятная маленькая загадка. Что вы намерены предпринять, мисс Морстен?

— Именно об этом я и хотела вас спросить.

— Тогда мы, несомненно, отправимся туда. Вы, я и… Да, конечно, доктор Ватсон — именно тот человек, который нам нужен. Ваш корреспондент просит привести двух друзей. Мы с ним уже работали вместе.

— Но согласится ли он пойти? — спросила она, и в её голосе и взгляде прозвучала мольба.

— Я буду горд и счастлив, — горячо ответил я, — если смогу оказаться вам полезен.

— Вы оба так добры ко мне, — сказала она. — Я веду уединённую жизнь, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться за помощью. Если я приду сюда к шести, этого будет достаточно?

— Ни в коем случае не опаздывайте, — ответил Хоумс. — И ещё один вопрос. Почерк на этом письме такой же, как на адресах посылок с жемчужинами?

— Они у меня с собой, — ответила она и достала полдюжины листков бумаги.

— Вы, безусловно, образцовая клиентка. Интуиция вас не подвела. Посмотрим-ка.

Он разложил листки на столе и принялся быстро переводить взгляд с одного на другой.

— Почерк намеренно изменён, за исключением письма, — наконец произнёс он, — но в авторстве сомнений быть не может. Посмотрите, как неудержимо прорывается греческая буква «Е», и обратите внимание на завиток в конце буквы «S». Несомненно, всё написано одним человеком. Я не хотел бы питать ваши напрасные надежды, мисс Морстен, но есть ли хоть какое-нибудь сходство между этим почерком и почерком вашего отца?

— Они совершенно непохожи.

— Я так и предполагал. Значит, будем ждать вас в шесть. Позвольте мне оставить эти бумаги у себя. Возможно, я успею кое-что выяснить до нашей встречи. Сейчас только половина четвёртого. Итак, до свидания.

— До свидания, — ответила наша гостья и, одарив каждого из нас светлым, приветливым взглядом, спрятала коробочку с жемчугом за пазуху и поспешно вышла. Стоя у окна, я смотрел, как она быстро идёт по улице, пока серая чалма и белое перо не превратились в крошечную точку среди мрачной толпы.

— Какая привлекательная женщина! — воскликнул я, обернувшись к своему товарищу.

Он снова набил трубку и теперь откинулся в кресле с полуприкрытыми веками.

— Разве? — лениво произнёс он. — Я не обратил внимания.

— Да вы настоящий автомат, вычислительная машина! — воскликнул я. — Порой в вас есть что-то совершенно бесчеловечное.

Он мягко улыбнулся.

— Чрезвычайно важно, — сказал он, — не позволять личным качествам человека влиять на наше суждение. Для меня клиент — всего лишь единица, элемент задачи. Эмоции мешают ясному мышлению. Уверяю вас, самая обаятельная женщина из всех, кого я знал, была повешена за то, что отравила троих маленьких детей ради денег, которые собиралась получить по их страховым полисам. А самый отталкивающий человек из моих знакомых — филантроп, потративший почти четверть миллиона фунтов на помощь лондонской бедноте.

— Но в данном случае…

— Я никогда не делаю исключений. Исключение опровергает правило. Приходилось ли вам изучать характер человека по его почерку? Что вы можете сказать об этой каракуле?

— Почерк разборчивый и ровный, — ответил я. — Человек деловой, с твёрдым характером.

Хоумс покачал головой.

— Посмотрите на его высокие буквы, — сказал он. — Они почти не отличаются от обычных. Букву «d» можно принять за «a», а «l» — за «e». Люди с сильным характером всегда придают своим высоким буквам особую форму, даже если пишут совершенно неразборчиво. В его буквах k чувствуется нерешительность, а в заглавных — самолюбование. Я сейчас выйду: мне нужно кое-что проверить по справочникам. Позвольте порекомендовать вам эту книгу — одну из самых замечательных из когда-либо написанных. Это «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Я вернусь через час.

Я устроился у окна с книгой в руках, однако мои мысли были далеки от смелых рассуждений автора. Я всё возвращался к нашей недавней гостье — к её улыбке, глубокому, насыщенному звучанию голоса, к странной тайне, окутывавшей её жизнь. Если во время исчезновения отца ей было семнадцать, теперь ей должно было исполниться двадцать семь — прекрасный возраст, когда юность уже избавилась от застенчивого самосознания и слегка остепенилась под влиянием жизненного опыта.

Так я сидел и предавался мечтам, пока в голову мне не полезли столь опасные мысли, что я поспешно пересел к письменному столу и с яростным усердием погрузился в новейший труд по патологии. Кто я такой — армейский хирург с больной ногой и ещё более плачевным состоянием банковского счёта, — чтобы осмеливаться думать о подобных вещах? Она была всего лишь единицей, элементом задачи — и ничем больше. Если моё будущее и без того было мрачным, разве не лучше встретить его по-мужски, чем пытаться озарить призрачными огоньками воображения?

Глава III. В поисках разгадки

Было уже половина шестого, когда Хоумс вернулся. Он выглядел бодрым, оживлённым и пребывал в превосходном настроении — одном из тех состояний, которые у него чередовались с приступами глубочайшего уныния.

— В этом деле нет особой загадки, — сказал он, принимая чашку чая, которую я ему налил. — Факты, по-видимому, допускают лишь одно объяснение.

— Что же, вы уже всё разгадали?

— Ну, так было бы слишком громко сказано. Я обнаружил лишь один весьма показательный факт. Но он действительно очень показателен. Остальные подробности ещё предстоит установить. Только что, просматривая старые подшивки «Таймс», я выяснил, что майор Шолто из Аппер-Норвуда, бывший офицер тридцать четвёртого полка Бомбейской пехоты, умер двадцать восьмого апреля 1882 года.

— Возможно, я слишком тугодумен, Хоумс, но никак не пойму, на что это указывает.

— Нет? Вы меня удивляете. Тогда взгляните на дело вот с какой стороны. Капитан Морстен исчезает. Единственный человек в Лондоне, которого он мог посетить, — майор Шолто. Майор отрицает, что знал о пребывании капитана в Лондоне. Четыре года спустя Шолто умирает. В течение недели после его смерти дочь капитана Морстена получает ценный подарок. Затем подарки повторяются из года в год, а теперь всё завершается письмом, в котором её называют женщиной, пострадавшей от несправедливости. О какой несправедливости может идти речь, если не об утрате отца? И почему подарки начали присылать сразу после смерти Шолто, если не потому, что его наследник знает что-то об этой тайне и желает возместить причинённый ущерб? Есть ли у вас другая теория, которая объясняла бы все эти факты?

— Но какая странная форма возмещения! И как необычно оно осуществляется! Почему он написал ей только теперь, а не шесть лет назад? Кроме того, в письме говорится, что ей будет обеспечено правосудие. На какое правосудие она может рассчитывать? Трудно предположить, что её отец всё ещё жив. Другой несправедливости в её судьбе, насколько вам известно, не было.

— Трудности есть, и, несомненно, немалые, — задумчиво произнёс Шерлок Хоумс. — Но сегодняшняя поездка разрешит их все. А вот и четырёхколёсный экипаж, и мисс Морстен уже внутри. Вы готовы? Тогда нам пора спускаться: назначенный час уже немного миновал.

Я взял шляпу и свою самую тяжёлую трость, но заметил, что Хоумс достал из ящика револьвер и сунул его в карман. Было ясно, что он считает предстоящую ночную вылазку делом, которое может оказаться весьма серьёзным.

Мисс Морстен укуталась в тёмный плащ. Её выразительное лицо сохраняло спокойствие, хотя и было бледным. Она должна была обладать поистине необыкновенной выдержкой, чтобы не испытывать тревоги перед столь странным предприятием, в которое мы собирались пуститься. Однако самообладание её было безупречным, и она охотно ответила на несколько дополнительных вопросов, заданных ей Шерлоком Хоумсом.

— Майор Шолто был очень близким другом папы, — сказала она. — В его письмах постоянно упоминался майор. Они вместе командовали войсками на Андаманских островах, поэтому им часто приходилось быть рядом. Кстати, в папином письменном столе нашли любопытный листок, которого никто не смог понять. Не думаю, что он имеет хоть какое-нибудь значение, но мне пришло в голову, что вам, возможно, будет интересно на него взглянуть, и я взяла его с собой. Вот он.

Хоумс осторожно развернул бумагу и разгладил её у себя на колене. Затем он с величайшей методичностью осмотрел весь лист через двойную лупу.

— Бумага изготовлена в Индии местными мастерами, — заметил он. — Когда-то её прикалывали к доске. Чертёж, по-видимому, представляет собой план части большого здания с многочисленными залами, коридорами и проходами. В одном месте красными чернилами нарисован маленький крест, а над ним выцветшим карандашом написано: «3,37 от левого края». В левом нижнем углу находится странный иероглиф, похожий на четыре креста, расположенных в ряд и соприкасающихся концами перекладин. Рядом грубыми, небрежными буквами выведено: «Знак четырёх — Джонатан Смолл, Махомет Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Нет, признаюсь, я пока не вижу, какое отношение это имеет к нашему делу. И всё же документ, очевидно, важен. Его бережно хранили в бумажнике: обе стороны листа одинаково чисты.

— Мы нашли его именно в папином бумажнике.

— Тогда храните его как можно бережнее, мисс Морстен. Возможно, он нам пригодится. Я начинаю подозревать, что это дело окажется гораздо глубже и запутаннее, чем мне представлялось поначалу. Придётся пересмотреть свои предположения.

Он откинулся на сиденье экипажа, и по нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду я понял, что он напряжённо размышляет. Мы с мисс Морстен вполголоса обсуждали нашу поездку и возможный исход предприятия, но наш спутник до самого конца пути сохранял непроницаемое молчание.

Стоял сентябрьский вечер. До семи часов было ещё немного времени, однако весь день выдался унылым, и над огромным городом низко стлался густой туман с мелкой моросью. Над грязными улицами печально нависали тучи цвета дорожной слякоти. Вдоль Стрэнда фонари казались лишь размытыми пятнами рассеянного света, отбрасывавшими слабые круглые отблески на скользкую мостовую. Жёлтое сияние витрин проникало в насыщенный паром и влагой воздух, разливая по многолюдной улице мутный, постоянно меняющийся свет.

Мне чудилось нечто зловещее, почти призрачное в бесконечном потоке лиц, мелькавших за узкими полосами света. Одни были печальны, другие веселы, одни измождены, другие оживлены. Подобно всему человеческому роду, эти лица появлялись из мрака, на мгновение освещались и снова исчезали в темноте.

Я не из тех, кто легко поддаётся впечатлениям, но этот тусклый, тяжёлый вечер и странное дело, которым мы занимались, вместе вызывали во мне нервозность и уныние. По поведению мисс Морстен я видел, что она испытывает то же самое. Лишь Хоумс умел оставаться невосприимчивым к подобным мелочам. Он держал на колене раскрытую записную книжку и время от времени записывал цифры и короткие заметки при свете карманного фонаря.

У театра «Лицеум» возле боковых входов уже толпился народ. Перед главным входом непрерывным потоком подъезжали кэбы и четырёхколёсные экипажи, высаживая мужчин в накрахмаленных рубашках с открытыми воротами и женщин, укутанных в шали и украшенных бриллиантами. Мы едва успели добраться до третьей колонны, назначенного места встречи, как к нам обратился невысокий, смуглый, подвижный мужчина в кучерской одежде.

— Это вы те самые люди, которые должны прийти с мисс Морстен? — спросил он.

— Я мисс Морстен, а эти два джентльмена — мои друзья, — ответила она.

Он устремил на нас удивительно проницательный, испытующий взгляд.

— Прошу извинить меня, мисс, — сказал он с упрямой настойчивостью, — но мне поручено взять с вас слово, что ни один из ваших спутников не служит в полиции.

— Даю вам слово, — ответила она.

Мужчина пронзительно свистнул. На свист подбежал уличный мальчишка, подвёл четырёхколёсный экипаж и распахнул дверцу. Наш собеседник забрался на козлы, а мы разместились внутри. Не успели мы усесться, как кучер хлестнул лошадь, и экипаж помчался сквозь туманные улицы с бешеной скоростью.

Положение было весьма необычным. Мы ехали в неизвестное место, выполняя неизвестное поручение. И всё же наше приглашение либо представляло собой чистейший обман — что казалось совершенно невероятным, — либо у нас имелись веские основания полагать, что от этой поездки могут зависеть важные события. Мисс Морстен сохраняла прежнюю решительность и спокойствие. Я старался приободрить её и развлечь воспоминаниями о своих приключениях в Афганистане, но, по правде говоря, сам был настолько взволнован происходящим и так жаждал узнать, куда мы направляемся, что мои рассказы выходили путаными. До сих пор она утверждает, будто я поведал ей трогательную историю о том, как глубокой ночью в мою палатку заглянуло дуло ружья и как я выстрелил в него из тигрового детёныша.

Сначала мне казалось, что я примерно понимаю, в каком направлении мы движемся. Но вскоре из-за скорости экипажа, тумана и моего весьма скудного знания Лондона я окончательно потерял ориентиры и уже не знал ничего, кроме того, что путь наш, по-видимому, необычайно долог. Хоумс же не ошибался ни разу: пока экипаж грохотал по площадям и петлял по боковым улочкам, он называл каждую из них.

— Рочестер-роу, — произнёс он. — Теперь Винсент-сквер. А сейчас выезжаем на Воксхолл-Бридж-роуд. Судя по всему, направляемся на сторону Суррея. Да, так я и думал. Теперь мы на мосту. Вон там видны проблески реки.

И в самом деле, на мгновение перед нами открылся участок Темзы, на широкой неподвижной поверхности которой отражались огни фонарей. Но экипаж продолжал мчаться вперёд и вскоре запутался в лабиринте улиц на противоположном берегу.

— Уордсворт-роуд, — сказал мой спутник. — Приори-роуд. Ларкхолл-лейн. Стоквелл-плейс. Роберт-стрит. Колд-Харбор-лейн. Похоже, наша цель находится далеко не в самом респектабельном районе.

Мы действительно въехали в сомнительный и неприветливый квартал. Длинные ряды невзрачных кирпичных домов оживляло лишь грубое сияние и дешёвый блеск трактиров на углах. Затем потянулись ряды двухэтажных вилл, каждая с крошечным палисадником перед фасадом, а за ними снова возникли бесконечные линии новых, кричаще ярких кирпичных строений — гигантские щупальца, которыми огромный город тянулся в сельскую местность.

Наконец экипаж остановился у третьего дома в новом ряду зданий. Ни один из соседних домов ещё не был заселён, и тот, возле которого мы остановились, ничем не отличался от остальных своей темнотой. Лишь в кухонном окне мерцал слабый огонёк.

Однако стоило нам постучать, как дверь тут же распахнул индийский слуга, одетый в жёлтую чалму, свободную белую одежду и жёлтый пояс. Восточная фигура, возникшая в обычном дверном проёме скромного пригородного дома, выглядела до странности неуместно.

— Сахиб ожидает вас, — произнёс он.

И едва он успел договорить, как из какой-то внутренней комнаты донёсся высокий, тонкий голос:

— Проводи их ко мне, кхитматгар (урду «дворецкий»)! — выкрикнул он. — Немедленно веди их прямо сюда!

Глава IV. Рассказ лысого человека

Мы последовали за индийцем по грязному, ничем не примечательному коридору, тускло освещённому и ещё хуже обставленному. Наконец он подошёл к двери справа и распахнул её. На нас хлынул поток жёлтого света, и посреди ярко освещённой комнаты стоял невысокий человечек с необычайно высокой головой. По краю его головы торчали рыжие жёсткие волосы, а блестящая лысина вздымалась среди них, словно горная вершина над еловым лесом. Он судорожно потирал руки, а лицо его беспрерывно дёргалось: то он улыбался, то хмурился, но ни на мгновение не оставался неподвижным. Природа наделила его отвислой губой и слишком заметным рядом жёлтых неровных зубов, которые он тщетно пытался скрыть, то и дело проводя ладонью по нижней части лица. Несмотря на бросавшуюся в глаза лысину, он производил впечатление молодого человека. В действительности ему только что исполнилось тридцать лет.

— К вашим услугам, мисс Морстен, — повторял он тонким, высоким голосом. — К вашим услугам, господа. Прошу в моё скромное убежище. Место небольшое, мисс, но обставлено по моему вкусу. Оазис искусства посреди воющей пустыни южного Лондона.

Мы все были поражены видом комнаты, в которую он нас пригласил. В этом убогом доме она смотрелась так же неуместно, как бриллиант высшей пробы в медной оправе. Стены украшали роскошные, блестящие портьеры и гобелены, местами подхваченные шнурами, чтобы открыть взгляду картины в богатых рамах или восточные вазы. Пол покрывал ковёр янтарного и чёрного цветов — такой мягкий и густой, что ноги приятно утопали в нём, словно в моховой подстилке. Две огромные тигровые шкуры, разложенные крест-накрест, усиливали впечатление восточной роскоши, как и массивный кальян, стоявший на циновке в углу. Посреди комнаты на почти невидимой золотой проволоке висела лампа в виде серебряного голубя. Горя, она наполняла воздух тонким ароматным запахом.

— Мистер Тадеуш Шолто, — представился человечек, всё так же подёргиваясь и улыбаясь. — Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти господа…

— Это мистер Шерлок Хоумс, а это доктор Ватсон.

— Доктор, говорите? — воскликнул он, заметно оживившись. — У вас есть стетоскоп? Не могли бы вы… Будьте так любезны! У меня серьёзные опасения насчёт митрального клапана. На аортальный я, пожалуй, могу положиться, но ваше мнение о митральном клапане было бы мне чрезвычайно важно.

Я, как он просил, выслушал его сердце, но не обнаружил ничего ненормального. Разве что сам он пребывал в ужасном страхе и дрожал с головы до ног.

— По-видимому, всё в порядке, — сказал я. — Вам не о чем беспокоиться.

— Простите моё беспокойство, мисс Морстен, — легкомысленно заметил он. — Я много страдаю от недугов и давно подозреваю неладное с этим клапаном. Рад слышать, что опасения мои напрасны. Если бы ваш отец, мисс Морстен, не подвергал своё сердце чрезмерному напряжению, он, возможно, был бы жив и поныне.

Я едва удержался, чтобы не ударить его по лицу: настолько возмутительным показалось мне это бесчувственное, небрежное замечание о столь деликатном предмете. Мисс Морстен опустилась на стул, и лицо её побледнело до самых губ.

— В глубине души я знала, что он умер, — произнесла она.

— Я могу сообщить вам всё, что знаю, — сказал он, — и, более того, восстановить справедливость. И я это сделаю, что бы ни говорил брат Бартоломью. Я очень рад, что ваши друзья здесь: они не только будут сопровождать вас, но и станут свидетелями того, что я собираюсь сделать и сказать. Втроём мы сможем смело противостоять брату Бартоломью. Но давайте обойдёмся без посторонних — никаких полицейских и чиновников. Мы вполне можем уладить всё между собой, без чьего-либо вмешательства. Ничто не огорчило бы брата Бартоломью сильнее, чем огласка.

Он уселся на низкий диванчик и вопросительно посмотрел на нас своими слабыми, водянисто-голубыми глазами.

— С моей стороны, — сказал Хоумс, — всё, что вы пожелаете рассказать, останется между нами.

Я кивнул в знак согласия.

— Прекрасно! Прекрасно! — воскликнул он. — Могу я предложить вам бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин у меня нет. Открыть бутылку? Нет? Что ж, надеюсь, вы не возражаете против табачного дыма — мягкого бальзамического аромата восточного табака. Я немного нервничаю, и кальян для меня — незаменимое успокоительное.

Он поднёс фитиль к большой чаше, и дым весело забулькал сквозь розовую воду. Мы втроём расположились полукругом, подавшись вперёд и опершись подбородками на руки, а странный маленький человечек с высокой блестящей головой беспокойно пыхтел в центре комнаты.

— Когда я впервые решил сообщить вам всё это, — начал он, — я мог бы просто назвать свой адрес, но опасался, что вы пренебрежёте моей просьбой и явитесь в сопровождении неприятных людей. Поэтому я позволил себе назначить встречу таким образом, чтобы мой слуга Уильямс сначала мог присмотреться к вам. Я полностью доверяю его рассудительности и велел ему не продолжать дело, если вы вызовете у него сомнения. Надеюсь, вы простите эти предосторожности, но я человек довольно замкнутый, можно даже сказать, утончённых вкусов, а нет ничего более безвкусного, чем полицейский. Я от природы испытываю отвращение ко всем проявлениям грубого материализма. Мне редко приходится общаться с необтёсанной толпой. Как видите, я окружил себя некоторой атмосферой изящества. Я могу назвать себя покровителем искусств. Это моя слабость. Пейзаж — подлинный Коро, и хотя знаток, возможно, усомнился бы в подлинности этой картины Сальватора Розы, в отношении Бугро никаких сомнений быть не может. Я питаю особую любовь к современной французской школе.

— Прошу меня извинить, мистер Шолто, — сказала мисс Морстен, — но я пришла по вашему приглашению, чтобы узнать то, что вы намеревались мне сообщить. Уже очень поздно, и мне хотелось бы, чтобы наша беседа продлилась как можно меньше.

— Даже при самых благоприятных обстоятельствах она займёт некоторое время, — ответил он, — потому что нам непременно придётся отправиться в Норвуд и повидаться с братом Бартоломью. Мы все поедем туда и попробуем добиться от него справедливости. Он очень сердится на меня за то, что я поступил так, как считал правильным. Вчера вечером у нас состоялся весьма бурный разговор. Вы и представить себе не можете, каким ужасным человеком он становится в гневе.

— Если нам предстоит ехать в Норвуд, пожалуй, лучше отправиться немедленно, — осмелился заметить я.

Он рассмеялся так, что уши у него покраснели.

— Это вряд ли годится! — воскликнул он. — Не знаю, что бы он сказал, если бы я привёл вас так внезапно. Нет, сначала мне нужно объяснить вам, как обстоят дела между нами. Прежде всего я должен предупредить: в этой истории есть несколько обстоятельств, о которых я сам ничего не знаю. Я могу изложить вам лишь те факты, которые известны мне.

— Как вы, вероятно, уже догадались, моим отцом был майор Джон Шолто, некогда служивший в индийской армии. Около одиннадцати лет назад он вышел в отставку и поселился в поместье Пондичерри-Лодж, в Верхнем Норвуде. В Индии он разбогател и привёз с собой значительную сумму денег, большую коллекцию ценных редкостей и целый штат туземной прислуги. Благодаря этому он приобрёл дом и зажил в большой роскоши. Мы с моим братом-близнецом Бартоломью были его единственными детьми.

— Я прекрасно помню, какое потрясение вызвало исчезновение капитана Морстена. Мы читали подробности в газетах и, зная, что он был другом нашего отца, свободно обсуждали это дело в его присутствии. Отец участвовал в наших догадках о том, что могло произойти. Нам и в голову не приходило, что тайна целиком скрыта в его душе и что из всех людей на свете лишь он один знал, какая судьба постигла Артура Морстена.

— Однако мы знали, что над отцом нависла какая-то тайна, какая-то настоящая опасность. Он страшно боялся выходить один и всегда нанимал двух профессиональных боксёров, чтобы они охраняли вход в Пондичерри-Лодж. Уильямс, который сегодня привёз вас сюда, был одним из них. Когда-то он был чемпионом Англии в лёгком весе. Отец никогда не говорил нам, чего именно он опасается, но питал совершенно особую неприязнь к людям с деревянными ногами. Однажды он даже выстрелил из револьвера в такого человека, который оказался безобидным торговцем, обходившим дома в поисках заказов. Нам пришлось заплатить крупную сумму, чтобы замять это дело. Мы с братом считали такую выходку простой причудой отца, но позднее события заставили нас изменить мнение.

— В начале 1882 года отец получил из Индии письмо, которое потрясло его до глубины души. Когда он вскрыл его за завтраком, то едва не лишился чувств, и с того дня здоровье его стало стремительно ухудшаться. Мы так и не узнали, что было написано в письме, но видели, что оно короткое и написано небрежным, размашистым почерком. Отец много лет страдал от увеличения селезёнки, однако теперь ему быстро становилось хуже. К концу апреля нам сообщили, что надежды больше нет и он желает напоследок кое-что нам сказать.

— Когда мы вошли к нему, он лежал, приподнятый подушками, и тяжело дышал. Он попросил нас запереть дверь и встать по обе стороны кровати. Затем, схватив нас за руки, он сделал поразительное признание. Голос его прерывался и от волнения, и от боли. Я постараюсь передать его слова как можно точнее.

«Есть лишь одно обстоятельство, — сказал он, — которое тяготит меня в этот последний, решающий час. Это моё обращение с дочерью покойного Морстена. Проклятая жадность, всю жизнь бывшая моим главным пороком, заставила меня удержать от неё сокровище, по меньшей мере половина которого должна была принадлежать ей. И ведь я сам им не воспользовался! До чего же слепа и глупа алчность. Мне было так дорого одно лишь сознание, что богатство принадлежит мне, что я не мог вынести мысли о том, чтобы поделиться им с другим. Видите ожерелье с жемчугом возле пузырька с хинином? Даже с ним я не смог расстаться, хотя достал его именно затем, чтобы отправить ей. Сыновья мои, вы должны отдать ей справедливую долю сокровищ Агры. Но ничего не посылайте ей — даже ожерелья, — пока меня не станет. В конце концов, бывали люди и похуже меня, а потом исправлялись.

— Я расскажу вам, как умер Морстен, — продолжал он. — Он много лет страдал от слабости сердца, но скрывал это от всех. Об этом знал только я. В Индии мы с ним благодаря удивительному стечению обстоятельств завладели значительным сокровищем. Я привёз его в Англию, и в ночь своего прибытия Морстен сразу же явился сюда, чтобы потребовать свою долю. Он пришёл пешком от станции. Дверь ему открыл мой верный старый слуга Лал Чоудар, которого уже нет в живых. Мы с Морстеном разошлись во мнениях относительно раздела сокровища и перешли на повышенные тона. Морстен вскочил со стула в приступе ярости, но вдруг прижал руку к боку, лицо его потемнело, и он рухнул навзничь, ударившись головой об угол сундука с сокровищами. Я склонился над ним и с ужасом понял, что он мёртв.

— Долгое время я сидел словно обезумевший, не зная, что предпринять. Первым моим побуждением, конечно, было позвать на помощь, но я не мог не понимать, что меня почти наверняка обвинят в убийстве. Он умер во время ссоры, а рана на голове говорила бы против меня. Кроме того, официальное расследование неизбежно раскрыло бы некоторые сведения о сокровище, а я всеми силами стремился сохранить их в тайне. Морстен сказал мне, что ни одна душа на земле не знает, куда он отправился. Казалось, не было никакой необходимости в том, чтобы кто-либо когда-нибудь об этом узнал.

— Я всё ещё обдумывал случившееся, когда поднял глаза и увидел в дверях своего слугу Лала Чоударa. Он тихо вошёл и запер за собой дверь.

— Не бойтесь, сахиб, — сказал он. — Никому не обязательно знать, что вы его убили. Давайте спрячем тело, и никто об этом узнает?

— Я его не убивал, — ответил я.

Лал Чоудар покачал головой и улыбнулся.

— Я всё слышал, сахиб, — сказал он. — Я слышал, как вы ссорились, и слышал удар. Но я буду молчать. В доме все спят. Давайте вместе избавимся от тела.

Этого оказалось достаточно, чтобы я принял решение. Если даже мой собственный слуга не верил в мою невиновность, как я мог надеяться доказать её перед двенадцатью недалёкими торговцами, заседавшими в суде присяжных? В ту ночь мы с Лалом Чоударом избавились от тела, а через несколько дней лондонские газеты уже пестрели сообщениями о загадочном исчезновении капитана Морстена. Из моих слов вы поймёте, что винить меня в случившемся едва ли справедливо. Моя вина в том, что мы скрыли не только тело, но и сокровище, и что я присвоил долю Морстена наравне со своей. Поэтому я хочу, чтобы вы всё возместили. Наклонитесь ухом к моим губам. Сокровище спрятано в…»

В этот миг выражение его лица ужасно изменилось. Глаза дико вытаращились, челюсть отвисла, и он выкрикнул голосом, который я никогда не смогу забыть:

— Не пускайте его! Ради всего святого, не пускайте его!

Мы оба обернулись к окну, за которым был устремлён его взгляд. Из темноты на нас смотрело лицо. Мы видели, как побелела переносица, прижатая к стеклу. Это было волосатое, бородатое лицо с дикими, жестокими глазами и выражением сосредоточенной злобы. Мы с братом бросились к окну, но незнакомец исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова уже безвольно свесилась, а пульс остановился.