Kitabı oxu: «Квантовая петля»

Пролог. Эффект наблюдателя

Реальность – это подонок.

Максим Корсаков знал это с той самой секунды, как впервые погрузился в квантовую петлю семь лет назад. Тогда, в двадцать три, он ещё верил, что реальность можно обмануть, перехитрить, согнуть под себя, как податливый металл. Теперь, в тридцать, он знал: реальность только делает вид, что подчиняется. Она уступает здесь, чтобы ударить там, где не ждёшь.

Он лежал на спине в вентиляционной шахте космической станции «Титан-9» и смотрел, как над его лицом, в пяти сантиметрах от переносицы, медленно вращаются лопасти вентилятора. Обороты были рассчитаны так, чтобы промежуток между лопастями появлялся в одной точке каждые 0,73 секунды. Достаточно, чтобы просунуть руку. Или голову. Но только если точно рассчитать момент.

– Ты там скоро? – зашипел голос в наушнике. – У меня тут клиент нервничает.

Максим не ответил. Он считал про себя.

Семь лет назад, во время первого погружения, он чуть не сошёл с ума. Не от страха – от ощущения. Представьте, что вы надеваете чужую кожу. Чужие руки, чужие ноги, чужая память, которая не ваша, но которую вы почему-то помните. Чужой запах изо рта по утрам. Чужой страх перед высотой, которого у вас никогда не было. Чужая жена, которая смотрит на вас и не понимает, почему муж стал чуть иначе дышать по ночам.

Первый год после каждого прыжка он пил. Потом научился разделять.

Теперь это была просто работа.

– Четыре… три… два…

Лезвие вентилятора пронеслось в сантиметре от виска. Максим рванул корпус вверх, просунул плечи в узкое пространство между лопастями и через полсекунды уже катился по другую сторону шахты, в технический отсек, где пахло озоном и горелым пластиком.

В отсеке было темно. Только аварийные огни пульсировали красным, выхватывая из мрака контуры реакторных стержней. Станция умирала. Медленно, но неумолимо. Три часа назад здесь рванул кислородный баллон – классическая «случайность», за которой стояли вполне конкретные люди с вполне конкретными счетами в офшорных банках.

Задача Максима была простой: найти исполнителя, считать его память до того, как станция окончательно разгерметизируется, и вернуться в своё время с доказательствами. Рядовое задание. Одно из десятков.

– Второй, я на позиции, – прошептал он, поднимаясь на ноги. – Где цель?

– Двадцать метров на север, в диспетчерской. Сидит под столом и молится. Торопись, у тебя семь минут до отключения аварийного контура.

Максим двинулся вдоль стены, стараясь ступать бесшумно. Тело, в котором он находился, принадлежало местному сантехнику по имени Хуан – тихому пьянице, которого никто не замечал. Идеальный контейнер для внедрения. Хуан уже две недели как числился мёртвым в официальных отчётах, но здесь, в этой ветке реальности, он всё ещё дышал, пил дешёвое пиво и чинил протекающие трубы.

Настоящий Хуан умер бы через три дня от сердечного приступа. Максим просто немного ускорил процесс.

Так было проще.

В диспетчерской действительно кто-то был. Максим увидел его через разбитое стекло: мужчина в форме инженера лет сорока, сжавшийся в комок под столом пульта управления. Он трясся и бормотал что-то неразборчивое. В руке – распечатка с показаниями датчиков, которые уже не имели значения.

Максим вошёл тихо, но мужчина всё равно поднял голову. Глаза у него были белые от ужаса.

– Ты… ты кто? – прохрипел он.

– Сантехник, – сказал Максим, приближаясь. – Трубы текут.

Это была шутка, но мужчина не понял. Он вообще мало что понимал сейчас, кроме одного: смерть рядом. Она стояла перед ним в синем комбинезоне с разводным ключом в руке.

– Не подходи, – мужчина попытался вжаться в стену. – Я ничего не делал. Это не я. Это они…

– Я знаю, – мягко сказал Максим. Он присел на корточки напротив, стараясь не делать резких движений. – Я знаю, что не ты. Я знаю, что тебя заставили. Знаю про дочь, которую они забрали. Знаю про угрозы.

Мужчина замер. В белых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

– Откуда… откуда ты знаешь про дочь?

– Я много чего знаю, Хорхе. Я знаю, что ты не хотел этого делать. Я знаю, что ты пытался саботировать взрыв, но они поставили дублёра. Я знаю, что сейчас ты думаешь только о том, увидят ли твои родители твоё тело, когда станцию прибуксируют на орбитальное кладбище.

Хорхе всхлипнул.

– Я не хотел… я просто…

– Я знаю. – Максим протянул руку и положил ладонь на плечо мужчины. Ладонь была чужой – мозолистой, с въевшейся грязью под ногтями, с татуировкой якоря на запястье. Рука Хуана. – Я здесь, чтобы помочь тебе. Но для этого мне нужно, чтобы ты закрыл глаза и расслабился. Просто на минуту.

Хорхе смотрел на него с недоверием. Вокруг гудели сирены, воздух становился разреженным – система жизнеобеспечения работала в аварийном режиме.

– Кто ты? – спросил Хорхе одними губами.

Максим улыбнулся. Улыбка вышла усталой.

– Сантехник, – повторил он. – Чищу засоры во времени.

Имплант в его затылке запульсировал теплом. Максим закрыл глаза и провалился в память Хорхе, как в тёмную воду.

Он открыл глаза в своей реальности.

Белый потолок реанимационного отсека, пахнет озоном и стерилизатором. Где-то гудит вентиляция. Тело ломит, будто после недели на сквозняке, – стандартное последствие долгого пребывания в чужом контейнере.

– Возвращение успешное, – произнёс механический голос над ухом. – Длительность погружения: 72 часа 14 минут субъективного времени. Стабильность петли: 97,3 процента.

Максим приподнялся на локтях. Рядом с капсулой стояла молодая женщина в белом халате – дежурный медик, имени которой он не помнил. Они менялись каждую неделю.

– Воды? – спросила она.

– Кофе, – сказал Максим. – Тройной эспрессо, без сахара. И дайте мне коммуникатор.

Женщина кивнула и исчезла. Максим сел, свесив ноги с капсулы. Пальцы дрожали – тоже норма. Организм отвыкает от чужой биохимии.

Он посмотрел на свои руки. Свои. Не руки Хуана-сантехника с татуировкой якоря. Свои, с тонкими шрамами на костяшках – память о детстве, полном драк и синяков. Интересно, помнит ли сейчас Хуан, что с ним случилось? Обычно контейнеры просыпались с провалом в памяти на несколько дней. Головная боль, тошнота, чувство, будто жил чужую жизнь. Через неделю проходило. Через месяц они вообще забывали, что что-то было.

Удобно.

Медик вернулась с кофе и планшетом. Максим взял и то и другое. Кофе обжёг горло – горячий, крепкий, именно то, что нужно. На планшете светилось уведомление:

«Операция „Крот“. Статус: выполнено. Материалы изъяты, заказчик уведомлён. Рекомендовано: отдых 48 часов».

Он отставил планшет. Сорок восемь часов. Чёрт, хорошо.

– Максим Андреевич, – голос медика заставил его поднять голову. – Вам ещё нужно подписать отчёт и пройти сканирование коры. Но это можно сделать через час, если хотите отдохнуть.

– Через час, – согласился он.

Тело уже начинало приходить в себя. Дрожь утихала, мышцы переставали ныть. Скоро можно будет встать и пойти в душ, а потом – домой.

Домой.

Мысль о доме всегда действовала на него как наркотик. Тёплая волна разливалась в груди, стоило только представить: запах Лениных духов в прихожей, разбросанные игрушки в коридоре, Алиса, которая обязательно выбежит встречать, повиснет на шее и начнёт тараторить о том, что случилось за день.

– Папа, а ты знаешь, что у белых медведей чёрная кожа?

– Папа, а почему небо голубое?

– Папа, а ты сегодня опять спасал мир?

Максим усмехнулся. Алисе было семь, и она свято верила, что папа работает кем-то вроде супергероя. Мама говорила – просто спасателем в МЧС, но Алиса не верила. Слишком часто папа уходил и приходил не вовремя, слишком странно выглядел после работы, слишком многого не мог объяснить.

Однажды она спросила: «Папа, а почему у тебя глаза иногда становятся чужие?»

Он тогда аж поперхнулся чаем.

Лена приписала это детской фантазии. Но Максим запомнил.

– Корсаков, ты живой?

В дверях стоял Стас Ковальчук – напарник, друг, единственный человек в «Хроносе-9», с которым Максим мог быть собой. Стас не пилотировал – у него не было нужных параметров мозга для синхронизации с имплантом. Он был техником, оператором связи, человеком, который держал Максима за ниточку, пока тот болтался в чужих телах в чужих временах.

– Живее всех мёртвых, – отозвался Максим.

Стас подошёл, хлопнул его по плечу. Лицо у него было озабоченное.

– Там тебя руководство ищет. Срочно.

– У меня сорок восемь часов отдыха. Сказали же.

– Сказали. – Стас понизил голос. – Но это другое. Пришёл вызов с самого верха. Прямое распоряжение Совета.

Максим замер с чашкой у губ.

Совет Временного Контроля собирался только для критических миссий. Для тех, где на кону стояли миллионы жизней. Для тех, где ошибка пилота означала не просто провал операции, а нечто гораздо худшее – разрыв ткани реальности, парадокс, который невозможно исправить.

– Что случилось? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Не знаю. – Стас пожал плечами. – Мне не докладывают. Но они вызвали всех свободных пилотов. Ты, Вересаева, Громов. Сказали: через час быть в Зале Собраний.

Максим допил кофе одним глотком. Вкус вдруг стал металлическим.

– Через час так через час.

Он встал, чувствуя, как противно ноют колени – всегдашняя реакция на выход из петли. В душе он всё-таки успеет. И домой позвонит по дороге. Скажет Лене, что задерживается. Скажет Алисе, что привезёт ей тот самый конструктор, который она просила на прошлой неделе.

Но он ещё не знал, что конструктор ей уже не понадобится.

Зал Собраний находился на пять уровней ниже капсульного отсека. Максим спускался в лифте и чувствовал, как с каждым этажом воздух становится тяжелее – герметичные переборки, системы защиты от временных аномалий, свинцовые пластины в стенах. Здесь, в сердце «Хроноса-9», время текло иначе. Часы отставали на семнадцать секунд от официального времени Москвы – кто-то когда-то пошутил, что это плата за возможность прыгать через десятилетия.

В зале уже были люди. Максим узнал Анну Вересаеву – высокую блондинку с холодными глазами, лучшего пилота их поколения. Она сидела в кресле с прямой спиной и смотрела перед собой, не моргая. Рядом с ней переминался с ноги на ногу Илья Громов – молодой, нервный, с вечно взлохмаченными волосами. Илья был талантлив, но слишком эмоционален для этой работы. Максим иногда удивлялся, как его ещё не списали.

– Корсаков, – кивнула Анна.

– Вересаева. Громов. – Максим сел рядом. – Что известно?

– Ничего, – отозвался Илья. – Держат в неведении, как школьников. Сказали – ждать.

Они ждали. Минуту, две, пять. Максим думал об Алисе. Она сейчас в школе – или уже дома? Лена забирает её в три. Интересно, какой у неё сегодня был день? Может, они пекли печенье, как иногда делают по средам? Алиса любит возиться с тестом, вся перемазывается мукой, а потом гордо показывает папе кривые звёздочки и сердечки.

– Товарищи пилоты.

Голос заставил его вздрогнуть. В зал вошёл человек, которого Максим видел только на голограммах, – директор «Хроноса-9» Виктор Сергеевич Рокотов. Седой, подтянутый, с лицом, которое не выражало ничего, кроме абсолютной уверенности в своей правоте. За ним шли трое в штатском – члены Совета, судя по значкам на лацканах.

– Благодарю, что пришли так быстро, – продолжил Рокотов, занимая место во главе стола. – Ситуация требует немедленного вмешательства.

Он коснулся экрана перед собой, и над столом загорелась голограмма.

Максим знал эту станцию. Её знал каждый – «Эдем-5», крупнейший космический мегаполис на орбите Земли. Сто пятьдесят тысяч постоянных жителей, ещё двести тысяч временных – туристы, учёные, коммерсанты. Собственная экосистема, собственное правительство, собственная валюта. Жемчужина человеческой цивилизации, как любили говорить журналисты.

– Две недели назад, – голос Рокотова стал жёстче, – наша агентурная сеть зафиксировала активность группы «Наследники Земли».

Максим слышал о них. Радикальные экотеррористы, считающие, что человечество должно вернуться на планету и забыть о космосе. Обычно они ограничивались порчей оборудования и пропагандой. Но…

– Они заложили бомбу, – сказал Рокотов, и голограмма сменилась схемой станции. Красная точка пульсировала в самом центре «Эдема» – в районе главного реактора. – Термоядерное устройство. Мощность достаточна, чтобы уничтожить станцию полностью. Время активации – через семнадцать дней по нашему времени. В прошлом, куда вам предстоит отправиться, – через три недели.

В зале повисла тишина.

Триста пятьдесят тысяч человек. Максим вдруг отчётливо представил себе этих людей. Семья из трёх человек в кафе с видом на Землю. Влюблённые, которые кружатся в невесомости в парке развлечений. Учёный, склонившийся над микроскопом в лаборатории. Ребёнок, который держит за руку маму и показывает пальцем на проходящий мимо корабль.

Ребёнок.

– Кто лидер? – спросила Анна. Голос у неё был деловой, без тени эмоций.

– Бывший инженер станции по имени Дмитрий Волков. – Рокотов махнул рукой, и над столом появилось лицо – обычное, непримечательное, с усталыми глазами. – Уволен два года назад за нарушения техники безопасности. Обида переросла в ненависть. Собрал вокруг себя таких же обиженных.

– Мы знаем, где бомба? – спросил Максим.

– Приблизительно. – Рокотов увеличил схему. – Реакторный отсек, уровень семь. Но точное местоположение неизвестно. Бомба замаскирована, возможно, встроена в оборудование. Вам нужно будет внедриться, найти её и обезвредить до того, как Волков активирует детонатор.

Максим смотрел на голограмму и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна – та самая, что всегда приходила перед сложным заданием. Смесь адреналина и страха, приправленная профессиональным интересом.

– Контейнеры? – спросил он.

– Подбираем. – Рокотов кивнул одному из своих помощников, и тот вывел на экран новые лица. – У нас есть три кандидата. Первый – техник-ремонтник, работает в том же секторе. Второй – мелкий контрабандист, крутится в тех кругах, где может пересечься с Волковым. Третий – охранник.

Максим изучал лица. Техник – слишком заметно, слишком много народу его знает. Охранник – жёсткий график, сложно будет маневрировать. Контрабандист…

– Этот, – сказал он, указав на второе фото. – Кто он?

– Артём Соколов, тридцать пять лет, – отчитался помощник. – Замешан в мелких махинациях, два раза привлекался за контрабанду запчастей. Имеет связи с криминальным миром станции. Идеальный вариант – он как раз ищет выход на серьёзных людей.

– Почему он?

Максим пожал плечами.

– Лицо. У него лицо человека, которому нечего терять. Такие легче идут на контакт с террористами.

Рокотов одобрительно кивнул.

– Хорошо. Корсаков, ты пойдёшь по этому профилю. Вересаева – техник, подстрахуешь на станции. Громов – охранник, будешь обеспечивать прикрытие. – Он посмотрел на всех троих. – Задание высшей важности. Триста пятьдесят тысяч жизней. Ошибок не прощу.

Максим кивнул. Внутри холодная волна превратилась в лёд.

– Сколько у нас времени на подготовку? – спросила Анна.

– Двадцать четыре часа. Потом прыжок. – Рокотов встал, давая понять, что аудиенция окончена. – Свободны. Детали получите у координаторов.

Они выходили из зала молча. В лифте, поднимаясь наверх, Илья вдруг спросил:

– Вы когда-нибудь думали, что будет, если мы ошибёмся?

– Не думал, – отрезала Анна.

– Думал, – сказал Максим. – Поэтому не ошибаюсь.

Он вышел из лифта первым и направился к выходу. В кармане вибрировал коммуникатор – Лена прислала сообщение: «Ужин в семь. Алиса сделала для тебя рисунок. Не опаздывай».

Максим улыбнулся и набрал ответ: «Постараюсь. Рисунок покажи».

Через секунду пришла фотография. Алиса стояла посреди комнаты, держа в руках лист бумаги, на котором разноцветными фломастерами была изображена космическая станция, папа в скафандре и маленькая девочка с огромными глазами. Внизу корявыми буквами: «Мой папа спасает мир».

Максим смотрел на рисунок и чувствовал, как лёд внутри тает.

Двадцать четыре часа. Потом прыжок. Потом – три недели в чужой шкуре, среди чужих людей, с одной мыслью: спасти.

Он ещё не знал, что спасение станет проклятием.

Дом находился в старом районе Москвы, который чудом уцелел после реконструкции двадцатых годов. Пятиэтажки из настоящего кирпича, дворы с деревьями, лавочки у подъездов – анахронизм, за который люди платили бешеные деньги. Максим иногда думал, что именно здесь, в этом островке прошлого, он держится за реальность.

Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и на него обрушился запах. Запах дома – смесь Лениных духов, Алисиных красок и чего-то вкусного из кухни.

– Папа!

Маленький ураган врезался в ноги, обхватил колени и повис. Максим наклонился, подхватил дочь на руки и закружил, слушая её визгливый смех.

– Папа, ты представляешь, мы сегодня в школе рисовали космос, и я нарисовала тебя!

– Я видел, – сказал Максим, целуя её в макушку. Пахло шампунем и чуть-чуть – пластилином. – Красивый папа. Прямо как настоящий.

– Ты лучше, – серьёзно сказала Алиса и чмокнула его в щёку. – А мама сказала, что ты опять будешь работать и ужинать с нами не будешь?

– Буду. – Максим поставил дочь на пол и начал разуваться. – Сегодня буду.

Из кухни вышла Лена. У неё было то самое выражение лица – смесь радости и тревоги, которое появлялось всегда, когда он возвращался после задания. Она не знала, чем он занимается на самом деле, но догадывалась. Жёны пилотов всегда догадываются.

– Привет, – сказала она просто.

– Привет.

Они поцеловались – коротко, по-семейному. Максим чувствовал, как Лена задержала дыхание на секунду дольше обычного. Проверяла? Искала в нём признаки того, что он снова был не здесь?

– Рисунок видела? – спросила она, отстраняясь.

– Да. Повесим на стену?

– Уже повесили. В гостиной, над твоим креслом.

Алиса схватила его за руку и потащила в комнату. Рисунок действительно висел над креслом – в рамочке, которую они купили специально для таких случаев. Коллекция Алисиных шедевров росла с каждым месяцем.

– Смотри, это ты летишь спасать станцию, а это я машу тебе с Земли, а это мама плачет, потому что волнуется, – тараторила Алиса, тыча пальцем в разноцветные каракули.

– Мама волнуется? – Максим обернулся к Лене, стоявшей в дверях.

– Я не волнуюсь, – сказала Лена. – Я просто переживаю.

Он улыбнулся. Это была их старая шутка.

– А это кто? – спросил он, показывая на странное существо в углу рисунка.

– Это наш робот, – объяснила Алиса. – Только у нас его ещё нет. Но когда-нибудь будет. Я его уже придумала.

– Как назвала?

– Бублик. Он круглый и весёлый.

Максим рассмеялся. Алиса умела рассмешить его, даже когда внутри всё сжималось от предстоящей миссии.

– Идёмте ужинать, – позвала Лена. – А то всё остынет.

За ужином говорили о пустяках. Алиса рассказывала о школе, о подружке Кате, с которой они поссорились, а потом помирились, о том, что учительница по рисованию сказала, что у неё талант. Лена жаловалась на начальника, который опять повесил на неё чужую работу. Максим слушал, кивал, подкладывал себе еду и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Это было то, ради чего он возвращался. То, ради чего нырял в чужие тела, жил чужой жизнью, видел чужую смерть. Ради этого стола, этих голосов, этого смеха.

– Пап, а ты завтра дома? – спросила Алиса, когда десерт – её любимое яблочное пюре – был съеден.

Максим помедлил с ответом. Лена перестала жевать и посмотрела на него.

– Завтра, наверное, нет, – сказал он наконец. – Работа.

– Опять? – В голосе Алисы послышалась обида. – Ты всегда работаешь.

– Такой у тебя папа, – Максим потрепал её по голове. – Спасатель.

– Спасатель должен спасать, а не сидеть на работе, – резонно заметила Алиса. – Ты когда последний раз кого-то спасал?

– Сегодня, – сказал Максим, и это была правда. – Спас одного дяденьку.

– От чего?

– От одиночества.

Алиса задумалась. Ей было семь, и она уже понимала, что папа говорит не всё.

– Ладно, – сказала она великодушно. – Тогда спасай. Но когда вернёшься, мы пойдём в парк. Обещаешь?

– Обещаю.

Он поцеловал её на ночь, укрыл одеялом, почитал сказку – старую, про принцессу и дракона, которую Алиса любила с трёх лет. Она засыпала быстро – вырубалась за пять минут, как солдатик. Максим сидел рядом, смотрел на её лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на руку, которая всё ещё сжимала плюшевого зайца, и думал о том, что готов умереть за этот момент.

В гостиной его ждала Лена. Она сидела в кресле с чашкой чая и смотрела на него, когда он вошёл.

– Опять что-то серьёзное? – спросила она без предисловий.

– Да.

– Насколько?

Максим сел напротив. Взял её руку – тёплую, с тонкими пальцами, которые так любила Алиса.

– Если я не справлюсь, погибнут люди. Много людей.

Лена закрыла глаза. На секунду. Потом открыла.

– Ты справишься. Ты всегда справляешься.

– Не всегда.

– Для меня – всегда.

Они помолчали. За окном шумел город – редкие машины, далёкий гул маглевов, чей-то смех. Обычный вечер обычного города.

– Когда? – спросила Лена.

– Завтра утром. На пару недель.

– Опять не позвонишь?

– Не смогу. Ты же знаешь.

Она знала. Она всегда знала больше, чем говорила. Максим иногда думал, что Лена догадывается о его настоящей работе. Или, по крайней мере, подозревает. Но они никогда не говорили об этом прямо. Слишком страшно было произнести вслух.

– Береги себя, – сказала Лена.

– Постараюсь.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла и обняла. Максим уткнулся лицом ей в живот, вдыхая знакомый запах. Ваниль, корица, домашний уют.

– Я тебя люблю, – сказал он в ткань халата.

– Я знаю. – Она гладила его по голове, как ребёнка. – Я тоже.

Они просидели так до полуночи, почти не разговаривая. Просто быть рядом. Просто чувствовать тепло друг друга. Просто запоминать.

Потом была ночь – короткая, тревожная, с пробуждениями каждые два часа. Лена спала, отвернувшись к стене. Максим лежал на спине, смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне. О бомбе. О террористах. О трёхстах пятидесяти тысячах человек, которые даже не подозревают, что их жизнь висит на волоске.

И об Алисе. О её смехе. О её рисунках. О том, как она говорит «папа».

Под утро он провалился в сон без сновидений.

Утро было серым и тихим. Максим встал раньше всех, сварил кофе, приготовил завтрак. Когда Лена вышла на кухню, он уже был одет и готов к выходу.

– Не будила Алису? – спросила она.

– Нет. Пусть спит.

– Она расстроится.

– Я знаю. – Максим допил кофе и поставил чашку в мойку. – Передай ей, что я вернусь быстро. И что мы обязательно пойдём в парк.

– Передам.

Они стояли в прихожей, глядя друг на друга. Максим вдруг понял, что не может уйти просто так. Что-то держало его, тянуло назад, в спальню, к дочери.

– Что? – спросила Лена, заметив его колебания.

– Не знаю. – Он покачал головой. – Странное чувство. Как будто…

– Как будто что?

– Как будто прощаюсь.

Лена побледнела.

– Не надо так говорить. Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься.

– Всегда, – согласился Максим. – Это просто нервы.

Он поцеловал её – долго, крепко, как в молодости, когда они ещё не знали, что такое разлука. Потом открыл дверь и вышел, не оглядываясь.

В лифте он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал Алисин смех.

Он не знал, что слышит его в последний раз.

Центр управления «Хроноса-9» гудел, как растревоженный улей. Максим прошёл через пост охраны, сдал сетчатку и генетический код, спустился в капсульный отсек. Там уже суетились техники, проверяя оборудование, настраивая импланты, загружая данные.

– Корсаков, – окликнул его Стас. – Иди сюда, познакомлю с твоим контейнером.

Максим подошёл к медицинской капсуле, в которой лежал человек. Настоящий Артём Соколов – контрабандист, чьё тело должно было стать временным домом для Максима. Соколов находился в глубоком медикаментозном сне – так пилоты называли это «консервацией». Через несколько часов его сознание будет отключено, а тело передано под управление Максима.

– Симпатичный, – заметил Стас, кивая на Соколова. – Татухи есть, шрамы есть, биография – огонь. Два раза сидел, три раза бит, один раз стреляли. Идеальный кандидат для внедрения в криминальную среду.

Максим смотрел на лицо контрабандиста. Обычное лицо. Усталое. С мелкими морщинами у глаз и глубокими складками у рта. Человек, который много пил, много врал и много боялся.

– Он согласился? – спросил Максим, хотя знал ответ.

– Ему заплатили. – Стас пожал плечами. – Деньги переведены семье. Через месяц он проснётся с головной болью и счётом в банке. Все счастливы.

– А если он не проснётся?

– Тогда семья получит страховку. Вдвое больше.

Максим отвернулся. Он знал эту статистику. Три процента контейнеров не возвращались. Мозг не выдерживал вторжения, сердце останавливалось, сосуды лопались. Три процента – приемлемые потери, как говорили в Совете.

– Пойдём, – сказал Стас. – Тебя ждут в брифинговой.

Брифинговая была маленькой комнатой с экраном во всю стену и единственным креслом. Максим сел, и экран засветился. Перед ним появилось лицо координатора – женщины лет пятидесяти с жёсткими глазами и короткой стрижкой.

– Максим Корсаков, – начала она без приветствий. – Ваша миссия: внедрение в ячейку «Наследников Земли» на станции «Эдем-5». Временная точка: три недели до взрыва. Задача: найти бомбу, идентифицировать всех членов группы, передать координаты группе захвата. Самостоятельное обезвреживание – только в крайнем случае.

– Понял.

– Контейнер: Артём Соколов, легенда: мелкий контрабандист, ищет крупный заказ. Вы будете внедряться через его связи – у него есть знакомый в группировке, некий Кротов, который уже работает на террористов. Кротов должен вывести вас на Волкова.

На экране появилось лицо – небритое, с хитрыми глазами.

– Кротов – скользкий тип, – продолжила координатор. – Будьте осторожны. Он может вас сдать, если почувствует угрозу. Но пока что он думает, что вы просто перекупщик запчастей.

Максим кивнул, запоминая.

– Временное окно: двадцать один день субъективного времени. После обезвреживания бомбы вы должны будете вернуться в точку сбора – технический отсек 7-Б, где мы активируем обратный прыжок. Если что-то пойдёт не так – у вас есть аварийный код. Но предупреждаю: аварийный прыжок сжигает контейнер. Соколов умрёт.

– Я понял.

– Вопросы?

Максим помолчал, обдумывая.

– Что насчёт жертв? – спросил он наконец. – Если придётся кого-то убрать, чтобы сохранить легенду?

Координатор замялась на секунду. Всего на секунду.

– Действуйте по обстановке. Но помните: приоритет – обезвреживание бомбы. Триста пятьдесят тысяч жизней важнее нескольких.

– Важнее, – повторил Максим.

– Именно. – Координатор смотрела на него в упор. – Вы не в первый раз, Корсаков. Вы знаете правила.

Он знал. Он знал их слишком хорошо.

– Готовьтесь к погружению, – сказала координатор, и экран погас.

В капсульном отсеке было холодно – техники любили низкие температуры для стабилизации нейроинтерфейса. Максим разделся до пояса и лёг в кресло подготовки. Медик – та самая женщина, что давала ему кофе вчера, – прикрепила датчики к вискам, проверила имплант в затылке.

– Имплант в норме, – сказала она. – Синхронизация с контейнером – девяносто восемь процентов. Готовы?

– Готов.

– Тогда закрывайте глаза и расслабьтесь. Погружение начнётся через три минуты.

Максим закрыл глаза. В темноте поплыли пятна – первые признаки активации импланта. Где-то далеко гудели механизмы, пахло озоном и стерилизатором.

Он думал об Алисе. О том, как она проснётся через час, не найдёт его и расстроится. О том, как Лена будет её утешать, говорить, что папа скоро вернётся. О том, что через три недели он будет дома, обнимет их обеих, и всё будет хорошо.

– Погружение через десять секунд. Девять. Восемь. Семь.

Он представил лицо дочери. Её улыбку. Её смешные косички.

– Шесть. Пять. Четыре.

«Папа, ты где?»

– Три. Два. Один.

«Я скоро, малышка. Я всегда возвращаюсь».

– Прыжок.

Мир взорвался белым светом, и Максим провалился в темноту, которая пахла чужим потом, дешёвым табаком и страхом.

Он стал Артёмом Соколовым.