Kitabı oxu: «Ноябрьская звезда»
Глава 1. Идеальная ночь
Свет фар пронзил черную ночь, как стрела, – быстро и резко рассек морозный ноябрьский воздух и встретился со светом тусклого фонаря на краю улицы, который освещал следы позавчерашнего дождя.
Он шел быстро, перепрыгивая лужи, низко опустив голову, словно в этом одиноком свете фар его могли узнать. Для надежности он надвинул капюшон старой куртки.
Свет фар погас, и черная машина стала бесшумной и невидимой, слившись с чернотой ночи.
Дверца машины отворилась, едва он приблизился к ней. Неловко, осторожно, стесняясь своей простоты и забрызганных кроссовок, он сел в салон, в котором было темно и душно.
Он оказался рядом с мужчиной средних лет, детально рассматривавшим окно машины.
Это был важный человек. Все большие дела можно было решить только с его помощью. Важный человек для неважных, маленьких людей. В кругу высшей лиги он был ничего не значащим вторым, или третьим, или пятым звеном.
Важный человек, сидевший у окна, даже не повернулся.
Он начал говорить: тихо, неуверенно, взволнованно. Сначала – о хорошем, об успехах. Человек кивал и даже хвалил. Теперь и его похвалит начальство.
Затем – о будущем, грядущем. О намеченных планах.
Беседа подходила к концу, и следовало сообщить о явных проблемах. И не было бы это так страшно, если бы не касалось его единственных близких людей - друзей. Случились бы эти проблемы с чужими, незнакомыми – он бы уже все решил.
Человек выслушал, впервые повернулся и заговорил. Он тоже волновался, ведь сорвать дело означало упустить выгоду и показать себя непрофессионалом. А важный человек ни одного дела не провалил.
Все оказалось предельно ясным и понятным. Он хотел возразить, но и сам понимал опасность промедления. Важный человек протянул ему конверт, чтобы унять терзания молодого дилетанта.
Он выбрался из машины. Она мгновенно испарилась, и яркий свет фар исчез вместе с ней. Остались лишь тусклый фонарь и лужи, отражающие его свет. Через минуту и фонарь закончил свою службу: лампа сгорела.
Сегодня была идеальная ночь. После дождя – сыро, холодно, темно, малолюдно. Идеальная ночь для преступления.
***
Дверь скрипнула. Здоровый, краснощекий мальчишка с рюкзаком за плечами весело махал, прощаясь. Он помахал в ответ. Тренировка закончилась, и ученик растворился за дверью в темноте. Мальчишка сегодня слишком долго копался и уходил последним. После его ухода спортивный зал опустел.
Он по-доброму завидовал этому мальчишке. Дома его ждали: бабушка заботливо покормит его, мама со всей строгостью проверит уроки, а дедушка будет защищать от ее нравоучений. Они у него есть, они живы, они рядом.
И сейчас, сам того не понимая, этот мальчишка – самый счастливый человек.
На стуле с газетой в руках сидел охранник Павлович.
В этой спортивной секции он работал уже третий год и неизменно у дверей дежурил Павлович.
Павлович, как обычно, пожаловался на жизнь, погоду, на дороговизну и на то, что нынешние кроссворды довольно скучные.
Он, улыбаясь, пожелал Павловичу спокойного дежурства. Тот что-то пробурчал и скрылся за газетой.
За дверью встречали потоки свежего воздуха и лужи, растянувшиеся как ядовитые змеи – они извивались параллельно с бордюром. Где-то фонари гасли, где-то вспыхивали, привлекая ночных бабочек.
Черным уже было закрашено все небо. Поздний вечер, полуночь. Улица провожала на другую улицу, каждая была темнее и пустыннее предыдущей. Несколько угрюмых теней пронеслись мимо, съежившись под плащами. Поздняя осень во всей красе – холод и мрак, и это наводило еще большую тоску.
И все-таки он любил этот город. Вечную серость провинциальных городов - серый асфальт, серые дома, серые крыши - он не считал раздражающей. Серость, которая сводит с ума приезжих, была такой родной.
За неделю накопилось много дел. Он уже все распланировал. Самое главное – нужно было поговорить с другом, вразумить его. В голове крутились будущие планы, долгожданная встреча, уютный вечер у телевизора, друзья, работа, которая вне работы….
Посторонний шум вмешался в плавный ход его мыслей. Шаги: быстрые, но нерешительные, неловкие. Кто-то спешил.
Он решил не отвлекаться. Сколько таких бедолаг, работающих допоздна? И тоже спешат домой, и тоже жаждут встреч… И любящие семьи их ждут.
Еще один переулок, и, наконец, он попадет домой.
Мысли о прошлом, о семье опять заволокли его сознание.
И все-таки он тоже был счастливым человеком, как и тот мальчишка. У него была семья – друзья и ученики, которых он тренировал. У него есть мечта и цели, а значит, есть и будущее. Ах, как же прекрасен этот мир с ледяным ветром, разбегающимися под ногами лужицами, домами серого цвета, разбитым фонарем.
Чьи-то шаги становились громче, человек сокращал расстояние, навязчиво петляя сзади. Он был очень близко, наступал на пятки.
Непонятное движение чужой руки заставило его обернуться. Он улыбнулся, узнав догнавшего человека, и удивился этой встрече. Человека здесь быть не должно было. Он был в смятении.
Рябь воды в луже подсвечивал единственный фонарь где-то в конце переулка. По луже одиноко проплывал осенний лист.
Миг. Блеск серебристого ножа. Несколько резких движений: он замер и упал рядом с лужей. Вода стала бордово-алой, капли крови, словно паутинка, расплелись по листу. Ключи с брелоком, которые он уже приготовил, выпали из руки. Серебристый медвежонок, сжимающий крошечный ключ, утонул в луже. Один миг. Мир померк.
***
Утреннее небо затянула серая сплошная пелена: то ли последствия прошедшего дождя, то ли угроза будущего.
Он бежал. По мокрой дорожке, укрытой опавшими листьями, по ноябрьским улицам, по пустым переулкам.
Уже две недели он вставал задолго до рассвета и бегал до изнеможения, до появления первых сонных людей, бредущих на работу.
В голове то и дело маячили картинки из прошлого, из детства. Двор детского дома, яркие зеленые деревья до небес. Много ребят вокруг – играющих, бегающих, добрых, злых, дружелюбных, завистливых. И врагов, и друзей.
И однажды нашелся и друг, и враг.
Верный друг, протянувший руку в беде. Однажды его защитил маленький мальчик от взрослых, самодовольных подростков, намеревавшихся забрать игрушку у более слабого. Такой же маленький ребенок, не побоялся, не отвернулся. Тот мальчик всегда был хранителем справедливости, творцом доброты, олицетворением мудрости в мире злом и бездушном. Тот мальчик был человеком.
Мальчик вырос и остался верным другом и справедливым человеком, храбрым и смелым. Друг научил проявлять милосердие, радоваться и верить, ценить жизнь. Он всегда улыбался тем, кем дорожил. Отныне только с фотографий…
Память, как кинолента, показывала все больше, все дальше. Счастливые моменты с друзьями. Радости встреч, горечь разлук…
Горечь разлук особенно тяжело ему далась. Прошло две недели с того тяжелого и бессмысленного дня. Дня, когда мальчика, хранившего доброту в своем сердце, не стало. Его убили. Просто и несправедливо: ночь, улица, фонарь и нож вместо аптеки.
Человек убил его лучшего друга. Разве можно назвать его человеком? Вероятно, у него были причины, мотивы, обида или месть, или еще что-то… Или это было случайное столкновение. Но друга не было.
А враг был. Неизвестный, безликий. Враг скрывался под черным капюшоном и бродил где-то неподалеку. Он всегда был в темноте. Как любой самый опасный зверь, охотился ночью. Ночь – это всегда время зла. Как было написано в самой знаменитой книге Артура Конан Дойла: «…в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно…».
Прошло две недели. Ничего не изменилось. Боль все так же жгла изнутри. Отчаянно хотелось вынырнуть, словно из толщи воды, с самого дна океана.
Единственной мечтой было вернуться в прошлое и остаться там. Но время продолжало бежать быстрее, чем он. Как жаль, что часы останавливаются, а время - никогда.
Он добежал. Рассвет. Хотя небо оставалось пасмурным, тучи одна за другой шли в беспрерывном караване. От ночи не осталось следа. Любая тьма не вечна. Ночь одолел день.
Одна из бесчисленных туч разорвалась и рассыпалась сотней мелких капель. Первые капли дождя сегодня. Небо плакало уже две недели с самого утра и до позднего вечера. И никто не знал, как прогнать дожди, если они ни света, ни тьмы не боятся…
Послесловие. Не зарекайся, милый друг
Он был самым счастливым ребенком на свете. В его жизни не было перемен.
В понедельник он корпел над математикой, самый трудный день – самый первый день, как первый лист, еще пустой и такой бесконечный и недосягаемый. После уроков с радостью бежал не домой, а к друзьям. Во вторник ему приходилось вести младшую сестру, которую в семье по-свойски называли Люси, в музыкальную школу. И делал мальчишка это неохотно. Среда была посвящена уборке. В этот день брат с сестрой брали на себя все хозяйственные дела на себя, и, поскольку Люси была маленькой, дела, как правило, ложились на плечи старшего. В четверг он занимался английским пару часов. А потом допоздна проводил время в секции. И как же оно ему нравилось – это время! Он бы занимался два раза в неделю. И три. И все дни, которые предлагает календарь. Но секция была платной, и приходилось экономить, чтобы сестра тоже могла ходить… Вечера пятницы наполнены запахом фруктов, ароматом чая и шуршанием конфет. По субботам семья мальчишки ходила в гараж – ремонтировали, убирали, доставали еду из погреба. А по воскресеньям он разбирал груду домашних дел, которые накопились. Но это днем, а вечером вся его семья у искусственного камина, какой только возможен в квартире!, слушала, как Люси играет на скрипке.
Только эти дела занимали его, тягостные или радостные, нужные или пустяковые.
Перед вами – Матвей. Положительный герой, безусловно, с которым едва успели познакомиться и тут же расстались.
Его жизнь была счастливой, безоблачной. И то, что считалось проблемами, поистине было пылью, ничем. Но человек не додумывается до этого. Долгие годы он грызет себя, придумывая себе катастрофы, которых нет. Как жаль, что жизнь - такой жестокий учитель.
Многоэтажка стояла в очень оживленном районе. Здесь были и магазины, и сады, и школы. И храм музыки, который посещала Люси, был поблизости. Во все эти места Матвея отпускали одного без опаски. К удивлению, спортивных секций здесь, где собралось так много домов и детей, не было. Самая близкая была за две улицы, за большим серым, невзрачным зданием, вокруг которого в два ряда возвышался забор. То ли тюрьма, то ли больница. Пусто было и даже страшно. И, наверное, поэтому Матвея никогда не отпускали одного. А он сопротивлялся, ведь взрослый человек! А ходит под руку с родителями.
- Как это неудобно! – пожаловалась женщина.
- Что неудобно?
- Что время твоей секции перенесли.
- Почему?
- На работе не будут рады, что я ухожу так рано.
Они быстро шли вдоль улицы. Сын и мать.
- Ведь только по четвергам, – грустно вздохнул мальчик. – А хотелось бы чуть больше.
- Когда Люси станет хорошим музыкантом, она отблагодарит тебя за твою щедрость! Непременно.
Женщина спешила и подгоняла сына, которому хотелось рассматривать улицы, дома, вглядываться в окна, крутить головой по сторонам. К тому же он тащил тяжелую сумку с одеждой, и бежать просто не было сил.
- Ты что, не торопишься на свою секцию?
- А что в этом здании?
Невзрачное здание по-прежнему наводило страх и ужас, словно над ним висела туча размером с океан, когда над другими – светило солнце.
- Не знаю. Давай, живее.
И они бы так и прошли, не разгадав секрет старого здания. Но вдруг во двор, на площадку, где были качели и какие-то железные прутья, торчащие из-под земли и изображающие подобие детских аттракционов, выбежали дети. Разные. За ними вышли две тонкие, как тростинки, женщины с каменными лицами.
Раньше Матвей их никогда не видел.
- Это детский сад! Ты не знала? Поэтому наша Люси ходит в другой сад?
- Не приведи Бог нашей Люси оказаться здесь, – тихо ответила женщина. – Это детский дом.
- Что это?
- Здесь живут дети, у которых нет родителей.
- А разве так бывает?
- По-всякому бывает.
Она с грустью взглянула в сторону, где играли дети. Такие же точно дети, как и те, что были на свободе, не отгороженные высоким забором как клеткой. Мальчик заметил, что кроме грусти было еще что-то. Он этого чувства не знал. Пренебрежение. Вольно или невольно – оно вспыхивало в глазах всех, проходящих мимо.
Один из жителей детского дома, мальчишка чуть младше Матвея, потерял мяч. Выпустил его. Он попал в самый угол, ударился о забор и рухнул в колючие кусты.
- Я помогу ему, я дотянусь! – закричал Матвей и подошел ближе к забору. Он видел безуспешные попытки достать мяч.
- Нет, ему помогут, – мать резко одернула сына.
На миг взгляды двух мальчишек пересеклись. И они оба застыли. А потом мальчишка за забором все-таки справился с мячом и убежал.
- Уходим, опоздаешь.
- Почему нельзя помочь?
- С этими детьми нельзя играть. У них есть свои правила, они там…
Она замялась и не знала, как объяснить.
- Они в тюрьме? Они что-то натворили? Не слушались, да? Уроки не выполняли? За что их туда?
И самым страшным было, пожалуй, то, что ответа не было. Они там просто так. Невинные. Ничего не сделали такого, чтобы получить эту меру наказания.
- Пообещай, обходить это здание.
- Почему же я раньше их не встречал?
- Дети играют по графику. Ты просто не попадал.
- Они живут по графику?
- Есть вещи, которые тебе сложно понять. Мы все живем по правилам. У тебя есть расписание в школе?
- И все-таки, мне кажется, я свободен. А они нет.
Они ушли. И не опоздали. А глаза мальчишки надолго остались в памяти Матвея.
Все изменилось. За год.
В то утро сына не взяли за покупками. Он получил двойку. Математика! Столько стараний – и безрезультатно! И в качестве наказания его оставили дома читать учебник, решать задачи. А Люси взяли с собой, и это означало, что ей купят то, на что она ткнет пальцем. Конечно, мальчик расстроился. А за окном стояла непогода, и все же… Хотелось поехать.
То утро он будет вспоминать еще очень долго. Они все не возвращались и не возвращались. Под вечер страхи одолевали мальчика. Он сходил к соседке, попросил о помощи. Она позвонила кому-то и помрачнела. Тогда он расплакался впервые за всю жизнь.
А следующее утро перевернуло его мир. Он уехал из своей родной квартиры. Навсегда. Он стал заложником безликого дома. Невзрачного дома, в котором все жили по графику, в который он никогда не должен был попасть.
Не зарекайся, милый друг,
Сулят нам тысячи разлук,
Злые ветры….
Глава 2. Командировка
Солнце светило ярко и ослепительно, его мягкие и нежные лучи проникали сквозь окна, разливались по стенам офиса, щекотали цветы в тесных горшках. Солнце ноября. Оно уже не приносило тепла, а только свет, рассеивающийся по углам планеты.
Лика быстро шла, прижимая папку к себе. Она работала несколько ночей: редактировала, писала, исправляла. Тетрадь, две ручки, упаковка черного чая с бергамотом стали жертвами ее творчества.
Но Лика любила свою работу, свою профессию – любила писать по ночам.
А теперь ей хотелось показать, поскорее отдать эти статьи, выпустить их в свет.
Лика проходила мимо зеркала в красивой золотой раме, которое давным-давно установили недалеко от кабинета шефа. Для его самолюбования, конечно.
Неосознанно она обернулась и посмотрела в отражение. Почти ангел смотрел на нее с другой стороны: глаза – голубые, чистые, большие, кожа такая светлая, незапятнанная массивным слоем косметики.
Лика поправила прядь русых с золотыми переливами волос, стряхнула с широких рукавов вязаного свитера несколько пылинок и пошла дальше.
Дверь в кабинет главного редактора Марка была стеклянной, поэтому в нее никто не стучался. Все видели, есть ли начальник на месте, занят ли, работает или очаровывает очередную.
Очередная нависла над Марком: высокая красивая блондинка в переливающемся платье-мини. Она была так близка к нему, что ее длинные светлые волосы заслоняли их лица. Блондинка весело смеялась над его шутками.
Увлеченные разговором, они не заметили, как Лика вошла, подошла ближе и положила папку на стол. Идиллия рассыпалась.
Марк подскочил, он был слегка растерян. Девушка плавно отстранилась, ослепительно улыбаясь. Появление Лики ее ничуть не смутило.
Она была очень молодой и очень глупой, неспособной к мышлению. Таких девиц здесь было много, и каждый раз ревность острой стрелой пронзала Лику.
- Марк Владиславович, я оставлю вам свой номер? Для сотрудничества, – сладко промурлыкала девушка. Она оставила свою визитку и гордо прошла мимо Лики.
- Конечно, Лилия Степановна. Мы это еще обсудим, – Марк прокашлялся.
- Просто Лиличка, - она подмигнула Марку.
Лиличка выплыла из кабинета после дюжины извинений Марка.
- Ты не вовремя. Мы обсуждали... Важные шаги по развитию журнала. – Марк, застигнутый врасплох, решил принять тактику нападения. – Она наш деловой партнер.
Он добавил, что врываться в кабинет – тон дурной. В кабинете дела первейшей важности решаются.
- Все наши партнеры устраиваются на твоем столе? Для прочности сотрудничества, я так понимаю? – съязвила Лика.
Марк присел на край своего стола, Лика устроилась в кресле напротив. Он вздохнул и посмотрел на Лику грустно: перед ней надо объясниться.
- Твоя ревность абсолютно неуместна. Эта девушка – дочь владельца крупной компании. Она могла познакомить меня с нужными людьми. А ты сорвала наши переговоры.
- Мне кажется, это свидание, а не переговоры.
Марк очаровательно улыбнулся. Он заверил, что все, что было в стенах кабинета – исключительно для общего дела, для успеха и процветания журнала, для их совместной мечты.
- Ты так говоришь, потому что не думаешь о судьбе журнала, – заявил он. – А я бьюсь изо всех сил, чтоб наш журнал из неизвестного и перспективного стал модным и популярным. Чтобы нас читали, чтоб о нас говорили, хвалили.
- Я не думаю о журнале. Я работаю.
Марк встал, подошел к Лике и обнял ее за плечи.
Быть вежливым и виноватым перед Ликой его вынуждали долгие, тягучие, бесперспективные отношения с ней. Они познакомились во время учебы. У него имелся серенький журнальчик, глотавший глупые сплетни о тех, о ком никто не знает. У Лики был талант писать и много идей. Именно она придумала концепцию журнала. Журнал стал более известным. Марк вошел в круг тех, кто входит в круг богатых и знаменитых. А Лика так и осталась за его спиной.
Лика выслушала монолог Марка о необходимости сотрудничества любыми путями с такими красавицами, как Лилия, и рассказала о своей работе – не такой занимательной, как сотрудничество, но первостепенной для журнала.
- Лика, у тебя много работы. Поэтому ты срываешься. Нужно расслабиться.
Марк понял, что Лика помешает ему завоевать сердце Лили – красивой и наивной. Ревность Лики и ее острые фразы могли нарушить его личные планы.
У него был свой козырь: длительная поездка в глушь – беспросветную и забытую. Она предназначалась лентяю Жорику, но чего не сделаешь ради большой любви и маленьких страстей.
- Решено! – воскликнул он. – Ты поедешь в Витево (название выдумано автором). В командировку. Чудесный городок, вдали от суеты…
Лика удивленно подняла глаза.
- А Жорик?
- Вместо Жорика. Отдохнешь, погуляешь, посмотришь мир.
- Ты в ссылку меня отправляешь? – догадалась Лика.
- Ну что ты, - отмахнулся Марк. – Возьмешь интервью у местного олигарха, споешь ему оду. Торжественную.
Он весело засмеялся. Писать там было о чем: о спортзалах и школах, о магазинах, о благочестивом покровителе города – Викторе Леопольдовиче.
Марк уверял Лику, что командировка – это прекрасная возможность показать свой профессионализм.
- Если я ему спою, все, что напишут о нашем журнале – некролог.
- Уже шутишь!
- А ты? Шутишь?
Марк посерьезнел.
- Лика, это мой приказ как главного редактора. Тебе нужно успокоиться, подумать. Твоя ревность – угроза нашему журналу и отношениям нашим тоже…
Лика понимала, что командировка была придумана Марком для того, чтобы она не мешала налаживать сотрудничество с Лиличкой.
Она встала.
- Разве они есть? Отношения…
- Конечно!
- Ты поедешь с нами к тете Лиде?
- Лика, - Марк вздохнул. Он так не любил эти поездки. Ее брат вечно допытывался, когда молодой человек женится на Лике, а он не считал нужным связывать себя этими оковами. – Много дел.
Лика молча кивнула и подошла к двери.
- Жду тебя! С чистой головой и выполненным заданием. Вернешься совсем другой Ликой.
Марк выпроводил Лику и захлопнул дверь, радуясь, что все так прекрасно складывается.
Всеми административно-управленческими и организационными делами в журнале руководила Елисея Павловна – чудесная, умная женщина с острым чувством юмора и колким языком. Ее уважали, беспрекословно слушали и немного побаивались.
Она всегда была в белоснежном сверху, черном снизу, как символ строгости и порядка. И лишь нежные шарфы, прикрывающие шею, слегка разбавляли этот школьный стиль. Ее волосы непонятного цвета – черного или баклажанного, с отметинами седины, - были всегда собраны в тугой пучок так, что ни одна волосинка не выбивалась.
Елисея Павловна поливала цветы в горшках. Все два подоконника в ее кабинете были заставлены горшками с растениями: высокими и низкими, густыми, как заросли в джунглях, и одинокими, как кактусы. Одни растения были с сочно-зелеными листьями с желтыми прорезями, другие – с темными, почти черными. Редко-редко в этой зеленой феерии встречались яркие цветы, оттеняющие зелень.
Она обернулась, услышав стук двери.
- Лика? Проходите.
В этот кабинет все входили, только предварительно постучав. Лика вошла и села в одно из кресел. В этом кабинете было много старомодных кресел, которые окружали такой же старомодный дубовый стол. Здесь проводилось большинство планерок, совещаний, и просто Елисея Павловна любила кого-то вызвать и отчитать. Марк часто растворялся в череде серых будней и передавал все руководящие полномочия этой женщине.
- Мне позвонил Марк и все сказал. Я вас проинструктирую.
Она отставила лейку и вернулась к своему столу, на котором царил идеальный порядок. Она взяла одну из папок и открыла ее.
- Если честно, я очень удивилась этому решению, – призналась Елисея Павловна.
«А как я удивилась!» – подумала Лика, но промолчала.
Елисея Павловна посмотрела поверх своих очков на Лику и заметила, что она расстроена. Причина была очевидна - Марк. Елисея Павловна всегда была против служебных романов. Не отдавая явного предпочтения ни Марку, ни Лике, она все же считала, что девочка достойна большего, чем этот любитель женщин, о похождениях которого знали все.
- Жорик был утвержден для этой командировки, – продолжила она.
- Он теперь будет злиться на меня? – спросила Лика.
Жорик был одним из рядовых журналистов, которому мало что доверяли. Он писал о гороскопах, ездил на ярмарку меда, отвечал на письма читателей. Для журнала больше был ценен его бесспорный талант в компьютерной сфере: он был гением техники.
- Не думаю, – строгий взгляд Елисеи Павловны растаял, она усмехнулась. – Наш Жорик – лентяй. Меня всегда поражало: как он очутился среди журналистов, среди творцов, мыслителей, филологов, корифеев прозы…
Да, она посвятила литературе больше сорока лет.… Прочла все, что было на полках, отредактировала тысячи текстов. В более юные годы имела возможность встречаться с именитыми авторами.
Слушая ее рассказы, Лике часто казалось, что она встречалась с авторами не только советской эпохи, но и предыдущей.
- Вы высоко оцениваете наш журнал.
- При чем здесь журнал? – Елисея Павловна не признавала современные журналы как продукт творчества. Есть только книги. Но издательство, которому она отдала молодые годы жизни и саму душу, закрыли. Ей пришлось довольствоваться малым – журналом, перебирающим слухами и переваривающим чужие истории.
- А Жорика переманили?
- Его рассказы напечатали в популярном Интернет-издании, - пояснила она с негодованием. – Просто плевок в душу филолога. То есть в мою. Я бы его дальше парадной филфака не пустила бы!
Поправив газовый нежно-голубой шарф на шее, завязанный в детский бант, она принялась изучать содержимое папки, которую держала в руках.
- Что там с командировкой? – напомнила Лика. – Гостиница в стиле рококо?
Елисея Павловна всегда говорила фразу «в стиле рококо», когда речь шла о чем-то несуразном, неправильном, абсурдном. Например, когда в статье было слишком много запятых или одинаковых слов, или бессмысленных художественных приемов. Видимо, не любила она рококо.
- Отправление в девять утра. Билет на автобус. – Елисея Павловна протянула клочок желтой тонкой бумаги.
- Ого, все предусмотрено.
- Гостиницу найдете легко, она там единственная. Встреча с Виктором Леопольдовичем с громогласной фамилией Громкий уже оговорена и запланирована. И экскурсия, конечно. – Елисея Павловна протянула несколько листочков: карту города и досье на бизнесмена. – Достопримечательности – торговый центр, спортивная школа, музей – биологический. Все это построено на деньги мецената, поэтому следует упомянуть в статье. И яркие, красочные фотографии ждем от вас, Лика.
- Почему от меня? – Лика перебирала полученные бумаги.
- Фотограф журнала в декрете.
Елисея Павловна вздохнула. Фотограф был в декрете уже шестой год, а нового найти не разрешал Марк. Экономил.
- Еще что-то?
- Соберите все сюда, – Елисея Павловна указала на тонкую папку. - Чтобы не потерять.
Лика все аккуратно сложила под пристальным взглядом Елисеи Павловны. Она была очень дисциплинированной и страшно ненавидела бардак. Может именно поэтому они с Жориком и не ладили…
- Статья в светлых и дружественных тонах, – наставляла она. –Громкий хочет финансировать журнал и оказать материальную поддержку лично Марку.
- Вы – прекрасный организатор! – улыбнулась Лика.
Несмотря на суровый взгляд, ее вычурную строгость и даже жесткость, требовательность, Елисея Павловна была профессионалом, ей можно было доверить, попросить совета. Она все делала прекрасно.
- Увы. Я лишь перебираю мусор в чужих спальнях.
Елисея Павловна грустно посмотрела в окно, вспоминая совсем иную работу, от которой, как она считала, был толк. И пусть она не любила ностальгировать по прошлому, оно то и дело появлялось перед глазами и скользило нарочито медленно, как скользит последнее солнце в ноябре, прощаясь с небом.
***
Лучи солнца скользили сквозь безупречно чистое окно по стенам, в этом блестящем свете танцевали сотни пылинок - маленьких, крошечных, незаметных.
Утренняя сонная магия окутывала всю кухню, медленно покачивалась, словно в танце, задевая все вокруг, завлекая в свой круговорот под мягкую музыку утра.
Лика медленно и аккуратно нарезала овощи, что-то помешивала в кастрюльках. Она безумно любила готовить, но мало кто любил есть то, что она готовила.
Дверь резко хлопнула: мелодия тишины прекратилась.
В кухню ввалился Егор – старший брат Лики. Высокий, большой, словно медведь. Но самый добрый и заботливый, словно сказочный медведь. Они были очень похожи с Ликой: общие черты лица, одинаковый цвет волос, добрый характер, свойственное обоим упрямство. Он неуклюже протиснулся между шкафами к столу. Кухня была слишком маленькой.
- Еда! – он хлопнул в ладоши. Кто сам готовить не умеет, тот любит все то, что готовят другие. Егор знал об этом и всегда восхищался кулинарным талантом сестры.
- Ты сегодня рано. – Лика поставила на стол тарелки, в которых было перемешано что-то яркое, пестрое. Главное, чтоб красиво было.
- Всю ночь на ногах. По городу колесил. Отдохну часа два и опять поеду. Напарник мой, Гришка, помнишь? – Егор махнул рукой. – Просился поменяться дежурствами. Чтобы я опять на выходные пропал.
Егор работал в полиции и чаще всего родным домом ему служил кабинет. Его постоянно не было: ночами, днями. В праздники. Летом. В Рождество.
И, чувствуя свою вину, Егор старался вырваться из круга запутанных расследований, чтобы побыть дома, но не всегда получалось. Лика не обижалась. Она тоже ставила работу выше себя, а еще понимала, что благодаря его самоотверженной работе с юных лет, ни в чем не нуждалась.
Именно из-за работы в их личной жизни было пусто словно в пустыне, по которой вот-вот прокатится перекати-поле.
- Но я ему отказал, – продолжал Егор, наслаждаясь салатом. Или это была каша? – Я же обещал. На грядущих выходных – в деревню. К тете Лиде. Да, поедем? Отдохнем. Воздух там такой чистый.
Егор улыбался, предчувствуя предстоящий отдых. Лика отвернулась к столу, на котором готовила. Впервые выходные срывались не из-за работы брата, а из-за нее.
- Не получится в деревню…
Лика предугадывала реакцию брата. Егор всегда считал ее работу чем-то между хобби и баловством, хотя за это платили. И отпустить сестру в неизвестном направлении, где поджидают тысячи опасностей, на его взгляд, было недопустимо. Край безрассудства. Она мысленно строила диалоги, в которых могла убедить его в обратном. Ни в одном из них не убедила.
- Я еду в командировку.
- Ты? – Егор засмеялся. Но сразу же закашлялся, видимо дошел до красного перца, который и создавал такую яркость блюда. – Что за глупости? Ты же не моряк, не летчик.
- Мне нужно взять интервью у бизнесмена из городка Витево…
- А что, столичные уже все опрошены? – резко прервал Егор. Он стихийно соображал, как помешать планируемому отъезду.
- Они не соглашаются, – Лика улыбнулась и села рядом. – Вкусно?
Егор молчал и ел, хмурясь, обдумывая.
- Витево. Сто пятьдесят километров всего…
- Марк твой полоумный? – Егор его недолюбливал. – Ты, по сути, единственный человек, который все делает в журнале. И тебе ехать в какую-то глушь?
- Отвлекусь от повседневности.
- Не отвлечешься. Не поедешь. Ты два месяца назад в больнице лежала. Забыла?
Это было трудно забыть больше из-за того, что опека брата переросла в гиперопеку. Он в то время даже отпуск взял – впервые за пять лет.
- У тебя в выходные деревня, Лида с ее консервированными помидорами. И точка. - Егор был непреклонен.
- Ну… я уже взрослая и могу не спрашивать разрешения. – Лика поменяла тарелку с другой едой, ожидая, когда ее брат взорвется гневными тирадами.
- Ни слова.
- Это приказ Марка как начальника. Это моя работа, – напомнила Лика.
- Работа у меня. – Егор всегда гордился своей работой, словно без него мир бы не просыпался каждое утро. - Жизни спасать – работа. Учить, лечить, возить. Польза для мира.
- А почитать? – Лика указала на журналы, стопкой лежащие на холодильнике. – Наш журнал пользуется спросом… Нужно писать интересные статьи, развлекать читателей. Марк сказал, нужно содействовать процветанию журнала.
