Kitabı oxu: «26%»

Şrift:

Ава Рэйвен

26 %

Сколько общей крови нужно, чтобы быть семьёй?

Роман по реальным событиям

Часть первая. Зима

Глава первая — Двадцать евро

В день, когда мне исполнилось сорок, муж подарил мне коробку размером с пачку чая.

Мы сидели на балконе. Внизу, за крышами, дышало море, на столе стояли две чашки кофе и кусок миндального торта с одной свечкой. Луиш сказал, что сорок свечек — это уже пожарная безопасность, а не праздник.

— Открывай, — сказал он. — Только не смейся.

Я, конечно, засмеялась. В коробке лежали пробирка с крышкой, инструкция на четырёх языках и конверт с обратным адресом. На крышке улыбалась седая женщина, а над ней было написано: «Узнайте, откуда вы на самом деле».

— Тест ДНК, — сказала я. — Луиш. Ты подарил мне на день рождения пробирку для слюны.

— Двадцать евро, — с достоинством ответил он. — Со скидкой. Все сейчас делают. Мой кузен узнал, что он на три процента викинг. Он теперь всем это рассказывает.

— Твой кузен и без теста на три процента викинг.

Он рассмеялся, но смотрел на меня внимательно. Так он смотрит, когда боится, что подарок не понравится. Луиш любит дарить подарки и плохо умеет их выбирать. В прошлом году это была хлебопечка. Мы испекли в ней один хлеб, и теперь она живёт на шкафу.

— Я подумал, — сказал он уже тише, — ты ведь почти ничего не знаешь про свою семью. Может, там найдутся какие-нибудь тёти. Двоюродные сестры. Люди, которые будут рады тебя видеть.

Я поставила коробку на стол, рядом с тортом.

— Я знаю свою семью, — сказала я. — У меня есть старший брат, который звонит мне на Рождество и больше никогда. Есть младшая сестра, которая звонит мне каждый день и всегда не вовремя. Есть брат, про которого я до тридцати лет не знала. И есть мама, которая однажды ночью ушла. Это вся моя семья, Луиш. Другой нет.

Он не стал спорить. Он вообще редко спорит, за это я его и выбрала. Он достал из кармана зажигалку и снова зажёг свечку, потому что ветер её задул.

— Загадывай, — сказал он.

Я загадала то же, что и каждый год. Я никому не рассказываю, что именно, даже ему. Но могу сказать, что это желание ни разу не сбылось и сбыться уже не может. Я загадываю его по привычке, как старухи крестятся на церковь, в которую давно не ходят.

Потом я задула свечку.

Пробирка пролежала на кухонной полке две недели, между солью и перцем. Луиш ни разу о ней не напомнил. Распечатала я её без него, в четверг утром, когда он уже уехал на работу.

Инструкция требовала не есть и не пить за полчаса до теста. Я сидела за столом с пустой чашкой и смотрела на часы. Странное чувство: ждать тридцать минут, чтобы узнать, кто ты. Я ждала этого тридцать два года, и тридцать минут показались дольше.

Надо было наполнить пробирку до чёрной линии. Это оказалось труднее, чем кажется. Во рту было сухо, как перед экзаменом. Я сидела над пробиркой и думала о лимонах, как советовала инструкция. Лимоны не помогали.

Помогло другое. Я вдруг вспомнила запах мочёных яблок. Они стояли у нас в сенях в деревянной бочке, и в ту зиму мы съели их до последнего, вместе с рассолом. Рот сам наполнился слюной. Тело помнит то, что голова давно убрала подальше.

Я закрутила крышку, и синяя жидкость из неё смешалась с тем, что было мной. Встряхнула пять раз, как было нарисовано. Положила в конверт. На конверте был адрес лаборатории в стране, в которой я никогда не была.

Потом я долго сидела на кухне и ничего не делала.

Луиш прав: я почти ничего не знаю про свою семью. Но не потому, что не интересовалась. В нашей семье люди не рассказывали, а уходили. Отец ушёл осенью, не сказав почему. Мама ушла зимой, не сказав ничего. А мы трое остались, и нам тоже пришлось научиться молчать.

Я не рассказывала Луишу про ту зиму. То есть рассказывала, но так, как рассказывают на втором свидании: три предложения, пожать плечами, сменить тему. «Мама нас бросила, нас разобрали родственники и монахини, всё было нормально». Это правда. Просто не вся.

Вся правда начинается с кружки.

Вечером я отнесла конверт на почту. Женщина в окошке поставила штамп и бросила его в синий ящик к сотне других конвертов. Я слушала, как он упал, и думала, что через шесть недель чужие люди в белых халатах расскажут мне, откуда я на самом деле.

Я была уверена, что знаю ответ.

Из деревни, которой нет на картах. Из дома с синими ставнями в конце улицы. Из зимы, когда мне было восемь лет и мы трое делали вид, что мама дома.

Оказалось, это только половина ответа.

Глава вторая — Папина кружка

Папина кружка была жестяная, синяя, с отбитой эмалью у ручки. Она висела на гвозде у печки, и никто, кроме него, из неё не пил.

Отец ушёл в октябре, когда уже выкопали картошку. Я помню только его спину в дверях и сумку через плечо. Он не сказал «пока», или сказал, а я не слышала. На столе осталась недопитая кружка, и мама весь вечер обходила её, будто это была лужа.

Потом она её вымыла и повесила на место. На тот же гвоздь. Никто не спросил, зачем.

Наша деревня стояла вдоль одной дороги, как бусы на нитке. Сорок дворов, магазин, который открывался, когда продавщице хотелось, и школа на два класса в соседнем селе, в двух километрах. За полем, далеко, дымили трубы завода. На заводе работали почти все мужчины округи, и папа тоже, пока не ушёл.

Наш дом был последним, с синими ставнями. Ставни папа покрасил весной и при этом пел. Это я тоже помню. Странно, что от человека в памяти остаются такие вещи: спина, кружка, песня с кистью в руке.

После его ухода в доме стало тихо. Не сразу. Сначала мама много говорила: с соседкой через забор, с продавщицей, с кем-то по телефону на почте. А потом слова у неё словно закончились. К ноябрю она говорила только то, без чего нельзя: «ешь», «спать», «шапку надень».

Она подолгу стояла у окна и смотрела на дорогу. Я думала, она ждёт папу. Теперь я не уверена. Дорога ведёт в две стороны. По ней можно прийти, а можно уйти.

Матею было десять, и он решил, что теперь он в доме мужчина. Он стал ходить, сунув руки в карманы, как отец, и слегка сутулиться. Иногда он садился на папино место за столом, а мама смотрела на него и ничего не говорила. Потом он пересаживался.

Иве было шесть. Она ещё верила, что папа уехал на заработки и привезёт ей куклу с закрывающимися глазами. Это придумала я. Я вообще много чего придумывала для Ивы в ту осень, и началось всё именно с куклы.

А мне было восемь, и я была средняя. Средние дети мало кому нужны, но зато всё видят. Старшего все замечают, потому что он первый. Младшую все жалеют, потому что она маленькая. А средняя стоит сбоку и смотрит.

Я видела, что мама перестала есть с нами. Она ставила на стол три тарелки и говорила, что поест потом. Потом не наступало.

Я видела, что она стала красить губы, когда ходила в магазин. Раньше она красила их только на свадьбы. Помада была морковного цвета, в золотом футляре, и хранилась в шкатулке вместе с бусами.

Я видела, что однажды в ноябре к нашей калитке подъехала машина с заводским значком на дверце. Мама вышла без пальто, поговорила с кем-то через опущенное стекло и вернулась с красными щеками. Сказала, что это с завода, про папину зарплату. Я поверила. Мне было восемь, а в восемь лет верят всему, что говорит мама.

Видеть и понимать — разные вещи. На то, чтобы понять то, что я видела в ту осень, у меня ушло тридцать два года и один тест за двадцать евро.

Зима пришла рано. В конце ноября выпал снег и уже не стаял. По утрам мы втроём шли в школу по тропинке, которую протапывал Матей. Он шёл первым, я за ним след в след, а Ива сзади, держась за мой ранец. Так мы и ходили всю ту зиму: в один ряд, в один след, трое детей, похожих на одного большого и очень осторожного зверя.

За день до того, как всё случилось, мама заплела мне косу.

Она давно этого не делала, с тех пор как ушёл папа. Мы с Ивой ходили с конскими хвостами, как получалось. А в тот вечер она посадила меня на табуретку у печки, долго расчёсывала и заплела косу в четыре пряди, как на праздник. Пальцы у неё были холодные, даже у печки.

— Ты у меня самая терпеливая, — сказала она мне в затылок. — Всегда была.

Я не знала, что на это сказать. Никто раньше не говорил мне, какая я. Я просто сидела и смотрела на папину кружку на гвозде.

Коса продержалась три дня. Я спала с ней, чтобы не распустилась. На четвёртый день мне пришлось расплести её самой, потому что заплести нас обратно было уже некому.

Глава третья — Ночь

Наша входная дверь скрипела дважды: когда её открывали и когда закрывали. Первый скрип был высокий, как вопрос. Второй низкий, как ответ. Папа всё собирался смазать петли и так и не смазал.

В ту ночь я слышала только первый.

Мы с Ивой спали на одной кровати в маленькой комнате, валетом, как спят зимой все дети в домах, где печка остывает к утру. Матей спал на сундуке у стены. Он сам туда перебрался после ухода отца, сказал, что на диване спят только маленькие. Мама спала в большой комнате, за занавеской в цветочек.

Меня разбудил не скрип, а холод. Ива стянула всё одеяло на себя, как всегда, и я лежала с голой спиной и не хотела его отнимать. В комнате было темно, только окно белело от снега. И в этой темноте я услышала мамины шаги.

Она шла не так, как ходят ночью в туалет или за водой, шаркая и зевая. Она шла осторожно, обходя доску у печки, которая скрипит. Про эту доску знали все в доме. Мы с Матеем тоже её обходили, когда ночью таскали сахар.

Потом зашуршало пальто. Звякнули ключи, и кто-то их сразу прижал ладонью, чтобы не звенели. Стало тихо. Так тихо, что я слышала, как сопит Ива и как тикают часы на стене в большой комнате. Мне кажется, мама долго стояла в сенях. Может, слушала нас. Может, передумывала. Я так и не узнала.

А потом дверь скрипнула высоко, как вопрос.

Я ждала второго скрипа. Мне и в голову не пришло, что что-то не так. Мама часто выходила ночью: посмотреть, закрыт ли сарай, подбросить дров, просто постоять на крыльце. После ухода папы она часто стояла на крыльце. Я лежала и считала, как она учила считать овец, чтобы уснуть. На сорок какой-то овце я уснула.

Второго скрипа я так и не услышала. Больше тридцати лет я думала, что проспала его. Объясняла себе, что мама прикрыла дверь осторожно, придержав её рукой. И только взрослой поняла, что так не бывает. Наша дверь скрипела всегда, как её ни держи.

Не было второго скрипа. Мама вышла и не закрыла за собой дверь.

Утром в доме было так холодно, что изо рта шёл пар. Дверь в сени стояла приоткрытой на ладонь, и на полу лежала маленькая снежная дорожка, наметённая в щель. Печка была холодная. Никто её не топил.

Первым встал Матей. Я слышала, как он спрыгнул с сундука и пошёл в большую комнату. Потом вернулся и встал в дверях нашей комнаты. Он был в отцовском свитере, который доставал ему до колен.

— Ана, — сказал он. — А где мама?

Это был первый и последний раз, когда Матей спросил что-то у меня, а не наоборот.

Мы обошли весь дом. Занавеска в цветочек была отдёрнута. Кровать застелена аккуратно, как для гостей, подушка уголком вверх. Мама так застилала постель, только когда ждала бабушку. В шкафу не было её зимнего пальто, синего платья и сапог на меху. Из шкатулки с бусами пропала помада в золотом футляре. Бусы остались.

Записки не было. Мы искали её потом всю зиму: под скатертью, в книгах, в карманах старых курток. Я до сих пор не знаю, что хуже: записка с чужими, сухими словами или вот так, ничего. Записку можно возненавидеть. А с пустотой нечего делать, кроме как наполнять её самой.

Ива проснулась сама. Она вышла к нам босиком, завернувшись в одеяло, как в плащ, и спросила, почему так холодно и почему никто не делает завтрак.

Матей посмотрел на меня. Я посмотрела на Иву.

И тогда я соврала в первый раз в ту зиму. Дальше было проще.

— Мама уехала к тёте в город, — сказала я. — Тётя заболела. Мама не стала тебя будить, потому что ты спала красиво.

Ива подумала.

— А какая тётя?

У нас не было тёти в городе. У нас вообще никого не было в городе.

— Тётя Лиля, — сказала я. — Ты её не помнишь, ты была маленькая.

Так у нас появилась тётя Лиля. Она прожила с нами всю зиму, и за эту зиму она болела ангиной, гриппом, воспалением лёгких, дважды ломала ногу и один раз чуть не умерла. Каждый раз, когда Ива спрашивала, когда вернётся мама, тёте Лиле становилось хуже.

Матей ничего не сказал. Он снял с гвоздя папину кружку, налил в неё воды из ведра, выпил до дна и пошёл в сарай за дровами.

А я закрыла входную дверь. Она скрипнула низко, как ответ. На ночь опоздали.

Глава четвёртая — Правила Матея

Правила Матей придумал в сарае, пока набирал дрова. Он вернулся с охапкой поленьев, свалил их у печки, присел на корточки и стал поджигать бересту. Руки у него тряслись, и спички ломались одна за другой. Получилось с пятой. Мы с Ивой стояли рядом и смотрели, как в темноте печки начинает дышать огонь.

— Слушайте меня, — сказал Матей, не оборачиваясь. Голос у него был папин, или он старался, чтобы был папин. — Про тётю Лилю никому не рассказываем. И про маму никому. Никому вообще.

— Почему? — спросила Ива.

Матей подул на огонь, и он вспыхнул ярче.

— Потому что тогда приедут из района и заберут нас в детдом. Тебя в один, Ану в другой, меня в третий. И всё. Больше не увидимся.

Я не знаю, откуда он это взял. Может, слышал что-то на перемене в школе. Может, придумал сам, как я придумала тётю Лилю. Но про детдом он сказал так, что мы поверили сразу и навсегда. Ива заплакала. Я нет. Кто-то из нас должен был не плакать, и очередь случайно оказалась моя.

Правила Матей потом записал карандашом на обороте календаря, который висел у нас на кухне. Он думал, что оборот календаря — самое секретное место в доме, и был прав: туда никто никогда не смотрит. Календарь я храню до сих пор. На лицевой стороне там котёнок в корзине с клубками. На обороте, крупными кривыми буквами десятилетнего мальчика, с двумя ошибками:

1. Никому не говорим.

2. В школу ходим каждый день, даже когда не хочется.

3. Выглядеть акуратно. Ана плетёт косы.

4. Дым из трубы должен идти каждое утро.

5. Свет вечером в большой комнате.

6. Если спрашивают про маму, мама на работе.

7. Не реветь.

Седьмое правило было про Иву, но нарушали его мы все. Матей нарушил его первым, в сарае, в первый же вечер. Я видела его через щель в досках и никому не сказала. Это тоже было правило, просто незаписанное.

В школу мы пошли в тот же день. Опоздали на первый урок, потому что я долго заплетала Иву. У мамы это занимало минуту. У меня коса распадалась три раза, и Ива кричала, что я дёргаю. В конце концов я завязала ей два хвоста разной высоты, и их пришлось спрятать под шапку.

Учительница Хелена посмотрела на нас поверх очков.

— Садитесь, — сказала она. — В следующий раз выходите раньше.

И всё. Я весь урок ждала, что она посмотрит на меня и всё поймёт. Что у меня на лбу написано: «У неё нет мамы». Что это видно по нечёсаным волосам, по тетрадке без обложки, по запаху дыма. Она ничего не заметила.

Это было первое, что я узнала о взрослых в ту зиму. Взрослые видят то, что ожидают увидеть. Учительница ожидала увидеть троих детей, которые опоздали, потому что проспали. И увидела именно их.

По дороге домой мы встретили соседку, старую Розу. Она шла из магазина с сеткой, в которой были хлеб и две банки сайры.

— А мать где? — спросила она. — Утром труба у вас не дымила.

Старая Роза видела всё. Это было второе, что я узнала о взрослых: есть и такие.

Матей открыл рот и ничего не сказал. Все семь правил вылетели у него из головы. Десятилетние мальчики хорошо придумывают правила и плохо врут. И тогда сказала я:

— Мама теперь работает в районе, в столовой. Уезжает на первом автобусе, в пять. А печку топит Матей, он проспал.

Роза посмотрела на Матея. Матей покраснел так, как краснеют только те, кто проспал.

— В столовой, значит, — сказала Роза. — Ну-ну.

Она достала из сетки банку сайры, сунула её Иве в руки и пошла дальше, не оборачиваясь. Я до сих пор не знаю, поверила ли она мне. Думаю, нет. Но в деревне есть ещё одно правило, старше всех правил Матея: в чужие дела не лезут. Чужая беда как чужой забор: можно смотреть, но нельзя трогать.

Вечером Матей дописал на обороте календаря восьмое правило.

8. Врёт Ана.

А сайру мы съели на ужин, втроём, с одной вилки, по очереди. Это был самый вкусный ужин в моей жизни. Я никому этого не говорю, потому что это звучит дико. Но это правда.

Глава пятая — Дрова

Дрова кончились в январе.

Не совсем, конечно. В сарае ещё лежали чурбаки, круглые и тяжёлые, как спящие поросята. Но наколотых поленьев больше не было. Папа каждую осень колол их целую неделю, а этой осенью успел только начать. Топор так и остался торчать из колоды у стены, там, где он его воткнул.

Матей стоял перед топором долго, как перед чужой собакой.

— Я умею, — сказал он, хотя никто не спрашивал. — Папа показывал.

Папа показывал один раз, прошлым летом, на маленьком сухом полене, и при этом держал руки Матея своими. Я помнила это тоже. Но ничего не сказала.

Он выдернул топор из колоды с третьего раза. Поставил чурбак. Поднял топор до плеча, выше не получалось, и ударил. Топор скользнул по боку чурбака и воткнулся в землю в двух пальцах от его валенка.

Ива вскрикнула. Я схватила её за лицо и прижала к себе, чтобы она не смотрела. А сама смотрела. Я всегда смотрела.

Матей стоял белый. Потом медленно вытащил топор из земли.

— Уйдите в дом, — сказал он.

Мы не ушли. Мы стояли в дверях сарая, и Ива смотрела сквозь мои пальцы, а я считала удары. На первый чурбак ушло двадцать семь. Он не раскололся, а разломался, всё в щепках и занозах. На второй чурбак ушло девятнадцать. К пятому Матей научился ставить чурбак трещиной к себе и бить в трещину. Ударов стало девять.

Руки у него были стёрты в кровь. Варежек мы не нашли, папа забрал их с собой. Вечером я намазала ему ладони маминым кремом для рук, он пах ромашкой, и замотала тряпками. Матей сидел с замотанными руками на краю сундука и смотрел в огонь. И вдруг сказал:

— От тебя пахнет мамой.

Это пахло кремом, а не мамой. Но я не стала поправлять.

Моя работа была еда.

В погребе стояла картошка, та самая, которую мы выкопали осенью вчетвером, когда папа ещё был. Стояли банки с огурцами и капустой, подписанные маминой рукой. Стояла бочка мочёных яблок. В кладовке были мука, пшено, подсолнечное масло и сахар в полотняном мешке.

Умела я немного. По сути, я умела чистить картошку, потому что мама мне это поручала. Остальное я делала по памяти. Я вспоминала, как мама стояла у плиты, и повторяла её движения, будто танец, который видела много раз, но никогда не танцевала сама. Воду в кастрюлю. Кастрюлю на плиту. Соль щепотью, тремя пальцами. Лавровый лист, потому что мама всегда клала лавровый лист, и неважно, зачем.

Первый суп я пересолила. Второй недосолила. Третий пригорел так, что кастрюлю пришлось вынести в сугроб, и она шипела в снегу, как живая. Ива ела всё. Ива вообще ела всё, что ей давали, и потом серьёзно говорила: «Вкусно, как у мамы». Это была неправда, и мы обе это знали. Но что-то в нашем доме должно было быть «как у мамы», и мы выбрали суп.

К концу января я научилась варить три блюда: картошечный суп, пшённую кашу и лепёшки из муки, воды и соли, которые пеклись прямо на чугунной плите. Лепёшки придумала я сама, когда кончился хлеб. Ива назвала их «анины кругляшки». В монастыре она потом долго спрашивала у сестёр, почему у них нет аниных кругляшек.

А по вечерам я делала одну вещь, о которой не знали ни Матей, ни Ива.

Когда они засыпали, я доставала из ведра с очистками одну целую картофелину, которую нарочно не сварила днём, и клала её на заслонку печки с краю. К утру она запекалась и становилась тёплой и мягкой внутри.

Это была картошка для мамы. На случай, если она вернётся ночью, замёрзшая, а все спят и ничего нет.

Утром я вставала раньше всех и съедала её сама, с кожурой, чтобы никто не увидел. И вечером клала новую.

Так продолжалось сорок два дня. Я считала.

Pulsuz fraqment bitdi.

Mətn, audio format mövcuddur
4,12 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
19 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
100 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: