Kitabı oxu: «Старуха, дверь закрой»

Людмила Петровна поднималась по лестнице, тяжело таща два пакета. Плечи ныли, пальцы сводило, но она упрямо делала шаг за шагом, не давая себе ни вздохов, ни передышки. На площадке приоткрылась дверь, и в полутьме послышался неприятно резкий голос:

— Сколько вас развелось, дармоедов. Пожили на свете — и хватит. Ан‑нет, всё мало, всё вам что‑то надо. Дома бы сидели, а не шлялись целыми днями, воздух только портите.

Людмила Петровна машинально втянула голову в плечи, будто пытаясь сделать себя меньше.

Ей хотелось ответить — грубо, с теми словами, которые давно крутились на языке. «Сам бы помылся, боров немытый», — мелькнуло в голове. Но губы сжались в прямую линию. Она лишь сильнее вцепилась в ручки пакетов и молча подошла к своей двери.

Замок, как всегда, заел на пол-обороте, пришлось дёрнуть сильнее. Дверь нехотя поддалась, и Людмила Петровна шагнула внутрь.

В прихожей она поставила пакеты на пол и, немного отдышавшись, повернулась к зеркалу на стене.

Зеркало висело здесь много лет — старое, в потемневшей раме, наследство от родителей. Обычно она пробегала мимо, бросая на себя беглый взгляд: «жива — и ладно». Но сегодня задержалась.

Из отражения на неё смотрела женщина лет сорока пяти: живое лицо, острый подбородок, глаза с хитрым прищуром. Никакой старухи, никакой «дармоедки». Просто ухоженная, усталая, но ещё вполне привлекательная баба.

Людмила Петровна скривила рожицу, кособоко прошлась перед зеркалом, слегка ковыляя, как будто подыгрывая соседскому «старуха‑старуха».

И вдруг хрипловато усмехнулась:

— Людка, а Людка… — сказала она своему отражению. — Вот и дожили мы с тобой до того, что нас уже на тот свет отправляют.

Она наклонилась ближе, рассматривая морщины у глаз, складку между бровями, вдавленные щёки.

«Да вроде и не старая, — думала она. — Вид утомлённый, но не прям древняя…»

Досада на соседа вдруг прорвалась:

— Да и хер с этим дебилом, — буркнула она уже вслух, выпрямляясь. — Нашла, на кого обращать внимание. И воздух я не порчу. На себя посмотри сначала, боров немытый.

Отражение фыркнуло.

— Да тебе почаще такое надо говорить, старая ты зануда! — донёсся из зеркала голос. Он был похож на её собственный, только живее и моложе. — О себе не думаешь — хоть бы про меня подумала, а? Дура старая, совсем жизни не даёшь… А ведь я у тебя — единственная, кто всегда рядом.

Людмила Петровна не вздрогнула. Она давно привыкла, что в этом доме у неё две собеседницы: она сама — Людмила Петровна, и та, из зеркала, — Людочка.

Отражение — Людочка — с видимым усилием «выскользнула» из зеркала, как будто рамка была границей между мирами. С ловкостью кошки забралась на деревянную раму, устроилась, свесив ноги, и, покачиваясь, продолжила негромко, но с привычным напором:

— Как же ты мне надоела, Людка! Себя гробишь — и меня за собой в гроб тащишь, упрямая баба. Каждый раз тебе показываю, какая ты, а ты всё своё старьё на себя напялишь, согнёшься в три погибели и пошла… — она изобразила движения хозяйки. — Ну открой ты уже глаза, не слепая ведь! Без очков ходишь, на деменцию не похоже. По паспорту‑то ещё всего шестьдесят пять, а ведёшь себя как мумия.

Людмила Петровна фыркнула, но не ответила. Слова Людочки болезненно попадали «в точку».

В этот момент где-то в глубине квартиры зазвонил телефон. Звонок был настойчивый, резкий, как будто не терпящий возражений.

— Звонят! — раздражённо крикнула она в сторону комнаты. — Трубку возьми ты, наконец‑то!

Из глубины квартиры донёсся глухой голос:

— А?

— Что «А»? Трубку возьми! — повышая тон, повторила она.

Из комнаты вышел Виктор Викторович — мужчина её возраста, внешне всё ещё сохранивший остатки былой привлекательности: прямую осанку, густые брови, аккуратную седину. Но глаза были уставшие, потухшие.

— Чего ты орёшь? — нахмурился он. — Я же говорил, меня не беспокоить. Когда ты уже отстанешь от меня и оставишь в покое?

Телефон продолжал звенеть, будто поддакивая Людмиле Петровне.