Kitabı oxu: «КРАСНАЯ ОХОТА»

Пролог. Падение звезды

Кто уходит в камыш в грозу — обратно не выходит.

Из тетради деда Степана Хмары, станица Курчанская

Гроза над Таманью собиралась весь вечер, и вечер выдался такой, каких за тридцать лет не набирается и десятка: тихий, душный, с неподвижным воздухом, в котором каждый звук разносился дальше обычного. С запада, из-за моря, приползла тяжёлая сизая стена облаков, заслонила звёзды одну за другой, и к девяти над Курчанским лиманом уже не осталось ни просвета, ни ветра. Пахло гнилой рыбой и тиной, и ещё чем-то кислым, будто земля вспотела перед дождём.

В такие вечера станица не засыпала, а томилась: у колонки стояла очередь с ведрами, возле клуба пацаны гоняли мяч, пока не стемнело, а из четырёх открытых окон, где стояли телевизоры, неслось бормотание про Олимпиаду — про то, что в Москве теперь не протолкнуться, что милиции туда согнали видимо-невидимо, а в районе остались одни отпускники да старики. Говорили и про другое: что в плавнях опять кто-то ставит сети, что рыбы стало меньше, что с той стороны лимана снова видели огонь. Рыбаки говорили, что перед грозой рыба глупеет и идёт в сеть сама; старики говорили другое — что она уходит и что тот, кто в такую ночь поставит сеть, к утру найдёт в ней только тину. Кто из них был прав, никто не проверял, потому что в грозу на лиман не ходил никто, и это было единственное правило, которое в станице соблюдали без напоминаний.

Григорию Ковалю было тридцать два. В рыбколхозе он числился мотористом, но жил с воды: сеть, лодка, перемёт, две кадки соли в сарае и привычка уходить на лиман так, как другие уходят на работу. Жена Надя работала в столовой при школе, старший сын перешёл в шестой класс, младший — в первый, мать лежала в горнице и по ночам кашляла так, что Коваль просыпался и лежал, глядя в потолок, пока кашель не отпустит. Крыша сарая была покрыта наполовину: денег на второй рулон не хватало, он собирал их с июня, по три-четыре рубля за ночь, и в блокноте, который лежал в кухонном ящике, было выведено: «рубероид — 18 р., гвозди — 1 р., закурить — отдельно».

Утром Надя сказала, чтобы он не ездил сегодня на воду. Сказала просто, между делом, вытирая руки о фартук, и не поднимала глаз, потому что знала: поднимет — он начнёт спорить. Ей приснилось, будто вода стоит в хате ровно по пояс, тёплая и мутная, и в ней плавает что-то большое, тёмное, и она не может дотянуться до детей, потому что руки не слушаются. Коваль засмеялся и сказал, что если бы снам верить, он бы сроду рыбы не поймал, что рыбаку сны не указ и что он не девка, чтобы бояться воды. Надя не обиделась — она редко обижалась, — только посмотрела на него и сказала: «Ну смотри». А он подумал про второй рулон рубероида, который надо купить в Темрюке, и про то, что до конца июня крышу нужно закрыть: в июле начнутся дожди, а в августе уже поздно.

День прошёл, как проходили все дни. В рыбколхозе чинили невод, в обед дали два рубля премии за май и сказали, что рубероид, может быть, будет в июле, а может быть, и нет, потому что всё идёт в Москву, на Олимпиаду. Домой Коваль вернулся в шесть, поправил сыну удочку, поужинал и вышел во двор. Небо на западе стало тяжёлым и мутным, как вода в стакане, и в нём что-то медленно перестраивалось, как перестраивается толпа перед выходом на площадь.

— Ты надолго? — спросила Надя из двери.

— Часа на два. Может, на три.

— Гроза будет.

— Ну и что? Я в грозу не сахарный.

Она ничего не ответила. Стояла в дверях, вытирая руки о фартук, и смотрела, как он привязывает сеть к багажнику велосипеда, и в её лице было то, чего он не любил: не тревога, а терпение — терпение человека, который знает, что спорить бесполезно, и уже решил промолчать.

— Надя. Вернусь — крышу докроем. Три ночи, и всё. Я у Гришки рубероид возьму, он обещал.

— Ты у Гришки с марта берёшь.

— Ну вот, возьму и отдам.

Она подошла и поправила ему воротник — просто так, без причины, как поправляют воротник мужу, который уезжает на полчаса.

— Вернись до грозы, — сказала она.

— Ладно.

Сеть он ставил в ерике — узкой протоке между лиманом и камышовым озерцом, куда не ходил никто. Место знали двое: он и дед Степан Хмара, но дед был стар и в воду уже не лез, а только спрашивал по утрам, как брало. Здесь всегда шла тарань, а по осени заходил сазан, тяжёлый, как чугунное колесо, и тогда Коваль возвращался домой мокрый и злой, но с рыбой, и Надя варила уху, и в хате пахло так, что соседи заходили без приглашения.

Коваль прислонил велосипед к кусту бузины, снял кеды, поставил их на берегу пятка к пятке, чтобы не набрали воды, закатал штаны и вошёл в воду. Вода была тёплая, как парное молоко: она держала его за икры, липла к коленям, и в ней было что-то живое — не рыба, а сама вода, её густая маслянистая тяжесть, которая не отпускала, а будто обнимала. Комары не звенели, и в камыше стояла та выжидающая тишина, от которой человек начинает дышать ртом, хотя воздуха хватает.

Он вошёл по пояс и остановился, чтобы привыкнуть: так учил отец — не лезь сразу, постой, дай воде тебя узнать. Отец был рыбаком, как и дед, и умер на воде в шестьдесят восьмом, на Ахтанизовском, когда тянул сеть: сердце остановилось, и его вытащили уже мёртвым. Ковалю тогда было двадцать, и он помнил, как кто-то сказал: «Вода забирает своих». Он тогда не поверил. Потом поверил.

Ерик был неглубокий — в самом глубоком месте по грудь, — и дно у него было илистое, тёплое. Коваль знал здесь каждый корень, каждый затопленный пень, каждую ямку; мог пройти по ерику ночью, с закрытыми глазами, и не оступиться. И всё-таки сегодня ему было не по себе. Может быть, из-за грозы, которая не приходила и не уходила, а стояла на месте, как человек у двери, который не решается войти. Может быть, из-за сна Нади. Может быть, из-за того, что за весь день он не слышал ни одной лягушки, — а лягушки в июне верещат так, что закладывает уши, и замечаешь их только тогда, когда их нет.

Он оглянулся. Камыш стоял стеной, высокий, серый в темноте, и в нём ничего не двигалось; на берегу белели кеды. Коваль посмотрел на них и почему-то подумал, что надо было их развернуть носками к воде. Он тряхнул головой, отгоняя дурь, и стал разматывать сеть: распутал верхний узел, разложил её на руке — тяжёлую, мокрую, пахнущую тиной и дёгтем, — проверил грузила и поплавки. Сеть была старая, но хорошая, и он знал её на ощупь лучше, чем собственную ладонь.

— Ну, — сказал он вслух. — С богом.

Он сделал шаг, и в этот момент у него по спине прошёл холодок — тот самый, который люди называют «кто-то смотрит». Он был острым, как сквозняк, и от него стало ясно, что он здесь не один и что тот, кто смотрит, стоит будто за спиной, прямо напротив незащищённого места между лопатками. Коваль замер, стоя по пояс в воде, и слушал: лягушки молчали, птицы молчали, вода стояла неподвижно.

— Чудит, — сказал он тихо и сделал ещё шаг.

И в этот момент в небе стало светло. Свет пришёл с юго-востока, низко, будто кто-то провёл по небу зелёной хворостиной. Не молния: у молнии есть излом и гнев, и после неё остаётся запах озона и грохот, а тут была ровная холодная дуга, и она не погасла, а втянулась в землю за горизонтом, за плавнями, туда, где лежали топкие острова. Коваль успел подумать две вещи: что это, наверное, военные что-то пускают с полигона — и что Надя просила не ходить сегодня в воду, потому что ей приснилось.

Через три секунды удар пришёл не с неба. Вода вздулась — не всплеснула, не закипела, именно вздулась, как вздувается тесто, — поднялась из-под ног, толкнула его в грудь, вышибла воздух, и в то же мгновение по лиману пошёл тяжёлый низкий гул, от которого заныли зубы. Сеть вырвало из рук и унесло. Коваль упал на спину, хлебнул воды, вскочил, побежал — вода не пускала, держала за штаны, за колени, — и всё-таки выбрался на берег, на илистую, тёплую от дня полосу.

Он стоял на четвереньках, с него текла вода, в ушах стоял звон, и он слышал, как в камыше, медленно и будто нехотя, начали квакать лягушки. На острове горел огонь. До острова было метров пятьсот, и Коваль знал его наизусть: топкий, в кустах, с одной сухой кочкой посередине, куда изредка выходили кабаны. Никто там не жил и не мог жить. А сейчас над кустами стояло рыжее пятно, ровное, как от костра, и в этом пятне двигались тени — не суетливо, а медленно и по кругу, как ходят люди, когда что-то делают и знают, что делают.

Ему хотелось думать про браконьеров: что кто-то приехал на лодке, развёл костёр, ловит его рыбу и смеётся. Он даже сделал шаг к велосипеду, чтобы ехать к деду Степану и сказать: там люди, чужие, надо бы посмотреть.

И в этот момент справа, в камыше, щёлкнуло.

Звук был негромкий и очень отчётливый: сухой, механический, как щелчок затвора, только глуше, будто его прикрыли ладонью. Через секунду он повторился — левее. Коваль достал из-за пояса нож: самодельный, из фрезы, с рукоятью, обмотанной синей изолентой. В руке он стал тяжёлым и бесполезным.

— Эй! — сказал Коваль в камыш. — Вы чего?

Камыш молчал.

— Я милицию вызову. Тут рыбколхоз, между прочим.

Камыш качнулся. Ветра не было, и он качнулся не весь, а полосой, будто по нему провели рукой. Коваль попятился к велосипеду и увидел фигуру. Она стояла в двадцати шагах, между кустом бузины и водой, и была выше человека на голову, а то и больше. Не сутулая, не горбатая — ровная, как столб. На голове у неё было что-то вроде маски или шлема, из прорезей шёл жёлтый свет, ровный и спокойный, и этот свет смотрел прямо на него.

Коваль не помнил, как повернулся. Помнил, что бежал по колее, по тёплой пыли, босиком, и что щелчки шли за ним — один, другой, третий, — и что ноги у него были быстрые, как в молодости, как в армии, как на соревнованиях в Темрюке, где он взял третье место по бегу. Колея вывела его к кукурузе, и он свернул в неё, потому что кукуруза — это укрытие, потому что в кукурузе можно затаиться, потому что так делают все, кого гонят. Он бежал между рядами, и листья хлестали его по лицу и по плечам, и один раз он упал, и встал, и побежал снова, и во рту у него был вкус пыли и крови.

Позади было тихо. Вот это и было самое страшное — не топот, не дыхание, не треск веток, а именно тишина: ничего, что издаёт человек, когда бежит. Только щелчок, потом тишина, потом ещё один щелчок, уже с другой стороны. Коваль остановился, согнувшись, держась за колено, и в этой тишине вдруг понял то, что до него не доходило ни в камыше, ни на берегу: его не гонят, его ведут. Так ведут корову, когда надо загнать её в ворота: сзади идут спокойно, а спереди уже стоит человек и ждёт.

— Милиция! — крикнул он, и голос ушёл в кукурузу и вернулся каким-то маленьким, чужим. — Люди! Здесь люди!

Никто не отозвался. До станицы было два километра, и в станице спали, и окна были закрыты от комаров, и никто бы не услышал, даже если бы он кричал всю ночь. Он пошёл вперёд, уже не бегом, а шагом, тяжёлым, осторожным, раздвигая стебли руками, и вышел на край поля. За полем была дорога, а за дорогой — камыш и вода. И на дороге, в двадцати шагах, стояла фигура. Она стояла спокойно, как стоит человек, который вышел на дорогу подождать попутку; жёлтый свет из прорезей маски лежал на пыли ровным пятном.

Коваль попятился и побежал вбок, вдоль поля, к ерику, потому что вода — это его, потому что он знал здесь каждую ямку, потому что в воде он был быстрее. Он успел пробежать метров сорок. Второй стоял у ивы, у самой воды, и Коваль увидел его и остановился так, что едва не упал. А третий щёлкнул за спиной. Они не бежали за ним. Они просто оказались там, куда он бежал, — все трое, спокойно, без спешки, будто знали дорогу лучше, чем он. Коваль повернулся, и в этот момент ему стало по-настоящему страшно: не так, как в камыше, когда страх гонит вперёд, а так, как бывает во сне, когда понимаешь, что ноги не слушаются и что бежать некуда.

Он достал нож. В темноте он выглядел смешно.

— Не подходи! — сказал Коваль. — Я тебя порежу. Я серьёзно.

Фигура впереди склонила голову набок. И тогда Коваль сделал то, чего сам от себя не ожидал: он не побежал и не бросил нож — он пошёл на неё, держа нож перед собой, и кричал что-то бессвязное, про милицию, про станицу, про то, что за него будут искать, — и в этом крике была не храбрость, а последний отчаянный расчёт человека, который понял, что его загнали. Он сделал шагов пять. Фигура не двинулась. Она стояла и смотрела, и в её позе было что-то, чего Коваль не понял и уже не успел понять: не угроза, а интерес. Так смотрят на человека, который впервые в жизни делает что-то достойное.

Он ударил ножом. Клинок прошёл по пластине и скользнул, высекая короткую искру, и руку Коваля дёрнуло так, что нож вылетел. Фигура оказалась впереди — вышла из-за куста у самой воды и стояла, чуть склонив голову; в руке у неё был длинный изогнутый матово блестящий предмет, похожий на серп, которого не бывает. Коваль остановился так резко, что упал на колени, и в этот момент увидел остальных: одну слева, у ивы, вторую справа, у самой кромки камыша. Они не дышали. Он слышал другое: тихое шипение, ровное, как у паровой машины, и очень слабый запах — озон, металл и приторно-сладкое, как от подгнившего варенья.

— Ребята, — сказал Коваль. — Я же ничего. Я сейчас уйду.

Он поднял нож.

Лезвие вошло ему в основание черепа, и это было не больно, а горячо. Слух умирал последним: Коваль ещё слышал, как шумит кровь, как шипит паровая машина и как в камыше совсем рядом осторожно квакнула лягушка. Последняя мысль была короткой и совсем не про Бога: «Надя. Крыша в сарае. Мальчишкам удочки обещал».

Работа заняла двадцать семь секунд.

Тха'де — «идущий по следу»; имена у его народа давали не за род и не за наследство, а за ремесло, и произносили с короткой гортанной паузой, которую чужое горло не воспроизводит.

Он работал не спеша. Кожа сходила легко, как мокрый шёлк, если знать, где держать, а он знал, где держать и под каким углом вести резец. Инструменты лежали в поясном креплении, каждый на своём месте, и рука находила их без взгляда. Он вскрыл грудную клетку, развёл рёбра, вынул позвоночник единой дугой — от атланта до крестца — и уложил его на грудь, как укладывают на стол хороший инструмент после работы. На черепе он оставил три параллельные борозды и косой штрих — знак первой охоты, знак того, что здесь работал ученик и что работа принята; на позвонках — короткие насечки, по одной на каждый: крупный двуногий, годен, уязвимость — шея, глаза, пах.

Кровь добычи он размазал по предплечью, от запястья к локтю: её полагалось носить до заката следующего дня, и, пока она сохнет, ты ещё не охотник, а ученик.

Тха'де сел на пятки и посмотрел на воду. Человек был сделан и лежал на траве аккуратно, как лежит работа после работы, а в двух километрах отсюда спали другие: целая стая, которая не знает, что на неё охотятся, и которая, если узнает, может оказаться опасной не силой, а числом.

Это была интересная мысль.

Он достал из нагрудного крепления диск — плоский, тёмный, с зелёным отливом по краю, — и положил на ладонь. Диск был холоден. Он всегда был холоден, пока рядом не появлялось что-то, что стоило внимания: тогда он теплел, ровно и медленно, как нагревается камень под утренним солнцем.

— Ещё нет, — сказал он вслух. — Но будет.

Сзади подошёл Сайн'де, глядя не на работу, а на горизонт; капсула-проба в его руке тихо потрескивала, разбирая воздух на состав.

— Кислород выше нормы на двенадцать, — сказал он. — Вода жёсткая. Семь видов паразитов в верхнем слое. И ещё что-то, чего я не знаю: оно живое и не живое одновременно. Как будто здесь всё живёт вместе и не мешает друг другу.

Дор'ур, стоявший у воды, повёл головой.

— Тишина неправильная, — сказал он. — Они не знают. Ни один не знает. Если дичь не знает об охотнике, это не охота, это бойня.

— Они узнают, — сказал Тха'де, поднимаясь. — К утру узнают.

— И что тогда?

— Тогда начнётся.

Дор'ур долго смотрел на воду.

— Ты торопишься. — Он помолчал. — А охота начинается не тогда, когда ты этого хочешь, а тогда, когда дичь этого заслуживает.

— Он шёл на меня с ножом.

— Отчаяние — не достоинство. Достоинство — это когда есть выбор и время выбрать. У него не было ни того, ни другого.

— Тогда мы дадим им время, — сказал Тха'де. — И выбор.

Сайн'де поднял капсулу.

— Их очень много, — сказал он. — В той стороне, — он показал на восток, — стоит шум, какого я не слышал ни на одной планете. Как будто за камышом гудит огромный улей.

Дор'ур усмехнулся коротко, одним звуком, и повернулся к Тха'де. — Слушай хорошо. Мы здесь на семь циклов. Три трофея — и мы уходим. Каждый возьмёт своего, и каждый напишет свою запись, и никто не тронет ни старика, ни ребёнка, ни того, кто спит без оружия. Если кто-то нарушит — он не вернётся на корабль. Никогда.

— Знаю.

— Тогда скажи.

— Он останется здесь, — сказал Тха'де. — Один. Без дома. Без имени. И будет жить до тех пор, пока не сгорит.

— Хорошо. Ты помнишь.

Дор'ур убрал капсулу и пошёл к камышу, и его силуэт растворился в темноте так быстро, что Тха'де на секунду показалось, что он остался один.

— Он боится, — сказал Сайн'де тихо.

— Он старый. Это другое.

Тха'де посмотрел на восток, где за плавнями лежала станица: тёмные крыши, два огня у фермы, тонкая нитка шоссе. Там спали люди: женщина, которой он оставил мужа без кожи, дети, которым обещали удочки, старик, который пока ещё ничего не знал. На западе, высоко, среди разорванных облаков стояла яркая точка — её приняли бы за звезду, если бы в этой стороне неба бывают звёзды в грозу. Корабль висел на орбите, невидимый для радаров, и ждал.

Дед Степан Хмара вставал в пять.

Ему было семьдесят, он спал четыре часа и просыпался сам, без будильника, потому что тело помнило службу лучше головы. Дом у него был старый, ещё отцовский, в две комнаты и сени, с земляным полом в кухне и с печью, которую он топил раз в неделю, даже летом, потому что любил, когда в доме пахнет дымом. Жена умерла в семьдесят первом, в марте, и с тех пор он жил один; дочь приезжала дважды в год из Краснодара, привозила лекарства и ругалась, что он не переезжает. Он не переезжал и говорил: тут у меня всё, а там у меня ничего.

Дед умылся из рукомойника, посмотрел в красный угол, где висели иконы, лампадка и фотография отца, и включил радио: передавали «Последние известия» про уборку урожая и Олимпиаду. Он слушал вполуха, привыкнув, что радио говорит не для него, а для порядка, чтобы в доме был голос. Потом налил чаю, отрезал хлеба, посыпал солью и съел стоя, у окна. За окном светлело; над лиманом стоял туман, ровный, как молоко, и в тумане виднелись верхушки камыша и чёрная точка — лодка, которая стояла у берега с вечера и никуда не ушла.

Лодка была чужая: в станице у всех лодки стояли у своих дворов или на причале у рыбколхоза, а эта торчала у ерика с вечера, и никто её не привязывал, и на ней не было ни вёсел, ни мотора, и она не качалась на воде, как качаются все лодки, а стояла неподвижно, как камень, брошенный в воду.

«Рыбаки, — подумал дед. — Из Славянска приехали. Или из Голубицкой».

Война вспоминалась ему всё чаще — не потому, что он хотел вспоминать, а потому, что тело старело и начинало жить по своим законам: спина помнила окоп, колени — сорок километров марша, руки — вес ружья.

Он надел сапоги, взял палку, вышел во двор, посмотрел на небо — гроза ушла на восток, оставив после себя мытые звёзды и лужи, в которых стояло небо, — и пошёл к лиману проверять перемёты. Чужой запах он почуял сразу. Так пахнет не дым и не рыба; так пахнет место, где что-то было. Это был запах, от которого у старого человека, знавшего воду, начинает зудеть в затылке, и он остановился и стоял долго, прежде чем пойти дальше.

Велосипед он узнал издалека, по синей изоленте на багажнике. «Урал» лежал на боку у бузины, переднее колесо ещё крутилось, лениво, будто велосипед только что упал. Рядом стояли кеды: один — носком в воду, второй — аккуратно, пятка к пятке, как ставят обувь в сенях. Тело лежало в двадцати метрах от воды, лицом вниз, и на нём не было кожи.

Дед Степан смотрел на него долго. Потом снял картуз, перекрестился и сказал вслух то, что говорил его отец. Он помнил тысяча девятьсот четырнадцатый год: ему было четыре, и он помнил не тело — тела он тогда не видел, — а лицо отца, который вернулся с лимана серый, как зола, и всю ночь простоял у иконы, а утром пошёл в станичное правление и сказал: деда Ивана нашли в камышах, кожа снята, голова отдельно, позвоночник на груди. Тогда решили, что это турок. Потом — что волки. Потом перестали решать.

Шестьдесят шесть лет водяной не выходил.

Дед Степан надел картуз, обошёл тело, стараясь не наступить на примятую траву, посмотрел на позвоночник, уложенный на грудь, на три полосы с косым штрихом — и впервые за много лет почувствовал не страх, а то холодное, злое спокойствие, с каким старик встречает то, чего ждал всю жизнь. Он обошёл тело ещё раз, шире, и нашёл то, что искал: следы. Не человеческие. Рядом с телом, на мокром песке у воды, были отпечатки — длинные, узкие, с четырьмя глубокими точками, и они шли к воде одной цепочкой, ровно, будто тот, кто шёл, не спешил и не боялся.

Дед посмотрел на них и выпрямился.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Вот ты и вернулся.

Он пошёл к станице. Идти было три километра, и всю дорогу он смотрел под ноги, чтобы не сбиться с колеи, и повторял про себя одно и то же слово, чтобы не думать о другом.

В сельсовете он сказал:

— Звоните в милицию. Гришку Коваля убили на ерике. И это не человек.

Председатель Пилипенко, немолодой, с одышкой и привычкой сначала делать, потом спрашивать, сначала налил деду воды из графина. Потом сел за телефон, покрутил ручку, назвал междугороднюю и сказал в трубку:

— Темрюк. Районный отдел. Дежурный? Курчанская беспокоит. У нас убийство. Да. Мужчина. Не пьяная драка, Григорий Коваль, рыбак. — Он помолчал, слушая. — Я вам говорю: тут человек без кожи лежит. Кожа снята, товарищ капитан. Вся. И позвоночник отдельно. На груди.

Он посмотрел на деда, и в глазах у него было то, чего дед не видел у него никогда: растерянность. Дежурный на другом конце провода, видимо, спросил что-то про самогон.

— Да не пьяный я! — сказал Пилипенко и тут же взял себя в руки, потому что председатель не имеет права повышать голос на район. — И ещё: дед Степан Хмара говорит, что это то же самое, что в пятьдесят третьем было. Ахтанизовский, бригада пропала.

Он выслушал.

— Ну вот. Я тоже помню, мне тогда двадцать было.

Телефон замолчал. Пилипенко положил трубку и сказал:

— Участковый спит. Приедут к девяти, не раньше. Велели ничего не трогать и никого не пускать.

— Не пустишь, — согласился дед. — Только ты туда рыбаков не пускай, Пилипенко. И сам не ходи. И участкового предупреди, чтобы шёл не один.

Он вышел на крыльцо и сел на лавку. Солнце поднялось уже выше тополей, и тень от крыльца стала короткой. Дед сидел, положив руки на палку, и смотрел на дорогу, и в голове у него, помимо его воли, разворачивался пятьдесят третий год: трое мужиков с Ахтанизовского, неделя поисков, позвоночники на груди, знаки на костях и человек из края, который сказал отцу: «Об этом лучше не рассказывать».

К семи утра у сельсовета стояло человек двадцать. Они пришли не по звонку — в станице новости ходят быстрее телефона, — и стояли кучками, не подходя к крыльцу, и говорили вполголоса, и замолкали, когда кто-нибудь выходил из двери. Пилипенко вышел на крыльцо с бумажкой и с лицом человека, которому очень хочется, чтобы всё это оказалось неправдой.

— Товарищи, — сказал он. — Прошу разойтись. Там сейчас работает милиция. Ничего не известно, никаких слухов не надо.

— А что там, Пилипенко? — спросила тётя Шура, которая работала в магазине и знала всё раньше всех. — Говорят, Гришку Коваля убили? И почему к воде не пускают?

— Работает милиция, — повторил он. — Ничего не известно, никаких слухов не надо.

— Ты скажи, какие люди работают, — не отставала тётя Шура. — Если маньяк — так и скажи: маньяк. Мы же не маленькие.

Толпа загудела. Дед Степан, сидевший на лавке, поднял голову.

— Маньяк, — сказал он. — Маньяк, тётя Шура. Только ты к воде не ходи, и дети пусть не ходят. И муж твой пусть не ходит.

— А ты почему так говоришь?

— Потому что я старый, — сказал дед. — И потому что я это уже видел. — Он посмотрел на Пилипенко. — В пятьдесят третьем, на Ахтанизовском. Трое пропали. Тоже говорили: маньяк, не пугайте людей. — Он помолчал. — Ты тогда маленький был, Пилипенко. А я был. Тогда тоже не пускали к воде, и тогда тоже ничего не объясняли, и тогда тоже через неделю всё стихло. А через неделю нашли ещё одного.

— Степан Данилович, — сказал Пилипенко тихо. — Ну зачем вы так.

— А затем, — сказал дед, — что если ты сейчас людям соврёшь, они перестанут тебе верить. А если перестанут верить — пойдут к воде сами. Все. Потому что человек, которому не объяснили, всегда идёт смотреть. — Он стукнул палкой о землю. — Так что ты им скажи. Правду или полуправду, но так, чтобы они поняли: к воде нельзя. Не «не рекомендуется». Нельзя.

Председатель посмотрел на бумажку в руке, потом на людей, потом опять на бумажку.

— Товарищи, — сказал он. — По распоряжению районной санэпидстанции в связи с временным загрязнением акватории выход к воде запрещён до особого распоряжения. Купание, рыбная ловля и забор воды — запрещены. Посты выставлены. Кто пойдёт — будет отвечать по всей строгости.

— А надолго? — спросил кто-то.

— Пока не разрешат.

Толпа постояла ещё, погудела и стала расходиться — медленно, неохотно, оглядываясь. Тётя Шура задержалась.

— А Надя-то знает? — спросила она тихо.

— Знает, — сказал дед. — К ней уже ходили.

— Господи. Двое пацанов.

Она пошла, и ведро в её руке позвякивало, и этот звук был единственным, что нарушало утреннюю тишину.

Дед просидел на лавке до восьми. Потом по дороге от поворота показался мотоцикл с коляской — «Урал», зелёный, с брезентовым верхом, и в коляске сидел парень в милицейской фуражке, слишком большой для его головы.

— Ну наконец-то, — сказал дед. — Поехали, сынок. — Он посмотрел на парня внимательно, как смотрят на человека, которому сейчас придётся нести чужое. — Только ты это… постарайся не блевать. И не трогай ничего. И запоминай, как оно лежит, — потому что оно лежит не просто так, оно лежит, как его положили.

Участковый, которого звали Витя Бондаренко, был молод и служил второй год, и за эти два года ему ни разу не приходилось видеть ничего страшнее пьяной драки у магазина. Дед смотрел на него и понимал, что парню придётся нести то, что он не выбирал, и что после этого он уже не будет прежним.

Они ехали молча. Мотоцикл тарахтел, коляска подпрыгивала на колдобинах, пыль шла за ними шлейфом, и в этой пыли было что-то будничное, отчего то, что ждало впереди, казалось ещё более невозможным.

— А что там? — спросил Витя, когда они свернули к ерику.

— Сам увидишь, — сказал дед. — И тогда я тебя ничему не должен учить.

Они остановились у бузины. Витя вышел из коляски, поправил фуражку, сделал два шага — и остановился.

— Господи, — сказал он.

— Вот, — сказал дед. — Вот и я о том.

Парень стоял и смотрел, и лицо у него делалось всё более серым, и дед ждал, потому что знал, что человек должен пережить это сам и что никакие слова тут не помогут.

— Не подходи близко, — сказал он. — И не наступай на траву. Обойди по колесу.

— А почему?

— Потому что там следы. И они нам нужны.

Витя обошёл тело по колее, присел на корточки и долго смотрел на позвоночник, уложенный на грудь.

— Это кто сделал? — спросил он наконец.

— Не человек. — Дед не дал ему возразить. — Я говорю не для того, чтобы ты мне поверил, а для того, чтобы ты записал.

Витя достал блокнот. У него дрожали руки, и он это понимал, и от этого дрожал ещё больше.

— Пиши. «Тело обнаружено в двадцати метрах от воды. Кожа отсутствует. Позвоночник извлечён и уложен на грудь. На черепе три параллельные борозды и косой штрих. На песке у воды следы: длина ступни около сорока сантиметров, четыре опорные точки, цепочка ведёт к воде».

— Сорок сантиметров? Это же…

— Это же, — сказал дед. — Пиши.

Он писал, потел, вытирал лоб рукавом и в какой-то момент остановился.

— А что я в рапорте напишу? Так не поверят.

— Напиши не про то, кто это сделал, а про то, как оно лежит. Про кожу, про позвоночник, про следы. А выводы пусть делают те, кому положено.

— А кому положено?

— А я откуда знаю, — сказал дед. — Я старик.

Они вернулись в станицу к десяти, и у сельсовета уже стоял «газик» с районной милицией и человек в плаще, который, судя по лицу, был из края. К обеду приехали ещё двое с фотоаппаратом, к вечеру тело увезли, а на берегу осталось примятое место, огороженное колышками, похожее на грядку.

Дед Степан пришёл домой к семи. Он сел на лавку в сенях, снял сапоги и долго сидел, глядя на свои ноги. Кот пришёл и лёг рядом, и дед машинально погладил его, и кот заурчал.

— Вот и вернулся, — сказал дед тихо. — Через шестьдесят шесть лет.

Он встал, подошёл к красному углу и остановился перед фотографией отца.

— Батя. Я не знаю, что делать.

Фотография молчала.

— Тогда ты знал. И ничего не сделал. И я ничего не сделал. И вот оно пришло опять.

Он постоял ещё немного, потом вздохнул и пошёл на кухню ставить чайник.

К рассвету они ушли той же дорогой, какой пришли. Тха'де шёл впереди, Сайн'де замыкал, и между ними, чуть слышно, шёл Дор'ур. Они не разговаривали: в камыше говорить не принято — камыш передаёт звук дальше, чем кажется.

У ерика, в мелкой воде, стояла лодка. Она была плоская, длинная, без вёсел и без мотора, и вода вокруг неё не рябила, потому что лодка стояла неподвижно, как камень. Тха'де вошёл в неё первым, и она просела под ним на ладонь, и на ладони остановилась. Сайн'де отвязал шнур, который ни к чему не был привязан, — просто вынул его из воды, — и лодка отошла от берега сама, медленно, без толчка.

На середине ерика Тха'де обернулся. Берег был пуст. Там, где лежал человек, трава уже поднялась, и это место ничем не отличалось от любого другого. Только кеды, забытые у воды, белели в траве двумя маленькими пятнами.

Лодка ушла под воду у самого выхода из ерика — не сразу, а как уходит живое: сначала погрузилась по борта, потом вода накрыла её ровно, без всплеска, и на поверхности остался только круг, который через минуту разошёлся и исчез.

Тха'де сидел у челнока, сняв маску. На внутренней стороне визора светилась карта: берег, лиман, плавни, тонкая нитка дороги. В центре карты горела красная метка.

Станица.

Он смотрел на неё и вспоминал правило, которое вбивают в учеников раньше, чем дают им в руки клинок: охота начинается не с добычи, а с того, кто узнаёт об охотнике. Пока страх не дошёл до них, пока они думают, что имеют дело с волком или с пьяным дураком, — они не дичь, а стадо. Стадо бежит туда, куда его гонят, и гибнет в давке, и это не охота, а убой.

Он не любил убой: настоящая охота, полагал он, начинается тогда, когда дичь смотрит тебе в глаза и понимает, с кем имеет дело, — тогда у неё есть выбор, а значит, и у охотника есть шанс на настоящий трофей.

Он достал из нагрудного крепления книгу — пластину из того же материала, что и диск, с двумя рядами знаков по краю. На ней каждый охотник оставлял свою запись: не имя, а формулу — что взял, где, каким ударом. Он нашёл свою первую запись, поставленную наставником, и вспомнил его слова: «Ты будешь ошибаться. Важно, чтобы твоя ошибка была твоей».

Он закрыл книгу: семь циклов, три трофея, три записи, а потом корабль спустится, и они уйдут.

Диск на его поясе потеплел — ровно, как тело спящего: значит, на берегу уже кто-то есть, кто пришёл туда, где лежало тело, и не убежал.

Над ним, в разрыве облаков, мигнула яркая точка — коротко, дважды, как мигает человек, подавая знак с другого берега. Тха'де поднял голову и ответил тем же: два коротких движения ладонью. Корабль принял сигнал и погас.

Он посмотрел на камыш и на тонкую полосу тумана над ериком, и впервые за много лет ему показалось, что он что-то забыл сделать.

Он ошибался.

Охота начиналась.

В станице тем утром никто не работал. Люди выходили за калитки и стояли, глядя в сторону лимана: то, что случилось, не укладывалось в слова, а то, что укладывалось, звучало так, что лучше было молчать.

Надя Коваль узнала к обеду. Она не заплакала при людях: выслушала, кивнула, сказала «хорошо» — так, как говорят «хорошо», когда на самом деле ничего не хорошо, — и ушла в хату. Мать Коваля, лежавшая в горнице, поняла раньше всех: услышала, как во дворе остановилась машина, как затихли соседи, как Надя идёт по сеням, и по звуку шагов поняла всё. Она лежала, смотрела в потолок и держалась за край одеяла, и в какой-то момент сказала вслух, тихо, в пустую комнату:

— Вот и дождалась.

Славка, старший, сидел на крыльце и чинил ту самую удочку, которую отец ему вчера поправил. Узел у него уже получался: он завязывал его снова и снова, и развязывал, и завязывал, и не поднимал головы, и когда сосед положил ему руку на плечо, он дёрнулся так, будто его ударили.

Толька, младший, ничего не понял. Он весь день искал отца по двору — заходил в сарай, заглядывал под навес, — и вечером спросил Надю, где папка. Надя села перед ним на корточки и долго молчала.

— Папка уехал.

— Куда?

— Далеко.

— А когда вернётся?

Она смотрела на него.

— Не знаю. Может, и не вернётся.

Толька смотрел на неё, и в его лице было то, чего она боялась больше всего: он понимал, что ему сказали не всё, и ждал, что скажут остальное. Она обняла его и держала так, пока он не начал вырываться.

— Иди поиграй.

Он ушёл. А она осталась сидеть на крыльце, и вечер был тёплый, и над лиманом стоял туман, и в тумане ничего не было видно, и она смотрела туда, где вода сходилась с небом, и думала о том, что он обещал вернуться до грозы.

Гроза прошла.

Он не вернулся.

К ночи дед Степан пришёл к её дому. Он не стал стучать, а сел на лавку у калитки, и сидел долго, и ждал, и Надя вышла сама.

— Это он? — спросила она. — Это то, о чём вы говорили? В пятьдесят третьем?

— То.

Она кивнула.

— И что теперь?

— Теперь надо жить.

— Как?

— А вот так, — сказал дед. — Мальчишек поднимать. И к воде не ходить.

Она помолчала.

— А он вернётся? Тот, кто это сделал?

Дед смотрел на неё долго.

— Не знаю. Но я думаю, что да. Потому что он только начал.

Он встал и пошёл к калитке, и на пороге обернулся.

— Надя. Если что-нибудь увидишь. Не в воде. Ночью. Что-нибудь странное. — Он помолчал. — Приходи ко мне. Не к Пилипенко, не в милицию. Ко мне.

— Хорошо.

Он ушёл. А она ещё долго сидела на лавке и смотрела, как над лиманом поднимается туман, и в этой тишине ничего не двигалось, и только где-то далеко, у самого берега, коротко и сухо щёлкнуло — один раз, как щёлкает затвор, только глуше.

Она услышала.

Она не поняла, что это.

Но она услышала.

Глава 1. Тело без кожи

На водоёме должен быть хозяин. Хозяин — это мы.

Из выступления на районном активе рыбаков, июнь 1980 года

Жара начиналась в шесть утра и стояла такая, что железо на крыльце обжигало через штаны. Виктор Гончар сидел на ступеньке участкового пункта, держал кружку с водой и смотрел, как по двору ходит курица. Вода была тёплая, отдавала ржавчиной и пахла колодцем; он выпил половину, остальное вылил на ладонь и приложил к шее — на секунду стало легче, потом прежнее.

Ему было двадцать три. Младший лейтенант, участковый по Курчанскому сельсовету: четыре хутора, три бригады рыбколхоза, полторы тысячи жителей, один мотоцикл с коляской и одна комната в пятистенке, отданная милиции два года назад. Он попал сюда после училища, просил Темрюк, получил станицу и сначала считал это ссылкой, а потом привык и даже полюбил: тут всё было видно, и если кто-то врал, то врал неумело, а неумелая ложь не обижает.

На лавке у палисадника сидел дед Степан Хмара, курил махорку и молчал так, как умеют молчать старики: не обиженно, а выжидающе.

— Гришка Коваль, — сказал он наконец. — Велосипед его. Сапоги его. Я сапоги узнал.

— Дед, я же не спорю, что сапоги.

— А ты не спорь, что и позвоночник его.

Гончар поставил кружку на ступеньку.

— Как это — позвоночник?

— А вот так. Лежит отдельно. На груди. — Дед затянулся и выпустил дым в сторону, чтобы не на парня. — Ты поезжай, сынок, и посмотри. И вот ещё что: никого туда не бери. И сам иди не по траве, а по колее, и смотри, куда ставишь ногу. Там трава примята кругом. Ровным кругом, понимаешь? Не как дрались, не как топтались. Как будто кто-то встал посреди и постоял.

Гончар смотрел на него и думал о том, что деду семьдесят, что он всю жизнь прожил у воды и с тех пор не раз видел такое, чего не объяснишь.

— Поехали, — сказал Гончар.

Мотоцикл завёлся с третьего раза, и они поехали по собственной колее, вдоль ерика, мимо кукурузы, мимо старой сушилки, где в тени лежали два пса и даже не подняли головы. Ветер от движения был горячий, как из печи, пыль шла за ними шлейфом, и в этой пыли было что-то будничное, отчего то, что ждало впереди, казалось ещё более невозможным. Дед сидел в коляске прямо, держа палку между колен, и всю дорогу смотрел вперёд, и молчал так, как молчат люди, которые уже всё сказали и теперь ждут, когда собеседник догонит.

Тело лежало у самой кромки камыша, лицом вниз, и Гончар, ещё не дойдя, понял, что дед был прав насчёт круга. Трава вокруг была примята ровно, по окружности метров полутора, как будто кто-то очертил место циркулем и внутри него ходил, но за границу не выходил. Ни следов драки, ни вытоптанных пятен, ни брошенных вещей — только тело, круг травы и велосипед у бузины, лежащий на боку.

Гончар остановился. Ему было двадцать три, и он впервые в жизни почувствовал, что форма, фуражка и блокнот не имеют к тому, что он видит, никакого отношения.

— Дед, отойди к мотоциклу. Пожалуйста.

Он достал блокнот, потому что не знал, что ещё делать. Потом достал рулетку. Потом, подумав, снял фуражку — не из уважения к покойному, а потому что она мешала смотреть.

Кожа была снята от лодыжек до плеч. Не сорвана, не разорвана — снята, как снимают с убитого зайца: аккуратно, с сохранением формы. Гончар в армии видел разное, а в училище — фотографии, и всё равно не смог удержать в голове мысль, что это сделал человек. Рёбра были разведены в стороны, как створки, внутри было пусто и чисто, и на груди лежал позвоночник — целиком, от шеи до таза, уложенный ровно, как укладывают на стол линейку. Крови не было.

Он обошёл тело по кругу, стараясь не наступать на примятую траву, и остановился. Смотрел на землю долго, пока глаза не начали слезиться от солнца, и наконец увидел: в грязи у самой воды отпечатался след. Он присел, растянул рулетку — и не поверил. Тридцать четыре сантиметра. Пять пальцев, и в каждом три длинные борозды, как будто по грязи провели не лапой, а вилкой. Он перемерил, потом ещё раз, и достал блокнот, и нарисовал след так, как учили: контур, пальцы, направление борозд, масштаб. Рисовал он плохо и знал это, но нажимал на карандаш так, будто от точности рисунка что-то зависело.

— Дед. Тут след.

— Знаю, — сказал дед от мотоцикла. — Я его видел. Я на него не наступал.

— Тридцать четыре сантиметра.

— И что?

— У волка, дед, след — ну, с ладонь.

— А это не волк, — сказал дед спокойно. — Это водяной. Он в пятьдесят третьем так же ходил. И в четырнадцатом.

Гончар закрыл блокнот. Ему хотелось сказать: дед, ну какой водяной, на дворе семьдесят девятый год, в Москве Олимпиада, у нас тут рыбколхоз и сельсовет. Но он посмотрел на позвоночник, уложенный на груди, и ничего не сказал.

— Он молнией пришёл, — сказал дед. — Ночью. Я видел, как в лиман ударило, за камышовым островом. Там, где топкое, куда никто не ходит. Вот оттуда и вышел.

Гончар поднялся и посмотрел в сторону камышового острова. Отсюда его не было видно — только стена камыша и вода, гладкая, как жесть.

— Я поеду в Темрюк, — сказал он. — А ты тут побудь. Только никого не подпускай.

— А я что, по-твоему, делаю? Я тут с пяти утра сижу. Я уже двоих отогнал: сказал, хлорку разлили, идите отсюда, а то глаза выест. Они и пошли.

Гончар посмотрел на него и впервые за утро улыбнулся.

— Правильно сказал. Так и говори: хлорка.

Он надел фуражку, сел на мотоцикл и поехал в райцентр, и всю дорогу — двадцать два километра по жаре — держал в голове одну мысль, которая была не про водяного и не про след. Мысль была про то, что он сегодня утром выпил тёплую воду, вылил остаток на ладонь и пошёл на крыльцо, и что мир, в котором так делают, только что кончился.

Темрюк. Райотдел. Утро

В Темрюке, в районном отделе внутренних дел на улице Розы Люксембург, капитан Андрей Петрович Северин разбирал кражу из магазина в Голубицкой. Кража была глупая: в ночь на среду вынесли рулон линолеума, четыре банки консервов и радиолу «Ригонда». Подозреваемый, слесарь с винзавода Гуров, уже сидел в коридоре и смотрел в пол. Северин писал постановление, когда в дверь постучали и дежурный сказал, что звонит участковый из Курчанской и говорит такое, что лучше бы послушать лично.

— Капитан Северин.

— Товарищ капитан, — сказал молодой голос, и Северин услышал, как тот набирает воздух, — это Гончар, Курчанская. У нас тут убийство. Даже не знаю, убийство ли.

— Что значит «даже не знаю»?

— Кожа содрана. Вся. И позвоночник отдельно лежит. На груди.

В кабинете было жарко, за окном сигналили машины, в коридоре Гуров кашлял. Северин смотрел на телефонный аппарат и ждал, когда молодой голос скажет что-нибудь ещё: что пошутил, что перегрелся, что это пьяная драка и он просто испугался.

— Крови нет, — сказал Гончар. — Совсем нет. И след. Тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, с когтями.

— Никого не подпускай, — сказал Северин. — Оцепи, чем можешь. И ничего не трогай.

Он положил трубку, посидел секунду, глядя в постановление, потом набрал внутренний.

— Иван Степаныч. Курчанская. Убийство. Кожа снята, позвоночник на груди. След тридцать четыре сантиметра. — Он выслушал. — Нет, не пьяный. Гончар не пьёт.

Подполковник Калюжный помолчал так долго, что стало слышно, как в его кабинете работает вентилятор.

— Езжай, — сказал он. — И возьми Барсукова с фотоаппаратом. — Он помолчал ещё. — И вот что, Андрей. Ты когда приедешь, позвони мне сразу. Не через час. Сразу.

Полевая сумка лежала в шкафу: блокнот, рулетка, лупа, пакеты. Северин проверил «Макарова», дослал обойму, хотя знал, что не понадобится, и вышел в коридор, где лейтенант Барсуков спал на стуле, положив голову на папку.

— Барсуков. Вставай. Курчанская.

— А что в Курчанской? — спросил тот, не открывая глаз.

— Человек без кожи.

Барсуков открыл глаза, достал из кармана луковицу, посмотрел на неё и положил обратно.

— Ну вот. А я только собрался пообедать.

Берег ерика. Полдень

К полудню на берегу было сорок градусов в тени. Гончар ходил по кромке, отгоняя мух веткой: это было единственное, что он мог сделать, и от этого он злился сильнее, чем от всего остального.

Северин вышел из машины, надел фуражку и пошёл по колее, как велел дед. Он смотрел не на тело, а на землю: на примятую траву, на след у воды, на велосипед. Потом присел у тела и посмотрел на позвоночник.

— Барсуков. Сними сначала общий план, потом круг, потом след. И сделай слепок, гипс в багажнике.

— Есть, — сказал Барсуков и пошёл к машине, и по дороге достал луковицу.

Северин смотрел на тело и ждал, когда появится то, что появляется всегда: следы борьбы, кровь, отпечатки, что-нибудь, за что можно взяться. Ничего не появлялось.

— Он не сопротивлялся, — сказал он вслух.

— Он бежал, — сказал дед Степан от мотоцикла. — До последнего бежал. Я по следам видел: он бежал к станице, а оно его обошло. Оно быстрее.

— Оно?

— Их трое было. Три пары следов. И одна пара — с когтями, тяжёлая. А две полегче.

Северин поднялся и посмотрел на старика. Тот сидел на коляске, держал палку и смотрел на воду, и в его лице не было ни страха, ни азарта — только усталость человека, который слишком долго ждал, что его наконец услышат.

— Степан Данилович, расскажите всё, что помните. Не про водяного — про то, что видели. По порядку.

— Могу. Только ты мне сначала скажи: ты мне веришь?

Северин посмотрел на позвоночник, на примятую траву, на след у воды.

— Я вам верю. Я не верю, что это водяной. Но вам я верю.

Дед кивнул, будто этого ответа ждал всю жизнь, и начал рассказывать: про грозу, про зелёный свет, про то, как в четырнадцатом нашли деда Ивана и как в пятьдесят третьем искали бригаду неделю и нашли всех троих рядом. Северин записывал всё — про свет, про тела, про знаки на костях, про то, что водяной берёт только мужчин и только сильных, — и не спорил: старик не врал, он рассказывал то, что видел.

Когда дед закончил, Северин закрыл блокнот.

— Спасибо. Теперь поедем в станицу. Вы покажете дом Коваля и место, где он ставил сеть.

— Покажу. — Дед помолчал. — Только ты это… в воду не лезь. Ни сегодня, ни завтра.

— Я не полезу, — сказал Северин.

Он соврал, и оба это знали.

Темрюк. Кабинет Калюжного. Вечер

Вечером в кабинете Калюжного пахло вентилятором и чаем.

— Значит, так, — сказал подполковник, разворачивая на столе карту района. — Четыре трупа за две недели у нас ещё не было. — Он помолчал. — Я имею в виду, таких трупов.

— Четыре?

— Четыре. Коваль. Седов из Чёрного Ерика — его сегодня нашли, я тебе не успел сказать. Солдат на чеках. И старшина на границе, утром.

Он ткнул карандашом в карту, и точки сложились в кривую, идущую вдоль воды.

— И знаешь, что мне не нравится? Они все у воды. И все — мужчины. И все — здоровые.

— И у всех кожа снята, — сказал Северин.

— И у всех. По заключению Штерн, которое она ещё не подписала, но уже сказала мне по телефону.

Он сел, откинулся в кресле и посмотрел на Северина так, как смотрят на человека, которому сейчас придётся сказать неприятное.

— Андрей. До Олимпиады месяц. В районе ни одной свободной машины, ни одного лишнего человека: всех, кого можно, сняли и отправили в Москву. Если в станице пойдёт слух, что по лиману ходит нечисть, знаешь, что будет? Приедет не Штерн. Приедет совсем другая машина. — Он помолчал. — И тогда нас с тобой не будет.

— А что будет?

— Будет тишина, — сказал Калюжный. — И четыре закрытых гроба.

Он взял со стола рапорт Северина, прочитал, поставил резолюцию и, помедлив, дописал что-то карандашом сбоку. Северин увидел это, когда подполковник протянул ему папку. Мелко, в уголке: «Будь осторожен, Андрей. Это не наше. Это сверху».

Северин вышел в коридор и постоял, глядя на эту строчку. В коридоре было душно, пахло пылью и бумагой, где-то за стеной дежурный переговаривался по телефону, и голос у него был сонный.

«Это сверху», — думал Северин. — «Это что значит?»

Он не знал, что это значит. Но уже понимал, что это не про водяного.

Курчанская. День

К двум часам дня к колее вышел рыбак Игнат — из третьей бригады, с сетью на плече: он шёл ставить её в ерик и не знал, что там уже милиция.

— Туда нельзя, — сказал Гончар.

— Это почему?

— Работаем.

Игнат посмотрел мимо него, на брезент, на людей в форме, и лицо у него медленно изменилось.

— Коваль?

— Нельзя.

— Коваль, да? — Игнат опустил сеть на землю. — Я с ним в одной бригаде семь лет. Пусти.

— Не пущу. Там такое, что тебе не надо видеть. Правда не надо.

Игнат постоял, потом посмотрел на брезент и сказал:

— Он мне в четверг рубль занимал. На рубероид. Я ему говорю: Гришка, зачем тебе рубероид, у тебя крыша пять лет стоит. А он: пять лет — это уже много.

Он поднял сеть и пошёл обратно, и Гончар понял, что слух уже пошёл — не через телефон и не через сельсовет, а через вот этих людей, которые ходят по колее с сетями и знают друг друга с детства. К вечеру о том, что на ерике нашли человека без кожи, знала вся станица.

Северин узнал об этом вечером, когда ему сказали, что у сельсовета с обеда стоят люди и что Пилипенко просит приехать. Он не поехал: сидел в кабинете, писал рапорт и думал о том, что рапорт — единственное, что он умеет делать в такие минуты.

«Десятого июня сего года в 9 часов 40 минут на берегу ерика в районе станицы Курчанской обнаружен труп гражданина Коваля Г. И., 1948 года рождения…» Он остановился на этой строчке: Коваль был на два года моложе его, у него было двое сыновей, крыша, которую надо докрыть, и рубль, который он занял у Игната в четверг, — и теперь от него осталось одно слово в казённой бумаге, точное и совершенно бессмысленное. Четыре года назад он так же стоял в коридоре районной больницы, у палаты, в которой умирала жена, и единственная мысль, которая держала его тогда, была глупая и настойчивая: надо купить Пашке ботинки, у него растут ноги. Он купил их на следующей неделе; Пашка сносил их за год. С тех пор он научился жить так, чтобы не думать об этом каждый день, и говорить «мы» — «мы с сыном», «у нас дома», — и это «мы» держало крепче всего. А теперь человек, снявший с Коваля кожу, ходил по тому же лиману, по которому ходит его сын.

Он дописал рапорт и поехал в морг, хотя знал, что Штерн приедет только утром: ему нужно было увидеть тело ещё раз, без людей и без чужого дыхания в затылок. Санитар Гаркуша уже запирал дверь, но спорить не стал. Тело лежало на столе под простынёй, и под кожей не оказалось ни царапины, ни синяка: рёбра разведены, грудная клетка пуста, а на груди — позвоночник. Не кровь и не раны были страшны, а эта аккуратность, от которой хотелось вымыть руки. «Он хотел, чтобы мы это увидели», — подумал Северин.

Дом Коваля. Вечер

Восьмого июня дело возбудили. Прокурор района Соломатин посмотрел фотографии, снял очки, протёр их платком и спросил: «Это что?» — «Убийство», — сказал Калюжный. «Я вижу, что убийство. Мне нужно постановление, в котором будет статья, а не «неизвестно что»». Северин предложил сто вторую. Соломатин предупредил, что через месяц краевая прокуратура спросит, почему не раскрыто, — и подписал.

К одиннадцати он был в Курчанской.

Дом Коваля стоял на второй улице, за магазином: хата под шифером, палисадник, во дворе сарай с недокрытой крышей и рулон рубероида у стены. Тот самый рулон, из-за которого Коваль занимал рубль у Игната; он так и стоял нетронутый, и от этого в горле у Северина стало сухо.

Надя сидела в комнате, перед ней на столе стояла чашка чая, к которой она не притрагивалась.

— Когда он ушёл?

— В восемь. Может, в десять минут девятого. На ерик, сеть ставить. — Она посмотрела на чашку. — Я ему сказала: не ходи, гроза будет. А он: я в грозу не сахарный.

— Он часто ходил туда? Один?

— Часто. И всегда один.

Северин записал.

— Надя, он не говорил, что видел кого-то у воды? Может, чужие приезжали, лодка стояла?

Она подняла голову.

— Какая лодка? У нас лодок полно. У всех лодки.

И вдруг сказала очень тихо:

— Он мне утром сказал, что ему сон приснился. Будто вода в хате стоит, по пояс, и в ней что-то плавает. Большое. И я не могу до детей дотянуться. Я ему говорю: не ходи сегодня. А он засмеялся.

Северин записал: «сон». Потом закрыл блокнот.

— Надя, я вам обещаю, что мы найдём того, кто это сделал.

Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни благодарности, ни надежды — только то выражение, которое он видел у людей, потерявших всё: она его уже не слушала.

— Спасибо. Вы извините, у меня дети.

Он вышел во двор. Славка сидел на крыльце и чинил удочку: тянул леску, она скользила, и узел разваливался. Северин присел рядом.

— Дай. — Он завязал узел в три движения и отдал удочку. — Не тяни. Её надо уговаривать.

Славка посмотрел на него.

— Это папка так говорил.

— Знаю.

Он сидел на крыльце и не знал, что ещё сказать, и понимал, что все слова, которые у него есть, — это слова из протокола. Мальчик держал удочку и смотрел на воду, и в его лице было не горе — горе приходит позже, когда человек понимает, — а ожидание: он ждал, что взрослый сейчас скажет такое, отчего всё станет как раньше. Северин таких слов не знал.

Ерик. День. Работа

Барсуков ждал его у машины, и в багажнике лежал ящик с гипсом.

— Ну что?

— Ничего. Поехали на ерик.

На ерике они работали до четырёх. Барсуков снял ещё две катушки, сделал второй слепок и прошёл с лупой весь берег, шаг за шагом, на двадцать метров в каждую сторону, и не нашёл ничего: ни окурка, ни следа, ни клочка ткани.

— Я вам как криминалист скажу: тут ничего нет. И это самое странное. Человек, который убивает, всегда что-то оставляет: волос, нитку, след ноги. А тут — как будто он не касался земли.

— А след?

— След есть. Но он один. Так не ходят. Так стоит.

Барсуков уехал, а Северин остался и до вечера ходил по берегу. Вода была гладкая, как жесть, в ней отражались облака, и от этого казалось, что под водой есть второе небо, темнее и глубже.

Сельсовет. Вечер

В сельсовете его ждал Пилипенко.

— Андрей Петрович, люди боятся. С утра у магазина разговоры: маньяк. Я им говорю: милиция работает. А они: чего тогда к воде не пускают?

— И что вы им говорите?

— Что санэпидстанция.

— Говорите так и дальше. Пока я не скажу иначе.

— А когда скажете?

— Когда найду.

Пилипенко помолчал и добавил то, чего Северин не ожидал:

— Вы не затягивайте. У нас через месяц уборочная. Если люди начнут бояться на воду выходить — плана не будет. А если плана не будет — приедут из края.

Домой он вернулся к девяти, и Пашка, сидевший на кухне над тарелкой макарон, спросил:

— Ты где был?

— На работе.

— А чего такой?

Северин посмотрел на себя в зеркало и увидел человека в мятой рубахе, с серым лицом.

— День тяжёлый.

Он сел напротив и рассказал сыну про рыбака: что человек погиб в станице, что милиция ищет, что всё будет хорошо. Говорил ровно и всё время смотрел на тарелку. Пашка кивнул и вернулся к рисунку, и Северин увидел, что он рисует не танк и не самолёт, а лиман: камыш, воду и лодку.

— Паш, а чего ты лиман рисуешь?

— Не знаю. Просто. Лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате дышит Пашка. За окном было тихо; время от времени проходила машина, и свет фар полз по потолку и уходил.

Ерик. Ночь

В два часа ночи он встал, оделся и поехал в Курчанскую.

Девятого июня, в два часа сорок, они с Гончаром стояли на берегу ерика: у Гончара в руках был фонарь, у Северина — пистолет, и оба чувствовали себя глупо.

— Что мы тут ищем?

— Не знаю. Я хочу посмотреть на воду ночью.

Вода была чёрная, ровная, и в ней отражались звёзды. Камыш стоял стеной, и в нём не было ни звука: ни лягушек, ни птиц, ни ветра — только комары, которых нельзя было ни смахнуть, ни убить.

— Тихо, — сказал Гончар шёпотом. — Я тут два года живу. Такой тишины не слышал.

Северин тоже не слышал. Он смотрел и в какой-то момент — потом не смог бы сказать, в какой именно, — почувствовал, что метрах в двадцати от берега, там, где камыш подходит к самой воде, что-то есть. Не тень, не движение — как будто воздух в одном месте стал плотнее.

— Свети.

Луч прошёл по камышу, по воде, по траве и ничего не нашёл. Камыш стоял, вода блестела, и в ней медленно, один за другим, поднимались пузыри: три, четыре, пять, ровно, с одинаковыми промежутками, как будто внизу кто-то дышал.

— Это рыба, — сказал Гончар. — Это сазан. Они так делают.

— Да. Рыба.

Он не опускал пистолет. Пузыри поднимались ещё минуты две, потом прекратились, и на воде остались расходиться круги.

— Поехали, — сказал Северин.

У мотоцикла Гончар всё-таки спросил:

— Андрей Петрович. А если это не рыба?

Северин сел в коляску и посмотрел на воду.

— Тогда мы вернёмся. И не вдвоём.

Ерик. Утро. Прочёсывание

К девяти утра у сельсовета стояли двенадцать человек: Северин просил пятерых, но пришли рыбаки из первой и третьей бригад, два пенсионера, Игнат и молодой человек в очках и кедах, с блокнотом.

— Это кто?

— Учитель, — сказал Пилипенко. — Из школы. Краеведением занимается. Я его не звал.

Учитель подошёл сам: Аркадий Ильич, преподаёт историю и немного биологию, в институте учился на биофаке два курса и знает, как выглядят следы животных.

— Нельзя, — сказал Северин. — Идите в конце. И ничего не трогайте.

Они шли вдоль ерика цепью, в десяти шагах друг от друга. Прочёсывание — самое скучное, что бывает на войне и в милиции: люди смотрят вниз, через полчаса у них ломит шею, а ещё через полчаса они начинают разговаривать.

Через час нашли кед. Нашёл его учитель, и не в воде, а в камыше, метрах в четырёхстах от того места, где лежал Коваль: кед стоял на кочке, ровно, носком к воде, и был сухой.

— Второй где?

— Не нашли. Весь берег прошли.

— Аркадий Ильич, какое животное может унести обувь и поставить её?

— Никакое. Собака унесёт и бросит, лиса унесёт и закопает. Но поставить и развернуть носком к воде — это не животное. — Он поправил очки. — Это человек. Или кто-то, кто думает как человек.

Северин завернул кед в газету и отдал Гончару.

— Отвезите в Темрюк, скажите Барсукову, чтобы снял. И найдите рыбака, который видел лодку. Не «кто-то видел», а конкретно. , и там его ждал звонок из Краснодара.

— Капитан Северин? Штерн, Тамара Львовна. Я приеду завтра, но хочу задать несколько вопросов сейчас. Кожа снята целиком?

— Целиком. От лодыжек до плеч.

— Одним куском?

— Похоже, что одним.

— А голова?

— Голова на месте. Снята кожа с тела, с головы тоже, но лицо целое.

В трубке помолчали.

— Это очень сложно, — сказала Штерн. — Снять кожу с лица, не повредив его, — это работа. Это не разделка. Это ремесло.

— Тамара Львовна, крови нет. Совсем. Вы такое видели?

— Нет. И я не хочу вам врать: я не знаю, как это возможно. Приеду завтра и посмотрю сама. И, капитан, не трогайте тело: не мойте, не переворачивайте. И скажите вашему криминалисту, чтобы снял всё, что можно снять.

— Уже сняли.

— Хорошо. И ещё: у вас есть собаки?

— Есть. У участкового дворовая, и на заставе служебная.

— Проверьте, как они ведут себя у воды. Собаки чувствуют то, чего мы не видим. Если отказываются идти — это уже информация.

Он положил трубку и посмотрел в окно. По улице шли люди, один нёс арбуз на животе, обхватив руками, и это было так обыкновенно, что Северин на секунду почувствовал что-то вроде зависти.

Участковый пункт. Вечер

Вечером он застал Гончара за письменным столом: тот писал третий вариант рапорта и, когда Северин вошёл, отложил ручку и вытянулся.

— Сиди. Что пишешь?

— Рапорт. Как обнаружил тело.

Северин прочитал. Рапорт был честный и беспомощный: «обнаружен труп гр. Коваля Г. И. без кожного покрова, с признаками насильственной смерти». Дальше шло описание, и в описании всё было правильно, и от этой правильности становилось тошно.

— Нормально. Только здесь напиши: «позвоночник извлечён и уложен на грудную клетку». Это важно.

— Почему?

— Потому что тот, кто это сделал, хотел, чтобы мы это увидели.

Гончар кивнул и сел переписывать.

— Виктор. Ты как?

— Нормально.

— Не ври.

Гончар помолчал.

— Я ночью не спал. Лежал и думал: а если он придёт ко мне домой? У меня хата на краю, за огородом сразу камыш. Я даже дверь на засов закрыл. Первый раз за два года.

— Это правильно. Засов — это правильно.

— Вы смеётесь?

— Нет. Мне мой первый начальник говорил: страх — это не то, что мешает работать. Страх — это то, что заставляет тебя проверять засов. А проверять засов — это работа.

— А потом?

— А потом привыкнешь. Не к страху. К работе.

Он встал и у порога обернулся.

— И, Виктор. Ты не думай, что ты один. Я тоже боюсь. Просто я это делаю дольше.

Берег. Ночь. Пост

Ночью они выставили на берегу пост — неофициальный, нигде не записанный: Пилипенко нашёл трёх человек, согласных просидеть ночь у ерика с фонарём и ружьём, — Игната, рыбака Демина и старика Лаврентьева, который сказал, что дома ему всё равно не спится.

— Если что — стреляйте в воздух, — сказал им Северин. — Не в него, в воздух. И сразу уходите к дороге. Вы не охотники, вы свидетели: ваша задача — увидеть и уйти.

Он уехал в станицу, но заснуть не смог: лежал на койке и слушал, как за окном что-то шумит, и в какой-то момент понял, что ветра нет, а шум есть — ровный, тяжёлый, как будто далеко, за камышом, кто-то очень большой и очень медленный перебирает воду. Он вышел на крыльцо, смотрел в темноту: ничего не было видно, а шум то пропадал, то возвращался, и был он ритмичный, как дыхание, и шёл не от воды, а как будто из самой земли.

Часа в четыре утра пришёл Игнат — один, с фонарём.

— Андрей Петрович. Там Демин. Говорит, что видел.

Демин сидел на перевёрнутой лодке, бледный, руки тряслись.

— За камышом. Оно стояло, у поворота, метров тридцать. Высокое, выше человека. Я думал, пень, посветил — а оно стоит. И глаза.

— Какие?

— Жёлтые. Я не пил, товарищ капитан.

— Оно ушло?

— Ушло. Как только я светанул — сразу. Но не побежало. Оно как будто посмотрело и ушло. Спокойно.

Северин присел у воды. На мокром иле, у самой кромки, был след: один, тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, три борозды в каждом. И свежий — вода ещё не успела его залить.

— Игнат, сходите за Гончаром, принесите рулетку и фотоаппарат. И скажите Пилипенко, чтобы к семи утра у сельсовета собрались все, кто ходит на воду. Я хочу, чтобы они увидели. Пока не увидят — будут думать, что это выдумки, и ходить к воде. . Барсуков привёз гипсовый слепок и поставил его на стол, вынесенный из помещения на крыльцо. Слепок был тяжёлый, серый, с чёткими бороздами, и рядом с ним лежала рулетка. Люди подходили по одному, смотрели и отходили.

— Это чего? — спросил кто-то.

— Это след, — сказал Барсуков. — Тридцать четыре сантиметра. Пять пальцев. Когти.

— Это с чего такой?

— Мы не знаем.

Тётя Шура подошла, посмотрела и сказала:

— Это не зверь. У зверя лапа круглее. Это как человеческая, только большая.

— У человека нет когтей.

— А я и не говорю, что человек.

Дед Степан стоял в стороне, у лавки, и не подходил.

— Степан Данилович, а вы чего не смотрите?

— А я его видел. Мне смотреть не надо.

Крыльцо. Утро

Подошла Надя. Она была в чёрном платке, с обветренным лицом, и держала за руку младшего.

— Покажите.

— Надя, не надо.

— Покажите.

Он не показал. Взял её за локоть и отвёл в сторону, и она шла, не сопротивляясь, и только у стены сказала:

— Я хочу знать, от чего он умер.

— Он умер быстро. Я вам это уже говорил.

— Вы говорите, что быстро. — Она посмотрела на него. — А я ночью думала: а вдруг он звал меня? Вдруг он кричал, а я не слышала?

Северин молчал.

— Вы не знаете, — сказала она.

— Не знаю. Но я знаю, что кричать он не стал бы. Он бы дрался.

Надя кивнула, и в её глазах что-то изменилось — не потеплело, а стало твёрже.

— Найдите его. Не для меня. Для пацанов, чтобы они выросли и знали, что за отца кто-то ответил.

Она ушла. Северин вернулся к крыльцу, где народу стало ещё больше, и понял, что говорить нужно сейчас: через пять минут они начнут расходиться, и тогда он не соберёт их снова.

— Товарищи. Я скажу коротко. На лимане есть то, чего мы не знаем. Оно убило четверых. Оно ходит по воде и не оставляет следов, кроме одного, — он показал на слепок, — и оно ещё здесь. Поэтому с сегодняшнего дня к воде не ходить: ни на рыбалку, ни за камышом, ни купаться. Кто живёт у воды — закрывать ставни и двери на ночь. Кто услышит что-то в камыше — не смотреть, а уходить и звонить в сельсовет. Посты выставлены, но посты не закроют весь берег.

— А надолго? — спросил рыбак из первой бригады.

— Пока не поймаем.

— А если не поймаете?

Северин посмотрел на него.

— Поймаем.

Он сказал это ровно, и в голосе была та уверенность, которой он сам не чувствовал, и люди, услышав её, стали расходиться спокойнее, чем пришли.

Учитель подошёл последним.

— Капитан. Вы уверены, что это не человек? Я не спорю, я хочу понять. Человек в костюме, с приспособлением, которое оставляет такие следы, — это же возможно?

— Возможно. Только человек в костюме оставляет другие следы: он ест, спит, покупает хлеб, ходит в туалет, он где-то живёт. — Северин кивнул на слепок. — А это живёт в воде.

— А если оно живёт в воде, почему выходит на берег?

— Вот это самый правильный вопрос, который мне сегодня задали.

Морг. День. Штерн

Он вернулся в пункт, сел за стол и посмотрел на часы. В одиннадцать из Краснодара должна была приехать женщина, которая читает трупы как газету; до неё оставалось три часа. Он открыл блокнот и стал записывать всё по порядку: тело, круг травы, след, кед, пузыри, ночной шум, слова Демина. Писал и видел, как из этого складывается что-то, чего он пока не понимал, но что уже имело форму, как имеет форму слово, которое вертится на языке и не произносится. Последняя строчка получилась такой: «След один. Он не ходит — он стоит». Северин перечитал её и подчеркнул.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Гончар, с фуражкой в руке и с лицом человека, который не спал.

— Андрей Петрович. Там женщина приехала. Из Краснодара.

Северин посмотрел на часы: было без пятнадцати одиннадцать.

— Рано.

— Она сказала, что не могла ждать.

— Ну что ж, — сказал Северин. — Тогда пойдём встречать.

Тамара Львовна Штерн оказалась не такой, как он представлял. Он ждал женщину в очках, с папкой и усталым лицом, а приехала женщина в брезентовой куртке, в кедах, с рюкзаком за спиной, и первой её фразой было не «здравствуйте», а «где можно помыть руки». Ей было под пятьдесят, волосы она стригла коротко, седину не прятала.

— Капитан, я вас наслушалась по телефону. Теперь я хочу посмотреть.

В морге она работала два часа: поворачивала тело, смотрела на срез, подносила лупу и долго не отрывалась, бормотала себе под нос не слова, а звуки, и в какой-то момент отошла к стене и стояла там, глядя в пол.

— Это не нож, — сказала она наконец.

— А что?

— Не знаю. Нож оставляет след, лезвие — это линия. А здесь срез ровный, как будто кожу сняли не лезвием, а… как будто её сняли руками. Но руками так не снимают. — Она помолчала. — И крови нет, и это не потому, что её вылили, — её не было. Сосуды пустые и чистые, как будто кровь ушла сама.

— Куда?

— Вот этого я не знаю.

Она села на табурет.

— Капитан, тот, кто это сделал, умеет снимать кожу. Не «может», а умеет — как портной умеет шить. Он знает, где держать, как вести, где остановиться. Это не убийство. Это работа. И у неё есть цель: позвоночник вынут целиком и уложен. Так делают, когда берут то, что нужно, и оставляют то, что не нужно. Только он его оставил — значит, хотел, чтобы мы это увидели. И ещё: это не первое тело. И, судя по характеру повреждений, не последнее. Мне нужно посмотреть на место.

На ерике она сразу перестала быть усталой женщиной и стала собранной и быстрой. Остановилась у круга примятой травы, долго смотрела.

— Здесь он стоял. И ждал.

— Почему вы так думаете?

— Потому что трава примята ровно. Он не ходил. Он стоял и ждал. — Она присела у следа. — Тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, три борозды. Я не знаю, что это, но знаю, что это не волк, не медведь и не человек. И это не сумасшедший в костюме: сумасшедший не умеет так работать. А этот умеет. Я остаюсь. Мне нужно три дня. И скажите людям, чтобы не ходили к воде. Не «не рекомендуется» — не ходили.

— Уже сказал.

— Тогда скажите ещё раз.

Берег. Ночь. Разговор

Она уехала в станицу, а Северин остался на берегу. Вода была гладкая, как жесть, в ней отражалось небо, и в этом небе ничего не было.

И в этот момент он понял, что не боится. Понял с той холодной ясностью, с какой понимают вещи, которые не хочется понимать: он не боялся, потому что бояться было поздно. Страх — это когда есть выбор. А выбора у него не было: он уже был в этом, и в этом были его люди, его станица, его сын и та женщина в чёрном платке, которая просила найти того, кто ответит.

Он сел в машину и поехал в станицу. Через три дня Штерн должна была сказать ему что-то, и он уже знал, что это ему не понравится, и ошибался: то, что она скажет, окажется самым простым из всего, что ему предстояло услышать.

Ночью в станице не спали. Это было заметно не по окнам — окна как раз закрыли, — а по звукам: кто-то таскал воду, кто-то закрывал ставни, кто-то проверял засовы; где-то заплакал ребёнок, и его сразу успокоили, и стало ещё тише.

Гончар сидел на крыльце своего пункта с фонарём и смотрел на дорогу.

— Ты чего? — спросил Северин.

— Стерегу.

— Кого?

— Не знаю. — Он помолчал. — Вас.

Северин сел рядом.

— Андрей Петрович. А вы верите? В то, что это не человек?

— Я верю в след. В кед на кочке. В позвоночник на груди. В то, что оно стоит и ждёт. — Он помолчал. — А во что из этого складывается — я не знаю.

— А если это правда?

— Тогда мы будем иметь дело не с преступником.

— А с кем?

Северин не ответил. Он смотрел в темноту, и в этой темноте, за огородами, за камышом, ничего не было видно, и вместе с тем было что-то, что он чувствовал так же ясно, как чувствовал когда-то в детстве, что в комнате кто-то есть.

— Иди спать. Завтра будет день.

Гончар ушёл, а Северин просидел до рассвета, и ничего не случилось, и это было хуже всего: тишина, обычная, глухая, полная комариного звона и далёкого лая собак. Он не видел того, кто стоял у самой воды и смотрел на тёмные крыши. Но он это чувствовал.

А когда рассвело и над лиманом поднялся туман, ровный, как молоко, он встал, размял затёкшие ноги и пошёл к машине, и по дороге подумал о том, что сегодня нужно сделать ещё много всего: поговорить с Калюжным, отвезти бумаги, найти рыбака, который видел лодку, — и что всё это будет обычной работой, и что в этой обычной работе и было спасение.

Работа держала.

Он сел в машину и поехал в Темрюк, и дорога была пустая, и солнце вставало слева, и в его свете лиман был как расплавленное олово.

Глава 2. Скальпель и протокол

Природа не прощает небрежности. Она прощает только отчётность.

Из брошюры краевого общества охраны природы, 1979 год

Штерн приехала десятого июня, в одиннадцать утра, попутной «Волгой» краевого управления, и первым делом попросила не рассказывать ей ничего — ни о теле, ни о том, что говорят в станице, ни о том, что она увидит на столе.

— Совсем ничего? — уточнил Северин, который встречал её у больничного забора и уже держал наготове папку с протоколом.

— Совсем, — сказала она и поправила ремень сумки. — Вы расскажете мне потом, когда я посмотрю. Иначе я буду смотреть то, что вы рассказали, а не то, что лежит передо мной. А это, поверьте, разные вещи, и разница между ними иногда стоит человеку года работы.

Она была невысокая, плотная, в сером костюме, который в эту жару выглядел издевательством над здравым смыслом, с короткой стрижкой и лицом человека, который спит по пять часов и давно считает это нормой. Восемнадцать лет стажа. В краевом бюро про неё говорили, что она читает труп как газету, и, как всякая хорошая формула, это было и правдой, и неправдой: труп она читала медленно, зато всегда дочитывала до конца, включая то, что напечатано мелким шрифтом.

Дорога из Краснодара заняла четыре часа. Штерн сидела на заднем сиденье рядом с чемоданом, в котором лежали её инструменты, и смотрела в окно не потому, что ей было интересно, а потому, что не хотела разговаривать с водителем. Сначала шли поля, выгоревшие до соломы, потом сады, потом начались плавни, и воздух стал густым, солёным. Водитель молчал, и это было правильно.

За восемнадцать лет работы ей приходилось выезжать на всякое: на пожары, на утопленников, на аварии, где человека собирали по частям и потом объясняли родственникам, что это он. Она привыкла, что тело — это документ и что документ всегда что-нибудь говорит, если уметь читать. Но здесь что-то было не так ещё до того, как она увидела тело: не то, что говорил Северин по телефону, а то, как он это говорил — короткими фразами, ровным голосом, будто читал по бумажке. Так говорят люди, которые поняли, что столкнулись с чем-то, для чего у них нет слов. Штерн знала этот голос: она сама так говорила в шестьдесят восьмом.

Машина въехала в Темрюк. Низкие дома под черепицей, акации в пыли, очереди у магазинов, старухи на лавках — обычный южный город, и в нём не было ничего, что могло бы подготовить человека к тому, что лежало в трёх километрах отсюда. Люди покупали хлеб, ругались у колонки, и никто не знал, что рядом, в воде, живёт что-то, что умеет снимать кожу, как хирург снимает повязку.

Районная больница стояла на окраине, за невысоким забором, и морг был в отдельном флигеле за котельной — приземистом здании из силикатного кирпича с окнами, замазанными мелом до половины. У крыльца её ждали двое: капитан Северин, которого она видела один раз на совещании в крае, и пожилой мужчина в белом халате, с лицом человека, который давно ничему не удивляется и хочет, чтобы так продолжалось и дальше.

— Штерн, — сказала она, выходя из машины. — Тамара Львовна.

— Гаркуша, — сказал пожилой. — Заведующий. Я тут сорок лет.

— Знаю. Мне говорили.

Гаркуша посмотрел на её чемодан, и в этом взгляде было что-то, что ей не понравилось: не страх, а внимательность, как у человека, который проверяет, хватит ли у приезжего твёрдости.

— Я его не трогал, — сказал он. — Я посмотрел глазами. Я, знаете, сорок лет работаю, всякое видел, но тут посмотрел и решил, что руками не надо.

— Правильно решили.

Она поставила чемодан на крыльцо, открыла его и достала халат.

— Капитан, — сказала она, не оборачиваясь. — У вас есть возможность не присутствовать.

— Есть. Но я буду.

— Хорошо. Тогда одно правило: не задавайте вопросов, пока я не закончу. И не пытайтесь мне помогать — даже если мне будет тяжело. Особенно если будет тяжело.

Она вошла во флигель и остановилась в дверях. Внутри было прохладно и пахло формалином, мокрым кафелем и чем-то сладковатым, что не выветривается никакими форточками. Тело лежало на первом столе под простынёй, и простыня обрисовывала что-то неправильное: не человеческую фигуру, а её схему, чертёж, из которого убрали всё лишнее.

Штерн посмотрела на этот контур секунды три, потом подошла и сняла простыню.

— Ну здравствуй, — сказала она тихо, не Северину, а тому, что лежало на столе.

Северин стоял у стены, держал папку и смотрел на руки покойного: он давно усвоил, что если смотреть в лицо, можно не выдержать, а если смотреть на руки, можно работать. Руки были обычные — крестьянские, с широкими ладонями и обломанными ногтями, — и это было хуже всего остального, потому что руки оставались человеческими даже тогда, когда всё прочее человеческим быть переставало.

Штерн надела перчатки, достала из сумки лупу, линейку и тонкую иглу в футляре — не скальпель, а именно иглу, каких в её наборе было три, разной толщины, и которую она в обиходе называла «спицей».

— Свет, — сказала она. — Гаркуша, направьте лампу вот сюда. И не жалейте, я не боюсь, что мне будет видно слишком много.

Она работала молча минут двадцать, и Северин за это время узнал о ней больше, чем за три года знакомства: как держит лупу — не за ручку, а за ободок, чтобы не сбить фокус; как дышит — коротко, через нос, будто экономит воздух; как трогает край раны не пальцем, а тыльной стороной кисти.

Сначала она обошла стол кругом: вставала то с одной стороны, то с другой, наклонялась, отходила, наклонялась снова, и Северин потом понял, что она смотрела не на тело, а на его силуэт — как оно лежит, куда направлены руки, где тень, где край стола.

— Он лежал на спине, — сказала она наконец. — Его положили на спину.

— А если он упал?

— Если бы упал, одна рука была бы под телом или откинута, и голова была бы повёрнута. — Она показала. — А здесь обе руки вдоль тела, ладонями вниз, голова прямо. Так не падают. Так кладут. И кладут не торопясь.

Она взяла линейку и стала измерять, и Северин видел, как двигаются её губы: она считала.

— Края ровные, — говорила она вслух, и он понял, что она говорит для себя, чтобы не забыть. — Ширина среза по всей длине одинаковая. Глубина — до фасции. Кровеносные сосуды запаяны. И вот здесь, у лопатки, срез идёт под углом: как будто инструмент повели чуть вбок.

— Это важно?

— Это значит, что у него была рука. И что он торопился.

Она попросила лампу ближе, и Гаркуша принёс лампу на длинной ножке, и свет лёг на грудную клетку, и тогда Северин увидел то, чего не увидел на берегу: рёбра были разведены в стороны ровно, симметрично, как разводят створки, и на каждом, у самого хряща, был тонкий след, будто по кости прошли чем-то горячим.

— Он не ломал их. Он их разрезал и развёл. Так делают, когда хотят достать что-то целиком и не повредить.

— Что достать?

— Позвоночник. — Она показала на кость, лежащую на груди. — Он вынул его единым куском, от шеи до таза. Я за восемнадцать лет вынула, наверное, тысячу позвоночников: чтобы вынуть целиком, не повредив ни одного отростка, нужно два часа, помощник и хороший свет. А он сделал это за двадцать семь секунд.

— Откуда вы знаете, что за двадцать семь?

— Вы мне сказали. Дед сказал, вы записали, я запомнила. У меня память на цифры, это единственное, чем я могу похвастаться.

Она села на табурет, и Северин впервые заметил, что она устала: под глазами круги, руки, когда опустила, слегка дрожали.

— Вам чаю?

— Мне воды. И ещё пять минут.

Она выпила воды и вернулась к столу, и в том, как она шла, была не усталость, а спокойная, собранная злость.

Теперь она рассматривала насечки, поставив лупу так низко, что почти касалась ею кости.

— Три борозды, — сказала она. — Все одной глубины. Потом косой штрих. Потом четыре точки. Потом короткая черта. — Она подняла голову. — Это не украшение. Это запись. Я видела такое на костях животных, которых разделывали древние люди: зарубки, чтобы считать. Но там зарубки грубые, ножом, и всегда с наклоном. А здесь — как будто гравировали инструментом, ровно, с одинаковым нажимом.

— То есть он считал?

— Он записывал. И, судя по тому, что запись сделана на кости, которую он забрал с собой, — он записывал не для нас. Он не знал, что мы это увидим.

Она подошла к голове и наклонилась над шеей.

— А вот это мне не нравится больше всего.

На втором шейном позвонке было тёмное пятно — небольшое, с неровными краями, — и кожа на затылке вокруг него была сморщена и коричневата, как бывает сморщена кожа вокруг старой раны.

— Ожог?

— Не ожог. При ожоге ткани обугливаются снаружи, и чем ближе к коже, тем сильнее. А здесь повреждение идёт изнутри наружу. — Она показала иглой. — Вот след: тонкий, как волос. Через него прошёл разряд.

— Электрический?

— Короткий, сильный, точно в нерв. Так не убивают, капитан. Так выключают.

В морге стало очень тихо, и стало слышно, как в коридоре капает вода.

— Вы хотите сказать, что его сначала…

— Я хочу сказать, что его сначала обездвижили, а потом сняли кожу. И сделали это не из злобы и не из голода. Сделали спокойно, как делают работу.

Она сняла перчатки и бросила их в бак.

— Это не разрез и не разрыв. Это рез.

— В чём разница?

— В том, что разрез делают, а рез получается. — Она снова взяла иглу. — Смотрите: край рассечён одномоментно, по всей длине, с одинаковым усилием. И он прижжён: как будто по ткани прошли чем-то, что режет и запаивает одновременно. У нас так не умеют.

— Совсем не умеют?

— Совсем. И это ещё не самое интересное.

Она перевернула тело, и Северин увидел то, чего не увидел на берегу: на спине, вдоль позвоночника, кожа была не снята, а как будто отслоена, и под ней лежали чистые влажные мышцы.

— Он снимал кожу, а не рвал. Так снимают шкуру с пушного зверя, когда хотят сохранить её целой. Только у пушного зверя не бывает тридцати четырёх сантиметров в ступне.

Северин записал в блокнот: «34 см». Потом посмотрел на тело и спросил то, что не давало ему спать две ночи:

— А кровь?

— Крови нет, вы это и так видите. Но вы не видите главного: её нет и внутри. Я вскрыла грудную полость и посмотрела. Пусто. Не «вытекло» — пусто, как в вымытой банке. При этом на брюшине есть несколько капель, и я их собрала. Вторая группа, резус положительный. Его.

— И куда она делась?

— Не знаю. И это второй по важности вопрос. Первый — чем.

Она надела пиджак поверх халата, и в этом жесте было столько обыденности, что Северину стало страшнее, чем от всего, что он увидел на столе.

— Я скажу, что думаю, а вы решите, записывать это или нет. Инструмент, которым это сделано, режет кость как бумагу и прижигает край. У нас такого нет: я видела лазеры в институте, но такого края они не оставляют. И ещё: работал он быстро и точно, но не идеально — на ребре есть свежий скол в полмиллиметра. Значит, инструмент не безупречен. Значит, это не бог и не чудо. Это техника.

— Техника, — повторил Северин.

— Техника. И ещё одна вещь, которую я скажу один раз и повторять не буду, потому что вслух такое говорить неприятно. — Она посмотрела ему в глаза. — Я думаю, что это не с нашей планеты.

В морге стало тихо так, что стало слышно, как в коридоре капает вода, и этот звук вдруг стал главным.

— Официальное заключение будет коротким: смерть наступила в результате обширных повреждений, несовместимых с жизнью. Неофициальное — у вас в папке. И ещё, Андрей Петрович: если оно вернётся, вам понадобятся не протоколы. Вам понадобится оружие.

Гаркуша догнал её на крыльце, держа в руках старую домашнюю папку, обтянутую клеёнкой.

— Я тут вспомнил. Вы, наверное, скажете, что это ерунда, но я скажу. Пятьдесят третий год, я работал фельдшером в Ахтанизовской, мне было двадцать шесть. Весной у них бригада пропала, трое, все молодые. Искали неделю, нашли в плавнях. Меня туда не пустили, но потом один из наших, санитар, рассказал: у них кожа была снята, на груди у каждого лежал позвоночник, и сапоги стояли рядом.

— И что вы тогда подумали?

— Что санитар врёт. Мне двадцать шесть было, я был молодой и умный, я знал, что так не бывает. А потом, через год, сам увидел старика в плавнях, у самого берега: кожа снята, позвоночник на груди, и знак на кости. Я тогда впервые в жизни не смог написать заключение. Сидел над бумагой и не знал, что писать.

— И что написали?

— «Смерть наступила в результате обширных повреждений». Как вы сегодня. Только у меня не было вашей смелости сказать вслух, что это не человек. — Он помолчал. — Я сорок лет работаю, я видел всякое, и я вам скажу: это не первый раз и не второй. Это раз в двадцать-тридцать лет, и каждый раз всё заканчивается одинаково: приезжают люди, забирают бумаги, и через месяц никто ничего не помнит.

— Почему вы мне это рассказываете?

— Потому что вы из тех, кто будет копать, пока не найдёт. — Он протянул ей папку. — Тут мои записи. Пятьдесят третий, шестьдесят первый, семьдесят второй. Что сохранилось.

Штерн взяла папку.

— Спасибо.

— Не благодарите. Просто когда найдёте — напишите. Мне уже немного осталось, но я хочу знать.

Курчанская. Вечер. Второе тело

Телефон зазвонил в семь вечера, когда Северин уже собирался уходить, и Гончар сказал в трубку не «товарищ капитан», а просто «Андрей Петрович», и по одному этому Северин понял, что случилось то, чего он ждал и боялся одновременно.

— У нас тут ещё один, — сказал Гончар, и голос у него был не испуганный, а странно спокойный, как у человека, который за неделю перестал удивляться и теперь только фиксирует.

Второе тело лежало не в камыше, а на тропе, среди бурьяна, в трёхстах метрах от воды, на том берегу лимана, который числился уже не за Курчанской, а за Славянским районом, и это само по себе было плохо: дело выходило за границы одного района, и теперь пришлось бы объясняться с двумя прокуратурами вместо одной.

Тишку Седова знали все, кто ставил сети от Чёрного Ерика до Пересыпи: сорок один год, браконьер с двадцатилетним стажем, характер тяжёлый. Он всегда говорил, что умрёт на воде, и умер на тропе, в бурьяне, лицом вверх, с открытыми глазами.

Нашёл его пастух, дед Матвей, который гнал коров с дальнего выгона и сначала принял тело за мешок. Он подошёл, посмотрел и потом сидел на земле в двадцати шагах, пока не приехал Гончар, и всё это время коровы стояли вокруг и смотрели, и одна из них, молодая, тянулась к телу, и дед отгонял её палкой.

— Я его не трогал. Я только посмотрел.

— Правильно, — сказал Гончар.

Он присел рядом и стал смотреть, как учил Северин: сначала глазами, потом руками. Тишка лежал ровно, руки вдоль тела, глаза открыты, и в них уже собиралась та мутная плёнка, по которой определяют время.

Сапоги стояли рядом — ровно, пятка к пятке, носками к воде, и были вычищены: не вымыты, а именно вычищены, как чистит обувь человек, который уважает работу и делает её каждый день.

— Дед, вы их трогали?

— Нет. Я к ним не подходил.

— А коровы?

— Коровы не трогают сапоги. Коровы траву едят.

Гончар записал: «сапоги стоят рядом, носками к воде, чистые». Потом посмотрел на запись и подумал, что это самая бессмысленная запись в его жизни и, скорее всего, самая важная.

Собака, пришедшая с пастухом, сидела в стороне и выла — ровно, тоскливо, задрав голову, и дед несколько раз говорил ей «цыц».

— Она у меня дурная. Она на луну воет.

— Это не луна, — сказал Гончар.

Луны не было: небо затянуло, и в нём стояла та же духота, что и днём.

К девяти приехал Северин. Он вышел из машины и шёл быстро, но не бегом, на ходу доставая фонарь, и ещё не дойдя уже смотрел не на тело, а на то, что вокруг.

— Знак?

— Не смотрел. Я ждал вас.

— Правильно.

Северин присел и посветил на позвоночник. На позвонках были насечки: четыре точки в ряд, под ними дуга, рядом два косых штриха.

— Это не он, — сказал Северин.

— Как не он? Всё же то же самое.

— То же самое, а почерк другой. Смотри: у Коваля три борозды, все ровные, и штрих один. А здесь четыре точки, и они разные: первая глубже, вторая мельче, третья с наклоном. Это делал тот, кто ещё не набил руку.

Он выпрямился и посмотрел в сторону воды.

— Их несколько. И они учатся.

— Что это значит?

— Это значит, что тот, кто убил Коваля, не один, и что тот, кто убил Седова, — не он. И кто-то из них, возможно, ещё не убивал никого, а только учится. И, судя по почерку, торопится.

— Торопится?

— Четыре точки вместо трёх борозд, дуга вместо штриха. Он не повторяет — он придумывает. А тот, кто придумывает, или очень умный, или очень молодой.

Он посмотрел на часы.

— Штерн будет к двум. Накройте его. И найдите мне человека, который видел ночью огонь на том берегу. Кто-нибудь видел: кто-нибудь всегда видит.

Гончар ушёл. Северин остался один, стоял над телом и смотрел на сапоги, и в голове у него крутилась одна и та же мысль: у Коваля сапоги стояли у воды, а у Седова — здесь, на тропе, в трёхстах метрах от воды. Значит, тот, кто их ставит, не просто аккуратен. Он делает это всегда и в любом месте, как будто у него есть правило.

Он достал блокнот и записал: «правило: обувь ставится ровно, носками к воде». Потом посмотрел на запись и подчеркнул слово «правило» дважды.

Морг. Ночь. Осколок

Штерн приехала на второе вскрытие в два часа ночи и на этот раз не стала просить, чтобы ей ничего не рассказывали.

— Покажите знак.

Она рассматривала его минут десять, потом достала из сумки конверт из-под рентгеновской плёнки, вытряхнула на ладонь что-то маленькое и поднесла к лампе.

— Нашла. Между третьим и четвёртым позвонками, в мягких тканях, у самого края раны.

На её ладони лежал осколок не больше ногтя — светло-серый, с ровным срезом, и в его толще были видны тонкие, как волос, прожилки.

— Это не металл, не керамика и не кость. Я не знаю, что это.

Она сжала осколок в кулаке и через секунду разжала.

— Тёплый.

— В морге прохладно.

— Он тёплый, — повторила Штерн. — Я держу его в руке, и он нагревается. Быстро, ровно, как будто включается. Это часть инструмента, того самого, который режет кость. Он крошится, когда работает, и вот этот кусочек застрял в теле.

— И что с ним делать?

— По правилам я должна его описать, упаковать и передать в бюро. — Она посмотрела на конверт. — Я так и сделаю. Завтра. А сегодня я хочу посмотреть, что он будет делать ночью.

Она ушла в лабораторию, включила настольную лампу, положила конверт на стол и села напротив, как садятся напротив клетки с животным. В тетради, с которой не расставалась, записала: «10.06.80. Второй: та же картина, другой знак. Тот же инструмент, другая рука. Вывод: их несколько. Осколок: серый, слоистый, тёплый от ладони».

Потом достала второй осколок — тот, который вынула утром из позвонка Коваля и о котором никому не сказала. Положила оба рядом на белую бумагу: один был светлее и с ровным срезом, другой темнее, с зазубриной, и прожилки в нём шли не веткой, а кольцом.

Она опустила первый в стакан с водой: осколок не утонул, а стоял на поверхности, будто его держали снизу; ложкой она утопила его, и вода не помутнела. Магнит ничего не сделал. На спиртовке он нагрелся весь сразу, равномерно, и так же остыл. Под микроскопом в прожилках что-то двигалось — медленно, с промежутком в полторы секунды.

Штерн отодвинулась от микроскопа.

— Это не может быть, — сказала она спокойно, как говорят «это невозможно» при виде вещи, которая невозможна. — Температура поверхности около тридцати шести. Внутри что-то работает. Материал не металл, не керамика, не кость.

Она записала это в тетрадь, потом дописала: «Вопрос: если это часть инструмента, почему он тёплый? Ответа нет».

Было четыре утра, и в комнате стояла тишина, в которой слышно было, как в холодильнике включается и выключается мотор. И в этой тишине Штерн вдруг поймала себя на мысли, от которой похолодели пальцы: ей показалось, что осколки лежат не так, как она их положила. Она положила их параллельно, на расстоянии ладони, а сейчас они лежали под углом. Она измерила расстояние линейкой: оно было на сантиметр меньше.

Она переложила осколки обратно, параллельно, и села напротив. Они не двигались десять минут, и она уже почти поверила, что ей показалось, и в этот момент первый осколок — тот, что был светлее, — сдвинулся. Не пополз, не покатился — просто оказался на полсантиметра ближе к другому.

Штерн отодвинулась вместе со стулом.

— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.

Она положила оба осколка в конверт, конверт — в жестяную коробку из-под чая, коробку — в шкаф, шкаф заперла на ключ, а ключ положила в карман халата. Потом села и просидела так до рассвета, не включая света.

Она думала о шестьдесят восьмом годе, когда её позвали не на вскрытие, а «посмотреть»: на пасеке в предгорьях нашли пасечника — ни ран, ни крови, только открытые глаза. Она написала «острая сердечная недостаточность», дело закрыли, и три месяца не могла спать, потому что знала, что написала неправду. С тех пор она дала себе слово не врать: промолчать можно, врать нельзя.

В пятом часу она встала, налила воды и посмотрела в окно, за которым лиман был ещё серым, а небо над ним — розовым, как внутренняя сторона раковины.

— Ну и что ты такое, — сказала она вслух.

Осколок не ответил. Но когда она снова положила на него ладонь, он был тёплый — не как камень, нагретый рукой, а как живое, что греется само.

Телефон зазвонил в двадцать минут шестого.

— Это я. Не разбудила?

— Нет, — сказал Северин, хотя спал и проснулся от звонка.

— Он тёплый. Я держала его в холодильнике два часа — он не остыл. Понимаете? Не «медленно остывает», а не остыл вовсе. Такое ощущение, что внутри у него работает что-то маленькое и очень упрямое. Я еду в Краснодар: в бюро есть профессор Ястребов, он тридцать лет разбирает всякую дрянь, которую приносят с мест. Если он скажет «не знаю», значит, этого не знает никто. И ещё: в заключении я не напишу про луч. Напишу «характер повреждений требует углублённого исследования». Это трусливо, но это единственная формулировка, которую подпишут.

— А неофициально?

— А неофициально я вам уже всё сказала. И не звоните мне до обеда: мне нужно поспать, иначе я начну разговаривать с осколком.

Северин посидел минуту, потом надел фуражку и вышел на улицу. Туман стоял уже во дворе, в нём пахло водой и тиной, где-то за забором негромко и настойчиво лаяла собака. Он постоял, глядя на белое, как молоко, утро, и подумал о том, что за десять дней в станице произошло больше, чем за предыдущие пять лет, и что он, капитан милиции Северин, тридцать один год, женат, сын двенадцать лет, — не тот человек, который должен этим заниматься. Он умел другое: составлять протоколы, разнимать драки, искать украденный мотоцикл, договариваться с председателем колхоза о машине и объяснять людям, что милиция не всесильна. А то, что лежало в морге, он не умел, и от этого у него ныло под ложечкой, как перед экзаменом.

Ерик. День. Штерн

Одиннадцатого июня Штерн поехала на ерик. Она попросила Гончара отвезти её не на место, где нашли тело, а на берег, к самой воде, и всю дорогу молчала, держа на коленях полевую сумку.

— Что вы хотите там увидеть? Там уже всё затоптали.

— Я хочу увидеть воду. Тело я уже видела, теперь хочу увидеть, откуда оно пришло.

— Оно не приходило. Оно там было: дед его нашёл на берегу.

— Вот именно. На берегу. А до берега где оно было?

На ерике было тихо и жарко: вода стояла ровная, зелёная, у берега плавала тина, пахло илом и нагретой травой. Штерн пошла вдоль берега, глядя под ноги, дошла до места, присела, потрогала траву.

— Трава поднялась. Сколько прошло?

— Четыре дня.

— За четыре дня трава так не поднимается. Её поливали. Или здесь стояла вода.

— Здесь не было воды.

— Значит, поливали. Или кто-то ходил по ней, пока она была примята. — Она выпрямилась. — Расскажите мне про воду. Не про тело — про воду: где глубоко, где мелко, куда идёт течение, где острова.

Гончар рассказал: ерик соединяется с лиманом узкой протокой, которая летом пересыхает, но в этом году не пересохла; в лимане три острова, два топких и один сухой, где когда-то держали сено; у восточного берега отмель, у западного ямы до трёх метров; течение идёт по кругу, и поэтому всё, что попадает в воду у станицы, через сутки оказывается у островов, а через двое — у того берега, где стоят камыши в рост человека.

— Значит, если он входит в воду здесь, он может выйти где угодно. А если он не выходит? Если он живёт в воде?

— В воде никто не живёт. В воде рыба живёт.

— Рыба дышит жабрами, а он дышит воздухом: я видела его лёгкие, они человеческие. Значит, жить в воде он не может. Он может в ней только прятаться. И следов в воде он не оставляет, а на берегу оставляет — значит, выходит. И выходит там, где ему удобно.

К ним подошёл Лаврентьев — старик, который приходил в рыбколхоз, потому что дома было скучно, и знал всё, что происходит на лимане, потому что смотрел в окно.

— Я хотел вам рассказать. В ту ночь я видел свет. Вон там. — Он показал на север, за камышовый остров. — Над водой. Зелёный. Как будто кто-то фонарь зажёг и погасил.

— Во сколько?

— Часов в десять. Может, в одиннадцать.

— Сколько он горел?

— Секунды три. Может, четыре.

— Он двигался?

Старик подумал.

— Нет. Он стоял. А потом погас.

— Спасибо. Это очень важно.

— Что же тут важного? Мало ли что светится: у нас и газ болотный, и рыбаки с фонарями.

— Важно то, что он стоял. Если бы это был фонарь, он бы двигался. Если бы газ — дрожал бы. А он стоял ровно и погас сразу. Так гаснет не огонь. Так гаснет свет, который выключили.

Старик посмотрел на неё с уважением.

— А вы, значит, учёная.

— Значит, учёная.

— И что, это он был?

— Не знаю. Но если это был он, то он не просто живёт в воде: он выходит из неё и смотрит. — Она повернулась к Гончару. — Виктор, а где вы ставите сети?

— Везде.

— А чаще всего?

— У островов. Там рыба.

— А если он тоже ставит? Если он ловит там же, где вы? Я не говорю, что он ставит сети. Я говорю, что его тянет туда, где есть жизнь. А жизнь у вас — у островов.

Темрюк. Отдел. Полдень

В Темрюк они вернулись к полудню, и в отделе их ждал Калюжный — человек, который умел говорить с райкомом так, чтобы после разговора не пришлось искать новую работу.

— Ну что?

— У меня две новости, — сказала Штерн. — Первая: я не знаю, что это. Вторая: я знаю, что оно делает. Оно охотится по правилам. Убивает быстро, аккуратно и всегда в одном порядке: обездвижить, снять кожу, взять позвоночник, поставить обувь. Это не хаос. Это ритуал.

Калюжный посмотрел на Северина.

— Ты понимаешь, что она говорит?

— Понимаю. Она говорит, что мы имеем дело не с психом.

— Именно. Псих не следует правилам, псих импровизирует. А тот, кто следует правилам, — либо очень дисциплинированный человек, либо кто-то, для кого эти правила часть жизни. — Штерн помолчала. — И нам нужен человек, который умеет воевать. Не милиционер. Военный.

Калюжный вздохнул так, как вздыхают люди, которых просят о том, о чём они уже думали и о чём надеялись не думать.

— Я знаю, о ком вы. Капитан Громов. Он в госпитале, в гарнизоне. Комиссуется.

— Позвоните ему.

— Он не в моём подчинении.

— Тогда позвоните тому, в чьём.

— Иван Степаныч, она права, — сказал Северин.

— Я знаю, что она права. Я не знаю, чем это кончится.

Он поднял трубку, набрал номер и сказал в неё несколько слов, и в этих словах было столько осторожности, сколько бывает у человека, который просит об одолжении того, кого не любит и без кого не может обойтись.

— Сказали, что передадут. И ещё сказали, что если это попадёт в газету, то головы полетят. Наши.

— Значит, не попадёт.

— Попадёт. Всё попадает. — Калюжный посмотрел в окно. — Я сегодня был в райкоме. Мне сказали: напишите заметку, маленькую, чтобы люди знали, что милиция работает, и чтобы не было слухов.

— Какую заметку?

— «Милиция предупреждает». Про меры предосторожности, про то, что нельзя ходить к воде после заката. И ни слова про то, что мы ищем.

— Вы понимаете, что это опасно? Люди будут ходить к воде, потому что им никто не сказал, почему нельзя.

— Люди и так ходят, и будут ходить. А если я напишу правду, завтра в районе начнётся паника, послезавтра приедет комиссия из края, и мы все будем объяснять, почему вместо работы писали в газете про чудовищ. Мы напишем так, как надо. А вы постарайтесь, чтобы нам не пришлось писать второй раз.

Штерн ничего не ответила. Она вышла из отдела и долго стояла на крыльце, и в её лице было не злость и не обида, а усталость человека, который знает, что прав, и знает, что правотой тут ничего не решишь.

— Андрей Петрович, вы понимаете, что мы в тупике? Знание у нас есть, а применить его нельзя. Предупреждение вызовет панику, паника — комиссию, комиссия заберёт бумаги и скажет, что ничего не было. И самое страшное, что они, скорее всего, правы: паника убивает больше людей, чем любое чудовище. Если завтра в станице начнут говорить, что из воды выходит кто-то и снимает кожу, через неделю кто-нибудь убьёт соседа, потому что ему покажется. И это будем мы. Но и молчать нельзя. Между этими двумя правдами мы и будем жить, пока кто-нибудь из нас не соврёт.

Станица. Два дня спустя

Заметку напечатали через два дня. Она была маленькой, в две колонки, на последней странице районной газеты, между объявлением о продаже поросёнка и заметкой о надоях, и называлась «Милиция предупреждает»: в связи с участившимися случаями травматизма на воде гражданам рекомендуется воздержаться от купания в тёмное время суток, не отпускать детей к водоёмам без присмотра и соблюдать меры предосторожности.

Дед Степан прочитал её в сельсовете и сказал:

— Умно.

— Что умно? — спросил Пилипенко, который как раз входил.

— Написано так, что никто ничего не понял. А кто понял, тот и так знал.

Он сложил газету, положил её в карман и пошёл домой, и по дороге кивнул двум рыбакам, которые стояли у магазина и о чём-то спорили, и рыбаки замолчали, когда он проходил.

Станица. Вечер. Чужой

Вечером того же дня в станицу приехал человек в штатском, на чёрной «Волге», прошёл в сельсовет, пробыл там два часа и уехал, и после его отъезда Пилипенко долго сидел на крыльце и курил, хотя не курил уже пять лет. Северин узнал об этом от Гончара, а Гончар — от сторожа.

— Кто приезжал? — спросил он утром.

— Из края. — Пилипенко смотрел в сторону. — Смотрели бумаги. Спрашивали, сколько людей в станице, сколько лодок, есть ли телефон.

— Вы понимаете, что происходит?

— Понимаю. Ко мне тоже приходят и спрашивают, и я тоже говорю, что всё есть. — Он помолчал. — Андрей Петрович, вы только знайте: я вам не враг. И я никому ничего не говорил. А если что — и не скажу. Пашка слушал, жевал хлеб и в конце сказал:

Дом Северина. Вечер

— Это про того, да? Про человека без кожи. Пап, мне двенадцать, все уже знают: и что его нашли в камыше, и что кожи не было. И что это не маньяк.

— Почему не маньяк?

— Потому что маньяк — это человек. А тут все говорят, что это не человек.

Северин смотрел на сына и думал о том, что мальчишка вырос за одну неделю, и что это его вина, и что назад уже не отмотать.

— Паш, я скажу тебе правду. Только ты никому. Мы не знаем, кто это. Мы знаем, что он убивает, что делает это не как человек, и что он где-то рядом.

— А ты его поймаешь?

— Поймаю.

— А если он тебя?

— Тогда его поймает кто-то другой. Но его поймают.

Пашка кивнул, и в его лице не было страха — только то серьёзное, взрослое выражение, которое Северин ненавидел, потому что оно появлялось слишком рано.

— Пап, а можно я тебе помогу? Я знаю лиман. Лучше тебя знаю, я там всё лето.

Северин хотел сказать «нет» и уже открыл рот, и в этот момент понял, что если скажет «нет», мальчишка всё равно пойдёт, только тайком, и тогда будет хуже.

— Поможешь. Но только так: ты мне рассказываешь всё, что видел, и никуда не ходишь один. , и Северин слышал, как он там что-то двигает, и подумал о том, что сын у него, кажется, уже давно живёт своей жизнью, о которой он ничего не знает.

Ночью Северин не спал: сидел над картой района, где было уже две точки, и обе лежали у воды. Он приложил линейку и понял, что линия идёт вдоль берега, как идёт лодка, как идёт рыба, как идёт всё, что живёт в воде и не хочет выходить на сушу. Потом достал чистый лист и написал сверху: «ВЕРСИИ». «Человек» — зачеркнул через минуту: человек не снимет кожу так, не выкачает кровь, не оставит следа в тридцать четыре сантиметра. «Зверь» — зачеркнул: волков в районе нет с пятьдесят четвёртого, кабан не снимает кожу, собака рвёт, а не режет. Посмотрел на два зачёркнутых слова и написал третье: «НЕИЗВЕСТНОЕ». Поставил подпись, как ставил её на всех документах: «Северин А. П., капитан милиции. 10.06.1980», — и понял, что впервые в жизни подписал документ, который не сможет никому показать.

Краснодар. Утро. Папка

В Краснодаре, в кабинете на втором этаже краевого управления, человек в штатском достал из сейфа папку из толстого картона, положил её на стол и развязал тесёмки. На корешке было написано печатными буквами: «АНОМАЛИЯ».

Первая страница была короткой: «Петрозаводск, 20 сентября 1977 года. Три пропавших. Двое найдены». Второй лист был таким же: «Приморский край, застава Краскино, 12 мая 1979 года. Двое пропавших. Оба найдены. Следы — от воды и обратно в море». Третий лист был почти пустым: одна строка, написанная от руки, и в ней было больше, чем во всех остальных страницах: «Тамань, июнь 1980. Началось».

Человек в штатском закрыл папку, перевязал тесёмки и посидел минуту, глядя на неё. Потом снял трубку и набрал номер.

— Это я. Готовьте группу.

Дорога. Утро. Штерн

В то же утро Штерн выехала в Краснодар. Она сидела на заднем сиденье рядом с чемоданом и полевой сумкой, и в сумке, в жестяной коробке из-под чая, лежали два серых осколка, и она всю дорогу держала руку на сумке, как держат руку на чём-то, что может уйти. За окном шли те же поля, те же сады, те же плавни, только теперь она смотрела на них иначе: не как на пейзаж, а как на карту, на которой отмечены вода, камыш и места, где может выйти из воды что-то, чего она не знает.

— Тамара Львовна, а правда, что в лимане кого-то нашли?

— Правда.

— И что у него…

Он не договорил.

— Правда.

— А это кто был? Человек?

Штерн смотрела в окно.

— Не знаю.

— А кто знает?

— Пока никто.

Водитель больше ничего не спрашивал, и до самого Краснодара они ехали молча. Штерн думала о том, что скоро ей придётся объяснять то, чего она не понимает, человеку, который тридцать лет разбирает «всякую дрянь», и что от того, как она это объяснит, зависит, поверят ли ей вообще. Она достала из сумки коробку, открыла её и посмотрела на осколки: они лежали рядом, на белой бумаге, и были тёплые.

— Ну, — сказала она тихо. — Посмотрим, что скажет профессор.

Глава 3. Легенды лимана

Старики — тоже народ. Их надо беречь, но не слушать.

Из протокола районного комитета, 1980 год

Бюро судебно-медицинской экспертизы стояло на улице Седина, в старом доме с высокими потолками и толстыми стенами, и внутри всегда было на пять градусов прохладнее, чем снаружи, — не потому, что кто-то специально охлаждал воздух, а потому, что стены такой толщины помнили зиму до июля и отдавали её понемногу, как отдают долг аккуратные люди.

Штерн поднялась на второй этаж, прошла по коридору, где пахло бумагой и старым линолеумом, и остановилась у двери с табличкой «Ястребов П. М., профессор». Она знала этот кабинет давно, но каждый раз, входя, испытывала одно и то же чувство: будто попала в комнату, где всё расставлено не для удобства, а для работы, и где каждая вещь знает своё место и не претендует на большее.

Профессор принял её, не вставая: сидел за столом, на стенах висели схемы, на столе лежала стопка папок, придавленная куском гранита, — чтобы не разлетались от сквозняка, как он объяснял всякому, кто спрашивал. Ему было шестьдесят три, он носил очки с толстыми линзами и галстук, который надевал только по праздникам, но не снимал уже неделю — с юбилея Победы, — и в этом было что-то от старика, который знает, что выглядит смешно, и не собирается из-за этого беспокоиться.

— Показывайте, — сказал он.

Штерн положила на стол конверт из-под рентгеновской плёнки и развернула его. Осколок лежал на белой бумаге, и в свете настольной лампы было видно, что он не серый, а скорее пепельный, с зеленоватым отливом по краю, и что внутри у него что-то есть — не трещины, не пузыри, а тонкие линии, похожие на жилки листа.

Ястребов взял лупу. Потом пинцет. Потом — неожиданно — просто пальцы.

— Тёплый.

— Тёплый, — подтвердила Штерн.

Он смотрел на осколок минуты три, и Штерн за это время не сказала ни слова, потому что знала: Ястребов не любит, когда ему мешают думать, и ещё потому, что ей самой хотелось услышать это от него, а не от себя. Когда человек говорит то, что ты уже думаешь, но говорит вслух, — это как будто ставит подпись под твоим страхом, и страху становится легче, потому что он перестаёт быть только твоим.

— Это не металл, — сказал наконец Ястребов. — Не керамика. Не кость. И не стекло, хотя похоже. Я бы сказал — слоистый материал, но слои не расслаиваются. — Он поднял голову. — Вы откуда это взяли?

— Из второго тела. Между третьим и четвёртым позвонками.

— То есть это было внутри.

— Да.

Ястребов положил лупу и снял очки. Без очков лицо у него стало старше и добрее, и это было хуже всего, потому что доброе лицо всегда говорит о том, что человек сейчас скажет то, чего ты не хочешь слышать.

— Тамара Львовна, я сорок лет работаю с тем, что приносят с мест. Я видел осколки снарядов, видел стекло, видел кости, которые пролежали в земле тридцать лет и стали как камень. Я даже видел то, что мне не хотелось видеть. — Он помолчал. — Но я ни разу не видел, чтобы кусок инструмента грелся в руке. Это значит, что он не сломался. Он отломился. А то, от чего он отломился, всё ещё работает.

Он встал и взял конверт.

Бюро. Подвал. Лаборатория

— Пойдёмте. У нас внизу есть лаборатория. Не институт, конечно, но спектрограф и микроскоп имеются.

Лаборатория была в подвале, за железной дверью, и в ней пахло реактивами и пылью, и свет здесь был другой — жёлтый, ровный, без теней, как в комнате, где никто не живёт, а только работает. Лаборантка, женщина лет пятидесяти в белом халате, мыла пробирки и, увидев профессора, выпрямилась.

— Зинаида Петровна, оставьте нам на полчаса. И принесите, пожалуйста, азотную и серную.

— Азотную и серную? — переспросила лаборантка.

— Да. И дистиллированную воду.

Он положил осколок на предметное стекло и стал смотреть на него в микроскоп, и Штерн стояла рядом и молчала, и в лаборатории было слышно, как в трубах идёт вода.

— Слои, — сказал Ястребов. — Слои, слои, слои. Как у слюды, только не расслаивается. — Он покрутил винт. — И вот здесь, у края, — срез. Ровный. Как будто его отрезали чем-то очень острым и очень горячим.

Он взял пинцетом осколок и опустил его в азотную кислоту. Ничего не произошло. Он подождал минуту, потом вынул, промыл водой и опустил в серную. Ничего.

— Обычно на этом этапе уже что-нибудь да происходит. Даже стекло реагирует. Даже алмаз, если постараться.

Он положил осколок на спектрограф — прибор был старый, с деревянным корпусом, — и включил. На экране появилась ровная серая полоса.

Ястребов смотрел на неё секунды три, потом выключил прибор.

— Нет линий.

— Что это значит?

— Это значит, что прибор его не видит. Или что он не хочет, чтобы его видели.

Он снял очки и протёр их платком, и в этом жесте было столько усталости, что Штерн стало не по себе.

— Тамара Львовна, я расскажу вам одну вещь. В шестьдесят восьмом году мне принесли предмет, который упал в поле под Анапой. Небольшой, размером с кулак, тяжёлый, оплавленный. Тогда тоже говорили: метеорит. Я отправил его в Москву, и оттуда пришёл ответ: не метеорит, не техногенный, не идентифицирован. И вопрос: где остальное?

— И что было дальше?

— А дальше ничего. Через месяц приехали двое, забрали все бумаги и сказали: тема закрыта. Я тогда был молодой и глупый, я спросил: почему? Мне ответили: потому что. — Он помолчал. — С тех пор я не спрашиваю.

Он взял осколок, положил его на ладонь и подержал.

— Тёплый. И, знаете, что самое неприятное? Он тёплый не как камень. Он тёплый, как живое.

Штерн смотрела на его руку.

— Профессор, что мне с ним делать?

— Ничего. Отдать. И забыть.

— Я не могу забыть.

— Тогда хотя бы не показывайте его никому. И, ради бога, не пишите в заключении ничего, кроме того, что материал не идентифицирован. Чем меньше слов, тем дольше живут люди, которые их написали.

Он подписал заключение осторожно, как подписывают то, о чём потом придётся говорить наверху: «характер повреждений требует углублённого исследования, материал изъятого фрагмента не идентифицирован». Потом промокнул подпись и посмотрел на Штерн поверх очков.

— И ещё. Тот, кто это сделал, — не человек. И он, судя по всему, не один. Вы это уже поняли?

— Поняла.

— Тогда не пишите об этом в отчёте. Пишите так, как написали. А думайте так, как думаете.

Штерн вышла из кабинета, и дверь за ней закрылась с мягким стуком. Она постояла в коридоре, у окна, выходившего во двор с акациями, и подумала о том, что за восемнадцать лет работы ей приходилось слышать от начальства много разных слов, но такого — «не пишите, а думайте» — не говорил никто. Обычно требовали обратного: написать то, чего не думаешь, и потом жить с этим.

Ястребов посидел ещё минуту, глядя на конверт. Потом снял трубку внутреннего телефона и набрал номер, которого не было в справочнике.

— Первый отдел? Ястребов, бюро. Передайте по линии особой важности: у меня материал, который я не могу идентифицировать. Да. Тот самый случай, о котором вы спрашивали в семьдесят седьмом.

Он выслушал ответ, кивнул, хотя собеседник его не видел, и положил трубку. Потом достал из ящика стола вторую лупу — свою, старую, в роговой оправе, — и ещё раз посмотрел на осколок.

— Ну и что ты такое, — сказал он.

Осколок не ответил. Но когда профессор убрал руку, на его ладони осталось тепло, и это тепло держалось дольше, чем должно было.

Краснодар. Вечер. Гостиница

Штерн спустилась вниз и вышла на улицу, и после подвала солнце ударило в глаза так, что она остановилась и постояла с закрытыми глазами. Потом достала платок, вытерла лицо и пошла к машине, и всю дорогу до гостиницы думала о том, что теперь у неё есть заключение, которое ничего не говорит, осколок в жестяной коробке и знание, с которым нечего делать.

Вечером она сидела в гостинице, в номере с видом на котельную, и писала в тетради:

«11.06.80. Ястребов: материал не идентифицирован. Спектрограф не видит. Кислоты не реагируют. Тёплый от руки, держит тепло дольше, чем должно. Формулировка: характер повреждений требует углублённого исследования. Ястребов сказал: не пишите, а думайте. И позвонил в первый отдел — значит, у них уже есть линия на такие случаи, и значит, мы не первые».

Она подумала и дописала:

«Если есть линия, значит, есть и папка. А если есть папка, её кто-то ведёт. И этот кто-то знает больше, чем я».

Утром она позвонила Северину и сказала, что заключение подписано и что осколок она передала в бюро — так, как и обещала Ястребову, — и когда Северин спросил, что в заключении, она ответила коротко: «То, что можно подписать».

— А что нельзя?

— То, что я скажу вам при встрече.

Она положила трубку и посидела, глядя на телефон. Врать она себе запретила ещё в шестьдесят восьмом, и это значило, что теперь ей предстоит жить с двумя правдами: той, которую можно написать, и той, которую можно только сказать вслух, и держать их врозь так, чтобы одна не испортила другую.

Рисовые чеки. Утро. Третье тело

Третье тело нашли на рисовых чеках, в двух километрах от хутора Семисводный.

Туда ехали на «газике» по полевой дороге, между залитыми водой квадратами, и в воде стояло небо, а по небу шли комары, и Северин смотрел на эти квадраты и думал о том, что рис — это тоже вода, и что вода в районе теперь есть везде, и что это очень удобно для того, кто приходит с воды.

Солдат лежал на меже, между двумя чеками, и вокруг уже стояло оцепление: пятеро с автоматами, капитан из особого отдела дивизии по фамилии Астахов и двое сержантов, которые смотрели в сторону и курили, хотя курить на чеках было нельзя, и это было единственное, что в этой картине хоть как-то укладывалось в норму.

— Рядовой Сидоренко, — сказал Астахов, глядя в бумажку. — Владимир Сергеевич. Восемнадцать лет. Призыв ноября. В часть прибыл в апреле. — Он поднял глаза. — Самовольно ушёл из расположения ночью. Вероятно, рыбачить. У нас это бывает.

— Бывает, — сказал Северин.

— Бывает, — согласился Астахов, и в его голосе не было ничего, кроме желания поскорее закончить и уехать.

Северин присел у тела. Солдат лежал на спине, и в первые секунды Северину показалось, что он просто спит: молодое лицо, подложенная под голову рука, ворот расстёгнут, на губах — тень чего-то, что могло быть улыбкой и могло быть гримасой. Потом он увидел шов — ровный, оплавленный, от ключицы до паха, — и понял, что это не шов, а то, что осталось после того, как с человека сняли кожу и уложили её рядом, аккуратно, как складывают одежду.

Он смотрел на это и думал о том, что восемнадцать лет — возраст, в котором человек ещё не успел ничего сделать, и что именно поэтому смерть такого человека всегда кажется особенно несправедливой, хотя никакой справедливости в смерти нет и никогда не было.

На позвонках был третий знак: спираль с тремя лучами и две короткие черты.

— Третий почерк, — сказал Северин.

— Что? — не понял Астахов.

— Ничего. Записываю.

Он выпрямился, и в этот момент за спиной у него раздался голос — спокойный, вежливый, с той особенной интонацией, с какой люди в штатском говорят на месте, где им не положено быть.

— Капитан Северин? Полковник Гущин, управление комитета государственной безопасности по краю. — Человек в тёмном костюме показал удостоверение и убрал его раньше, чем Северин успел прочитать фамилию. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Они отошли к «Волге», стоявшей в стороне от военных, и Гущин закурил, хотя курить на чеках было нельзя, и это была первая вещь, которая Северину в нём не понравилась, — не сам факт курения, а то, что человек, приехавший на чужое место, первым делом нарушает правило, о котором его никто не предупредил.

— Я не буду тратить ваше время, — сказал Гущин. — Вы уже знаете, что это не человек. Ваша эксперт знает больше, чем пишет. Ваш участковый видел след. Давайте исходить из того, что все всё знают, и поговорим о деле.

— Хорошо. Тогда первый вопрос: почему вы здесь?

— Потому что это не первый раз. И, к сожалению, не второй.

Он достал из папки три листа и протянул их Северину. Листы были копиями, снятыми с копий: серые, с полосами, с грифом, который Северин видел впервые в жизни.

— Петрозаводск, сентябрь семьдесят седьмого, Онежское озеро. Свет над водой, отпечатки тридцать четыре сантиметра, три пропавших мужчины, двое найдены. Приморье, май семьдесят девятого, застава у границы. Двое пропавших, оба найдены. — Он помолчал. — Есть ещё Украина, сорок седьмой, но там документы такие, что я им сам не верю.

Северин смотрел на листы. На втором была фотография — плохая, с засветом, — и на ней было видно то, что он видел сегодня утром: тело, уложенное ровно, и позвоночник на груди.

— Треугольник, — сказал он.

— Что?

— Если поставить точки на карте, получается треугольник. Петрозаводск, Приморье, Тамань. — Северин поднял глаза. — Это не случайность.

Гущин помолчал.

— Не случайность, — согласился он. — Только треугольник тут ни при чём. Точки стоят там, где есть большая вода и мало людей. Онежское озеро, залив у границы, лиман. — Он забрал листы и аккуратно сложил их обратно в папку. — Если бы у нас была карта всех водоёмов страны, точек было бы больше. Просто там некому было написать.

— Сколько их было?

— С сорок седьмого — семь эпизодов, которые я могу подтвердить документами. — Гущин затянулся. — Украина, сорок седьмой: четверо пропавших, двое найдены, документы сгорели вместе с архивом. Ахтанизовский, пятьдесят третий: трое, все найдены. Азовская коса, шестьдесят первый: двое. Анапа, шестьдесят восьмой: один, но там был ещё и предмет, который упал в поле. Темрюкский район, семьдесят второй: двое. Петрозаводск, семьдесят седьмой: трое. Приморье, семьдесят девятый: двое.

— И каждый раз — кожа и позвоночник?

— Каждый раз кожа и позвоночник. Каждый раз след тридцать четыре сантиметра. Каждый раз обувь стоит ровно, носками к воде. — Гущин посмотрел на него. — И каждый раз кто-нибудь из местных говорит: это водяной, это было и раньше, мой дед рассказывал.

Северин отмалчивался.

— Вы хотите спросить, почему мы не предупредили людей, — сказал Гущин.

— Хочу.

— Потому что предупреждать некого. — Он кивнул в сторону чеков. — Вы видели, сколько здесь людей? Рисоводческий совхоз, воинская часть, два хутора, станица, три бригады. Если я скажу им правду, через сутки здесь будет не район, а паника. Люди начнут уезжать, бросят воду, бросят рис, начнут стрелять друг в друга по ночам — и вот тогда погибших будет не четверо, а сорок. — Он помолчал. — Я двадцать лет в этой службе. Я видел, как выглядит паника. Она убивает быстрее.

— А молчание?

— Молчание убивает по одному, — сказал Гущин. — Это плохо. Но это меньше.

Северин смотрел на него и думал о том, что в этих словах есть своя правда, и что от этой правды тошнит.

— И что вы предлагаете?

— Работать. — Гущин достал из папки ещё один лист, чистый, и протянул ему. — Подписка. О неразглашении. Всё, что вы видели и узнаете, остаётся между нами: вами, мной, вашей экспертом и теми людьми, которых я привезу.

— Кого вы привезёте?

— Группу. Военных, которые умеют то, чего не умеет милиция. Они прибудут через неделю. — Он помолчал. — До их прихода ваша задача — не дать людям ходить к воде. Всё остальное сделают они.

— А если они не справятся?

— Тогда я привезу другую группу, — сказал Гущин. — И это будет уже не группа, а другое решение.

Северин посмотрел на лист. На нём было напечатано мелко, в три абзаца, и в конце оставлено место для подписи и даты.

— А если я не подпишу?

— Тогда я не смогу вам ничего рассказывать, — сказал Гущин. — И, что важнее, не смогу вас прикрыть. А вас будут прикрывать, капитан: у вас в районе четыре тела, и через месяц вам объяснят, что вы не справились. Мне не нужно, чтобы вы не справились. Мне нужно, чтобы вы работали.

Северин взял ручку.

— Одно условие.

— Какое?

— Люди в станице должны знать, что им грозит. Не правду целиком — но достаточно, чтобы они не ходили к воде.

— Они уже знают, — сказал Гущин. — Вы сами им сказали. И дед ваш сказал. И газета сказала. — Он усмехнулся. — Только они всё равно ходят. Потому что человек, которому сказали «нельзя», идёт смотреть, если ему не объяснили почему. Так что объясните. Только без слов «водяной» и «нечисть».

— А какие слова можно?

— «Опасно». «Может убить». «Не подходите к воде после заката». — Гущин загасил сигарету о каблук и спрятал окурок в карман, и это было второе, что Северину в нём понравилось: он не бросил окурок на чужую землю. — И ещё, капитан. Если вы или ваши люди увидите в воде свет — зелёный, ровный, короткий, — не подходите. Не светите. Не стреляйте. Уходите и звоните мне.

— Почему?

— Потому что свет — это не оно. — Гущин посмотрел на воду. — Свет — это то, что приходит за ним.

Северин похолодел.

— В смысле — приходит?

— В прямом. — Гущин открыл дверцу машины. — Мы семь эпизодов собирали по кускам, и в каждом есть одна странность: перед тем как появиться, над водой что-то светится. Три-четыре секунды, зелёным. Потом гаснет. Потом начинается.

— И что это?

— Мы не знаем. — Он сел в машину. — Но у нас есть предположение, что это не оружие и не ловушка. Это знак. Как фонарь на маяке — только не для нас.

Он захлопнул дверцу, и машина пошла по полевой дороге, поднимая пыль, и Астахов с сержантами смотрели ей вслед, и один из сержантов сказал что-то такое, отчего второй засмеялся, и этот смех на месте, где лежал восемнадцатилетний парень, прозвучал так дико, что Северин отвернулся.

— Товарищ капитан, — сказал Астахов. — А что мне писать в бумагах?

— Правду.

— Какую правду? — Астахов показал на межу. — Что рядовой Сидоренко самовольно оставил расположение части, пошёл на чеки и был убит неизвестным лицом? Такого в уставе нет.

— Напишите, что он погиб при исполнении. — Северин поднял глаза. — Он и погиб. Просто не там, где вы думаете.

Астахов помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Напишу, что погиб при исполнении. Только вы это… — он понизил голос, — вы мне скажите: это правда не человек?

— Правда.

— И что, их много?

— Не знаю. — Северин смотрел на воду. — Но, судя по почеркам, несколько.

— А почему они кожу-то снимают?

— Не знаю, — сказал Северин. — И, честно говоря, капитан, я не уверен, что хочу знать.

Станица. Вечер. Дед

Он вернулся в станицу к вечеру, и первым, кого он встретил у сельсовета, был дед Степан. Дед сидел на лавке, держал палку и смотрел на дорогу так, как будто ждал кого-то, кого не любит.

— Ну что, — сказал он. — Приехали?

— Приехали.

— Из края?

— Из Москвы, — сказал Северин. — Почти.

Дед помолчал.

— А чего они хотят?

— Чтобы мы молчали.

— А вы?

— А я не знаю, — сказал Северин.

Дед посмотрел на него и вдруг усмехнулся, и в этой усмешке было столько всего, что Северину стало не по себе.

— Ты не первый, кто не знает, — сказал дед. — И, судя по всему, не последний. — Он поднялся. — Только ты вот что запомни, капитан: они приедут, посмотрят, напишут бумаги и уедут. А мы тут останемся. И вода останется. И когда они уедут, тебе с этой водой жить.

— Я знаю.

— То-то и оно, что знаешь. — Дед пошёл к калитке и на пороге обернулся. — И ещё. Ты мне скажи: тот, кто кожу снимает, — он один или их несколько?

— Несколько.

— Значит, они стаей ходят, — сказал дед. — А раз стаей — значит, у них есть вожак. И значит, вожак не здесь.

— Почему не здесь?

— Потому что вожак никогда не охотится первым, — сказал дед. — Вожак смотрит, как охотятся молодые, и по ним учит. Так было и в пятьдесят третьем: сначала один, потом ещё двое, а потом и всех троих нашли рядом.

Он ушёл, и Северин остался стоять у сельсовета, глядя ему вслед, и думал о том, что старик, который всю жизнь прожил у воды, понимает в этом больше, чем полковник из Москвы.

Дом Северина. Вечер. Карта

Дома его ждал Пашка, и на столе лежала карта лимана, которую Северин не оставлял на виду, — а рядом с картой линейка и карандаш.

— Ты что делал?

— Смотрел, — сказал Пашка. — Тут вот, — он показал на восточный берег, — ямы. Тут отмель. А тут, — он показал на острова, — течение закручивает. Я летом проверял: если бросить палку у станицы, через день она у островов.

Северин сел напротив.

— И?

— И если он выходит из воды, — сказал Пашка, — то выходит не где попало. Он выходит там, где его не видно. — Он провёл карандашом по камышам. — Вот здесь. Тут камыш в рост человека, и берег топкий, и никто туда не ходит.

Северин смотрел на карту и думал о том, что сын прав и что это хуже всего, потому что теперь ему придётся не только бояться за него, но и слушать его.

— Паш, — сказал он. — А ты туда не ходил?

— Ходил, — сказал Пашка. — Один раз. Дальше не пошёл: там вода холодная, аж ноги сводит.

— Как холодная? В июне?

— Ага. — Пашка пожал плечами. — Там даже в жару холодная. Дед Степан говорит, что там родники.

Северин смотрел на карту. Холодная вода, камыш в рост человека, топкий берег, куда никто не ходит.

— Паш, — сказал он. — Ты мне вот что скажи: ты когда туда ходил, ничего не видел?

— Видел, — сказал Пашка. — Я поэтому и не пошёл.

— Что ты видел?

Пашка помолчал, и Северин впервые увидел в его лице не любопытство, а страх — настоящий, взрослый, от которого человек бледнеет.

— Там в камыше как будто кто-то дышит, — сказал Пашка. — Не ветер. Ветер шумит, а это дышит. Я постоял и пошёл назад.

Северин сидел и смотрел на сына, и в этот момент понял, что дальше так нельзя: либо он рассказывает мальчишке правду и берёт его в дело, либо он врёт ему и теряет его.

— Паш, — сказал он. — Слушай меня внимательно. Я тебе скажу то, что не говорю никому, потому что ты уже видел больше, чем некоторые взрослые. — Он помолчал. — В воде живёт не человек. Мы не знаем, кто это. Мы знаем, что он убивает и что он не один. И я тебе запрещаю туда ходить. Не «не советую». Запрещаю.

— Хорошо, — сказал Пашка.

— Ты понял?

— Понял. — Пашка посмотрел на него. — Пап, а ты его поймаешь?

— Поймаю.

— А если нет?

Северин молчал, и Пашка вдруг сказал то, чего он боялся:

— Тогда я вырасту и поймаю.

— Вырасти сначала, — сказал Северин.

Он сказал это грубо, и сам это понял, и потом всю ночь жалел, но в тот момент не мог иначе: страх за сына выходил из него грубостью, потому что другого выхода у него не было.

Крыльцо. Ночь. Версии

Ночью он вышел на крыльцо. Над лиманом стоял туман, и в нём было тихо, и эта тишина была такой плотной, что Северин слышал, как у соседей через две хаты скрипнула дверь и кто-то прошёл по двору. Он стоял и смотрел на воду и думал о том, что теперь у него есть подписка, полковник из Москвы, группа, которая приедет через неделю, и ни одного ответа ни на один вопрос.

Он достал блокнот и открыл страницу, где было написано «ВЕРСИИ», и под зачёркнутыми словами «человек» и «зверь» дописал ещё одну строчку: «Они вернутся. Вопрос: когда».

Потом посмотрел на эту строчку и подумал о том, что если бы он знал ответ, он, наверное, не смог бы спать вообще.

У деда. Ночь. Старики

Поздно вечером Северин пошёл к деду Степану — не потому, что рассчитывал узнать что-то новое, а потому, что после разговора с полковником ему нужно было услышать человека, который говорит не по бумажке.

У деда сидели Лаврентьев и пастух Матвей. На столе стояла бутылка, наполовину пустая, и три стакана, и в комнате пахло махоркой и сушёной рыбой.

— Садись, капитан, — сказал дед. — Ты вовремя. Мы тут как раз про твоего водяного.

— Про моего?

— А чей он ещё? — Дед налил ему, но Северин отказался, и дед не стал настаивать. — Ты только слушай и не перебивай. Мы люди старые, нам спешить некуда.

Лаврентьев начал первым, потому что любил начинать.

— Я его видел в шестьдесят первом, — сказал он. — На азовской косе. Мы тогда с бригадой стояли, сеть чинили. Ночь была тихая, и вдруг над водой свет — зелёный, ровный. Секунды три. Мы все попадали, кто куда. А потом смотрим — на косе стоит. — Он отпил. — Высокое, выше человека. И стоит не двигается, как будто ждёт, чтобы мы посмотрели.

— И что вы сделали?

— Ничего. Лежали. — Лаврентьев усмехнулся. — А утром нашли двоих из соседней бригады. Их потом в Темрюке хоронили, гробы закрытые были.

Матвей слушал и крутил в пальцах стакан.

— А я слышал, — сказал он, — что его нельзя звать.

— Как это — звать?

— По имени. — Матвей посмотрел на Северина. — У нас на хуторе старуха жила, она говорила: у него имени нет, потому что имя — это когда ты его знаешь и можешь позвать. А кто позовёт — тот и уйдёт.

— Это сказки, — сказал Северин.

— Сказки, — согласился Матвей. — А ты попробуй ночью над водой крикни «эй, ты». Попробуй, капитан. Только я с тобой не пойду.

Дед Степан молчал и курил, и по его лицу было видно, что он ждал этого разговора давно и что ему не всё в нём нравится.

— Ты вот что скажи, — проговорил он наконец, обращаясь к Северину. — Ты бумаги пишешь, ты человек служивый. Скажи: зачем ему кожа?

Северин не сразу ответил.

— Не знаешь. И я не знаю. — Дед затянулся. — Но я тебе скажу, что я знаю точно. Он берёт не всех. Он берёт тех, кто один. Кто ночью у воды. Кто без ружья. — Он поднял палец. — И ещё: он не берёт детей и не берёт стариков. В четырнадцатом деда Ивана взял — тот один был, на покосе. В пятьдесят третьем троих взял — те в плавнях ночевали. А баб, которые за водой ходили, не тронул ни разу. И ребятню не тронул.

— Почему?

— Потому что ему нужно не мясо, — сказал дед. — Мясо он бросить может, мы видели. Ему нужно что-то другое. — Он помолчал. — Может, ему нужно, чтобы после него остался кто-то, кто расскажет. А бабы и дети не расскажут — они испугаются и забудут.

Северин смотрел на него и думал о том, что в этих словах, может быть, и нет ничего, кроме стариковского суеверия, но что-то в них было такое, отчего по спине шёл холод.

— И ещё, — добавил Лаврентьев. — Он возвращается. Я тебе точно говорю: он возвращается каждые двадцать-тридцать лет. Я это слышал от отца, отец — от своего отца, и в каждом рассказе одно и то же: приходит, берёт троих-четырёх, уходит, и потом лет двадцать тихо.

— И что, — спросил Северин, — никто никогда не пробовал с ним справиться?

Старики переглянулись.

— Пробовали, — сказал дед. — В пятьдесят третьем, когда бригаду нашли, председатель райисполкома приезжал. Собрал людей, дал ружья, поставил засаду на Ахтанизовском. Три ночи сидели. На четвёртую он вышел — не к ним, а с другой стороны.

— И что?

— А то, что через неделю того председателя нашли в плавнях, — сказал дед. — И конец истории.

Матвей перекрестился.

— Вот и весь сказ, капитан, — сказал он. — Хочешь верь, хочешь не верь. Только ты ружьё-то у воды всё равно не убирай.

Участок. Ночь. Записи

Северин ушёл от деда поздно и всю дорогу до участка шёл пешком, хотя мог доехать, и в голове у него прокручивался этот разговор: «он берёт тех, кто один», «он не берёт детей», «он возвращается каждые двадцать-тридцать лет», «председателя нашли через неделю».

Он сел за стол, открыл блокнот и записал три строки, не объясняя себе, зачем это делает:

«1. Берёт одиночек у воды ночью. 2. Детей и стариков не берёт. 3. Возвращается с периодом 20–30 лет».

Потом посмотрел на эти строки и подумал о том, что если старики правы, то у него есть не только способ отвадить людей от воды, но и способ понять, когда всё закончится. И что если они правы, то сейчас — самое начало.

Он вспомнил слова полковника: «свет — это то, что приходит за ним». И слова деда: «в пятьдесят третьем сначала был один, потом ещё двое». И слова Матвея: «у него нет имени, потому что имя — это когда ты его знаешь». Три человека, которые никогда не разговаривали друг с другом, говорили одно и то же разными словами, и это было хуже любого совпадения.

Северин закрыл блокнот, погасил лампу и лёг, не раздеваясь, и перед сном подумал о том, что завтра надо будет собрать всех — Пилипенко, Гончара, стариков, — и сказать им то, что он теперь знал. Не всё. Но достаточно, чтобы они перестали ходить к воде.

Краснодар. Ночь. Штерн

В Краснодаре, в бюро, Штерн в этот час сидела в лаборатории и смотрела на пустую коробку из-под чая. Осколки она сдала днём, как обещала, и теперь коробка стояла на столе, и в ней было пусто, и от этой пустоты ей было не по себе сильнее, чем от самих осколков.

— Ну и ладно, — сказала она вслух. — Так правильнее.

Она подумала и дописала в тетради:

«12.06.80. Сдала. Формулировка: материал не идентифицирован. Ястребов звонил в первый отдел. Если у них есть линия, то у них есть и группа, и эта группа уже едет. Вопрос: кто отдаёт им приказы и знают ли они, что в воде не одна тварь, а несколько».

Она закрыла тетрадь и посмотрела в окно, за которым горели окна соседнего дома, и в одном из них какой-то человек сидел над столом и что-то писал, и это было так обыкновенно, что Штерн на секунду позавидовала ему.

Потом она встала, погасила лампу и пошла спать, и спала в ту ночь плохо, потому что ей снилась вода, стоящая в комнате по пояс, тёплая и мутная, и в этой воде что-то большое и медленное ходило вокруг стола.

Глава 4. Гарнизон

Здоровье защитника — забота командира. Остальное — забота защитника.

Из приказа по гарнизону, 1980 год

В госпитале Темрюкского гарнизона пахло хлоркой, компотом и горячим кирпичом. Егор Громов лежал на койке у окна третьи сутки, и всё это время за окном стояла жара: белая, безветренная, с той приморской духотой, от которой простыня мокнет к девяти утра. В палате было ещё четверо, и все были недовольны: один требовал вернуть сапоги, второй ругался с женой по телефону, третий читал «Красную звезду» с третьей страницы — первые кто-то вырвал на самокрутки.

Громов не читал. Он лежал на спине и смотрел в потолок, и в потолке не было ничего, кроме трещины, похожей на карту страны, которой нет. За три дня он выучил её наизусть: три длинных отрога, один короткий, похожий на полуостров, и внизу — тёмное пятно, которое днём казалось дверью, а ночью дырой. Он знал, где она начинается и где разветвляется, и знал: если смотреть долго, она начинает двигаться.

Бессонница была не новой. В Кандагаре он тоже спал по два-три часа и научился обходиться этим, как водой из фляги: по глотку, но часто. Здесь, в палате, где не было ни ветра, ни угрозы, ни дела, сон не шёл совсем. Он лежал и слушал: как в коридоре катится тележка, как в трубах идёт вода, как в половине третьего кричит птица — одна и та же, всегда в одно время, будто у неё тоже бессонница.

И ещё он слушал себя. Сердце стучало ровно, но иногда ему казалось, что между ударами есть пауза, которой быть не должно, — короткая, как провал в разговоре. Он тогда задерживал дыхание и считал. На счёте «тридцать» отпускал. Всё было в порядке, и от этого становилось хуже: он понимал, что ищет в себе поломку, и начинал искать снова.

Госпиталь. Утро. Обход

Обход начинался в восемь. Полковник медицинской службы, плотный, с одышкой, входил в палату в сопровождении двух капитанов и сестры, и все пятеро пахли одеколоном, и это было единственное приятное, что случалось в палате за день.

— Ну-с, как мы себя чувствуем?

Никто не отвечал. Он смотрел карточки, щупал животы, слушал сердца и уходил, и после него оставался запах одеколона и ощущение, что тебя посчитали.

На третий день он задержался у койки Громова.

— Плечо?

— Плечо.

— Покажите.

Громов снял рубаху. Полковник посмотрел на шрам — длинный, от ключицы до лопатки, с двумя рядами следов от спиц, — и сказал:

— Хорошо собрали.

— В Кандагаре.

— Вижу. — Полковник помолчал. — Комиссия в конце месяца. Готовьтесь.

— К чему?

— К нестроевой или к чистому. С таким плечом вы автомат держать не сможете. А если и сможете — то недолго.

Он пошёл дальше, а Громов остался сидеть на койке с рубахой в руках.

Он знал, что это значит. Он видел, как это бывает: человек выходит из госпиталя с бумажкой, идёт в военкомат, и ему говорят: «Ну что, капитан, найдём вам работу поспокойнее». И находят: охрана склада, военрук в школе, мастер на заводе. И человек соглашается, потому что надо жить, а через год начинает пить, а через два перестаёт отвечать на письма.

Громов не хотел так.

За два года в Афганистане у него было триста с чем-то дней на выходах, семнадцать целей и четверо погибших, которых он помнил по именам. Из всех дней запомнился не бой, а утро после боя, когда они сидели на камнях и пили воду, и вода была тёплая, и все молчали, и было слышно, как в кишлаке кричит петух. Он думал, что если его спишут, всё останется в прошлом.

В палате включили радио: передавали про Олимпиаду — как строили объекты, как приехали гости, как всё готово. Диктор говорил бодро, и казалось, будто за окном не гарнизон, а Москва.

Сосед, майор с больным сердцем, спросил, был ли он в Афгане и как там. Громов ответил: «Жарко». Майор усмехнулся: коротко и точно, — и отвернулся к стене.

Громов достал из-под подушки нож. Он был в ножнах, старый, с потёртой рукоятью, и Громов думал о том, что за все эти годы так и не научился ничего делать, кроме одного: находить — идти по следу, читать землю, понимать, где человек прошёл, где стоял, где ждал. Умел лучше, чем стрелять, и гораздо лучше, чем говорить. Теперь ему говорили, что это больше не нужно.

Он убрал нож под подушку.

В дверях показалась сестра Зина.

— Товарищ капитан, вы опять компот не выпили.

— Выпью.

— Вы вчера тоже говорили.

— Значит, выпью сегодня.

Она покачала головой и ушла, и Громов посмотрел на стакан, на котором осел конденсат, и на мгновение ему стало смешно: он, капитан, который два года воевал, лежит в госпитале и не может выпить компот. Потом ему стало не смешно.

— Громов! — крикнул из коридора капитан медслужбы, молодой, в очках, с папкой под мышкой. — На перевязку.

Плечо болело ровно, как болит всегда, когда погода меняется. Осколок вошёл под ключицу и вышел под лопаткой, раздробив головку плечевой кости; в Кандагаре её собрали на спицах, в Ташкенте переделали, в Краснодаре сказали: «Носить будете, работать — нет». Комиссия сидела в конце месяца, и все понимали, чем она кончится.

— Годен к нестроевой, — сказал капитан, разматывая бинт. — С ограничением. Или списывают. Ты сам знаешь.

— Знаю.

— И не споришь?

— А смысл?

Капитан посмотрел на него и ничего не сказал. Он был из тех, кто верит в бумаги, и с такими Громов не спорил никогда: бесполезно.

Курилка. День

В курилке у прачечной двое прапорщиков говорили, что на лимане нашли рыбака без кожи: всю сняли, от пяток до шеи, и позвоночник отдельно, менты приехали, потом КГБ, всё опечатали. Один считал, что маньяк; второй возражал: маньяк режет, а не снимает. Третий, старшина с перевязанной рукой, сказал, что это не зверь: у них на заставе собака Альфа в ту ночь на пост не пошла. «Собака три года на границе, след берёт с двух суток. А тут — села».

Прапорщики замолчали. Громов смотрел на старшину и думал о том, что этот человек знает то, чего не знают остальные, и что он сам ещё не понял, что знает.

В дверях появился дежурный по части: полковник просил прекратить разговоры на эту тему. «А чьё это дело?» — спросил старшина. Дежурный повторил: не наше, — и ушёл. И тогда один из прапорщиков сказал тихо: маньяк, ага, маньяк, которого КГБ ищет и про которого полковник запрещает говорить. , и в курилке остались только запах табака и окурок на полу.

Громов вышел на улицу и постоял на солнце. Версий было три — маньяк, зверь, болотный газ, — и все произносились с уверенностью людей, которые ничего не видели. А старшина сказал одно слово: «Села». Громов верил только ему.

— Товарищ капитан, — сказал сзади голос, — вам лежать ещё неделю.

Это был капитан медслужбы. Он стоял на крыльце с папкой, и в его лице было что-то вроде профессионального сочувствия.

— Я лечу людей. Мёртвых не вижу. Но если то, что говорят в курилке, правда, — вам туда не надо.

— Почему?

— Потому что вы туда пойдёте. А вам нельзя поднимать тяжести.

Громов посмотрел на него.

— Спасибо. Я запомню.

В палате его ждала Зина: поставила на тумбочку компот и сказала, что люди читают, а он лежит.

— Я читаю.

— Что же вы читаете?

— Потолок.

Она фыркнула и ушла, и он остался с компотом и с потолком, и потолок был единственным местом, где можно было думать без помех. , и плечо отозвалось болью, и он полежал так, пока боль не стала привычной, а потом сел и начал собирать вещмешок.

Ординаторская. День

В ординаторской было прохладнее, чем в палате, и пахло не хлоркой, а бумагой и табаком. Капитан медслужбы сидел за столом и заполнял карточку.

— Я вас не отпущу, — сказал он, не поднимая головы.

— Отпустите.

— У вас плечо. У вас комиссия. У вас, в конце концов, предписание.

Громов сел напротив.

— Сколько мне лежать?

— Неделю. Может, две.

— А что будет через две недели?

— Комиссия. И списание.

— Значит, две недели я буду лежать и ждать, пока меня спишут.

— Значит, две недели вы будете лечиться.

Громов помолчал.

— Я два года провёл там, где люди умирают не по расписанию. И я знаю, что если сейчас буду лежать и ждать, то выйду отсюда человеком, который ничего не умеет, кроме одного.

— И что вы умеете?

— Находить.

Капитан поднял голову.

— Это не медицинский аргумент.

— Это единственный, который у меня есть.

Они смотрели друг на друга. Потом капитан вздохнул и положил перед ним бланк.

— Пишите: «в связи с семейными обстоятельствами». Я подпишу. Но учтите: если с вами что-то случится, я буду виноват.

— Не будете. Я напишу вам расписку.

— Не надо расписки. — Капитан подвинул ему ручку. — Просто вернитесь.

Громов подписал. Потом пошёл в палату, собрал вещи и сдал бельё. Сержант с загипсованной рукой смотрел, как он складывает вещмешок.

— Товарищ капитан, а вы правда думаете, что это не маньяк?

— Правда.

— А кто?

Громов затянул лямку.

— Не знаю. Но я узнаю.

Он вышел из палаты, и в коридоре ему встретилась Зина.

— Вы уходите?

— Ухожу.

— А компот?

— Оставьте себе.

Она посмотрела на него и вдруг сказала:

— Товарищ капитан. Вы там это… осторожнее. У меня брат на лимане рыбачит. Он говорит, что там по ночам кто-то ходит.

Громов остановился.

— Кто ходит?

— Он не знает. Говорит, ходит и не оставляет следов. — Она поёжилась. — Я ему говорю: пьяный ты. А он: я не пью.

— Как его зовут?

— Колька. Николай. Он в третьей бригаде, на том берегу.

Громов кивнул и пошёл дальше, и в голове у него уже складывался список: третья бригада, тот берег, ночные выходы.

Госпиталь. День. Выписка

Через час он был в гражданке. Вещмешок собрался быстро: две рубахи, бритва, мыло, сухари, фляга. На дне, завёрнутый в портянку, лежал нож разведчика НР-40, который он не сдал на склад, потому что склад был в Кандагаре, а Кандагара больше не было. Нож он получил в училище и прошёл с ним триста с чем-то дней на выходах; в Афганистане им он один раз открывал консервы, а один раз — не консервы.

Он надел рубаху, подумал и взял ещё одну, попроще, чтобы не выглядеть в станице человеком из города. Плечо отозвалось на движение короткой злой болью.

— Ничего, — сказал Громов плечу. — Потерпишь.

Он вышел за ворота госпиталя и пошёл по дороге на восток, к лиману, и через километр снял с плеча сумку и понёс её в левой руке, потому что правая начала неметь.

Хутор Семисводный. День. След

Хутор Семисводный стоял на краю рисовых чеков: десять домов в одну улицу, вода ровная, как стекло, и в ней небо.

Громов нашёл межу между вторым и третьим чеком по запаху. Он не смог бы объяснить, как это работает, и не пытался: просто воздух над землёй становился другим — гуще, слаще, с металлическим привкусом, — и ноги сами замедлялись, и глаза начинали смотреть вниз.

На меже, где размокшая земля подсохла сверху коркой, а под коркой осталась мягкой, был след. Громов присел на корточки. Тридцать два сантиметра, пять пальцев, три когтевые борозды в каждом. След был свежий — края не оплыли, вода стояла мутная, но чистая, — и он был один.

Один след, а не цепочка. Это было важнее размера. Если бы он шёл, следов было бы много: пятка, носок, пятка, носок — цепочка, по которой читают и скорость, и вес, и хромоту. А здесь был один отпечаток, глубокий, с чётким краем, и вокруг него земля примята ровно и широко, как будто на этом месте стояли и переступали.

Громов присел на пятки и стал смотреть. Он смотрел минут десять, и за это время в нём включилось то, что включалось всегда, когда он оказывался на земле: он перестал думать словами и начал думать сравнениями.

След был глубже, чем должен был быть, — значит, существо тяжёлое, тяжелее человека килограммов на шестьдесят. Края не оплыли, но и не обсохли: значит, прошло часа два, может, три. Когти вошли в землю почти вертикально: значит, оно не бежало, а стояло или шло медленно. И ещё: рядом с отпечатком трава была примята в одну сторону — не ветром, а чем-то, что её прижало и отпустило.

Громов провёл над травой ладонью.

— Стоял, — сказал он вслух. — Стоял и смотрел.

Он поднял голову. Отсюда был виден ерик, камыш и дальний берег, и если стоять здесь ночью, когда темно, то видно всё, что движется по колее. А кто идёт по колее ночью? Рыбак с сетью. Сторож. Пацан, который сбежал из дома.

— Ты не охотился, — сказал Громов. — Ты выбирал.

Он срезал дёрн, завернул в газету и убрал в сумку. Потом пошёл по следу — не потому, что надеялся догнать, а потому, что хотел понять, куда он ведёт.

След вёл через чек. Вода стояла по щиколотку, тёплая, мутная, и в ней плавали мелкие шарики ряски. Громов шёл по меже, по сухому, и смотрел, как след пересекает воду: там, где существо входило в чек, вода была взмучена, но уже осела, и на дне виднелись вмятины — три длинные, от когтей. Он перешёл чек, потом канаву, потом полосу кустов. В кустах след читался хуже: земля была твёрдая, и когти оставляли только царапины. Но и по царапинам было видно направление: на восток, к лиману.

Громов остановился. Он вдруг понял, что идёт по следу уже сорок минут и что за эти сорок минут не видел ни одной птицы.

Он поднял голову. Небо было пустое: ни чаек, ни ворон, ни воробьёв, которые обычно сидят на кустах и орут. И комары — комары, которые в это время должны были есть его живьём, — не садились.

Громов постоял, слушая. Было тихо. Не просто тихо, а та плотная, глухая тишина, в которой слышно, как у тебя в ушах идёт кровь.

Он знал эту тишину. В Афганистане, в восьмидесятом, они шли по ущелью, и проводник — старик, который знал эти горы лучше, чем карту, — вдруг остановился и сказал: «Стой». Они стояли двадцать минут, и не было ни звука: ни птиц, ни ветра. А потом проводник сказал: «Уходим», — и они ушли, и через час на том месте нашли мину. Громов тогда спросил: как ты понял? Проводник ответил: «Птицы ушли. Значит, кто-то пришёл».

Он стоял в кустах, в сорока минутах от хутора, и слушал тишину, и понимал, что кто-то пришёл.

Медленно, очень медленно он опустился на корточки и посмотрел по сторонам. Ничего. Тогда он сделал то, что делал всегда: не стал искать глазами, а закрыл глаза и стал слушать.

И услышал. Не шаги, не дыхание — слабое, ровное, низкое гудение, как от трансформатора, который стоит далеко за стеной. Оно шло от воды.

Громов открыл глаза. Гудение прекратилось.

Он посидел ещё минуту, потом встал и пошёл к воде, и шёл уже не по следу, а по звуку, и когда вышел на берег, след обрывался. Громов срезал дёрн вокруг отпечатка, поддел его и завернул в газету. Потом пошёл вдоль межи, на восток.

Он шёл до заката. След вёл через чек, потом через канаву, потом по полосе кустов, где земля была твёрже и след читался хуже, потом опять по мягкому — и у самой кромки лимана обрывался.

Громов стоял по колено в воде и смотрел на лиман. На том берегу, метрах в двухстах, сидел мальчишка лет десяти, в трусах и майке, с удочкой, и удил. Он сидел спиной к камышу, свесив ноги в воду, и время от времени поднимал удочку, чтобы поправить поплавок; рядом стояла банка из-под консервов.

Громов смотрел на него секунды три, потом крикнул:

— Эй! Пацан! Иди домой!

Мальчишка обернулся, посмотрел на взрослого дяденьку, стоящего по колено в воде, и сделал то, что делают все мальчишки в таких случаях: пожал плечами и остался сидеть.

— Иди домой! — крикнул Громов громче. — Здесь сеть! Порвёшь!

Это была хорошая ложь, понятная и не обидная. Пацан подумал, потом смотал удочку, взял банку и пошёл вдоль берега, оглядываясь. Громов проводил его взглядом до кустов и только потом выдохнул.

Он не умел объяснить это чувство — не страх, а холодное злое нетерпение, с каким смотришь на человека, стоящего на краю и не знающего, что под ним обрыв. Мальчишка сидел спиной к камышу, а камыш был в двадцати метрах, и в нём было тихо, как бывает тихо там, где кто-то есть.

— Ладно, — сказал Громов. — Теперь ты.

Вода была тёплая, мутная, с той зелёной взвесью, которая в июне цветёт в плавнях; в ней ничего не отражалось, кроме неба, и не было видно глубже, чем на полметра. Идеальная дорога: вода не хранит следов, не оставляет запаха, не выдаёт направления, если идти по дну и не высовываться.

— Умно, — сказал Громов вслух, и собственный голос прозвучал так, будто он разговаривает с кем-то, кто стоит рядом.

Он знал, как это делается: в Кандагаре они две недели искали человека, который уходил через кяризы и оставлял за собой пустые кишлаки. Тогда тоже не было ни следа, ни крови — только вода, которая не хранит ничего. Они нашли его на семнадцатый день, и не по следу, а по привычке: он возвращался к одному колодцу, потому что человек не может не пить.

Этот — не человек. Но у него тоже есть привычка. Всё живое имеет привычку: ходит одной дорогой, возвращается к одному месту, трогает одно и то же. Надо было только понять, что для него колодец.

Громов посмотрел на острова и на воду, которая лежала ровно и мирно, как лежит вода, в которой ничего не происходит. А дорога всегда куда-то ведёт. Значит, у этой дороги есть начало и есть конец, и на конце — место, где он спит.

— Ладно. Посмотрим, где ты спишь.

Он посмотрел на воду, потом на камыш, потом на острова, и тут на воде, между двумя островами, коротко блеснуло. Не солнечный зайчик: солнце село. Не рыба: рыба не блестит так ровно. Блик был короткий, узкий, как от стекла, и погас раньше, чем Громов успел поймать его взглядом.

Громов смотрел на это место долго, и ему вдруг показалось, что он стоит не на берегу, а в комнате, где кто-то только что вышел и дверь ещё не закрылась.

— Я тебя найду, — сказал он тихо, и в этих словах не было ни угрозы, ни азарта, только та спокойная уверенность, с какой человек говорит о работе, которую умеет делать.

Темрюк. Райотдел. Вечер

Вечером он пришёл в районный отдел. Северин сидел над картой, где было уже четыре точки, и рядом лежала папка с фотографиями, которые Громов узнал бы даже вверх ногами.

— Капитан Громов. Мне сказали, вы ведёте лиман.

Северин поднял голову. Он увидел человека лет тридцати, в простой рубахе, с сумкой на плече, с лицом, на котором не было ничего лишнего, и с руками, которые лежали на коленях ровно и неподвижно, как у хирурга перед операцией.

— Кто вам сказал?

— Прапорщики в госпитале. — Громов достал из сумки газету и развернул её на столе. — Вот. Межа у Семисводного. Свежий. Тридцать два сантиметра, пять пальцев, когти. Один след, не цепочка. Он шёл по воде.

Северин смотрел на дёрн.

— Вы ходили туда один?

— Один.

— И не боялись?

Громов подумал.

— Боялся. Только страхом делу не поможешь.

Он сел на стул, и стул скрипнул так, как скрипят стулья в казённых кабинетах по всей стране.

— Дайте карту.

Северин подвинул. Громов взял карандаш и поставил четыре точки — там, где нашли тела, — потом соединил их линией и посмотрел.

— Он не ходит по земле. Он ходит по воде.

— Почему вы так решили?

— Потому что все четыре точки у воды. Не в камыше, не в поле, не на дороге. У воды. И следы обрываются у кромки. Каждый раз.

— Может, он просто живёт у воды.

— Может. А может, использует воду как дорогу: по воде не остаётся следа, по воде не слышно шагов, по воде не идёт запах.

Он отложил карандаш.

— У нас в Афгане был случай. Мы искали человека, который уходил через кяризы. Неделю ставили посты на дорогах, а он уходил по воде. Мы взяли его только когда поняли, что он не может не пить: он возвращался к одному колодцу.

— И вы думаете, у этого тоже есть колодец?

— У всего живого есть колодец. Место, куда оно возвращается. Вопрос — где.

Он приложил линейку к точкам.

— Смотрите: ерик, лиман, острова, ещё раз ерик. Если провести линию — она идёт по кругу, а в центре круга острова.

Северин смотрел на карту.

— Вы думаете, он живёт на островах?

— Я думаю, он там бывает. И если мы хотим его найти, искать надо не на берегу, а в воде. — Громов откинулся на стуле. — Теперь про людей. Сколько у вас людей?

— Гончар, Штерн и я.

— Мало. И двадцать дней до Олимпиады: потом сюда приедут другие, и они начнут не с воды. Мы не можем его поймать — у нас нет ни людей, ни техники, ни времени. Мы можем только одно: понять, как он думает, и сделать так, чтобы он ошибся.

— И как он думает?

— Он выбирает. Не нападает на первого, кто попадётся, а смотрит, кто идёт, куда, есть ли у него нож, — и потом решает. Значит, мы тоже будем выбирать. Мы дадим ему то, что он не сможет не взять.

— Приманку.

— Приманку. Только не такую, как в кино. Настоящую. — Громов помедлил. — Кто-то должен быть в воде. Один или двое. И они должны быть готовы к тому, что он придёт.

— А если он не придёт?

— Тогда будем ждать следующей ночи. И следующей. Я умею ждать, я этим два года занимался.

Северин встал и подошёл к окну.

— У меня сын. Двенадцать лет. Если со мной что-то случится, он останется один.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы говорите об этом так, как говорят люди, у которых есть только один человек, за которого они держатся.

Северин обернулся.

— А у вас?

— У меня никого нет, — сказал Громов спокойно. — Поэтому мне проще.

Он сказал это без жалости к себе, и Северину стало хуже, чем если бы он жаловался.

— Я посмотрел ваши бумаги, пока вас не было. Извините. — Он не извинялся. — Четыре трупа за неделю. Кожа снята одинаково, но знаки разные. Это значит, что работает не один человек и не один зверь. Их несколько, и они не просто убивают — они отмечают.

— Отмечают.

— Ведут счёт. Как в тире, как в книге учёта. — Громов посмотрел ему в глаза. — Один убийца — это проблема, которой можно управлять. Трое — это война. И вы воюете с ними втроём: вы, участковый и женщина из морга.

— У меня есть оружие.

— У вас «Макаров» и восемь патронов. Я видел, как вы носите его в сумке. Он вам не поможет.

— А что поможет?

— Ничего из того, что у вас есть. Поэтому я и пришёл.

Он взял со стола фотографии и разложил их в ряд, как раскладывают карты перед партией.

— Смотрите. Коваль: три борозды и косой штрих. Седов: четыре точки и дуга. Солдат: спираль. Старшина: три борозды и две точки. Четыре разных руки, а сделано одинаково: кожа, рёбра, позвоночник, знак. Это школа: учитель и ученики, и один работает чище, другой грязнее — у них сейчас экзамен. И у них есть правило: не трогают баб, детей и стариков. Все четверо — мужчины, здоровые, при промысле: они выбирают тех, кто может дать отпор. — Он помолчал. — А теперь скажите: кто из нас подходит?

Северин посмотрел на фотографии, потом на Громова.

— Вы.

— Я. И вы. И ваш участковый. Женщина из морга — нет, она не воюет. — Он собрал фотографии и сложил их краем к краю. — Поэтому я предлагаю простую вещь: не бегать за ним по камышу, а сделать так, чтобы он пришёл сам.

— Как?

— Пока не знаю. Но что-нибудь придумаем: я в таких делах обычно придумываю.

В кабинете стало тихо. За окном кто-то громко, с наслаждением ругался на улице, и это было единственное, что нарушало тишину.

— Зачем вы пришли? — спросил Северин.

Громов выждал.

— В семьдесят седьмом в Петрозаводске мой товарищ служил в гарнизоне. Он рассказывал, что осенью у них на Онежском озере что-то было: свет над водой, двое пропали, потом нашли. Им тогда сказали — болотный газ. Я тогда не поверил. Теперь вспомнил.

— И что вы предлагаете?

— Сначала выяснить, с кем мы имеем дело. Потом — как его убить. В таком порядке. — Он встал. — И ещё: не отправляйте туда людей с ружьями. Ружьё его не остановит, а испугает. Испуганный хищник убивает быстрее.

Он пошёл к двери и в дверях остановился.

— Я вернусь после обеда и принесу то, что у меня осталось. Вам не понравится, но понадобится.

Он вышел на улицу. Было ещё светло, но солнце садилось, тени от хат лежали длинные, и в воздухе появилась та вечерняя прохлада, которая в этих местах длится минут двадцать.

Станица. Вечер. Оклик

Громов пошёл не к гостинице — гостиницы в станице не было, — а к лиману. Он шёл по колее, мимо магазина и колонки, и женщины с ведёрами замолчали, когда он проходил, и проводили его взглядами.

У околицы его окликнули.

— Эй! Ты кто будешь?

— Громов. Капитан.

— А чего ты тут ходишь?

— Работаю.

Мужчина в майке, сидевший на завалинке с тремя другими, посмотрел на него.

— Работает он, — сказал он своим. — Слыхали? Работает. — Он снова повернулся к Громову. — А ты знаешь, что у нас тут рыбаки без работы сидят? К воде не пускают. Говорят, карантин.

— Знаю.

— А ты знаешь, что у меня семья?

— Знаю. И поэтому я тут хожу.

Он пошёл дальше, и мужчина ничего не сказал ему вслед, но Громов чувствовал спиной, как четыре пары глаз смотрят ему в затылок, и это было то же чувство, что в кустах у чеков: кто-то смотрит и не отводит взгляда.

Ерик. Ночь. Костёр

На ерике горел костёр. Игнат и Дёмин сидели у воды, на перевёрнутой лодке, и между ними стоял термос и лежало ружьё.

— Товарищ капитан, а вы чего тут?

— Смотрю.

— А чего смотреть? Мы с восьми сидим. Тихо.

Громов присел у костра.

— Тихо, — согласился он. — Слишком тихо.

Он посмотрел на воду. Лиман лежал чёрный, в нём отражались первые звёзды, камыш стоял по сторонам, как стены. И не было ни звука: ни лягушек, ни птиц, ни плеска.

— И давно так?

— А мы думали, вам это… — Дёмин замялся. — Мы думали, так и надо.

Громов поднялся.

— Сидите здесь. И если услышите гудение — не стреляйте. Уходите к дороге.

— А вы?

— А я пойду послушаю.

Ерик. Ночь. Вода

Он снял сапоги, закатал штаны и вошёл в воду. Она была тёплая сверху и холодная в глубине, и он шёл медленно, по колено, по грудь, и вода расходилась от него кругами, которые он старался не делать.

Он остановился метрах в тридцати от берега и стал слушать. Сначала ничего не было: только его дыхание и комары. Потом он услышал. Низкое, ровное гудение — не от воды, а как будто из-под воды, — и в этом гудении был ритм: два удара, пауза, два удара.

Громов считал и на двадцатом ударе понял: это не механизм. Это дыхание. И тут же похолодел от другой мысли — он не мог отличить это дыхание от своего. Он задержал воздух — гудение шло. Он вдохнул — гудение шло в том же ритме и не сбивалось, как сбивается собственное сердце.

Он простоял в воде минут двадцать; гудение не приблизилось и не отдалилось, и в какой-то момент он понял: это не он слушает, а его слушают.

Тогда он сделал то, чего не делал никогда: он заговорил.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он тихо. — Я тебя не боюсь. И я тебя найду.

Гудение прекратилось. Вода вокруг стояла ровно, и звёзды в ней не дрожали.

Громов постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл к берегу, и шёл спиной вперёд, не отрывая глаз от воды.

На берегу Игнат и Дёмин смотрели на него круглыми глазами.

— Товарищ капитан, вы это… вы чего там говорили?

— Ничего. Проверял.

Он сел к костру, и его колотило, и он это скрывал: если они увидят, что он замёрз, решат, что испугался. Он протянул руки к огню и смотрел, как они дрожат мелко и ровно.

— Слушайте меня. Сегодня ночью вы сидите здесь и не двигаетесь. Если что-то будет — уходите. Завтра я привезу людей и оружие, и тогда мы будем не сидеть, а работать.

— А сегодня?

— А сегодня мы просто посмотрим. Иногда этого достаточно.

Райотдел. Полночь

К полуночи он вернулся в отдел. Северин всё ещё сидел над картой, и в кабинете было душно, и лампа гудела.

— Я звонил Штерн, — сказал Северин. — Она едет. И просила передать вам одну вещь.

— Какую?

— «На чужой территории охотники становятся добычей».

Громов не спешил с ответом.

— Умная женщина.

— Да, — сказал Северин. — Это единственное, в чём я за неделю ни разу не усомнился.

Дом Северина. Ночь. Пашка

Домой Северин приехал в час ночи. Пашка спал, окно было открыто, и на подоконнике лежала тетрадь с рисунком — тот самый лиман, камыш и зелёная звезда.

Северин постоял над сыном, потом достал сумку и стал складывать вещи: рубашку, носки, зубную щётку, «Двух капитанов» с загнутыми уголками. Складывал медленно, как складывают то, что может понадобиться надолго.

Пашка проснулся.

— Пап? Ты чего делаешь?

— Завтра ты поедешь к бабушке. В Славянск. На неделю, может, на две.

— Из-за него?

— Да.

— А ты?

— А я останусь. Не один: со мной будут люди.

Пашка смотрел на него, и в его лице было то, чего Северин боялся больше всего: не слёзы, не страх, а понимание.

— Ты думаешь, он придёт к нам?

— Я думаю, что лучше, чтобы тебя здесь не было. Вот и всё.

— А если я не хочу? Тогда почему я должен?

Северин молчал.

— Потому что я тебя прошу, — сказал он наконец.

Пашка лёг и отвернулся к стене.

— Ладно. Только ты приезжай.

— Приеду.

Северин посидел ещё немного, потом вышел на кухню и там, в темноте, прислонился к стене и постоял минуту с закрытыми глазами. Он думал о том, что за неделю научился врать сыну ровно и складно, и что это оказалось легче, чем он предполагал, и что от этой лёгкости ему было хуже всего. Автобус на Славянск уходил в семь сорок, на площади стояли люди с сумками, пахло бензином и пылью, и солнце уже поднялось и обещало ещё один жаркий день.

Автобус. Утро. Проводы

Северин купил билет, посадил Пашку у окна и передал сумку.

— Бабушке позвони сразу, как приедешь. Скажи, что я позвоню вечером.

— Хорошо.

— И не ходи там к воде.

— Там нет воды.

— Всё равно не ходи.

Пашка кивнул. Автобус завёл мотор, и в стекле отразилось небо.

— Пап, — сказал Пашка через стекло. — А ты его поймаешь?

Северин посмотрел на сына.

— Поймаю.

Он сказал это так, как говорил всегда, когда врал, — ровно и без запинки, — и сам почти поверил.

Автобус ушёл, и Северин постоял на площади, глядя ему вслед, пока не рассеялась пыль. Потом поехал в Курчанскую.

Ерик. День. Собака

На ерике его ждали Игнат и Дёмин, и оба были бледные.

— Товарищ капитан, оно было.

— Где?

— Везде. — Игнат показал на воду. — Мы сидели, а оно гудело. Часа два. А потом перестало. И ещё: у нас собака пропала.

— Какая собака?

— Дворовая. Чёрная, с белым пятном. Она у магазина жила, её все кормили. — Игнат смотрел на него. — Утром нашли. У воды. Кожа снята.

Северин почувствовал, как у него холодеет в груди.

— Где она?

— Там. — Игнат показал на камыш. — Мы не трогали.

Северин пошёл туда. Собака лежала у самой кромки воды, на боку, и кожи на ней не было от лопаток до хвоста, и позвоночник был извлечён и уложен рядом — не на груди, а на земле, аккуратно, вдоль тела. На позвонках были насечки: три борозды и косой штрих.

Северин присел. Он смотрел и не мог отвести глаз, и в голове звучал голос Штерн: «Оно берёт достойных». Собака не была достойной. Собака была собакой.

— Это не он, — сказал Северин вслух.

Игнат посмотрел на него.

— Как не он?

— Это другой. Или та же рука, но не по правилам. — Он поднялся. — Он больше не выбирает.

Он достал платок, вытер руки и посмотрел на камыш.

— Значит, у нас есть два дня. Может, один.

— Почему?

— Потому что тот, кто перестал выбирать, начинает торопиться.

Ерик. Вечер. Штерн

Штерн приехала к вечеру, в том же сером костюме, в котором уезжала, и вид у неё был такой, будто она не спала двое суток.

— Где?

Северин показал. Она прошла к собаке, присела и минут пять смотрела молча, и Северин стоял рядом и не мешал.

— Это не он, — сказала она наконец.

— Я тоже так думаю.

— Это та же рука. Срез такой же, инструмент тот же. Но он торопился. — Она показала на позвоночник. — У собаки позвонки тонкие, и он срезал два лишних. У Коваля — ни одного лишнего движения. Здесь — два. Он нервничает, Андрей Петрович. Или голоден. Или ему мало.

— Мало чего?

— Времени. Если у них есть срок, то он подходит к концу. И ещё одно: он взял собаку не потому, что она достойная, а потому, что она была рядом. Значит, правила, о которых говорил ваш дед, больше не работают. Или работают не для всех.

К ним подошёл Громов. Он шёл от дороги, и Штерн увидела его первой и замолчала.

— Капитан Громов. Тамара Львовна Штерн.

Они посмотрели друг на друга.

— Мне говорили, что вы читаете трупы как газету, — сказал Громов.

— Мне говорили, что вы умеете находить то, что не хотят находить другие. Обычно в таких случаях врут.

— Врут. Но не в этот раз.

Она усмехнулась.

— Хорошо. Тогда сразу: я не верю в чудеса. Я верю в то, что можно измерить. И если мы найдём что-то, чего я не смогу измерить, я скажу об этом прямо.

— Договорились. А я не верю в людей, которые не боятся.

— Почему?

— Потому что они или глупые, или врут.

Штерн посмотрела на него внимательно.

— А вы боитесь?

— Боюсь. Сейчас — да.

— Чего?

Он кивнул на камыш.

— Того, что мы опоздаем.

Они стояли втроём над мёртвой собакой, и солнце садилось, и тени от камыша лежали длинные и ровные, как линейки.

— Значит, так, — сказал Северин. — Завтра в шесть утра мы идём в лиман. Втроём, плюс Гончар на берегу.

— Вчетвером, — сказала Штерн. — Я иду с вами.

— Это опасно.

— Это моя работа.

Северин посмотрел на Громова.

— Она права. Если мы найдём что-то, нам нужен человек, который сразу скажет, что это.

Штерн кивнула.

— И ещё: возьмите свет. Много света. И воды. И, ради бога, не надевайте сапоги — в сапогах вы увязнете.

— А в чём?

— В кедах. Или босиком. Босиком даже лучше: ноги чувствуют дно.

Громов посмотрел на неё с неожиданным уважением.

— Хорошо. Босиком.

Участок. Вечер. Сборы

Вечером они собрались в участковом пункте. На столе лежали два фонаря, моток капроновой верёвки, аптечка, три фляги с водой и старый бинокль, который Громов принёс в вещмешке.

— Верёвка зачем? — спросил Гончар.

— В воде не видно дна. Один идёт, второй держит: если первый провалится — вытащит.

— А если оба?

— Тогда нас вытащит Штерн.

Штерн подняла голову.

— Я вас вытащу. Но я не умею плавать. Я выросла в Ставрополе, у нас там нет воды.

Громов выдержал паузу.

— Тогда вы идёте второй и держите верёвку. В воду не входите выше колена.

Он разложил карту и ещё раз показал линию.

— В шесть выходим, в шесть сорок будем на месте. До семи — тишина. Никаких разговоров, никаких фонарей до моего сигнала. Если что-то увидим — я поднимаю руку, и мы стоим. Если я скажу уходить — уходите. Не оглядывайтесь. Не помогайте мне.

— А вы?

— А я догоню.

Штерн смотрела на него и молчала, и в её взгляде было то, что она говорила вслух редко: уважение. Перед выходом Северин на минуту задержался на крыльце и посмотрел на восток, где над лиманом светлела полоса неба. Он подумал о Пашке, который сейчас спал в Славянске у бабушки, и о том, что если он не вернётся, мальчику скажут то же, что он говорил Наде.

Потом поправил кобуру, взял фонарь и пошёл к машине.

Дёрн, завёрнутый в газету, он оставил на столе и накрыл перевёрнутой кружкой, чтобы не села муха. На этом дёрне, в самой глубине отпечатка, была видна тонкая, ровная, как прорезь, полоска — след когтя, который прошёл по земле не сверху, а сбоку, будто лапа не наступила, а легла.

Ключ от пункта он положил в карман, и в кармане он стукнулся о кобуру — коротко, сухо, как стучат по столу пальцем, когда ждут ответа.