Kitabı oxu: «Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек»
ПРОЛОГ: Не тот поворот, не та вселенная
Дождь барабанил по асфальту с таким остервенением, будто небо решило лично проверить каждую лужу на прочность. Я стояла на пешеходном переходе у метро «Белорусская», вжимая голову в плечи и мечтая только об одном — поскорее оказаться дома, завернуться в плед и забыть этот день как страшный сон.
— Ну давай, давай, подключайся, — прошептала я, глядя на экран телефона, где крутился значок загрузки такси. — Ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Мы с тобой через многое прошли, не подведи меня сейчас.
Телефон пискнул и услужливо сообщил: «Нет свободных машин. Повышенный спрос. Попробуйте позже».
— Позже — это когда? Когда я тут корни пущу? — спросила я вслух, и стоящая рядом женщина с мокрой болонкой покосилась на меня с подозрением.
Я улыбнулась ей своей самой безобидной улыбкой менеджера по продажам — той самой, которой я обычно успокаивала клиентов, обнаруживших, что заказанная офисная бумага имеет плотность не восемьдесят грамм на квадратный метр, а всего лишь семьдесят пять. Женщина фыркнула и отодвинулась. Её болонка тявкнула. Я мысленно занесла обеих в список «Враги».
В наушниках тем временем ведущий подкаста «Тру-крайм по средам» мрачным голосом вещал:
— И когда следователи вскрыли подвал, они обнаружили нечто, что заставило даже видавших виды криминалистов…
Я выключила подкаст. Сейчас мне хотелось не ужасов, а супа. Горячего. С фрикадельками. И кота под бок.
Кот, кстати, остался без корма. Я вспомнила об этом с особой остротой вины. Барсик — существо пушистое, рыжее и крайне злопамятное — сидел сейчас дома и, вероятно, вынашивал планы мести. Утром я, опаздывая на совещание, заглянула в шкаф и с ужасом обнаружила пустой пакет. «Куплю по дороге», — сказала я себе. Но по дороге на работу не оказалось зоомагазина. А по дороге с работы я проскочила мимо, потому что думала о квартальном отчёте. А потом начался этот проклятый дождь.
— Барсик меня убьёт, — сказала я латте, который держала в левой руке.
Латте не ответил. Он был холодным. Потому что я купила его час назад и всё это время бегала по офису, пытаясь доделать отчёт, который мой начальник, Иван Сергеевич, внезапно потребовал «ещё вчера».
«Мария Игоревна, — сказал он, просунув голову в дверь моего кабинета, — вы понимаете, что квартальные показатели упали на полтора процента?»
Полтора процента. Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Полтора процента! Да в прошлом квартале мы упали на четыре, и никто даже бровью не повёл. Но нет, сегодня ему приспичило устроить разнос. Я кивала, обещала исправить, переделать и поднять, а сама думала: «Иван Сергеевич, вы бы видели своё лицо. У вас усы дрожат, когда вы злитесь. Это очень забавно».
Но вслух я этого не сказала, потому что я — профессионал. И ещё потому, что у меня ипотека.
Точнее, была ипотека. Сейчас, стоя под дождём и глядя на бесконечный поток машин, я вдруг подумала: а есть ли вообще смысл во всём этом? В отчётах, в совещаниях, в бумаге плотностью восемьдесят грамм? Я зачем-то вспомнила, как пять лет назад хотела открыть приют для животных. Мечтала, рисовала в блокноте план вольеров, считала бюджет. А потом подвернулась эта работа, и мечта как-то усохла, съёжилась, превратилась в строчку в ежедневнике под грифом «когда-нибудь».
Светофор загорелся зелёным.
Я шагнула на пешеходный переход, всё ещё глядя в телефон. Приложение для такси сдохло окончательно и требовало обновления. Я нажала «Обновить». Телефон завис.
— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня.
Автомобильный гудок разрезал воздух.
Я подняла голову.
Грузовик. Огромный. С рекламой на борту — улыбающаяся семья на фоне загородного дома, и надпись: «Счастливое пенсионное страхование. Позаботься о будущем сегодня».
Он летел на красный.
Мир замедлился. Так всегда бывает в такие моменты — по крайней мере, так говорят люди, которые пережили нечто подобное. Только я не пережила.
Я успела подумать три вещи.
Первая: «Какой идиотский рекламный слоган».
Вторая: «Барсик останется без корма».
И третья: «Интересно, а больно будет?»
Боли не было.
Только короткий, резкий звук — такой, будто кто-то выключил телевизор из розетки. Не грохот, не скрежет, а именно щелчок. Тихое, окончательное «щёлк».
И тишина.
А потом — ощущение падения.
Я падала сквозь что-то густое и холодное. Не воду. Скорее, кисель. Или тот самый суп с фрикадельками, о котором я мечтала, только ледяной. Меня тащило вниз, и я не могла вздохнуть, не могла пошевелиться, не могла даже испугаться толком — настолько всё произошло быстро.
Перед глазами мелькали картинки. Наша кухня. Кот на подоконнике. Мама, смеющаяся в телефонную трубку. Офисный кулер с вечно пустой бутылью, которую никто не хочет менять. Иван Сергеевич с дрожащими усами.
А потом — стоп-кадр. Лицо. Незнакомое. Женское. Бледное, с белыми волосами и светящимися зрачками. Оно смотрело на меня из зеркала, которого я никогда не видела.
— Кто ты? — хотела спросить я, но рот не открылся.
Лицо в зеркале улыбнулось — и исчезло.
А я очнулась.
Знаете это чувство, когда просыпаешься утром и первую секунду не понимаешь, где ты и какой сегодня день? У меня так было однажды после корпоратива, когда я уснула в переговорной, положив голову на папку с договорами. Тогда я открыла глаза, увидела потолок офиса и испытала секундное замешательство.
Сейчас всё было в тысячу раз хуже.
Я лежала на чём-то твёрдом. Очень твёрдом. Камень. Определённо камень. Холодный, шершавый, ни намёка на матрас или хотя бы коврик. Позвоночник немедленно сообщил мне, что ему это не нравится, и вообще он уже не в том возрасте, чтобы спать на полу.
Запах. Первое, что я почувствовала — запах. Пахло так, будто я оказалась в подвале заброшенной церкви, куда веками не заходили люди, зато заходили плесень, сырость и какие-то мелкие животные, которые там и умерли. Плюс озон. Много озона. И что-то ещё — сладковатое, дымное. Ладан? Нет, скорее, жжёный сахар. Или маршмеллоу, которое подпалили на костре.
Я попыталась сесть и не смогла.
На голову давила тяжесть. Не просто давила — она впивалась в кожу десятком маленьких острых точек. Корона? Обруч? Я подняла руку (рука двигалась с трудом, будто чужая) и нащупала металл. Холодный, грубо обработанный. Пальцы скользнули по выступам и наткнулись на что-то острое. Я вздрогнула.
Шипы. Или гвозди. Железные острия, торчащие внутрь, к коже головы. Но — вот странность — они не протыкали кожу. Только касались. Слегка. Как напоминание.
На мне было что-то ещё. Одежда? Я опустила взгляд, насколько позволяла тяжесть на голове, и увидела… кожу. Чёрную. Много чёрной кожи. Корсет? Да, корсет. Затянутый так туго, что дышать можно было только короткими, поверхностными вдохами. Лёгкие протестовали. Диафрагма возмущалась. Каждое движение давалось с усилием.
— Прекрасно, — прохрипела я. — Просто прекрасно.
Голос звучал странно. Будто не мой и мой одновременно. Та же интонация, тот же тембр, но что-то неуловимо изменилось. Словно я говорила в микрофон, на который наложили лёгкий эффект эха. Или как будто кто-то ещё произносил слова вместе со мной, на долю секунды позже.
Я моргнула и попыталась сфокусировать зрение. Полумрак. Высоко надо мной — каменный свод, уходящий в темноту. Стен не видно. Только колонны — толстые, грубо вытесанные, уходящие вверх и теряющиеся в тенях. Вдоль колонн — огни. Свечи. Десятки, нет, сотни свечей. Но… чёрных?
Я прищурилась. Да. Свечи были из чёрного воска. И пламя у них было странное — не жёлтое и не оранжевое, а белёсое, почти белое, с голубоватым отливом. И они не пахли воском. От них тянуло чем-то минеральным. Мелом. Или известью.
Пламя не трепетало. Оно стояло ровно. Слишком ровно. Как нарисованное.
— Так, Маша, — сказала я себе. — Дыши. Просто дыши. Ты справлялась с квартальными отчётами в пятницу вечером. Ты пережила собеседование у Ивана Сергеевича. Ты однажды распутала клубок из пятнадцати проводов. Ты справишься и с этим. Чем бы «это» ни было.
Я сделала глубокий вдох. Корсет протестующе скрипнул.
— Ладно. План А. Не паниковать. План Б. Собрать информацию. План В… придумаем позже.
Я попробовала приподняться на локтях. Руки дрожали, но слушались. Медленно, очень медленно я приняла положение полусидя. Голова кружилась, и корона на ней опасно покачнулась. Я придержала её рукой, боясь, что шипы всё-таки вопьются в кожу.
Теперь я видела больше. Зал. Огромный. По-настоящему огромный, не как в кинотеатре, а как… как собор, только мрачнее. Пол — каменные плиты, грубо подогнанные друг к другу, с трещинами, из которых пробивался слабый сиреневый мох. Стены уходили ввысь на десятки метров, теряясь в тенях, и где-то там, в вышине, угадывались стрельчатые окна, забранные чем-то, похожим на витраж. Но свет сквозь них не проходил.
И повсюду — свечи. Чёрные. Сотни. Тысячи. Они стояли в канделябрах, подвешенных к стенам; они плавали в чашах, наполненных тёмной жидкостью; они горели прямо на полу, образуя какие-то геометрические фигуры.
И люди.
Или не люди?
Вокруг алтаря (а я лежала именно на алтаре — теперь я это поняла, ощутив под собой возвышение из тёмного камня, покрытое вырезанными символами, которые слегка светились изнутри) стояли фигуры. Много. Может, тридцать. Может, пятьдесят. В балахонах. Глубокие капюшоны скрывали лица, но я чувствовала взгляды. Десятки взглядов, направленных на меня.
И они пели.
Я не сразу поняла, что это пение. Сначала мне показалось, что это ветер. Или скрежет камня. Но потом я разобрала слова — латынь? Или что-то похожее на латынь, только более… гортанное? Слова звучали низко, вибрирующе, и от каждого из них у меня во рту появлялся металлический привкус. Как будто я лизала батарейку.
— Эй, — сказала я тихо. — Эй, вы меня слышите?
Фигуры не ответили. Пение продолжалось.
Я попыталась подняться на ноги и обнаружила, что мои запястья связаны. Но не верёвкой. Не цепью. Светящиеся алые нити обхватывали запястья, тянулись куда-то вверх, к сводам зала. Тёплые. Они были тёплыми. Я дёрнулась — нити натянулись, но не причинили боли, только загудели чуть громче. Как струны. Или как провода под напряжением.
— Чудесно. Просто чудесно. Связана. В корсете. В короне с гвоздями. И поют. — Я облизнула пересохшие губы и попробовала улыбнуться. — Если это очередной тимбилдинг, Иван Сергеевич превзошёл сам себя.
Шутка не помогла. Пение становилось громче. Слова ускорялись, наползали друг на друга, и воздух в зале начал сгущаться. Дышать стало тяжелее. Корсет сжимался с каждым вдохом. Свечное пламя вспыхнуло ярче, и тени на стенах пришли в движение.
И тут я увидела ЕГО.
Он стоял перед алтарём, но я не заметила его раньше — то ли он появился только сейчас, то ли мой испуганный мозг отказывался его воспринимать. Высокий. Очень высокий. Метр девяносто? Два? Плечи развёрнуты, но осанка не гордая, а скорее усталая. Как человек, который слишком долго держал спину прямо не из гордости, а из необходимости.
Сюртук. Цвета запёкшейся крови. Не алый, не красный, а именно что бурый, с тёмным отливом. Идеально скроенный, подчёркивающий фигуру, но не обтягивающий. Серебряные пуговицы, тускло поблёскивающие в свете свечей. Под сюртуком — чёрная рубашка с высоким воротником. Брюки, заправленные в сапоги. Сапоги до колена, из какой-то тёмной кожи, с серебряными пряжками.
Волосы. Чёрные. Не крашеные, не тёмно-каштановые, а именно чёрные, как вороново крыло, и длинные — ниже лопаток. Они ниспадали на плечи волнами, и каждый волосок, казалось, жил своей жизнью. В свете чёрных свечей они отливали синевой.
И лицо.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Бледное — не бледное, а белое. Фарфоровое. Без единого изъяна. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия челюсти. Губы чуть бледнее, чем следовало бы, сжатые в линию — ни намёка на улыбку. Брови — две чёрные дуги, сейчас сведённые к переносице.
А глаза.
Серые. Нет, не серые. Серебряные. Как грозовое небо перед бурей. Или как расплавленный металл, который вот-вот застынет. С вертикальными зрачками. Тонкими, как иглы.
Я смотрела в эти глаза, и где-то в глубине моей души, под слоями шока, страха и недоумения, рождалась совершенно неуместная, абсолютно идиотская мысль: «Таких красивых мужчин не было даже в дорамах».
Я тут же обругала себя за эту мысль. Маша, возьми себя в руки! Ты лежишь на алтаре в каком-то подземном соборе, связанная светящимися нитями, окружённая поющими фигурами в капюшонах, а в тебя смотрит мужчина со змеиными зрачками — и ты думаешь о дорамах?!
Но мысль не уходила. Она засела где-то в подкорке и тихо хихикала.
Мужчина — нет, не мужчина, существо; я уже понимала, что человеком он не был — сделал шаг к алтарю. Его движение было плавным, неестественно плавным. Как будто он не шёл, а скользил. Или как будто тени на полу переносили его с места на место.
Пение смолкло.
Тишина обрушилась на зал, как молот на наковальню. В ушах зазвенело. Я слышала собственное дыхание — частое, испуганное. Слышала, как кровь стучит в висках.
Существо наклонилось ко мне.
Теперь я видела детали. Тонкие паутинки морщин в уголках глаз (усталость, подумала я; он устал, действительно устал). Едва заметный шрам на скуле — тонкая белая полоска, рассекающая левую бровь пополам. Ресницы — длинные, чёрные, слегка дрогнувшие, когда наши взгляды встретились.
Он открыл рот, и я заметила, что зубы у него чуть острее, чем должны быть. Особенно клыки. Не вампирские, нет, но… острые.
Он заговорил.
Голос. Если бы грозовые облака могли говорить, они говорили бы именно так. Низкий. Глубокий. С лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или, наоборот, не спал несколько дней. И с отзвуком — тем же эхом, что чувствовался в моём собственном голосе, только сильнее. Словно он говорил из глубины колодца.
— Невеста доставлена.
Он произнёс это без эмоций. Как доклад. Как констатацию факта. Как будто он говорил: «Курьер приехал» или «Совещание перенесли на вторник».
Невеста?!
Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся от меня и обращался к кому-то в глубине зала.
— Принесите Книгу Заклятий и…
Он сделал паузу. Я успела подумать: «Книгу чего? Каких ещё заклятий?!» — но то, что он сказал дальше, заставило меня забыть о книге.
— …и благовония от моли. Тут сыро.
Я моргнула. Моргнула ещё раз.
Благовония? От моли? Сыро?!
Мой мозг, специализирующийся на обработке корпоративного бреда, совершил героическое усилие и выдал единственную возможную реакцию — нервный смех.
Я засмеялась.
Смех вырвался из меня, как воздух из проколотого шарика — неконтролируемый, истеричный, слишком громкий для этого мрачного зала. Эхо подхватило его и размножило, швыряя о стены. Сотни Маш смеялись вместе со мной, и это было жутко. Но остановиться я не могла.
Фигуры в капюшонах зашевелились. Мужчина повернулся ко мне. В его серых глазах мелькнуло что-то — удивление? Раздражение? Любопытство?
— Ей смешно, — произнёс он. Всё так же безэмоционально. Но теперь в его голосе мне почудилась крошечная, почти незаметная нотка растерянности.
— Смешно? — выдавила я между приступами смеха. — Вы… вы сказали… от моли… в этом… в этом всём…
Я попыталась жестом обвести зал, но связанные руки не позволили. Алые нити загудели громче.
— Сыро, — закончил он за меня. — Я знаю, что я сказал. Вы считаете, забота о сохранности магических артефактов и текстиля — это смешно?
Его голос звучал серьёзно. Он действительно считал это важным. Моль. В подземном соборе. Где только что пели что-то на латыни.
Я засмеялась ещё громче.
Смех перешёл в икоту. Икота — в кашель. Корсет сжал грудную клетку с новой силой, и я задохнулась. Слёзы брызнули из глаз и потекли по щекам, смывая остатки туши (или это была не тушь? я ведь не красилась сегодня? Или красилась? Я запуталась).
Существо смотрело на меня. Долго. Пристально. Потом повернуло голову вправо и произнесло куда-то в темноту:
— Бартоломью.
И из темноты вышло нечто.
Если первое существо было прекрасным в своей жути, то это было жутким без всяких оговорок.
Рост. Метра три, не меньше. Может, три с половиной — под сводами зала трудно было судить. Оно двигалось, и его тело… текло? Нет, не правильное слово. Переливалось? Сгущалось? Это была тень, обретшая объём — но не трёхмерный, а какой-то другой, чуждый геометрии. Гуманоидная фигура, сотканная из дыма и темноты, но внутри этой темноты горели два алых глаза. Не светились — именно горели. Как угли.
Оно приближалось, и с каждым его шагом пол подрагивал. В его руках — огромных, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями — был серебряный поднос. Серебряный! В этом мрачном зале, среди чёрных свечей и поющих фигур, это существо несло серебряный поднос, на котором стояла чаша.
— Мой господин, — произнесло оно.
Голос. Бархатный. Глубокий. С безупречным произношением. Таким голосом должен говорить церемониймейстер на королевском приёме. Или диктор на радио, ведущий ночную программу о классической музыке. Ни рычания. Ни шипения. Только достоинство и лёгкий оттенок покорности.
Я перестала смеяться. Икота ещё сотрясала тело, но теперь к ней примешался холодный, липкий ужас.
Тень с алыми глазами склонилась над алтарём — надо мной — и поставила чашу рядом с моей головой. От чаши шёл пар. Приятно пахло. Травой? Бергамотом?
— Чай, мой господин, — объявила тень.
Чай.
Чай?!
Я зажмурилась. Досчитала до трёх. Открыла глаза.
Тень всё ещё была здесь. Мужчина со змеиными зрачками всё ещё смотрел на меня. Свечи всё ещё горели ровным, немигающим пламенем.
— Хорошо, Бартоломью, — кивнул господин. — Оставь поднос.
Бартоломью. Тень звали Бартоломью. Архидемон с серебряным подносом и безупречными манерами. Который принес своему господину чай. В алтарный зал. Посреди жуткого ритуала.
— Так, — сказала я. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём прорезалась знакомая интонация — та самая, с которой я говорила с подрядчиками, срывающими сроки сдачи объекта. — Давайте проясним. Меня зовут Маша. Мария Игоревна Копейкина. Менеджер по продажам. Я живу в Москве, в районе Беговой. У меня есть кот Барсик, ипотека и начальник с дрожащими усами. Я стояла на переходе у «Белорусской», потом был грузовик, а потом — вы. Кто вы? Где я? И почему на мне ЭТО?
Я дёрнула связанными руками, указывая на корсет и корону.
Мужчина взял чашу с чаем (я видела, как его пальцы — длинные, бледные, с безупречным маникюром — обхватили серебряный край) и поднёс к губам. Сделал глоток. Медленно. Неторопливо. Как будто у него было всё время этого мира и ещё немного в запасе.
Потом опустил чашу и посмотрел на меня.
— Вы — леди Морана де Мортем, — произнёс он. — Моя наречённая невеста. На вас подвенечный наряд Дома Теней. А я — Лорд Рейвенар Шепчущий-во-Тьме, Пожинатель Скорби, Король Ночи и Хранитель Западных Пределов Бездны.
Он замолчал. Я молчала тоже. В моей голове происходила сложная аналитическая работа, результат которой можно было выразить одной фразой: «Что?!»
— Но поскольку вы, кажется, не вполне осознаёте происходящее, — продолжил он, и в его голосе мелькнула тень того, что можно было бы назвать снисхождением, — можете звать меня просто лорд Рейвенар.
Я попыталась сесть. Алые нити натянулись, не пуская.
— Лорд? — переспросила я. — Какой ещё лорд? У нас в России сто лет как отменили дворянство! И я не Морана! Я — Маша!
— Были Машей, — поправил он, снова прикладываясь к чаше. — Теперь вы — леди Морана. Ваша душа была призвана в это тело ритуалом Переселения. Прежняя владелица, кхм, добровольно покинула его.
— Добровольно? — В моём голосе звенело недоверие.
— Относительно добровольно, — уточнил Рейвенар, и в уголках его губ что-то дрогнуло. — Обстоятельства вынудили её принять решение в пользу досрочного расторжения контракта с реальностью. Мы не стали уточнять детали.
— Вы её убили?!
— Она сама отравилась, — вмешался Бартоломью. Его бархатный голос прозвучал укоризненно. — Я лично подавал ей бокал. Она настояла. Отказывать леди — не в моих правилах.
Тень склонила голову. В алых глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Вы хотите сказать, что я… что моя душа… в чужом теле? Что я умерла? И теперь я — какая-то Морана, которая сама отравилась?
— В общих чертах — да, — кивнул Рейвенар. — Добро пожаловать в Империю Терра-Нуар.
Он произнёс это тем же тоном, каким говорят: «Добро пожаловать в наш отель. Вот ваш ключ. Лифт направо».
И тут я сделала то, что делала всегда в стрессовых ситуациях. Я начала смеяться. Но теперь это был не истерический смех. Это был смех человека, который понял, что всё происходящее — абсолютный, невероятный, грандиозный бред, и единственный способ не сойти с ума — принять это и идти дальше.
Я смеялась, а слёзы катились по щекам, и алые нити гудели, и чёрные свечи мерцали, и огромная тень с подносом стояла рядом, и прекрасный монстр со змеиными глазами пил чай, глядя на меня с выражением вежливого недоумения на бледном лице.
— Скажите, — выдавила я, отсмеявшись, — а можно мне тоже чаю?
Рейвенар моргнул. Вертикальные зрачки сузились. Он не ожидал этого вопроса.
— Бартоломью, — медленно произнёс он, — принеси леди Моране чаю. И… возможно, одеяло. Ей холодно.
— Сию минуту, мой господин, — отозвалась тень и двинулась прочь, унося с собой серебряный поднос.
А я осталась лежать на алтаре, связанная светящимися нитями, в корсете и короне с гвоздями, и думала о том, что где-то в Москве мой кот Барсик остался без ужина, мой начальник получит недоделанный отчёт, а моя ипотека… что ж, ипотека больше не моя проблема.
И это было единственной хорошей новостью за весь этот безумный день.
Пока Бартоломью отсутствовал (а отсутствовал он, надо признать, довольно долго — то ли кухня была далеко, то ли у демонов свои представления о времени), я пыталась собрать разбегающиеся мысли в кучу.
Итак. Факты.
Факт первый: я умерла. Меня сбил грузовик. Это… неприятно. Очень неприятно. Я не хотела умирать. У меня были планы на вечер. На неделю. На жизнь. Я хотела открыть приют для животных когда-нибудь. Я хотела съездить в отпуск — настоящий, не на три дня в Турцию, а куда-нибудь далеко, где горы, или море, или и то и другое. Я хотела научиться печь круассаны. Я хотела перекрасить стены в гостиной.
Теперь — не хочу? Не могу? Вопрос.
Факт второй: моя душа (сознание? личность? что-то такое) перенеслась в чужое тело. В тело женщины по имени Морана де Мортем. Которая, судя по всему, была невестой этого… этого существа. Лорда Рейвенара. И которая по какой-то причине решила покончить с собой накануне свадьбы.
Я покосилась на жениха. Он стоял у алтаря, допивал чай и смотрел куда-то в глубину зала. Профиль — чёткий, как на античной монете. Поза — расслабленная, но не небрежная. Так стоят люди, привыкшие к власти. Или к тому, что их все боятся.
Я его не боялась.
Нет, это неправда. Боялась. Очень боялась. Но страх был странный — не животный ужас, заставляющий кричать и бежать, а холодное, зябкое чувство где-то в животе. Как перед экзаменом. Или как в детстве, когда идёшь по тёмному коридору и знаешь, что там никого нет, но всё равно ускоряешь шаг.
К тому же я до сих пор не могла избавиться от мысли, что он красивый. Это раздражало. Это было неуместно. Но факт оставался фактом: Лорд Рейвенар был самым красивым существом, которое я когда-либо видела, включая всех актёров, моделей и того случайного бариста в кофейне на «Маяковской», с которым я три месяца мечтала познакомиться, но так и не решилась.
Факт третий: я нахожусь в Империи Терра-Нуар. Что это такое — понятия не имею. Судя по антуражу — какая-то вариация мрачного фэнтези. Свечи, алтари, тени, демоны в качестве дворецких. И магия. Определённо магия.
Я пошевелила пальцами, чувствуя, как алые нити отзываются на движение — теплеют, гудят чуть громче. Магия. Настоящая. Не спецэффекты, не иллюзия, не розыгрыш.
Я умерла и попала в магический мир.
Где-то в глубине души девочка-подросток, зачитывавшаяся когда-то фэнтези, сейчас прыгала от восторга. Взрослая Маша-менеджер хотела дать ей подзатыльник.
— Итак, — сказала я вслух, прерывая молчание, — ритуал Переселения. Можно поподробнее?
Рейвенар повернул голову. Медленно. Плавно. Его глаза блеснули в свете свечей.
— Это древний обряд, — произнёс он. — Он позволяет призвать душу из другого мира и вселить её в тело, покинутое прежним владельцем. Тело леди Мораны оказалось… вакантным. Ритуал выбрал вас.
— Выбрал? — Я усмехнулась. — То есть я выиграла в лотерею? Мне должны были позвонить и сообщить? Или прислать СМС? «Поздравляем, Мария Игоревна, вы стали счастливой обладательницей чужого тела и мрачного жениха. Заберите приз по адресу: Терра-Нуар, замок Ужас, алтарный зал».
Бартоломью, неслышно вернувшийся с подносом, издал звук, похожий на сдавленный кашель. Я повернула голову и увидела, что алые глаза тени слегка прищурены. Он что, смеялся?!
— Прошу прощения, леди Морана, — произнёс он, подавая мне чашу с чаем. — У меня першит в горле.
— У вас есть горло? — вырвалось у меня.
— Разумеется. Как и всё остальное, необходимое для достойного существования. Просто оно… не вполне материально в данный момент. Сахар?
Он протянул мне серебряную сахарницу.
Я взяла чашу (нити на запястьях ослабли ровно настолько, чтобы я могла двигать руками в ограниченном диапазоне) и сделала глоток. Чай был хороший. Чёрный. С бергамотом. Горячий, но не обжигающий. В Москве такой подавали в кофейне на углу, куда я забегала по утрам.
От мысли о Москве что-то болезненно сжалось внутри.
— Почему именно я? — спросила я тихо. — Что такого особенного во мне? Я не герой. Не воин. Не маг. Я менеджер по продажам офисной бумаги. У меня даже кошка не выжила — кактус и тот засох.
Рейвенар молчал. Пауза затянулась.
— Ритуал, — сказал он наконец, — не выбирает случайно. Он ищет душу, способную… адаптироваться. Выжить. Душа леди Мораны не справилась. Ваша — справилась. Пока что.
— Пока что?
— Вы всё ещё здесь. Вы смеётесь. Вы требуете чай. Большинство попаданцев, которых мы призывали до вас, либо впадали в кататонию, либо пытались разбить себе голову о стены.
Я вспомнила смех, истерику, слёзы. Да, пожалуй, я держусь неплохо. Хотя разбить голову о стену — звучит заманчиво. Особенно если учесть, что в этой короне даже головой не покачаешь без риска остаться без уха.
— А если я захочу домой? — спросила я. — Вернуться? В своё тело? В свою жизнь?
Рейвенар посмотрел на меня. Долго. Испытующе. Потом ответил — и каждое слово падало тяжело, как камень в воду:
— Ваше тело мертво. Ваша жизнь закончена. Возвращаться некуда.
Я ожидала этих слов. Я знала это. С того самого момента, как очнулась на алтаре, я знала, что дороги назад нет. Но услышать это — всё равно что получить удар под дых.
Несколько секунд я просто сидела, глядя в чашу с чаем. Жидкость чуть подрагивала — мои руки дрожали.
— Понятно, — сказала я наконец. Голос звучал глухо. — Понятно. Хорошо. Ладно. Тогда — что дальше?
— Дальше? — переспросил Рейвенар. В его голосе снова мелькнуло удивление.
— Да, дальше. Каков план? Я должна что-то делать? Куда-то идти? С кем-то драться? Подписывать какие-нибудь документы?
Я вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Вертикальные зрачки дрогнули.
— Вы… — начал он, — вы необычная попаданка.
— Я менеджер, — ответила я. — Я привыкла, что после каждого кризиса следует совещание. А после совещания — список задач. Я умерла? Отлично. Я в чужом мире? Замечательно. Что дальше? Каков регламент?
Бартоломью кашлянул — на этот раз отчётливо.
— Мой господин, — произнёс он, — кажется, ритуал в этот раз сработал особенно удачно.
— Кажется, да, — медленно произнёс Рейвенар. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Удивление? Любопытство? Или что-то ещё?
Он допил чай, поставил чашу на алтарь и протянул мне руку.
— Позвольте помочь вам подняться, леди Морана. Или вы предпочитаете, чтобы вас называли Марией Игоревной?
Я посмотрела на его руку. Длинные пальцы. Ухоженные ногти. Никаких когтей — они, видимо, втягивались. Серебряное кольцо на безымянном пальце с крупным чёрным камнем.
— Можно просто Маша, — сказала я и вложила свою ладонь в его.
Кожа была холодной. Но не ледяной — просто прохладной. Как человек, который долго держал руки в холодной воде.
Он потянул меня вверх — легко, без усилий, будто я ничего не весила, — и я встала на ноги. Корсет тут же напомнил о себе, впиваясь в рёбра. Корона качнулась, и я вцепилась в неё свободной рукой.
— Бартоломью, — сказал Рейвенар, не оборачиваясь, — проводите леди в её покои. Пусть отдохнёт. Завтра… завтра поговорим о деталях соглашения.
— Соглашения? — переспросила я, но он уже отпустил мою руку и отступил в тень.
Буквально в тень. Свечи мигнули, и Рейвенар исчез — растворился в темноте между колоннами, как будто его и не было.
Я осталась стоять посреди зала. Связанная. В короне. В корсете. Рядом с трёхметровым демоном-дворецким.
И знаете что?
Почему-то мне было не так страшно, как пять минут назад. Может, дело было в чае. Может — в том, что я наконец получила ответы (пусть и не все). А может — в том, что я твёрдо решила: если уж я умерла и попала в другой мир, то я не собираюсь быть пешкой в чужой игре.
Я — Маша Копейкина. Менеджер. Я организую любой хаос. Даже если этот хаос — целая магическая империя.
— Леди Морана, — произнёс Бартоломью, прерывая мои мысли, — прошу следовать за мной. Я покажу вам ваши покои.
— И зовите меня Машей, — сказала я, делая шаг вслед за ним. — Леди Морана звучит как название сорта сыра.
Тень издала звук, подозрительно похожий на смешок, но ничего не ответила.
Мы двинулись через зал. Мои шаги гулко отдавались от каменных плит. Свечи гасли одна за другой, погружая пространство за моей спиной во тьму.
Я не оборачивалась.
Я шла вперёд — в новый мир, новую жизнь и, судя по всему, в очень, очень странное будущее.
И единственное, о чём я по-настоящему жалела в этот момент, — что так и не купила Барсику корм.
Коридор, по которому вёл меня Бартоломью, был длинным и извилистым. Факелы на стенах горели тем же ровным, белёсым пламенем, что и свечи в зале. В их свете я могла разглядеть каменную кладку — грубую, потемневшую от времени, кое-где покрытую мхом. Мох был сиреневым. Он слабо светился, как будто в нём жили крошечные светлячки.
Мы прошли мимо ряда дверей — высоких, стрельчатых, обитых железом. Некоторые были приоткрыты, и из них доносились звуки: шорох, скрип, чей-то далёкий, неразборчивый шёпот. Я старалась не смотреть в эти проёмы. Мало ли что можно увидеть в замке Тёмного Властелина.
