Kitabı oxu: «Отвергнутая истинная Высшего Дракона»

Глава 1.

Бренна втыкает в подол последнюю булавку и отступает на шаг, прищурившись.

— Не дыши, – велит она.

Я не дышу и стою на табурете посреди гардеробной с разведёнными в стороны руками, а алое платье держится на мне тремя десятками булавок, и одна из них колет под левой лопаткой. Я терплю: завтра это платье увидит весь двор, а сегодня его видит только Бренна, которая не простит мне ни одной складки.

Она обходит меня кругом, маленькая и круглая, с иглой в зубах и мерной лентой на шее, и щурится на шов у талии так, что у глаз её собираются морщинки веером.

— Сто двадцать стежков, – говорит она сквозь иглу. – За каждый день помолвки, и все лунным золотом.

— Ты говорила.

— И ещё скажу, потому что ты, кажется, не веришь. Завтра ты будешь самой красивой невестой Аравонна.

Она вынимает иглу изо рта, и пальцы её замирают у моего горла, там, где под кружевом ворота висит на цепочке мамин медальон. Серебряный овал, нагретый моей кожей, я ношу столько, сколько себя помню, и давно перестала его замечать.

— Утром на тебя наденут подвеску Драстаров, – говорит Бренна.

— Наденут, и что с того?

— А медальон куда денешь?

Я опускаю руки, и булавка под лопаткой входит глубже.

— Невеста Высшего входит в Зал Соединений с одним гербом на груди. Ты сама меня этому учила, когда я ещё путала, какой вилкой есть рыбу.

— Учила. – Бренна поправляет цепочку, хотя поправлять нечего. – А теперь прошу: не снимай.

— Там будет весь Совет. Лорд Маркион заметит цепочку с другого конца зала.

— Пусть замечает, у него глаза для того и даны.

— Каэн заметит.

— Лорд Драстар полгода видит его у тебя на шее и ни разу слова не сказал.

— Один раз сказал. Предлагал заменить на фамильную подвеску.

— И что ты ему ответила?

— Отказалась, а он поднял бровь.

Бренна фыркает, и на миг она снова та Бренна, которая учила меня печь овсяные лепёшки на кухне барона Линар и шлёпала полотенцем по рукам, если я таскала изюм.

— Вот и завтра поднимет бровь и переживёт. Не он первый.

— Почему тебе это так важно? – Я ловлю её взгляд. – Ты же говорила, что не знала маму.

Пальцы Бренны на цепочке перестают двигаться.

— Я знала, чего она хотела.

— Откуда, если не знала её саму?

— Знала, и всё. – Она отпускает цепочку и долго разглаживает кружево у меня на груди обеими ладонями, хотя и там разглаживать нечего. – Обещай мне, Альса.

Я хочу сказать, что это глупо, что завтра я стану женой Высшего и смогу носить на шее хоть подкову, но в первый же день ссориться с двором из-за цепочки мне не хочется. Потом я вижу её глаза, красные по краям и мокрые, и как она часто моргает, прогоняя влагу.

Я спускаюсь с табурета и обнимаю её, рискуя всеми тридцатью булавками разом.

— Обещаю.

Бренна шмыгает носом мне в плечо, отстраняется и шлёпает меня по бедру.

— На табурет. И не дыши, пока не скажу.

Год назад, на весеннем смотре, я тоже не дышала.

Нас было сорок девушек в белом, дочери баронов и графов, выстроенные в два ряда в Лазурном зале, и каждая знала, зачем её позвали. Раз в год Высшие драконы империи проходят вдоль этих рядов, и раз в несколько поколений на запястье у одной из девушек проступает метка истинной. Чаще не проступает ни у кого, и тогда девушек кормят пирожными, хвалят их платья и развозят по домам.

Весь двор знал, у кого метка проступит в тот год. Велиса Виран, дочь канцлера, стояла в первом ряду в зелёном шёлке, единственная не в белом, и никто не посмел сделать ей замечание. Рыжеволосая, с прямой спиной, она держалась хозяйкой зала, и говорили, что канцлер готовил её к этому дню с колыбели.

Я стояла во втором ряду у колонны и считала трещины в мраморе, чтобы не смотреть на Высших. Приёмная дочь покойного барона Линар, без приданого и без связей, я пришла на смотр только потому, что отказаться от приглашения значило оскорбить корону. Бренна три дня перешивала мне мамино платье и красила мне волосы отваром ореховой скорлупы, чтобы на свету они не отливали синим.

Каэн Драстар прошёл мимо Велисы, не повернув головы.

Я узнала об этом позже, от Бренны, потому что сама ничего не видела, занятая трещинами. Я увидела его, только когда он остановился передо мной и тень от его плеч закрыла мне свет из окна.

Он ничего не сказал, только смотрел на меня сверху вниз золотыми глазами, и я не понимала, почему он смотрит так долго и почему у меня горят щёки. Потом он ушёл, а через семь дней у меня на запястье проступила метка.

Три ночи она жгла кожу. Каэн приехал в дом Бренны на второй вечер, сел у моей постели и прижал ладонь к моему запястью, и держал до рассвета, ни разу не отняв руки, пока я кусала угол подушки, чтобы не кричать. Утром на моём запястье осталась тонкая золотая нить, и у него на запястье такая же.

С того утра прошёл год. По старому закону истинная связь, проступив, ждёт год, а потом завершается сама, с обрядом или без, и никто при дворе не помнит, что бывает с теми, кого связало без обряда. Поэтому Соединение назначили на завтра, день в день.

Поэтому я стою на табурете в алом платье и не дышу.

Вечером он ждёт меня в зимнем саду.

Зимний сад Драстар-холла построили прадеды Каэна, когда в роду ещё жили женщины, любившие цветы. Стеклянный купол держат чугунные рёбра, под куполом круглый год лето, а вдоль дорожек растут розы, старше самого дома. Их ветви заговорены: шип такой розы прорезает перчатку вместе с пальцем, и садовники подходят к кустам только в кольчужных рукавицах.

Каэн стоит у куста с тёмно-красными цветами, заложив руки за спину, в чёрном камзоле без шитья. Белое с золотом ему наденут завтра, и он уже неделю обходит парадный камзол в гардеробной стороной, потому что, как он сам мне признался, чувствует себя в нём приговорённым к удушению шёлком. В тот вечер я поняла, что он умеет шутить, только делает это с каменным лицом, и смеяться приходится наугад.

Он слышит мои шаги и не оборачивается.

— Ты опоздала.

— Бренна закалывала подол и не отпускала, пока не воткнула последнюю булавку.

— Долго же она возилась.

— Сто двадцать стежков, Каэн. Попробуй сам.

Он оборачивается, и в сумерках под стеклом его глаза темнеют, так что золото в них почти гаснет. Я знаю это лицо полгода и до сих пор не умею угадывать, что за ним, знаю только, что когда он смотрит на меня вот так, колени перестают меня слушаться.

В первое утро после помолвки он привёл меня сюда до рассвета, протянул руку в куст, не глядя и без рукавицы, отломил розу и подал мне, не получив ни одной царапины. Я взяла её молча, и мы стояли так, пока купол не порозовел. Тогда я поняла, что с этим мужчиной можно молчать, не боясь молчания.

Сегодня я молчать не хочу.

— Завтра в это время, – говорю я, – я буду Альсой Драстар.

— Будешь, если Бренна не задушит тебя булавками раньше.

— И ты при всём дворе скажешь, что готов.

— Скажу, раз уж выучил.

— Только это?

Он приподнимает бровь.

— Остальное по обряду. Я выучил все слова до последнего.

— Я не про обряд.

Я подхожу ближе, но между нами остаётся шаг, и я его не сокращаю, хотя очень хочу. Полгода я учусь у Каэна этому шагу: он оставляет его между нами при людях и наедине, всегда, и только ночью у моей двери... Но про дверь я ему не скажу. Пока.

— Ты ни разу не сказал мне, – говорю я.

— Чего именно?

— Каэн, ты прекрасно знаешь чего.

Уголок его рта едва заметно сдвигается.

— Драстары говорят это слово один раз, – отвечает он. – У алтаря, при свидетелях. Так заведено с первого Драстара.

— Первый Драстар жил тысячу лет назад и, говорят, ел быков целиком.

— Говорят.

— Ты тоже ешь быков, когда никто не видит?

— Не при тебе.

Я смеюсь, и он позволяет себе ещё одно движение уголком рта, а потом я перестаю смеяться.

— А если я не доживу до завтра? – спрашиваю я.

— Доживёшь, я прослежу.

— А если передумаю?

Он делает шаг, который всегда оставляет между нами, берёт мою левую руку, поворачивает запястьем вверх и прижимает большой палец к метке. Под его пальцем золотая нить нагревается, и тепло поднимается по руке к локтю, к плечу и к горлу.

— Не передумаешь, – говорит он.

— Откуда ты знаешь?

Он не отпускает моё запястье и не отводит глаз.

— Отсюда.

Я жду, что сейчас он скажет это здесь, под стеклом, среди роз, без Совета и без свидетелей, и вижу, как у него дёргается кадык.

Каэн отпускает мою руку, отворачивается к кусту и, не глядя, ломает стебель, а потом подаёт мне тёмно-красную розу.

— Завтра, – говорит он.

Я беру розу и только тогда замечаю, какие у неё длинные и острые шипы, а он держал её за стебель голой рукой.

На галерее над садом мелькает серая мантия: магистр Велвен, дядя Каэна, идёт к себе в архив с книгой под мышкой. Он машет нам, и я машу ему в ответ розой, а Каэн не машет, потому что смотрит на меня.

Ночью, когда Драстар-холл затихает, я не сплю.

Свеча на столике догорела, и луна кладёт на пол бледный квадрат окна. Роза стоит в стакане с водой, а алое платье висит на манекене у стены, и над кружевным воротом пусто, так что в темноте я стараюсь туда не смотреть.

В коридоре раздаются шаги.

Я знаю их, потому что полгода слышу каждую ночь. Они идут из библиотеки, где он засиживается над донесениями Северной гвардии, к его покоям в конце крыла и у моей двери останавливаются.

Он стоит там, а я лежу и слушаю, как он слушает меня.

Первую неделю я думала, что мне мерещится, пока однажды не встала и не открыла дверь. Коридор оказался пуст, только в конце его закрывалась дверь его покоев, а утром за завтраком он смотрел на меня поверх кубка, и я покраснела, а он нет. С тех пор я не открываю, а лежу и дышу глубоко, по-сонному, считая его вдохи за дверью. Обычно он уходит на двадцатом, иногда на тридцатом.

Сегодня я сбиваюсь со счёта на сорок втором, и только тогда шаги уходят, а в конце коридора закрывается дверь.

Я сажусь на постели, и сердце колотится у меня в горле. Завтра, говорит он, завтра у алтаря, при свидетелях, по обычаю. Завтра он наденет белое с золотом, я стану женой Высшего, и вокруг нас будет весь двор. А мне нужна ещё одна ночь, где есть только он и я, последняя ночь, когда я ещё Альса Линар и могу прийти к нему сама, потому что сама так решила.

Я встаю в одной ночной рубашке, босиком на холодный пол, с медальоном на шее, и шаль не беру.

Коридор длиной в тридцать два шага. Я считала их однажды, в первую неделю, а сегодня не считаю.

У его двери я стучу один раз.

Дверь открывается сразу: он не ложился и стоит на пороге в рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, с пером в руке, которое, кажется, забыл положить. Увидев меня, он роняет перо на ковёр.

— Альса.

— Ты стоял у моей двери, – говорю я. – Сорок два вдоха.

Я впервые вижу Каэна Драстара, которому нечего ответить.

— Полгода, – продолжаю я. – Каждую ночь.

— Иди к себе.

— Сегодня я пришла к твоей двери, а не ты к моей.

— До Соединения нельзя, ты сама знаешь.

— До Соединения двенадцать часов.

— Альса, иди к себе. – Голос у него сел, и ладонь его держит дверь, загораживая проём. – Я дал слово Бренне. Я дал слово Совету.

— А мне ты что дал?

Он не отвечает. Я переступаю порог, и ему приходится отступить, иначе я врежусь в него грудью, а потом я закрываю дверь у себя за спиной.

В его покоях горит камин, на столе под лампой раскиданы донесения, на спинке кресла висит камзол. От него самого пахнет морозом и горячим металлом, и этот запах я узнала бы среди сотни других.

— Ты дрожишь, – говорит он.

— Тут холодно.

— Тут камин, Альса.

— Значит, не от холода.

Он смотрит на мои босые ноги, потом на руки, которые я не знаю куда деть и потому комкаю ими подол. Я жду, что он снова скажет "иди к себе", и тогда я уйду, потому что не умею просить дважды.

Он ничего не говорит, а подходит, берёт мои руки в свои и разжимает мои пальцы на подоле, по одному.

— Чего ты боишься? – спрашивает он.

Я хочу соврать и не могу, потому что он держит мои руки и его метка прижата к моей.

— Завтра, – говорю я. – Боюсь, что завтра ты посмотришь на меня поверх алтаря, и я пойму, что всё это мне приснилось. И сад, и розы, и сорок два вдоха у моей двери.

— Не приснилось.

— Тогда докажи.

Я слышу, как это звучит, и щёки у меня горят так, что это, наверное, видно даже в свете камина. Каэн не смеётся, а долго смотрит мне в лицо, и я вижу, как он сдаётся.

Он целует меня.

Он целовал меня и раньше, в саду и у двери моих покоев, коротко и бережно, всегда первым отстраняясь. Сейчас он не отстраняется, а целует меня долго, держа моё лицо в ладонях, и я понимаю, что он ждёт, отступлю ли я. Я не отступаю, а поднимаюсь на цыпочки и обнимаю его за шею, и тогда его ладони уходят с моего лица на плечи и на спину, он прижимает меня к себе, и холодного пола под ногами больше нет.

Он не спрашивает разрешения, он смотрит. Когда я замираю, потому что не знаю, что делать дальше, он останавливается и ждёт, пока я снова начну дышать, а когда я тяну его к себе, подаётся следом. Его ладони читают меня, и я понимаю, что полгода он учил меня не только молчать рядом с ним, но и сам учился мне: каждому вздоху, каждой паузе.

Метки на наших запястьях горят тёплым золотом, и оно расходится по коже от руки до сердца и обратно.

Камин догорает, и я больше не считаю.

Потом я лежу у него на плече, а он гладит большим пальцем мою метку, по кругу, по золотой нити, и по потолку ходят отсветы красных углей из камина.

— Скажи, – прошу я.

Его палец останавливается.

— Завтра.

— Каэн, здесь нет свидетелей. Никто не узнает.

— Поэтому и завтра. – Он поворачивает голову, и его губы касаются моего виска. – У алтаря, при всём дворе, чтобы ты никогда больше не могла сказать, что тебе приснилось.

— Упрямый дракон.

— Драстар.

— Это одно и то же, и ты сам это знаешь.

Он фыркает мне в волосы. Я впервые слышу, как он смеётся, пусть одним выдохом, и решаю, что завтра заставлю его сделать это ещё раз, при Совете, и посмотрю на лицо леди Талирии.

Глаза у меня закрываются. Последнее, что я помню, это его палец, снова идущий по кругу по моему запястью, и его дыхание над ухом, глубже обычного: он считает мои вдохи.

Я засыпаю на двенадцатом.

Меня будит стук.

Я не открываю глаз, но чувствую, как исчезает тепло у меня под щекой, скрипит половица, приоткрывается дверь и по ногам тянет холодом из коридора. За дверью кто-то говорит торопливым шёпотом, и я не разбираю слов, кроме одного.

— Канцлер.

Каэн отвечает тоже шёпотом, дверь закрывается, и его шагов в коридоре я уже не слышу.

Государственные дела, думаю я: Совет не спит даже в ночь перед Соединением, и он вернётся до рассвета.

Я натягиваю на плечо одеяло, которое ещё хранит его тепло, и засыпаю снова.

Глава 2.

Дворецкий Холт стоит в коридоре со свечой, и пламя у него в руке подрагивает.

— Канцлер в малом кабинете, лорд Драстар. Сказал, что дело не терпит до утра и что вы поймёте, когда услышите.

— Который час?

— Начало пятого, лорд.

Каэн прикрывает за собой дверь. Альса спит, отвернувшись к стене, одеяло сползло с её плеча, и он собирается вернуться до того, как она почувствует холод.

Он идёт по коридору в рубашке и босиком, а Холт семенит следом со свечой и молчит о том, что лорду не подобает принимать канцлера в таком виде. Каэну всё равно: Орвид Виран поднял его в ночь перед Соединением, так пусть теперь смотрит на его босые ноги.

Канцлер стоит у остывшего камина и не садится. Ему за шестьдесят, седые волосы зачёсаны назад, лицо узкое и гладкое, на пальцах перстни с тёмными камнями. Его поклоны Высшим всегда на волос короче положенного, и за тридцать лет никто не сумел поставить ему это в вину. На столе перед ним лежит папка в коричневой коже.

— Лорд Драстар, простите за час. Будь у меня выбор, я выбрал бы другой.

— Говорите, раз уж пришли.

— Я мог бы прийти днём. – Орвид кладёт ладонь на папку. – Но днём я уже не смог бы сказать вам этого, не став врагом вашего Дома. Сейчас ещё могу.

— Короче, канцлер. Меня ждут.

Орвид раскрывает папку и вынимает лист плотной бумаги с гравюрой. В кресле у окна сидит женщина, сложив на коленях тонкие руки, и волосы у неё совсем белые, кожа на скулах в мелких трещинах, а на шее проступают кости. За креслом стоит мужчина, положив ладонь ей на плечо, и Каэн узнаёт в нём лорда Органа, только молодого, без седины и без шрама на подбородке.

— Сабина Орган, – говорит Каэн. – Она умерла до моего рождения.

— В двадцать семь лет. Гравюру сделали за год до её смерти, потому что муж хотел её запомнить. – Орвид поправляет лист на столе. – Ей здесь двадцать шесть.

Каэн смотрит на белые волосы и на руки, в которых кости видны сквозь кожу.

— Болезнь. Такое бывает.

— Связь, лорд Драстар. Сабина была человеком и истинной Высшего, они завершили бонд по всем обрядам, и через три года его кровь выжгла её изнутри.

— Сказки, которыми пугают невест на смотрах.

— Тогда вот вам ещё сказки.

Орвид выкладывает на стол листы один за другим: копии с печатями хранителей имперского архива, синий воск и оттиск раскрытой книги, которые Каэн знает с детства.

— Семь человеческих женщин за четыреста лет, у которых проступала метка Высшего, – говорит канцлер. – Все семь завершили связь, и ни одна не дожила до тридцати. Это записи из нижних ярусов. Опись поднимали неделю назад по другому делу, и мой секретарь наткнулся на них случайно.

— Метка не выбирает тех, кто её не вынесет. Это знает любой ребёнок.

— Метка выбирает душу, лорд Драстар, а до тела ей нет дела. – Орвид кладёт поверх копий последний лист, исписанный мелким аккуратным почерком. – А это заключение лекаря Совета. При смотре у каждой девушки берут каплю крови, вы помните. Я попросил проверить кровь леди Линар ещё раз.

Каэн делает шаг к столу, и стекло в окне отзывается на его голос едва слышным звоном.

— По какому праву?

Орвид не отступает, только пальцы его на краю стола белеют.

— По праву канцлера, который отвечает за то, чтобы глава Дома Драстар не овдовел в тридцать лет и не оставил Северную границу без наследника. Лекарь закончил вчера вечером: ни капли драконьей крови, ни следа древних родов. Она человек, лорд Драстар. Мне жаль.

Каэн берёт лист и видит под заключением подпись мастера Эдрика, лекаря Совета. Он знает Эдрика двадцать лет: тот лечил ему сломанное крыло, когда Каэну было пятнадцать, и не умеет врать даже о погоде.

— У вас был целый год, – говорит Каэн. – Почему вы пришли только сейчас, за несколько часов до алтаря?

— У меня была неделя, и я ехал к вам с того часа, как Эдрик отдал мне бумагу.

— Ваша дочь стояла на смотре в первом ряду, канцлер. Весь двор ждал, что метка проступит у неё.

Орвид поднимает на него глаза, и обиды в них нет. В них усталость, которую Каэн видел у старых офицеров, когда те приносили списки погибших.

— Поэтому я и колебался целую неделю, – говорит Орвид. – Вы вправе думать, что я пришёл ради Велисы. Думайте, лорд Драстар, бумаги от этого не изменятся.

Каэн смотрит на гравюру, на ладонь лорда Органа на плече умирающей жены.

— Холт, – говорит он, не оборачиваясь. – Разбуди магистра Велвена.

— Я надеялся, что вы его позовёте, – отвечает Орвид.

Велвен приходит в ночном халате, с очками на лбу и с цепочкой записной книжки, намотанной на палец. Он переводит взгляд с Каэна на канцлера, потом на папку, и сон уходит с его лица.

Он читает долго, а потом молча собирает копии и уходит с ними в родовой архив, где Драстары триста лет хранят списки с имперских описей обо всём, что касается Высших. Каэн стоит у окна и слушает, как в саду под стеклом капает вода с листьев роз. Орвид сидит в кресле, сложив руки на колене, и не произносит ни слова, что Каэн ставит ему в заслугу.

Велвен возвращается через полчаса с посеревшим лицом.

— Сходится, мальчик, – говорит он. – Строка в строку, номера описей, печати хранителей. И Сабина есть в нашем альбоме: Органы дарили эту гравюру твоему деду.

Орвид поднимается, закрывает папку и оставляет её на столе.

— Решать вам, лорд Драстар. Я сделал всё, что мог.

У двери он оборачивается.

— Год истекает на закате, и отложить нельзя. Вы знаете закон не хуже меня.

Дверь за ним закрывается.

Когда шаги канцлера стихают в коридоре, Велвен поворачивается к племяннику.

— Скажи ей, – говорит он.

— Нет.

— Это её жизнь, Каэн, и решать её судьбу должна она сама.

— Она решит остаться со мной.

— Значит, это её право.

— Её право умереть в двадцать пять? – Каэн отходит от окна. – Она пришла ко мне этой ночью, Велвен, босиком. Я дважды сказал ей уйти, она не ушла, и я не сумел её выгнать. Покажи я ей эти бумаги, она скажет "три года с тобой", и я соглашусь.

— Откуда ты знаешь, что согласишься?

— Знаю себя.

Велвен снимает очки со лба и трёт переносицу.

— Тогда отложи обряд. Найдём других лекарей, перепроверим всё ещё раз...

— Закон года, дядя. На закате связь завершится сама, с обрядом или без.

Велвен замолкает, и цепочка записной книжки крутится у него на пальце виток за витком. Каэн смотрит на неё, потому что смотреть на лицо дяди не может.

— Остаётся отречение, – говорит наконец Велвен.

Каэн не отвечает, и Велвен продолжает сам:

— Отречение при свидетелях выжигает метку той, от кого отрекаются. Она будет помнить это до конца жизни, мальчик.

— До конца жизни, – повторяет Каэн. – Длинной.

— Она тебя возненавидит.

— Пусть ненавидит, лишь бы жила.

Велвен смотрит на него поверх очков, которые так и держит в руке.

— А если бумаги лгут?

— Ты же сам их сверил.

— Сверил, – говорит Велвен и опускает глаза.

Когда Каэну было четырнадцать, его мать умирала в этом доме, в комнате над зимним садом.

Она болела всю осень, к зиме перестала вставать, а к солнцевороту перестала есть. В последнюю ночь она позвала его и долго держала его руку в своих сухих горячих пальцах. Велвен стоял у изголовья с чашей отвара, а отец к тому времени три года лежал в родовом склепе.

— Обещай мне, – сказала мать.

— Что угодно.

— Не свяжи душу с той, кто не вынесет твоей.

Он обещал, не поняв, о чём она. Ему было четырнадцать, и он решил, что мать говорит о характере: о женщине, которая испугается его дракона, его службы, его вечных отлучек на северную границу. Шестнадцать лет он прожил с этими словами и считал, что понимает их.

Сейчас он стоит в малом кабинете над закрытой папкой и слышит их заново.

Та, кто не вынесет твоей души. Твоей крови. Мать знала про Сабину Орган и про семь женщин из нижних ярусов и умирала, пытаясь его предупредить, а он шестнадцать лет понимал её слова наполовину.

— Я сделаю это при всех, – говорит Каэн.

Велвен поднимает голову.

— Наедине она меня переубедит, – объясняет Каэн. – Она уже переубедила меня сегодня ночью. А если при всех, то обратной дороги не будет ни у неё, ни у меня.

— Мальчик...

— Иди спать, Велвен.

Велвен не уходит. Он стоит посреди кабинета в ночном халате, с очками в руке, старый и растерянный, и Каэн впервые замечает, сколько у дяди седины.

— Я сверил бумаги, – говорит Велвен. – Но я буду молиться, чтобы ты ошибся.

Он уходит, и Каэн остаётся один.

Каэн возвращается к себе, где угли в камине уже подёрнулись пеплом. Альса спит на его постели, на боку, подтянув колени, одеяло сползло ещё ниже, до лопатки, а волосы рассыпались по его подушке. В сером свете перед рассветом в них проступает синий отлив, который её нянька столько лет прятала ореховой скорлупой.

Каэн садится на край постели и поправляет одеяло у неё на плече, но она не просыпается. Он слушает её дыхание и считает вдохи. Полгода он делал это за дверью, прижав ладонь к дереву, и каждую ночь уговаривал себя уйти на двадцатом, а сегодня ему не нужно уходить: он может сидеть на расстоянии вытянутой руки и считать сколько угодно.

На сороковом вдохе он берёт её руку.

Метка на её запястье тонкая и золотая, едва видная в полумраке. Он касается её большим пальцем, нить под пальцем теплеет, и Альса улыбается во сне и неразборчиво, одними губами, говорит его имя. Он слышит.

Он убирает палец.

Через несколько часов эта метка почернеет и будет жечь её три дня, может, неделю. Потом боль уйдёт, а останется шрам, который она будет прятать под рукавом до конца жизни, до конца длинной жизни, в которой не будет его.

Ещё он думает о том, что ему нельзя будет на неё смотреть, когда он произнесёт формулу на алтаре, потому что если он посмотрит, то не договорит.

На столе среди донесений лежит отчёт капитана Северной гвардии. Каэн переворачивает его, пишет на обороте два слова и кладёт лист на подушку рядом с её лицом.

"У алтаря".

Она прочтёт это утром и улыбнётся, он знает.

Он встаёт и идёт в гардеробную, где слуга ждёт его с белым камзолом на руках, с золотым шитьём по вороту, золотым поясом и фамильным мечом. Каэн молча продевает руки в рукава, и слуга застёгивает пуговицы одну за другой, до самого горла. Шёлковая петля.

Каэн смотрит в зеркало на человека в белом с золотом.

Через три часа ты убьёшь её любовь на глазах у всего двора, говорит он этому человеку, потому что это единственный способ не убить её саму.