Kitabı oxu: «Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение»

Посвящается моим пациентам и блестящим медсестрам и медбратьям, а также ассистентам и всем коллегам-профессионалам, которых мне посчастливилось знать и у которых я так многому научился.

What We Fear Most:

Reflections on a Life in Forensic Psychiatry by Dr Ben Cave

Copyright © Humphrey Needham-Bennett 2022

© Шустова А.П., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Решение стать врачом, часть первая

Я шел вместе с отцом по прибрежной тропинке небольшого городка Мелфре, что на острове Англси¹. Мы подходили к причалу, и отец спросил меня, чем я хочу заниматься, когда вырасту.

– Бизнесом?

– Нет, – ответил я.

– Юриспруденцией?

– Не думаю.

– Бухучетом?

Я чуть не рассмеялся.

– Ни за что.

– Хочешь стать военным?

– Не думаю.

– Займешься медициной?

– Да.

Ответ просто вырвался – быстро и бесповоротно. В тот момент я точно знал, что хочу делать со своей жизнью.

– Ортопедической хирургией? – с надеждой спросил отец. Ему нравилось угадывать.

Я фыркнул.

– Я стану психиатром.

Отец немного помолчал, казалось, что он обиделся.

– Ну, у нас полно времени, чтобы еще подумать об этом…

Но я уже достаточно подумал, хоть мне и было всего четырнадцать.

И принял решение.

Даже несмотря на то, что я понятия не имел, что такое психиатрия.

Надпись на стене

Маленькая комната для допросов располагалась рядом с тюремным медицинским центром. Там стоял стол, два стула, и больше ничего. Фрэнк, человек, обвиняемый в убийстве, рассказал мне, как он пришел в дом своей матери.

– Она поняла, что я разозлился. Я все время расхаживал взад-вперед.

– Что вы ей сказали?

– Я спросил, почему она работала на МИ5².

– А она правда на них работала?

– Это было единственное объяснение, которое я смог придумать. Она пыталась убить меня.

– Почему вы так думаете?

– Она, конечно, отрицала это. Но я знал, что она лжет. А потом она спросила меня, перестал ли я принимать лекарства.

– А вы перестали?

– Да. Они меня затормаживали. Мне нужно было очистить свой разум, чтобы остановить приходящие мысли.

– Что вы имеете в виду?

– Я слышал о ее планах. В этом была замешана не только она, но и куча других людей. Это был большой заговор.

Фрэнку поставили диагноз «шизофрения», когда ему было чуть за двадцать. За все это время его несколько раз клали в отделение неотложной психиатрии, но он никогда не проявлял жестокости ни к матери, ни к кому-либо еще.

– Что изменилось на этот раз? Это не первый раз, когда вам приходят в голову такие мысли?..

Он колебался.

– Я начал употреблять кокаин.

– Когда?

– Примерно за месяц до того, как я ее ударил. Я ударил ее, вот и все. Я не хотел ее убивать.

Он пришел отпраздновать ее шестидесятилетие.

– Сколько раз вы ее ударили?

Вскрытие показало множественные переломы черепа. Женщину доставили в больницу, но она умерла на следующий день от кровоизлияния в мозг.

Фрэнк посмотрел вниз на стол, и его пальцы прошлись по буквам, выцарапанным на нем. Он немного походил на меня: у нас были одинаковые каштановые волосы и цвет глаз, но он был высоким и чуть худее.

Я взглянул на папку на столе. Мы родились с разницей в два месяца.

– Что вы сказали? – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Извините, не могу собраться с мыслями.

– Сколько раз вы ее ударили?

Он пожал плечами.

– Точно не знаю. Три, может быть, четыре раза.

– Зачем?

– Она знала, о чем я думал. У нее было… Я не знаю, что это такое. Это то, что МИ5 использует для отслеживания моих мыслей.

Я заметил, что его руки немного дрожат, и задумался, чем это вызвано – это просто беспокойство или ломка? Он пробыл в тюрьме меньше недели. Должно быть, он понял, что я заметил дрожь, поэтому сложил руки вместе.

– Все так запутанно. Я думал, это она допрашивает меня. Она как будто проникла в мою голову. Я все еще слышу ее. Я знаю, что она мертва, но я до сих пор слышу ее голос.

– Что она говорит?

– Это не имеет смысла. Она говорит, что добьется, чтобы меня отправили в тюрьму. – Он поднял руки вверх, как бы напоминая нам, где мы находимся, а затем уронил голову на руки. – Я не жестокий человек.

Он был прав и одновременно глубоко ошибался. Однажды он проявил жестокость, и это разрушило как минимум две жизни. Фрэнк уткнулся лицом в стол и забарабанил кулаками по затылку. Он взвыл от боли.

Тюремный служащий заглянул в окно, чтобы посмотреть, что происходит. Я кивнул в ответ, что все в порядке.

Я сидел тихо и наблюдал за Фрэнком. Ему потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться.

– Когда вы начали употреблять кокаин?

– Я встретил этого человека в пабе. Я ходил туда каждый вечер. Он сказал, что кокаин может заглушить голоса в голове. Можете ли вы дать мне что-нибудь от кошмаров, док? Я просыпаюсь каждую ночь в ужасе и не могу дышать. Я просто сворачиваюсь калачиком и плачу, пока снова не засыпаю.

Я видел газетный заголовок: «Женщина убита в результате яростного нападения».

Сосед Фрэнка сказал, что он всегда был странным. Я подумал: какой бы заголовок написал сам? «Грустный шизофреник занимается самолечением, совершает серьезное преступление, и у него развивается посттравматический синдром» – вот так я бы написал.

Это, конечно, не самый лучший и не самый броский заголовок, но и я не газетчик. Возможно, оба заголовка отражали правду. Я сказал Фрэнку, что мы продолжим завтра.

– Голоса исчезнут, доктор? – спросил он, вставая.

– Я подберу вам лекарства. Выпишу успокоительное на ночь.

Он кивнул в знак благодарности и вышел в коридор. Я наблюдал, как его завели обратно в камеру на шесть коек, и понял вдруг, что разговаривал с ним почти целых два часа. Я потерял всякое чувство времени.

Итак, я записываю некоторые из первых своих наблюдений о психическом состоянии Фрэнка, и тут в открытой двери появляется один из тюремных служащих.

– Тук-тук, – постучал он.

У офицера Шопена были пышные усы и крошечные яркие черные глазки. В остальном я понятия не имею, как он выглядел – эти две черты, казалось, занимали все его лицо и полностью определяли весь его внешний вид.

– Вам нужно это увидеть. – Он попросил меня следовать за ним и казался довольно настойчивым. Мы разговаривали пока шли.

– Я собираюсь добиться перевода Фрэнка в сорок восьмую камеру. Ему нужно пройти обследование в условиях отделения средней безопасности. Я направлял его в такое отделение – Лейквью, психиатрическая служба безопасности больницы Святого Иуды.

Шопен кивнул.

– Звучит неплохо. Он опять разговаривал всю ночь с голосами в голове.

Когда мы проходим мимо одной из камер, что справа по коридору, Билли, плохо обучаемый человек с ограниченными возможностями, прижимается носом к решетке:

– Мама придет навестить меня?

– Не думаю, – отвечаю я, не сбавляя шага. В то утро я повторил это уже раз десять. Мать Билли все еще находится в больнице после того, как неделей ранее Билли проломил ей череп. Он думал, что ее тело захватила какая-то злая сущность.

– Я должен был вытащить это нечто из нее, – крикнул он мне вслед.

Я остановился и повернулся к нему.

– Вам нужно принять лекарство, Билли.

Я понял, что оба мужчины напали на своих матерей.

Шопен остановился в конце коридора и отпер дверь. Он стоял там и ждал меня, как агент по недвижимости, проводящий осмотр дома.

Да, он небольшой. Но немного воображения и ведро краски… к тому же город совсем близко.

Я прошел мимо него в камеру.

– Тут все нужно хорошенько отмыть, – сказал я, пытаясь не дышать. С потолка свисала лампочка малой мощности, спрятанная за каким-то грязным оргстеклом, и моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку.

Камера была около трех метров в длину и двух в ширину. У стены стояла кровать, привинченная к полу. Я знал, что так выглядят клетки. Я также знал человека, который жил здесь. Его осудили за изнасилование, а отчет полицейской разведки связывал его еще и с импортом наркотиков и убийствами. Он не был приятным человеком. Я беседовал с ним около шести часов, и мне стало совершенно ясно, что психопатия – это только часть проблемы: на самом деле он глубоко больной человек и страдает ярко выраженным психозом.

Он думал, что выполняет божественную миссию, а масонское общество испытывает его веру. Ни один из этих фактов сам по себе обычно не приводит к постановке диагноза «психоз».

В ЕГО СЛУЧАЕ РЕШАЮЩИМ МОМЕНТОМ СТАЛ ЭПИЗОД, КОГДА ОН ВЗГРОМОЗДИЛСЯ НА СВОЙ ИСПАЧКАННЫЙ ФЕКАЛИЯМИ МАТРАС, РАСКИНУЛ РУКИ И ПЫТАЛСЯ ВЗЛЕТЕТЬ, ДЕКЛАМИРУЯ ПРИ ЭТОМ БИБЛЕЙСКИЕ СТИХИ, КОТОРЫЕ ОН КОГДА-ТО ВЫУЧИЛ, БУДУЧИ ЕЩЕ БОГОБОЯЗНЕННЫМ ПОДРОСТКОМ.

Мне потребовался месяц, чтобы отправить его в учреждение строгого режима, и его перевели туда буквально час назад.

– В чем дело, Шопен? – спросил я, немного раздраженный тем, что мой обход блока затягивается.

Он указал на стены, как будто ответ очевиден.

– Все вокруг вас, док.

Стены были обшарпаны, и на них не хватало кусков штукатурки. Там виднелось несколько надписей и аккуратный узор примерно на высоте груди.

– Он не спал всю ночь, царапая это.

Я прошел в конец камеры, где сквозь зарешеченное окно проникало немного света.

«Доктор Бен Кейв».

Сначала я действительно не заметил надпись – она была такой маленькой, хорошо если размером с газетный шрифт. Она была аккуратной, ровной и правильной. И, когда мои глаза застыли всего в 15 сантиметрах от нее, я смог хорошо разглядеть буквы.

«Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв».

Я насчитал восемь полных рядов.

«Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв»…

– Это мое имя, – вырвалось у меня. Шопен медленно кивнул. Я окинул взглядом стены.

Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв… Мое имя было написано повсюду. Я подошел к Шопену и отодвинул его в сторону. Я прошел мимо двери, повернул и добрался до кровати.

Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв…

– Черт, – выругался я, когда сделал полный круг.

Я сел. Шопен поморщился, и я сразу понял свою ошибку.

– Черт, – снова сказал я, но продолжал сидеть на грязной простыне. Вставать казалось бессмысленным.

Он написал мое имя, не разу не сбившись, сделав восемь полных кругов по камере.

– Вы в порядке, док? – Шопен был хорошим человеком и видел, как меня поразило увиденное. – Я просто подумал, что вам стоит это увидеть. Извините.

– Спасибо, – тихо сказал я, гадая, есть ли у меня в машине запасная пара брюк.

Я снова прошелся по камере, загипнотизированный своим именем. Некогда такое родное и знакомое, теперь оно казалось чужим и враждебным, направленным против меня.

Было видно, откуда он начал писать, но у этого «послания» не было ни конца, ни развязки, оно не содержало никакой угрозы. Он просто остановился и все. И не оставил ничего, из чего можно было бы вывести хоть какие-то эмоции.

Я рассказал эту историю друзьям, некоторые из которых были психиатрами, и все они пришли к выводу, что меня напугали эти настенные надписи. Да, так оно и было. Но было и кое-что еще.

В тот вечер я пришел домой в брюках от спортивного костюма и рассказал своей жене Джо, что произошло.

– Я собираюсь обучаться судебной психиатрии, когда закончу свои исследования, – объявил я.

Судя по ее реакции, она не сильно удивилась.

– Нам надо будет установить сигнализацию в доме, – добавил я.

Она оглядела меня с ног до головы.

– Ты ходил в спортзал?

Я много разговаривал с людьми, которые из-за пристрастия к азартным играм лишились способности нормально распоряжаться деньгами, потеряли свои дома и семьи. Так вот они рассказывали мне, что стали зависимыми с того момента, как получили первый крупный выигрыш. Моим первым большим выигрышем, скажем честно, стало чтение собственного имени на стенах камеры. Я был в ужасе, но возбуждение намного перевесило страх. Я оказался на крючке.

А что насчет Фрэнка?

Три недели спустя он отправился в Лейквью. Учитывая смягчающие обстоятельства, его осудили за непредумышленное убийство, а затем выпустили, когда я спустя несколько лет начал работать там консультантом.

А что с человеком, который писал на стене?

Он живет своей жизнью, подробнее я расскажу о нем чуть позже. Еще я расскажу вам о двадцати пяти годах работы в тюрьмах и охраняемых больницах, о диагностике и лечении людей с психическими расстройствами в системе уголовного правосудия и о работе в качестве свидетеля-эксперта.

Я РАССКАЖУ ВАМ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ В МИРЕ СУДЕБНОЙ ПСИХИАТРИИ.

Это рассказ о моих пациентах и обо мне. Это книга о том, чему мы научили друг друга и как этот опыт изменил меня.

Это книга о том, что касается всех нас, и о том, чего мы больше всего боимся.

Дом с видом на Лейквью, двадцать пять лет спустя

Мой кабинет невелик, но именно там я провожу бóльшую часть своего времени, если не осматриваю пациентов в отделении. Здесь я нахожусь и сейчас, окруженный записями, сделанными на протяжении всего времени, что я работаю в судебной психиатрии.

В ЭТОМ ОТДЕЛЕНИИ ЛЕЧАТ ПРЕСТУПНИКОВ С ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ, ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ РАНЬШЕ НАЗЫВАЛИ НЕВМЕНЯЕМЫМИ ПРЕСТУПНИКАМИ.

Здание больницы окружено пятиметровым забором, глядя на который сразу понимаешь, где именно ты находишься, если вы, конечно, представляете, что такое пять метров, – а это, к слову, почти на метр выше двухэтажного автобуса.

Когда больницу только строили, местные жители выступали против такого соседства. Я же в момент, когда рассматривалась заявка на планирование, стригся и брился в местной парикмахерской.

– Это отвратительно, если хотите знать мое мнение, – сказал парикмахер. – Нам здесь такое не нужно. Это приличный район. – Он покрыл пеной мою щетину. – Итак, чем вы занимаетесь?

Я бы ответил, если бы не острая бритва у моей шеи.

На самом деле охраняемое подразделение всегда работало тут, правда, оно было меньше, чем сейчас, но тем не менее функции выполняло те же. При этом местные жители практически о нем не думали.

Мой кабинет – это унылая каморка с серо-пепельными стенами: письменный стол с одной стороны, книжный шкаф – с другой и два больших картотечных шкафа, обрамляющих окно, выходящее на теннисный корт.

Бухгалтеры поймут, о каком цвете я говорю. В помещения со стенами точно такого же оттенка, случается, попадают их клиенты, когда они получают неожиданно большой налог. Врачи в отделении неотложной помощи знают его по пепельному выражению лиц у жертв сердечного приступа, когда их только что увезли на машине скорой помощи от того самого бухгалтера.

Даже вертикальные жалюзи, закрывающие теннисный корт, серые – чуть темнее, чем картотечные шкафы, скорее цвета мокрого асфальта, но все равно серые. Последний раз я опускал жалюзи шесть или семь лет назад, тогда еще отвалилась одна из вертикальных половинок. Теперь там зияет щель, и я всегда обещал себе, что прикреплю отвалившуюся планку обратно, но так и не сделал этого. Всегда находились дела поинтереснее.

Кресло, которым я пользуюсь, похоже на большинство офисных стульев на ножке и пяти маленьких колесиках. Спинку и сиденье можно регулировать – вверх, вниз, вперед и назад. Одно из колесиков постоянно поворачивалось не в ту сторону всякий раз, когда я проталкивался от стола к картотечному шкафу, и стул буксовал, как неподатливая тележка из супермаркета. Поэтому я снял сломанное колесико.

Я думаю, я немного похож на свое кресло. Оно все еще шатается, но теперь более предсказуемо, и я знаю, как правильно его сбалансировать. Сиденье, кстати, не серое, а темно-бордовое. Я не знаю почему, но это немного тревожит.

Вид на теннисный корт совсем не такой, как вы могли бы себе представить. Последний раз им пользовались двадцать лет назад, и с тех пор он находится в состоянии благородного упадка. Иногда тихими вечерами, когда я работаю допоздна, мне кажется, что я слышу призраков из предыдущих поколений игроков: вот пациент, разминающийся перед сетом со своим врачом. Они обмениваются милыми шутками типа: «Доктор, как вы думаете, мой Эдипов комплекс пройдет, когда отец умрет? Кстати, классный удар».

Теперь вместо этого поля переполненная автостоянка, вся в колдобинах и лужах. И на дворе не нежный летний вечер, как пятьдесят лет назад, а холодное серое утро: едва светает, и завтра мой последний день в Лейквью.

Я слышу знакомые шаги Энтони за моим окном и мельком вижу его сквозь щель в жалюзи, он со стажером входит в здание. Я не уверен, что работал бы здесь, в больнице Святого Иуды, если бы не Энтони. Он был лучшим из коллег и лучшим из друзей.

– Суд был очень впечатлен моими показаниями, – слышу я его слова. – Не часто удается добиться признания невменяемым, особенно так быстро. Он жуткий параноик. Давайте увеличим дозу оланзапина до двадцати миллиграммов и попробуем дать ему немного клоназепама – двух миллиграммов должно хватить.

Мой взгляд возвращается к ржавому, гниющему ограждению вокруг теннисного корта. Оно резко контрастирует с плотным забором вокруг отделения – тот бетонный монолит напоминает всем, что это место особенное, здесь врачи задерживают пациентов и ограничивают их свободу.

В МЕДИЦИНЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВЕ ОТРАСЛИ, В КОТОРЫХ ПАЦИЕНТОВ ДЕРЖАТ ВЗАПЕРТИ ПРОТИВ ИХ ВОЛИ – ЭТО ИНФЕКЦИОННЫЕ ОТДЕЛЕНИЯ И ПСИХИАТРИЧЕСКИЕ.

Высокий забор охраняет и тех, кто внутри, и тех, кто снаружи, – пациенты надежно закрыты от внешнего мира, а местные жители защищены от пациентов. Если не знать, что перед нами больница, то можно подумать, что это тюрьма. Каждый день я принимаю по пятнадцать пациентов, лежащих здесь в стационаре. У десяти из них шизофрения, у двоих – биполярное расстройство, а у остальных – смешанный набор нарушений: сложности при обучении, расстройство аутистического спектра, черепно-мозговые травмы или неврологические заболевания. У многих в анамнезе имеется злоупотребление психоактивными веществами – алкоголем, кокаином, крэком, амфетамином или героином, – и у большинства какое-либо расстройство личности. В целом пациенты молоды и содержатся под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье (англ. Mental Health Act, MHA).

Снова раздаются шаги, на этот раз в коридоре. Я знаю, как ходят все мои коллеги, и поэтому готов увидеть в дверях лицо Элейн. Она главная медсестра и моя самая любимая сотрудница. Ее рост – всего метр пятьдесят, тело как спичка, косички, и в опасной ситуации я не хотел бы работать ни с кем, кроме нее. Однажды я видел, как она уговаривала остановиться психопата, вооруженного ножом. Он был профессиональным боксером, он весь вспотел от гнева и был готов к бою, но она превзошла его в каждом раунде.

Она пристально смотрит на меня.

– Как дела, Бен?

Я пытаюсь безразлично пожать плечами.

– Все хорошо. А у тебя?

Она не отвечает. Она никогда не отвечает.

– Ты уже был в отделении?

– Нет. Я пришел пораньше, чтобы забрать записи.

– Значит, сегодня последний день?

– Завтра, – поправляю я ее. – Я попрощаюсь завтра.

Она стоит там одно мгновение, вероятно раздумывая, что сказать. Оглядывает мой кабинет, рассматривая наполовину упакованные коробки, и ее взгляд останавливается на пробковой доске. В верхнем левом углу, рядом с несколькими фотографиями, прикреплен старый желтый конверт от письма, адресованного доктору Бену Кейву, судебному психиатру-консультанту, буквы написаны выцветшими синими чернилами. Вокруг моего имени случайным образом расположены десять или более отверстий от булавок, каждое из которых сделано при переезде из кабинета в кабинет. Единственное, что неизменно путешествовало со мной на протяжении многих лет, – это письмо и моя коллекция медико-юридических отчетов, с каждым разом растущая, а также собственные заметки о разных случаях и резюме.

– Это мой почерк… – озадаченная Элейн указывает на конверт.

– Ты написала мне приветственное письмо, когда я только начинал работать. Это было первое письмо, которое я получил как новый консультант.

– И ты сохранил его. Как давно это было?

– Очень давно. Лет семнадцать назад.

Я не стал говорить ей, что вообще-то это одно из самых пассивно-агрессивных приветственных писем в моей жизни, если вообще не в истории человечества: «Я просто хочу, чтобы вы знали, что ваш предшественник был лучшим психиатром, с которым я работала. Очень надеюсь, что вы будете соответствовать заданным им высоким стандартам. С нетерпением жду возможности поработать с вами. Элейн».

Тем не менее это было приветствие, и, что еще важнее, в нем значилась моя новая должность. Моя милая, новая, блестящая должность: судебный психиатр-консультант. В больнице Святого Иуды. Я, черт возьми, сделал это.

Мой предшественник был всеобщим любимцем. Он был умен, разумно тратил свое время, во многих вещах был первопроходцем, а потом отменил лекарство у пациента. И у того случился рецидив. В результате он зарезал человека.

– Послушайте, в отделении довольно тихо, – говорит Элейн. – Я послала кое-кого из своей команды помочь с новоприбывшими. Он заступил на смену прошлой ночью. Почему бы тебе не попросить врача сделать обход? – Она посмотрела на груды заметок, лежащих на полу и столе. – Похоже, тебе нужно собрать свои вещи.

– Спасибо. – Я киваю и указываю на ее плечо и руку. – Становится лучше? Извини, я забыл спросить.

В палате, где осматривают пациентов, занавески натянуты на металлические стержни, каждый длиной около 40 сантиметров и диаметром 3 миллиметра. Они были скрыты от посторонних глаз обернутым вокруг них материалом. Но пациент, который напал на Элейн, схватил один стержень и пустил его в ход.

Она вынимает руку из перевязи и поднимает ее.

– Мне больно, когда я так делаю.

Она улыбается, ожидая моей реакции.

– Тогда не делай. – Я слабо улыбаюсь ей. – Серьезно, ты в порядке?

Она кивает, уходя, но не отвечает. Я закрываю дверь, сажусь и машинально подкладываю Оксфордский учебник по психиатрии под стул, вместо отсутствующего колесика. Жаль, что в нем нет раздела о том, что происходит, когда все идет не так, как надо. Там нет главы под названием «Расследование убийств и как изящно уйти в отставку». После того как расследование выявило критику действий моего предшественника, он уволился одним днем, а потом заболел раком поджелудочной железы и через шесть месяцев умер.

НЕСМОТРЯ НА НЕКОТОРУЮ НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ, ОКСФОРДСКИЙ УЧЕБНИК ПО ПСИХИАТРИИ КАК РАЗ ПОДХОДЯЩЕЙ ТОЛЩИНЫ И ОТЛИЧНО ЗАМЕНЯЕТ НЕДОСТАЮЩЕЕ КОЛЕСИКО.

Книга «Принципы и практика судебной психиатрии» немного толстовата, а мой последний учебник по криминологии слишком тонкий. Тома Фрейда еще более тонкие и потому совершенно бесполезны, а руководство Джонса по Закону о психическом здоровье постоянно используется по назначению.

Я кручусь на стуле и решаю, что если я, как только стул остановится, окажусь лицом к картотечным шкафам, то разберусь со своими заметками, а если столкнусь с чем-то другим, то выпью чашку чая. Это похоже на русскую рулетку, но без фатальных неприятностей. В любом случае мне не хочется принимать никаких решений, по крайней мере сегодня. В итоге я отворачиваюсь от шкафов и обнаруживаю, что снова смотрю на стол и желтый конверт. Рядом с ним моя фотография, где мне лет десять и я оканчивал начальную школу. У меня в руках куча спортивных трофеев. Я смотрю на себя тогдашнего, наклоняюсь и ставлю чайник. Неужели это правда я?

Письмо в желтом конверте адресовано доктору Бену Кейву, главврачу – теперь это мой новый титул. Я ухожу из Национальной службы здравоохранения и собираюсь управлять сетью психиатрических больниц. Я прочитал записку внутри.

«Я помню, что писала тебе много лет назад. Возможно, тебе будет интересно узнать, что я и твоему преемнику отправлю то же письмо, что и тебе».

В записке есть постскриптум. Она говорит, что не думает об уходе на пенсию из-за того, что произошло. Но подозреваю, что она лжет, и я, вероятно, единственный человек, который это знает.

Я сажусь и открываю iTunes на своем телефоне. Прокручиваю до Шуберта. Но Шуберт не поможет, по крайней мере сегодня. Я продолжаю листать, пока не добираюсь до рок-группы Talking Heads. Песня Once in a Lifetime, кажется, соответствует всем необходимым в данный момент требованиям.

Я улыбаюсь, закрываю дверь, делаю глоток чая, прибавляю громкость и кладу перед собой следующую папку заметок. Чай и громкая музыка. Никаких решений, не сегодня. У меня ощущение, что я прогуливаю занятия.

Сегодня – время размышлений. Завтра – время прощаний.

Необходимость рефлексии

Работая в психиатрии, я знаю, что все может пойти не по плану. Я знаю, что совершал ошибки и что у меня всегда были высокие стандарты. Мой внутренний перфекционист требует, чтобы я все сделал правильно, и я ругаю себя, если так не получается. Я хочу, чтобы все было идеально, хотя, к сожалению, так никогда не бывает.

За все время работы в психиатрии я узнал, что особый стресс возникает из-за несоответствия идеала реальности. Ну то есть неспособность правильно подобрать лекарство, неспособность убедить невежественного пациента принять его. Подозреваю, что другие люди переживают нечто подобное.

ТРОЕ МОИХ КОЛЛЕГ ПОКОНЧИЛИ С СОБОЙ ИЗ-ЗА ПСИХИЧЕСКОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ.

Жизнь многих других людей была сформирована и затронута их собственным опытом болезни или трудностями, связанными с ее преодолением. Развод, депрессия и зависимость – обычное дело в моей профессии. Это напряженная работа, и требования к ней весьма высоки.

Общая и судебная психиатрия – мои специализации, и я скажу вам, что эта профессия далека от мирного созерцательного занятия. Людей привозят в больницу часто против их желания, буквально с криками. Пациенты причиняют боль и себе, и другим – врачам и ухаживающему персоналу.

БОЛЕЕ ТОГО, РАНО ИЛИ ПОЗДНО БОЛЬШИНСТВО ВРАЧЕЙ ХОТЬ РАЗ ПОДВЕРГАЮТСЯ НАПАДЕНИЮ СО СТОРОНЫ ПАЦИЕНТА. И В ЭТОТ МОМЕНТ В ИХ ПОЛЕ ЗРЕНИЯ НЕТ ДАЖЕ КУШЕТКИ, ЧТОБЫ СПРЯТАТЬСЯ.

Я постоянно вижу медсестер и коллег-медиков, которые «выгорают» на работе. Достигают точки, когда понимаешь: все, с меня хватит. Стремительно теряется интерес ко всему, словно в баке не остается топлива – немного похоже на то, как бегун на длинные дистанции выдыхается и падает навзничь.

Честно говоря, я тоже не так давно почувствовал, что после стольких лет работы судебным психиатром-консультантом момент выгорания все ближе. Я потерял искру. Бывали дни, когда мне просто не хотелось идти на работу. Я поговорил с одним из друзей, он терпеливо выслушал меня и сказал, что ему до пенсии осталось четыреста двадцать шесть дней. Другой предложил антидепрессанты. «Мне они помогли», – признался он.

Но мне не нужны ни отставка, ни антидепрессанты. Мною всегда двигало чувство цели и самореализации, которым я наслаждался на протяжении большей части своей карьеры.

И я хочу вернуть это ощущение.

Психоанализ, по мере сокращения бюджетов, становится все более маргинальной отраслью психиатрии. С помощью психоанализа можно исследовать наши бессознательные побуждения, выяснять, почему мы действуем так или иначе. С этой точки зрения психоанализ – это высшая форма рефлексивной практики. И если где-то в современной практике еще можно найти знаменитую кушетку, то это именно здесь, в психоанализе.

– Где ваши отчеты о делах и бланк по самооценке? – спросила Клэр, психиатр и психоаналитик, которая оценивала меня перед моей последней аттестацией³. Она просмотрела документы, которые я отправил еще до того, как мы познакомились.

– У меня есть отчеты по делу. На самом деле я не слишком много занимался самооценкой, – сказал я. – Позвольте мне показать вам мою внешнюю оценку.

Время от времени мы спрашиваем коллег, что они думают о нас: мы опрашиваем людей, которые отвечают за нас, сотрудников, коллег, пациентов и всех остальных, кто играет важную роль в нашей работе. Это внешняя оценка, потому что она фиксирует мнение окружающих.

Я набрал очень высокие баллы почти во всех областях. Я был доступен, я принимал ясные и очевидные решения, я был чутким, я был хорошим начальником, и мои пациенты любили меня и чувствовали, что их слушают. Единственным неприятным замечанием было то, что я не очень хорошо воспринимал критику.

Она улыбнулась.

– Это очень впечатляющие результаты.

Я почувствовал удовлетворение.

– Нужно очень усердно работать, чтобы получить такие баллы.

Я нетерпеливо кивнул. Она полностью права.

– Чувствуете ли вы потребность в одобрении других?

Да.

– Нет, дело не в этом. Я просто подумал, что вам захочется взглянуть на результаты внешней оценки.

– Это очень показательно.

– Почему же?

– Должно быть, трудно так много помогать другим.

Я почувствовал, что краснею.

– Вы не любите критику.

– А разве кто-то любит?

Я сидел там и думал, как она превратила то, чем я гордился, в то, что заставило меня смутиться? Я знаю, что на самом деле все было не так, но именно так я себя чувствовал, а она сидела тут, вся такая «психоаналитическая».

Я просто молчал.

Слушал, как тикают часы. Выглянул в окно. Посмотрел на свои ногти и подумал обо всей той работе, которую мне нужно сделать. И тогда я задумался.

– Я думаю, мне нужно все контролировать, – сказал я в конце концов. – Мне не нравится, когда я не владею ситуацией и что-то идет не по плану. Мне важна обратная связь, чтобы получалось удовлетворять потребности других людей, а потребности эти часто противоречивы. Так, в отделении должны быть жесткие правила, чтобы снизить уровень тревоги и пациентов, и персонала, но при этом пациенту нужна определенная свобода. – Я попытался поискать другие примеры того, как справлялся со сложными ситуациями, но обнаружил, что мои мысли блуждают. – Как будто взрослый становится ребенком в отношениях, а ребенок превращается в отцовскую фигуру. Все, что я делаю, – контролирую. У меня это хорошо получается. Я не знаю почему, но это так.

Клэр посмотрела на меня.

– Когда мы договаривались о встрече, вы сказали, что ваша мать больна, возможно, умирает.

Я почувствовал комок в горле.

– Так и есть. Я хочу увидеться с ней завтра.

– Что случилось?

– Сейчас у нее деменция. В течение многих лет, даже когда я был еще очень молодым, мне нужно было поддерживать ее эмоционально. Она страдала повышенной тревожностью и часто впадала в депрессию.

Я вдруг понял, что больше не могу говорить.

– Дайте мне подумать.

Я контролирую ситуацию не больше, чем кто-либо другой. Теперь я это понимаю. Я сам придумал, что обладаю какими-то сверхспособностями, и это стало утешительным заблуждением. Но пришла пора преодолеть свои страхи по поводу рефлексии и начать открыто говорить о том, что я делаю и что думаю.

Это мой антидепрессант. Я хочу наверстать упущенное время. Чтобы защитить частную жизнь своих пациентов и знакомых, я изменил имена, даты, хронологию и ключевые детали. Если кто-то узнаёт себя, он, скорее всего, ошибается. Некоторые истории взаимосвязаны. В других мужчина может превратиться в женщину, а пожилой человек стать молодым.

Есть некоторые исключения, когда случаи являются общественным достоянием и к ним нельзя применить критерий анонимности без потери смысла.

ЕЩЕ Я ОБСУЖДАЮ САМОУБИЙСТВО КОЛЛЕГИ, НО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО С РАЗРЕШЕНИЯ ЕЕ МУЖА.

Я работал во многих тюрьмах и более чем в двадцати больницах. Все больницы я объединил в больницу Святого Иуды, тюрьмы называю Крэмпсмуром, а учреждения повышенной безопасности – это Брэмворт.

Любое сходство с реальными людьми является случайным. В остальном все описанное – правда. Все это произошло на самом деле. Ищите и наслаждайтесь моментами света, потому что бóльшая часть данной книги пронизана тьмой. Настоящей чернотой.

Нахожу свое призвание: славные и ужасные силы

Я не всегда хотел быть врачом. В детстве я смотрел на пролетающие над головой самолеты и страстно желал оказаться на борту. Я никогда никуда не летал на самолете, поэтому решил, что для этого надо обязательно быть пилотом – логичный вывод. Всю начальную школу я собирался стать именно им. Но вдруг обнаружил, что страдаю дальтонизмом.

В моей школе учился мальчик постарше, его надежды на вступление в Королевские ВВС тоже рухнули по той же причине – лет в восемнадцать он понял, что не может отличить красное от зеленого. Все знали, что я хочу быть пилотом, и поэтому родители отправили меня к окулисту в центре Стокпорта. Я думаю, он был еще одним ротарианцем⁴ – моя мать, кажется, знала его. Он достал таблицы Ишихары для проверки цветового зрения и поставил их передо мной. Профессор Ишихара разработал этот тест в 1917 году в Токио. По сути, это цветные капли – те, у кого нормальное цветовое зрение, видят, что эти капли составляют число; для тех же, кто не различает цветов, они выглядят как полотна Джексона Поллока.

В начале теста вам подсовывают нормальные картинки, но потом становится все труднее и труднее. Как будто ты снова сдаешь математику и убежден, что сдашь ее непременно на пять с плюсом. Но твоя уверенность разбивается о реальность, ты чувствуешь себя обманутым, и все вокруг подлецы. Тебе дают табличку, все нормальные люди видят на ней число 74, а такие дальтоники, как я, видят просто кучку зеленых точек на фоне красных пятен. Иногда кажется, что ты видишь что-то вроде числа 21, но даже тогда нельзя сказать наверняка. Думаю, что тот, кто способен различать цвета, посмотрит косо на сидящего рядом: какой-то странный – как можно не суметь прочитать число «74»? Нелепо же! Но именно в такой ситуации я и оказался.

Сначала все было легко.

– Четырнадцать, – уверенно сказал я.

Моя мама улыбнулась, и окулист перешла к следующему изображению.

– Шестьдесят восемь, – нерешительно сказал я и посмотрел на мать.

– Просто прочитай число, Бен.

– М-м-м, не уверен, это немного похоже на…

– Бен, просто назови число, – сказала моя мать довольно настойчиво.

– Я не уверен. Я думаю, что первое число – это два…

– Бен, не валяй дурака.

– Мам, я и не валяю.

Я снова посмотрел на таблицу.

– Двадцать один, – сказал я почти извиняющимся тоном.

Именно тогда я почувствовал, как мать стукнула меня по затылку.

– Бен, не будь таким глупым.

Она извинилась перед окулистом и взяла свою сумочку, собираясь уходить.

– Миссис Кейв, – сказала врач, – Бен – дальтоник. Он не может как следует разглядеть цифры.

Мать села, явно потрясенная.

– Так вот почему он купил зеленые брюки для школы? Он сказал, что купил серые.

Врач кивнула, и я посмотрел на нее с вновь обретенным уважением. На ней был белый халат.

– Мне жаль, Бен, – сказала мама. Я думаю, это она извинилась за то, что ударила меня, и она действительно больше никогда так не делала. Но все же, процентов на двадцать, мама расстроилась из-за того, что пилотом мне не стать. И мы оба это знали.

* * *

На выбор моей карьеры повлиял еще и ранний интерес к гольфу, хотя это не так очевидно. Играя в гольф, я получил травму, про которую мне ничего не удалось найти в медицинской литературе.

Дело было так: дом, где я жил, примыкал к школьному игровому полю, и мы с братом решили, что оно достаточно большое, чтобы использовать его как наше собственное поле для гольфа. Это было немного странно, ведь никто в нашей семье не играл в гольф: папа рос в относительной бедности в Бирмингеме во время Второй мировой войны и, похоже, бóльшую часть детства провел в приюте Андерсона. Не только в семье, но и среди наших знакомых никто не играл в гольф, этот вид спорта никогда не был частью нашей жизни.

У нас не было необходимого снаряжения, и мы взяли деньги, подаренные нам на Рождество. Пошли в местный спортивный магазин и купили каждому по клюшке и несколько мячей Penfold. Мы тренировались бесконечно и в конце концов научились попадать по мячам и запускать их на разумное расстояние. Брат был старше, у него получалось пускать мяч по прямой. Я же вечно бил наискосок, и любой, кто находился в пределах сорока пяти градусов от намеченной мной цели, рисковал получить мячом, подвергаясь смертельной опасности.

Наступило лето. Мы уже достаточно натренировались, но все еще соревновались друг с другом на поле позади нашего дома, притворяясь Джеком Никлаусом, Томом Уотсоном или кем-то еще из великих игроков в гольф. Мы разыгрывали целые турниры, имея в арсенале две клюшки и цветочный горшок вместо лунки. Мы соревновались на равных. Мы ничего особенно не понимали в тонкостях гольфа (нам вообще больше нравился футбол или регби), оценить собственные недочеты мы не могли, на мой возраст брат поправок не делал, да я и не хотел этого.

И вот как-то в августовский вечер, когда уже спустились сумерки, Том Уотсон (мой брат Фил) превзошел меня в серии ударов, воспользовавшись приемом из регби. И, хотя Джек Никлаус (то есть я) стал негодовать по поводу того, что Том пнул мяч вперед, как на футбольном поле, судья (тоже мой брат Фил) отменил решение рассмотреть претензию. Просто потому, что он был старше.

Мне пришлось признать поражение. Некоторое время я злился, но потом оттаял, и мы стали болтать обо всем на свете – а, как известно, ничегонеделание часто рождает великие идеи.

– Интересно, а что внутри мяча для гольфа, в самой середине? – лениво спросил я. Наш диалог напоминал беседу Винни Пуха и Пятачка.

– Я не знаю, – сказал брат. – Давай выясним?

Внезапно открылось второе дыхание. В нас проснулся азарт настоящих ученых, тяга к открытиям и острым ощущениям. Мы зашли в гараж и осмотрели папин верстак, за которым он часто проводил свободные вечера.

Для начала мы атаковали мячик большим металлическим напильником, но получалось не очень хорошо. Я держал мяч, а Фил орудовал напильником, который всякий раз соскакивал с кожистой поверхности мяча и резал мне пальцы.

Затем мы решили сделать по-другому, что и привело в результате к травме. Теперь, благодаря тренингу по анализу первопричин, который я прошел, чтобы изучать и предотвращать медицинские неудачи, я знаю, почему тогда все так вышло. Мой брат, который спустя годы защитил докторскую диссертацию по управлению рисками, без сомнения, подтвердил бы мою версию.

Первой причиной случившейся травмы был тот факт, что Фил вставил мяч для гольфа в тиски рядом с верстаком. Следующей причиной стал я, который посмотрел на папины инструменты, аккуратно разложенные на стене. Мой взгляд тогда упал на штуку, которая, как я впоследствии узнал, оказалась рубанком-рашпилем. Это такой очень прочный на вид инструмент, что-то вроде терки для сыра, которую придумал и сделал плотник.

Я взял рубанок, мы немного подрались, потому что брат решил тут же его у меня отобрать, и со всей дури налег на мяч.

Работа закипела, но после трех или четырех движений рашпиля мяч в тисках начал двигаться. На этом нам следовало бы остановиться, но мы достали мяч, осмотрели скрученные резиновые ленты, которые теперь обнажились и составляли его оболочку, и решили, что эксперимент невероятно интересный и его обязательно надо завершить.

Нужно было во что бы то ни стало добраться до ядра, которым, как мы полагали, был легендарный шар из латекса. Мы засунули мяч обратно в тиски и сжали так сильно, как только могли. Мы изо всех сил потянули и надавили на рычаг, потом молотком ударили по ручке, чтобы сжать мяч еще сильнее. Можно только догадываться, какого уровня давление мы создали и как отчаянно резиновая начинка пыталась найти выход. Это был прямой путь к катастрофе.

Брат выхватил у меня рашпиль и стал строгать вместо меня. Я попытался отобрать рашпиль. Но Фил был сильнее и оттолкнул меня. Сначала я возмутился, а потом разозлился. Я ощущал, как неприятное чувство растет внутри меня. Это чувство было знакомо, хотя я не уверен, что тогда смог бы дать ему название.

Я снова попытался выхватить рашпиль, но Фил отмахнулся от меня как от мухи. Доведенный до бессильной ярости, я просто встал позади брата и злобно уставился ему в спину. Каждая клеточка моего тела ненавидела его в ту минуту.

Мы были уже на миллиметр от катастрофы. Мяч под огромным давлением удерживают тиски, лицо Фила нависло всего в нескольких сантиметрах над ним, а мои скрытые способности причинять вред не знают границ.

Надо сказать, что я всегда мыслил довольно здраво, даже когда был совсем маленьким, и во всякие сказки про телекинез и сверхчеловеческие способности не очень-то верил, хотя частенько притворялся, что обладаю ими. На этот раз я и правда задумался, не я ли устроил это происшествие? Мой гнев был настолько силен, что мне казалось, я могу пробить взглядом стену, а уж сдвинуть мяч от гольфа тем более!

Сперва я услышал шипение, как будто мяч очень быстро сбросил давление, а затем, почти сразу же, последовал звук мягкого глухого удара, словно кувалдой ударили по влажной почве. Знаете, бывают моменты, когда просто знаешь, что случилось что-то плохое. Вот это как раз и был такой момент. Фил будто замер, затем медленно отвернулся от верстака и описывая дугу, как в замедленной съемке, опустился на пол. Мяч для гольфа, точнее то, что от него осталось, продолжил лететь вверх, как обычный мяч для гольфа, который отбил Джек Никлаус, защищаясь от Тома Уотсона. Потом мяч с оглушительным треском ударился о жестяную крышу, отскочил обратно на пол, и некоторое время казалось, больше ничего не происходит. Все было как в кино, медленными отдельными кадрами: вот все замерло, а вот, спустя мгновение, застывшая картинка ожила, и мой брат продолжил падать на пол, пикируя как немецкий «Мессершмитт».

Дальше тишина.

О боже! Я убил его.

Но он это заслужил. Получается, я обладал волшебной и в то же время ужасной силой… Мне надо научиться использовать ее ответственно.

Но тут Фил начал кричать. Мне потребовалось некоторое время, чтобы воспринять этот новый звук, понять что брат жив, сделать вывод, что у меня все-таки нет сверхчеловеческих способностей, и сообразить, что ситуация достигла той точки, когда необходимо срочно бежать за помощью к Кристоферу Робину (в нашей истории эту роль играл отец).

Я взглянул на кроваво-бордовое лицо Фила, отметил припухлость и то, как странно он смотрел – одновременно и на меня, и на другую стену гаража. Все это очень сбивало с толку.

– Папа, – крикнул я, – и завопил сильнее: – ПА-А-А-АП!

К счастью, мне не нужно было бежать за отцом. Услышав, как мяч ударился о крышу гаража, и зная, что двое его сыновей играли где-то там снаружи, он сам мгновенно прибежал в гараж. Он увидел Фила, который весь в крови сидел на полу. Я стоял рядом и испуганно произнес: «Мяч для гольфа попал ему в глаз»… Пыль, сбитая ударом мяча, падала с потолка, как грязный снег, и мягко опускалась на нас обоих, делая пепельно-серыми.

Я МНОГО ХОРОШЕГО МОГУ СКАЗАТЬ О СВОЕМ ОТЦЕ, НО ТОТ СЛУЧАЙ Я ЗАПОМНИЛ ОСОБЕННО. ЭТО БЫЛ МАСТЕР-КЛАСС НА ТЕМУ, КАК СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ В КРИЗИСНОЙ СИТУАЦИИ.

Он мгновенно сориентировался, задал мне несколько кратких и очень четких вопросов. Одновременно он осматривал лицо брата и проверял, нет ли других травм. Спустя годы, когда мне впервые пришлось столкнуться с крупным инцидентом в отделении неотложной помощи, я вспомнил тот папин урок.

Он велел позвать маму, рассказать ей, что случилось, и сообщить, что мы едем в больницу. Ему наверняка хотелось первым делом наорать на нас и потребовать объяснить, как так вышло, что мяч для гольфа почти выбил глаз моему брату, но он сдержал эмоции, ни о чем не спрашивал, а только действовал. Случившееся мы обсуждали позже, и, надо сказать, не один раз. Я до сих пор помню, как в августе того лета меня запирали в комнате и строго наказывали подумать о своем поведении и осознать наконец, какая это глупость – зажимать мяч для гольфа в тиски! И да, я дам вам хороший совет: никогда не пытайтесь разрезать мяч для гольфа рубанком-рашпилем. В крайнем случае наденьте хотя бы защитные очки.

Воспоминания о той поездке в травмпункт остались размытыми, но я помню, что мне разрешили наблюдать, как врач аккуратно и тщательно осматривает рану моего брата.

– Нам понадобится глазной хирург, – наконец произнес доктор.

Папа просто кивнул, а мама… Ну, я должен отдать ей должное, она держала себя в руках, несмотря на весь ужас происходящего. Я знал, что она страшно переживала.

Я не могу представить, чтобы в наши дни ребенку разрешили присутствовать на осмотре. Все изменилось, и я вот думаю, к лучшему ли это?

Когда я первый раз летел на самолете, помню, как зашел в кабину вместе с пилотом, и мне разрешили осмотреться. Когда мне было семнадцать, я устроился на работу в травмпункт, желая поступить в медицинскую школу. Я наблюдал, как дежурный врач делал пересадку кожи на изъязвленной ноге бездомного мужчины. Врач был другом моего брата, служил в армии и наверняка был знаком с техникой ведения боя. Затем он проинструктировал старшего ординатора, как использовать инструмент под названием «дерматом»⁵, чтобы взять немного кожи с бедра пациента. Врач объяснил все правильно (даже я мог понять, что и как делать), но сам несколько раз пробормотал себе под нос: «Черт возьми». Инструмент очень напоминал маленький рубанок. Мой отец брал такой для тонкой работы и меня научил им пользоваться.

– Я мог бы это сделать, – вдруг услышал я свой собственный голос.

Армейский врач недоверчиво посмотрел на меня и указал на пациента.

– Хорошо, тогда сделай. Подойди сюда и надень перчатки.

Именно тогда, в больнице Северного Манчестера, в возрасте семнадцати лет, я провел свою первую операцию. И я неплохо справился, определенно лучше, чем старший ординатор.

Наблюдая за обследованием моего брата, я впервые увидел, что такое медицина. В конце концов меня прогнали из кабинета, но я успел впечатлиться, и это было настоящим откровением.

Через некоторое время вместе с родителями слушал врача – брату сняли повязки, и консультант-офтальмолог пришел поговорить с нами. Мама и папа ловили каждое его слово.

– С ним все в порядке. Зрение удалось сохранить. Все не так плохо, как мы опасались.

Я наблюдал, как мои родители обдумывают сказанное, ищут любое скрытое сообщение, проверяют слова доктора на предмет каких-либо сомнений, а затем выражают облегчение. Врач был великолепен. Новость, которую он им сообщил, была ясной и вселяла уверенность. Все было идеально. Он улыбнулся маме и папе, принял их благодарность от имени своей команды, а затем ушел, его белый халат героически развевался за ним, как плащ Супермена. Все это заняло меньше минуты.

Я больше не хотел стать пилотом. В то время я этого не осознавал, но оказалось, что в тот момент я нашел свое призвание.

* * *

Много лет спустя после того злополучного эксперимента с мячом для гольфа я снова оказался в офтальмологическом отделении. Я проходил мимо пациентов, лежащих на койках. Лица были забинтованы после операции, а родственники сидели рядом и держали своих близких за руки.

Одна из медсестер поздоровалась со мной.

– Спасибо, что пришли, – сказала она.

Я пришел повидаться с молодым человеком по имени Сэм и спросил:

– Удастся ли ему сохранить зрение?

Это звучало так знакомо.

– Врачи говорят, что да. – Она повела меня в конец отделения, где он ждал встречи со своими родителями. – Его оперировали вчера. В данный момент он все еще в бинтах.

– Каково ему находиться под наблюдением?

– Он кажется расстерянным, как будто это происходит не с ним.

– Он сам нанес себе эти травмы?

Она выразительно кивнула. Я последовал за ней к сестринскому посту и наблюдал, как она полезла в картотеку.

– Есть фотография, которую сделал его отец. Вам нужно ее увидеть.

Я смотрю на фотографию куска дерева, похожего на маленькую половицу, оторванную от стропил, с гвоздем на одном конце.

– Вот что он использовал. Он схватил эту деревяшку, чтобы забить гвоздь себе в глаз. Вокруг глазницы было несколько ран, но один удар угодил в само глазное яблоко. Полицейские привезли его сюда, точнее, они приехали с ним в машине скорой помощи. Потом он попытался уйти и начал цитировать нам Библию. Его сразу забрали на операцию, и мы позвонили вам.

Я кивнул.

– Хорошо. Почему была задействована полиция?

– Прежде чем нанести себе увечья, он напал на соседей. Он думал, что они пытаются убить его. – Медсестра открыла дверь в палату и сказала: – Я пригласила психиатра осмотреть вас. Это доктор Кейв.

Родители Сэма сидели по обе стороны от него, а у миссис Нельсон на коленях устроилась девочка. Я думаю, ей было около шести.

– Он что, ослепнет? – спросила девочка, как только я сел, и я увидел, как мать легонько похлопала ее по ноге в знак предостережения. Я предполагаю, что ей велели ничего не говорить и особенно не спрашивать, ослепнет ли ее старший брат.

– Не знаю, – ответил я. – Я пришел, чтобы выяснить, как и почему это произошло. А на твой вопрос ответят хирурги.

Сестра пациента задумчиво кивнула. Она была умной маленькой девочкой.

– Он что, сумасшедший?

Это замечательно! Ее родителям потребовалась бы не одна неделя, чтобы задать тот же вопрос вслух, а девочка сделала это сразу. Они, очевидно, обсуждали его поведение между собой. Мать не стала ее отчитывать, она просто слегка наклонилась вперед, и тогда я увидела, что мистер Нельсон тоже посмотрел на меня. Они были похожи на моих родителей, ловивших каждое слово врача, но пока у меня не было для них слов утешения.

Кто такой психиатр?

Можем ли мы доверять вам?

Будет ли Сэм в порядке?

Наш сын сошел с ума?

Вы ему поможете?

Что с ним будет?

Его привлекут к ответственности?

Даже Сэм на мгновение повернулся ко мне, но затем его внимание рассеялось, и я увидел, что он что-то бормочет себе под нос.

Куда я дел свой плащ?

Я посмотрел на девочку и почувствовал, как три пары глаз впились в меня. Он сумасшедший? Вот в чем был главный вопрос.

– Это зависит от того, что подразумевать под безумием, – обратился я к девочке. – В твоем возрасте я пытался разрезать мяч для гольфа пополам. Я хотел знать, что там внутри. Но мы так сильно сдавили его, что он выскочил из тисков и попал прямо в глаз моему брату. Папа сказал, что мы сошли с ума, но это было не безумие, а просто глупый поступок. – Я посмотрел на родителей Сэма. – Вопрос в том, почему он поранился, есть ли у него болезнь и как мы можем ему помочь? – Я снова повернулся к девочке. – Нам нужно выяснить, почему Сэм повредил себе глаз.

– А ваш брат потерял глаз? – сразу же спросила она.

– Нет, с ним все было в порядке.

Она выслушала мой ответ, повернулась обратно к матери и прижалась к ней головой.

– Хотите, я отведу ее погулять? – спросила миссис Нельсон, баюкая дочь.

– Я не возражаю против ее присутствия. Я буду рад, если она останется здесь с вами. Только вы периодически напоминайте ей, что она ни в чем не виновата, а то детям порой приходят в голову очень странные мысли.

Я наблюдал за Сэмом, пока мы обменивались репликами с его матерью.

У него были активные галлюцинации: он был настолько поглощен голосами в своей голове, что едва мог сосредоточиться на происходящем вокруг. Время от времени он протягивал руку и теребил что-то перед собой – скорее всего, у него были еще и зрительные галлюцинации. Он так сильно сам себе повредил глаз, что мог ослепнуть, и, вероятно, он сделал это в состоянии религиозного бреда.

Сэм не хотел, чтобы его родители уходили, поэтому пришлось разговаривать с ним в их присутствии (его младшая сестра мирно спала в это время, прижавшись к груди матери).

– Как вы себя чувствуете, Сэм?

– Я… Я… Я не знаю. Он во мне. Грех находится во мне. Он у меня в глазу. Я вижу, как он кипит. Я вижу разные вещи. – Он замолчал, сжал кулак и несколько раз ударил себя по голове. – Я не могу думать. Мысли побуждают к действиям. Что сделали с моим глазом?

Миссис Нельсон сидела неподвижно, и слезы текли по ее щекам. Я попытался задать Сэму еще несколько вопросов, но все это утомило его, и он вернулся к бормотанию. Я повернулся к его родителям.

– Когда он в последний раз вел себя нормально?

Они переглянулись, и мистер Нельсон ответил:

– Около года назад. Когда ему исполнилось восемнадцать, сразу после получения аттестата. Я знал, что он употреблял иногда немного марихуаны, но не волновался по этому поводу. Потом он стал религиозным. Я думал, что это просто временный этап. Мы сами верим в Бога, но он дошел до того, что проводил в своей комнате все свободное время и изучал Библию. Потом, примерно месяц назад, он перестал даже следить за собой, мыться и все такое.

– Он не хотел с нами разговаривать, – добавила миссис Нельсон.

– Были ли у него какие-либо необычные симптомы, например голоса или паранойя?

Они снова обменялись тревожными взглядами, словно задаваясь вопросом, почему они не сделали что-то раньше.

– Я слышала, как он разговаривал в своей спальне, – сказала миссис Нельсон. – Он уверял, что говорил по телефону, но я знала, что это не так. А иногда он спускался ночью и ел в одиночестве. Он не хотел есть с нами. Говорил, что еда странная на вкус. – Она прижала руку ко рту, чтобы подавить рыдания. – Он думал, что я пытаюсь его отравить.

– А какие-либо наркотики он употреблял, кроме упомянутой вами марихуаны?

– Он никуда не выходил. Ни с кем не виделся. Он думает, что кто-то приходит и передвигает его вещи по ночам. Пару раз мы вызывали психиатрическую бригаду, но он сказал, что с ним все в порядке. Сказал, что не хочет видеть никаких врачей. И знаете, он в этот момент выглядел вполне нормальным, у него хорошо получалось притворяться здоровым.

– Послушайте, – сказал я, поворачиваясь к пациенту. – Сэм, я думаю, вас нужно перевести ко мне в психиатрическое отделение в другом крыле больнице. Я беспокоюсь за вас и хочу убедиться, что с вами все в порядке и вы будете в безопасности.

– Слава богу, – услышал я вздох мистера Нельсона.

– Я должен быть уверен, что он снова не навредит себе, а если честно, что он опять не взбесится. Я приглашу медсестру из моего отделения, чтобы она посидела с ним, пока он восстанавливается после операции.

У Сэма было психическое заболевание, и я заметил достаточно острых проявлений, чтобы понять, что это, скорее всего, шизофрения.

Я знал, что должен перевести его в свое отделение. Учитывая историю болезни, риски и неспособность согласиться на госпитализацию, его нужно было содержать под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье.

Ведь рано или поздно полиция будет расследовать это дело, и Сэму могут предъявить уголовное обвинение – возможно, даже что-то типа нанесения тяжких телесных повреждений. Поэтому судьи хотят знать, годен ли он для того, чтобы предстать перед судом и признать себя виновным. Если да, то суду надо знать, был ли он с юридической точки зрения невменяемым⁶ в момент совершения преступления. Если нет, то необходимо понять, нужно ли его лечить в соответствии с разделом 37 Закона о психическом здоровье. И что еще более важно, я знаю точно, что не избежать очередного разговора с мистером и миссис Нельсон. И они непременно спросят меня, есть ли у Сэма шизофрения, а я посмотрю на них и скажу:

– Да, у Сэма шизофрения.

Тогда они мрачно кивнут и скажут мне, что я подтвердил их подозрения, сбылись их худшие опасения, в которые они не хотели поверить, пока не услышали новости от меня.

«У вашего сына шизофрения». Плохие новости. Но ясно и недвусмысленно. Это часть работы врачей – сообщать плохие новости.

«Ваш сын потерял слух. У вашего сына рак. У вашего сына лейкемия. У вашего сына опухоль головного мозга. У вашего сына диабет. Ваш сын умирает»… Быть может, тогда, много лет назад, весть о том, что с глазом моего брата все будет в порядке, была единственной хорошей новостью за весь день. Быть может, тот доктор за пять минут до этого сообщил другому пациенту, что тот ослепнет и с этим ничего нельзя поделать. Такая профессия…

Моя встреча с Сэмом и его родителями заняла двадцать минут, и я пообещал, что вернусь на следующий день. Когда я уходил, оба родителя поблагодарили меня. На самом деле я ничего не сделал, но полагаю, что, с точки зрения родителей Сэма, я бросил их сыну спасательный круг. И, хотя радости во всем этом мало, у них теперь есть хотя бы основания надеяться.

Успокоить же их мне удалось только три недели спустя, когда Сэма поместили в палату с низким уровнем безопасности в больнице Святого Иуды и начали вводить внутримышечные антипсихотические препараты. Бинты сняли, и удалось сохранить ему зрение. Психотические симптомы все еще присутствовали, и сестринский персонал по-прежнему очень внимательно наблюдал за ним.

ОН ДО СИХ ПОР БЫЛ УБЕЖДЕН, ЧТО ЕМУ НЕОБХОДИМО ОСЛЕПИТЬ СЕБЯ, И ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ПЫТАЛСЯ ВЫКОЛОТЬ ПОВРЕЖДЕННЫЙ ГЛАЗ.

Не то чтобы он хотел намеренно причинить себе боль, нет – он просто чувствовал, что это его долг, даже необходимость. Его болезни был свойственен альтруизм, который требовал самопожертвования ради других. Иногда он сравнивал себя с Иисусом. Хотя до выздоровления было еще очень далеко, Сэм уже мог говорить о своих симптомах более связно. Однажды он сказал мне, что слышит голос в голове.

– Это я, это мой голос, – сказал он мне. – О, кажется, он знает, о чем я думаю, и я слышу слова, так же как слышу вас.

Это четкая, прямо-таки хрестоматийная иллюстрация того, что называется симптомом первого ранга шизофрении. Немцы называют это явление gedankenlautwerden – это разновидность галлюцинации, один из группы симптомов, которые психиатр Курт Шнайдер считал характерными для шизофрении. Он написал об этом еще в 1939 году, но только в 1950-х годах его статью оценила британская аудитории. Теперь мы знаем, что симптомы могут проявляться и при других состояниях, но они все равно влияют на клиническое суждение⁷ человека.

Сэм продолжал отказываться пить таблетки.

– Со мной все в порядке, – неоднократно повторял он, и мне в конце концов пришлось прописать ему инъекции нейролептика длительного действия.

Он будет нуждаться в лекарстве примерно раз в месяц, возможно, до конца своей жизни. Его родители навестили его в тот же вечер, как раз когда я выходил из его палаты. Они хотели узнать, как у него дела. Я предложил им пройти на улицу, и мы сели на скамеечки около кафе. Стоял теплый, приятный вечер, немного похожий на тот самый, из детства, когда мы с братом решили препарировать мяч для гольфа.

– Доктор, спасибо за все, что вы сделали для Сэма. Ему намного лучше, чем раньше.

– Это не только моя заслуга, это командная работа.

Не считая команды, занимавшейся непосредственно глазом, с Сэмом работали шесть медсестер, двадцать медицинских работников, психолог, психолог-интерн, специалист по трудотерапии, два других врача и социальный работник. И каждый из них сыграл важную роль в его лечении.

– Нам было интересно, не могли бы вы… ну, вы знаете… объяснить, что происходит, – сказали родители, запинаясь и с трудом подбирая слова.

Даже при положительной динамике лечения спрашивать обо всем этом почти невозможно.

– Вы готовы услышать мое мнение и узнать, что на самом деле произошло? – спросил я. Они оба кивнули.

– У Сэма шизофрения. У него все еще бывают галлюцинации и по-прежнему сохраняется религиозный бред, который является частью его болезни. Я собираюсь оставить его в больнице до тех пор, пока он не будет представлять ни для кого опасности. Только тогда он сможет выйти отсюда, а пока поживет в отделении. Мы даем ему лекарство путем инъекций, и я надеюсь увидеть значительное улучшение в течение следующих нескольких недель.

Не знаю, как долго мы так сидели. Я обратил внимание на старика, который прошел мимо нас к одной из скамеек, толкая подставку для капельницы. Он сел неподалеку, достал пачку сигарет, закурил и глубоко затянулся. Он посмотрел на меня, и я понял, что пялюсь на него. Я снова повернулся к мистеру Нельсону.

– Во всем виноват каннабис? – спросил он.

– Нет, – сказал я, хотя не был до конца уверен, но на тот момент мой ответ был достаточно правдив. Употребление марихуаны могло создать почву для более яркого проявления шизофрении, но не было основной причиной. Это как обвинять мяч для гольфа в травме моего брата.

– Это мы что-то такое сделали? – спросила миссис Нельсон. – Или, наоборот, что-то не сделали?

– Нет. Вы не виноваты. У него психическое заболевание. Он просто заболел, как если бы заболел чем-то другим. Сейчас существует множество теорий, почему люди заболевают шизофренией, но никто не знает наверняка. Вы же не стали бы винить себя, если бы у него развился диабет, правда?

Они покачали головами.

– Ему станет лучше?

– Да. Я оптимистично настроен. Уверен, что он хорошо восстановится, но это долгий процесс. Помогут лекарства и работа с психологом. А когда ему станет лучше, ему понадобятся лекарства, которые надо будет принимать довольно долгое время.

– Значит, он не вылечится полностью?

– Нет. Но ведь врачи на самом деле никого не исцеляют. Мы всего лишь лечим болезнь, будь то ревматоидный артрит, или высокое артериальное давление, или астма, но мы не избавляем от нее – пациент может нуждаться в лекарствах всю оставшуюся жизнь. Психиатрические болезни ничем не отличаются от физических. Кстати, как поживает его сестра?

Я посмотрел на того мужчину, что прошел мимо нас с подставкой для капельниц, и заметил, что у него запавшие глаза и выступающие скулы. У него была кахексия⁸ – болезнь съедала его изнутри.

– С ней все в порядке, спасибо. Мы уделяем ей много времени и поддерживаем. Она и правда, как вы и говорили, стала спрашивать, не виновата ли она в болезни брата. Она очень скучает по нему. Спасибо вам, доктор, что все нам сказали. Мы догадывались, что услышим что-то такое…

Я кивнул.

– Люди часто знают заранее.

Родители Сэма ушли, а я остался – сидел и прислушивался к звукам больницы. Студенты-медики рассказывали друг другу о дне в отделении, в небе низко гудел самолет, направляющийся в Хитроу… Я смотрел на птиц, которые копошились в деревьях прямо надо мной, и вспоминал бесконечные летние вечера детства.

– Я слышал, что вы им сказали, – раздался голос человека с острыми скулами, его подставка для капельниц приближалась ко мне.

– Да, это тяжелая новость для родителей.

– У моего сына была шизофрения. – Человек вытащил еще одну сигарету и предложил мне.

– Я бросил.

– А мне бросать уже поздно.

Я посмотрел на его шрам от торакотомии⁹.

– Рак?

Он кивнул.

– Я сам виноват. Курил с тех пор, как был еще мальчишкой. Стоило прислушаться к врачам.

Мы погрузились в уютную тишину летнего вечера.

– То, что вы сказали там… – с трудом произнес он наконец. – Вы были неправы.

Я поднял глаза и увидел огонек в его глазах.

– Вы сказали, что люди всегда знают, что скажут им врачи. Нет. Мне никто не рассказал о моем сыне и его болезни. И я винил себя и винил его.

– Ему стало лучше? – спросил я.

– На некоторое время, – устало сказал мужчина. – Но потом он, казалось, просто сдался. Он лежал в больнице и периодически выписывался в течение долгих лет. – Мужчина потер лицо. – Да уж, – сказал он, бросая сигарету и раздавливая окурок тапком. – Вы должны давать людям надежду. Что такое жизнь без надежды?

Он ушел довольно скоро – за ним пришла медсестра из отделения и отругала: «Вы же знаете, что я говорила о курении». И я остался наедине с нежными звуками вечера.

* * *

Я беру со стола справку о выписке Сэма и кладу ее в коробку «на хранение». Он хороший пример для обсуждения со студентами и ординаторами. В любом случае я гордился Сэмом. Он пробыл в больнице около четырех месяцев. Его симптомы удалось купировать с помощью лекарств, и он хорошо взаимодействовал с психологами. Мы оставили его на попечение местной психиатрической бригады.

Пару лет спустя я узнал, что он сдал экзамены на бухгалтера. Ему не предъявили никаких обвинений, он не совершил никакого преступления. Я составил полный отчет для его адвокатов, и в суде решили, что судебное преследование этого человека не отвечает общественным интересам. Никаких дальнейших действий не последует, сказали они. К счастью, пострадавший тоже согласился. Какой толк его наказывать, чем бы это помогло?

Он был болен, он был не в себе, но он не был плохим.

Утешительные конфеты

Я люблю бывать в домах других людей. Всегда любил. Мне нравится смотреть, как люди живут, какой мебелью себя окружают и вообще какое гнездо вьют.

Будучи психиатром, я побывал в домах сотен своих пациентов, и это лучше, чем быть агентом по недвижимости.

Я был подростком, когда наша семейная фирма, наш чугунолитейный завод, разорилась. Разумеется, мои родители были этим жутко огорчены. Они старались, держались вместе, но все же выставили наш дом на продажу. До окончания школы мне оставалось еще четыре года, и нужно было платить за обучение, хотя в то время я этого не понимал. Нужно было сократить расходы и переехать в дом поменьше. Наш дом не назовешь дворцом, у нас было всего три спальни. И честно говоря, мои родители не умели создавать уют. Не поймите меня неверно. Они очень старались, но у них не получалось.

Правда, мой отец установил новую кухню, просто прекрасную. Но тоже как-то неаккуратно: в некоторых местах все было отлично подогнано, но в других между блоками были промежутки и таинственные щели, которые со временем заполнились кухонным жиром, собачьей шерстью (у нас был золотистый лабрадор по кличке Буффало) и кучей оберток от конфет, которые мы съедали каждое Рождество. Стол был похож на нечто, что породил чей-то нездоровый разум.

Мне было четырнадцать, у меня было обсессивно-компульсивное и тревожное расстройства. Мать страдала депрессией, отец остался без работы, а мой брат в это самое время, поступая в университет, проваливал экзамены. Можно сказать, что мы потеряли практически все, и это не будет преувеличением. Так что неудивительно, что наш дом не попал в журнал Homes & Gardens.

Я помню, что как-то заметил выпуклость на потолке над лестничной площадкой. Рельефные обои, которые покрывали все внутренние стены и потолки, начали провисать. Поначалу это было почти незаметно, но потом стало бросаться в глаза. Я целый месяц каждую неделю твердил об этом папе, но он просто игнорировал меня. Знаете, как люди игнорируют подозрительную шишку на теле, пока не становится слишком поздно, – но ведь она ничем особо не беспокоила…

В конце концов мне надоело, и я решил разобраться с этим сам – так, как будто это опухоль, а я начинающий врач, – я осмотрел это новообразование.

К тому моменту «опухоль» достигла полуметра в поперечнике. Я притащил из гаража стремянку, осторожно постучал по упругой плоти вздувшегося потолка и в ответ почувствовал легкую рябь. Именно так я представлял себе женскую грудь, если я когда-нибудь прикоснусь к ней. А в возрасте четырнадцати лет я часто об этом мечтал.

Если бы я сейчас осматривал пациента, я бы осторожно надавил на опухоль ладонью, чтобы посмотреть, вскрикнет ли он или только поморщится от боли. Но тогда, как делает большинство студентов, я просто ткнул в нее пальцем. Я не увидел, как «пациент» вздрогнул, зато мой палец вошел прямо внутрь, пузырь проглотил его целиком. И, как только я выдернул его обратно, на меня, словно из перевернутого вулкана, вылилось около четырех литров холодной грязно-коричневой воды.

Как ни грустно, но мне потребовалось несколько лет, чтобы усвоить тот урок. А поначалу чего только не было: когда я осматривал пациентку с реактивной диареей в больнице Святого Иуды, мне следовало бы помнить, что бывает, если вынуть палец.

В течение следующего месяца из протекающей трубы на чердаке вода медленно капала, постепенно наполняя ведро за ведром. В конце концов отец все-таки поднялся туда и все починил.

Год спустя после этого случая я пошел в гости к школьному другу. Не думаю, что до этого момента я действительно знал, кто такие дизайнер и декоратор. Я считал, что именно папы делали все по дому: чинили вещи или заменяли отвалившуюся черепицу на крыше, устанавливали новый радиатор – и не делали этого только тогда, когда им нездоровилось.

В доме моего друга был бассейн. Я никогда не видел такой роскоши. Еще у них было два телевизора, а в одной из спален – отдельная ванная комната. Когда я увидел мужчину, стоящего на лестнице и красящего окна наверху, я, естественно, подумал, что это отец моего друга. Я окликнул его и представился.

– Здравствуйте, рад с вами познакомиться. Меня зовут Бен.

Мужчина опустил глаза и кивнул без всякого энтузиазма. Мой товарищ потащил меня к парадной двери.

– Что ты делаешь? – прохрипел он, давая понять, что я смутил его.

Мы переоделись и пошли купаться. Не желая повторять ту же ошибку снова, я старательно игнорировал довольно толстого мужчину средних лет, лежащего у бортика бассейна. Он попытался завести со мной какой-то разговор, но я понятия не имел, кто он такой и что тут делает, и я действительно не хотел вызывать еще большее смущение, поэтому не сказал ни слова. Этот человек ничего не делал, вообще ничего – я не понимал, в чем смысл такого вот поведения.

На выходе я попрощался и поблагодарил человека на лестнице. К этому моменту он перешел к следующему окну и снова просто молча посмотрел на меня.

Мой друг фыркнул и исчез – когда я повернулся, чтобы помахать ему на прощание, его уже и след простыл. Я посмотрел на дом. Краска везде была одинакового цвета. Она не только защищала древесину, но и выглядела красиво. Водосточные желоба шли горизонтально, а водосточные трубы – вертикально. Дом выглядел солидным и аккуратным, и нигде не было толстых рельефных обоев.

Я вернулся домой, достал щетку из-под раковины и провел остаток дня, убирая кухню, а затем пропылесосил и обмотал изолентой протекающий стык на радиаторе, под которым прогнил ковер. Мама в это время, скорее всего, отдыхала в спальне наверху, а папа возился в гараже со своим очередным «не совсем законченным» проектом. Мы собирались поехать в соседний поселок, чтобы посмотреть дом, который мои родители видели в рекламном буклете.

– Не думаем, что он нам подойдет, – сказали они. – Но взглянуть все же стоит.

Интересно, какими забавными могут быть воспоминания. То купание в бассейне у школьного друга ждало своего часа на периферии моего сознания, идеальное и незапятнанное, почти двадцать лет, пока однажды на Рождество оно вдруг не возникло в моем уме с удивительной ясностью.

Дон, социальная работница, стояла позади меня, а психиатр пока не пришел. Мы ждали его у дома с террасой и смотрели, как мимо проезжает пара мальчишек на новых велосипедах. Дома́ по обе стороны выглядели ухоженными, палисадники – аккуратными. В доме, что посередине, куда мы и направлялись, окна были грязные, а у входной двери валялись черные мешки для мусора, наполовину съеденные лисами. На крыше не хватало пары черепиц.

– Ее отец оставил ключи у соседей, – сказала Дон.

Я кивнул.

– Что случилось?

Она сказала мне, что Веронике сорок два года и у нее шизофрения. Она прекратила прием лекарств, и где-то в середине декабря семья начала беспокоиться. Вероника находилась под присмотром общественной службы судебной психиатрии, потому что несколько лет назад подожгла общежитие. Сперва было неясно, намеренно ли она это сделала, как говорили улики, или все произошло в результате небрежно выброшенной сигареты, как она утверждала на протяжении всего судебного процесса. Ее все же признали виновной в поджоге. Но Вероника продолжала утверждать, что это был несчастный случай. Она твердила об этом и до госпитализации, и во время пребывания в специализированном общежитии, и потом здесь, в доме, где она впервые жила одна.

– Так что же все-таки случилось в рождественские праздники? – спросил я довольно раздраженно.

Дон просмотрела досье Вероники.

– Ее родители приходили вчера, хотели передать подарки, но она не открыла дверь. Они вернулись домой за своими ключами. Вероника лежала в постели и ничего не делала. Она не отвечала. Тогда родители вызвали ей врача.

– Можно взглянуть? – спросил я.

Дон передала мне медицинскую карту. Если бы мы забрали ее в больницу, а похоже, что это необходимо, это была бы уже пятая ее госпитализация.

Закон о психическом здоровье¹⁰ позволяет задерживать людей, если их психическое расстройство настолько серьезное, что им необходимо находиться в больнице ради их собственного здоровья и безопасности, а также для защиты других.

Людей, ожидающих госпитализации, всегда больше, чем коек, поэтому чем раньше мы выпишем пациента, тем скорее освободится место. В целом такая ситуация дает четкую картину положения пациентов в психиатрических отделениях, даже если это не в их интересах. Они не хотят там находиться, отчасти потому, что не считают это необходимым, а отчасти потому, что знают, какими ужасными могут быть эти психиатрические отделения. Поэтому большинство оттягивает госпитализацию, и очень немногие протестуют по поводу преждевременной выписки.

А раз все молчат, то неудивительно, что хроническое недофинансирование психиатрии не попадает на первые страницы газет. Вряд ли кто-то жалуется, а если и жалуется, то часто не имеет возможности влиять на общественное мнение. В заголовках газет фигурируют не психиатрические заболевания, а дети с лейкемией. У Вероники была шизофрения, и было похоже, что она сильно нуждается в специализированной помощи и в госпитализации.

ЕЕ РОДСТВЕННИКИ, В ОБЩЕМ-ТО, ОТРЕКЛИСЬ ОТ НЕЕ, ПОТОМУ ЧТО ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ СЧИТАЛОСЬ В ИХ КУЛЬТУРЕ ЧЕМ-ТО ВРОДЕ ПРОКЛЯТИЯ.

Даже сама Вероника была уверена, что ее проблемы вызваны одержимостью демонами. В карте было множество заметок с подробным описанием попыток сделать ей укол с лекарством. Одна из местных медсестер написала: «Разговаривала с Вероникой больше часа, и она поняла, почему я чувствовала, что так важно, чтобы она продолжала принимать лекарства, но она потеряла веру в фармацевтическое лечение и решила довериться силе молитвы».

Мы с Дон постучали в симпатичную дверь слева от дома Вероники, и две маленькие девочки побежали открывать, крича на ходу: «Это Дед Мороз».

Я улыбнулся им. Мои дочери, примерно того же возраста, были со своей матерью в местной больнице, обе оделись как маленькие зеленые эльфы и помогали «настоящему» Деду Морозу доставлять подарки детям в педиатрических отделениях, слишком больным, чтобы встретить праздник дома.

Девочки взглянули на нас, но быстро потеряли интерес и крикнули своей матери, чтобы она подошла к двери.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она, передавая ключи Дон. – Она уже несколько дней никуда не выходила. Я зашла вчера, и это… ну… Я так волновалась всю ночь.

Мы вошли в дом к пациентке, и я крикнул:

– Вероника, это врач и социальный работник.

В доме по-прежнему царила тишина. Было холодно, пахло сыростью и грязью. Я открыл дверь в комнату, которую принял за спальню, и увидел аккуратную стопку все еще не развернутых подарков у стены, без сомнения оставленных там ее родственниками. Признаюсь, я немного разозлился.

Девушка лежала на кровати, уставившись в потолок.

– Вероника, – сказал я, – я доктор Кейв. Я психиатр, и со мной Дон. Она социальный работник.

Я прошел через всю спальню, чтобы встать рядом с Вероникой, остановившись только для того, чтобы наклониться и поднять валявшуюся на полу ярко-зеленую обертку от конфеты Quality Street. Треугольник шоколада и ириска – мой абсолютный фаворит. Я повертел бумажку в руках и убрал в карман.

«Мам, ты как?» – почему-то хотелось сказать мне.

– Вероника, – произнес я, – как вы себя чувствуете?

Она молчала. Кожа ее была очень сухой.

– Это подарки от вашей семьи? Они выглядят прелестно. Хотите открыть один из них?

Она не ответила, и я посмотрел на чашку холодного чая у ее кровати. Молоко образовало пятнистую пленку, засохнув на поверхности чая. Как и ее кожа на лице – застыла тонкой корочкой. Очень похоже. Я приблизился к ней, запах стал сильнее. Я понял, что она лежит грязная, в собственных фекалиях. Я потратил несколько минут, пытаясь поговорить с ней, но она не отвечала. Я пощупал ее пульс, он был быстрым и едва различимым. Поднял ее руку, сказал, что она может расслабить ее, а затем отпустил. Рука оставалась поднятой. Я сказал, что собираюсь осмотреть ее дом.

Мы с Дон поменялись ролями, теперь она попыталась вовлечь Веронику в разговор. Я слышал, как она спрашивала, в какую церковь ходит Вероника, но ответа не последовало. В холодильнике я нашел заплесневелый кусок сыра, полбанки «Гиннесса» и больше ничего. Почта, собранная родственниками, лежала на столике в прихожей. Все письма выглядели как счета или предложения беспроцентного кредита. Я посмотрел на капающий кран в ванной и потеребил обертку от конфет в кармане. Вернулся обратно в спальню. Рука Вероники все еще была поднята, и тогда я сам опустил ее. Я никогда раньше не видел случая кататонической шизофрении.

ПАЦИЕНТКА ВПАЛА В СОСТОЯНИЕ, НАЗЫВАЕМОЕ «СТУПОР С ЯВЛЕНИЯМИ ВОСКОВОЙ ГИБКОСТИ», – ВОТ ПОЧЕМУ ЕЕ РУКА ОСТАВАЛАСЬ В ВЕРТИКАЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ. ВЕРОНИКА БЫЛА В СТУПОРЕ И МОЛЧАЛА.

– Ей нужно в больницу, – сказал я.

Дон кивнула и достала мобильный.

– Я вызову скорую.

Существует множество теорий о том, почему возникает кататония, но, по сути, шизофрения Вероники поражала двигательный центр мозга – ту часть, которая контролирует мышцы и, следовательно, движения.

Мы доставили пациентку в больницу, а затем дали ей большую дозу бензодиазепинов (валиум) и антипсихотических препаратов.

Мне прямо в палате пришлось сопротивляться намерению ее отца изгнать из нее бесов. Я разговаривал с ним довольно решительно.

– Это неуместно, – сказал я, думая о нетронутых подарках у ее кровати.

Лечение подействовало замечательно, и через две недели Вероника уже ходила, разговаривала и, что самое важное, снова пила и сама ходила в туалет.

Некоторое время спустя я отпустил ее домой в семью, и они пошли в свою церковь, где провели обряд экзорцизма. Вероника, похоже, не возражала, и процесс не причинил ей никакого вреда. Зато семья была в восторге.

– Демонов изгнали, – сказали родственники. Теперь можно праздновать Рождество. Вероника рассказала мне, что очень удивилась, увидев свою семью в канун Рождества. Еще больше она изумилась социальному работнику и мне в день праздника, потому что она думала, что мертва.

Я встретил ее родителей в отделении перед тем, как они забрали ее домой, и они спросили меня об экзорцизме.

– Почему это не работало раньше, но работает сейчас? – искренне удивлялись они.

Иногда воспоминания могут быть ненадежными, податливыми и уступчивыми, и это был один из таких моментов.

– Мне кажется, я помню, что читал какое-то исследование, – начал я не очень уверенно, – в котором говорилось, что изгнание нечистой силы в таком состоянии, как у Вероники, более эффективно, если оно сочетается с ежемесячными инъекциями.

Отец девушки поднял глаза и медленно улыбнулся. Я думаю, мы оба поняли, что в этот момент произошло примирение наших диаметрально противоположных мнений.

– Значит, инъекции и изгнание нечистой силы пошли бы ей на пользу?

Он подталкивал меня к продолжению разговора, чего мне совсем не хотелось. Поскольку выбора у меня, похоже, не было, я немного поколебался и ответил.

– Да. Определенно.

Я вернулся домой как раз к позднему рождественскому ужину. Девочки, все еще в костюмах эльфов, показали мне свои фотографии из больницы и сказали, что один из родителей детей дал им немного сладостей. Они достали большую банку конфет Quality Street, и я схватил зеленый треугольник и ириску, склеил их вместе и бросил в рот.

– Фу-у-у, нельзя так делать, – сказали они. – Нельзя есть их вместе.

– Все знают, что это лучшее сочетание в мире, – пробормотал я сквозь слипшиеся ирисочные зубы.

– Мама сказала, что нам дали их, потому что Томми слишком болен, чтобы есть их.

– Томми? – спросил я.

– Томми. Мальчик из больницы. У него лейкемия. Его мама дала нам эти конфеты. А куда ты ходил сегодня утром?

Я посмотрел на жену, и она кивнула.

– Ну, я ходил проведать человека, немного похожего на Томми, только взрослого. Она слишком больна, чтобы есть или пить.

– У нее лейкемия? – спросил Большой Эльф.

– Нет, – сказал я. – У нее шизофрения.

– Ей станет лучше?

– Я надеюсь на это. Я так думаю. А Томми станет лучше?

– Надеюсь. – Большой Эльф выглядел встревоженным и посмотрел на маму.

– Я думаю, да, – сказала Джо.

Наши взгляды встретились.

– Счастливого Рождества, – отважился я.

В течение всего этого года или даже больше у нас были сложные отношения.

– Счастливого Рождества, – ответила она.

Я бросил ей конфету.

Класс «Б»: черный – это не цвет

– Бен, это Майк, – говорит голос в трубке.

Я только что выложил на стол очередную пачку заметок из серого картотечного шкафа, и мои мысли витали где-то далеко.

– Майк?

– Твой друг Майк.

– Ах, это ты. Как дела?

– Извини, что звоню тебе в рабочее время, но у меня новый пациент с маниакально-депрессивным расстройством, и он просто принимает антидепрессанты. Разве ему не нужно принимать еще стабилизатор настроения?

– Да, есть риск, что он может впасть в манию. Лучше всего принимать антипсихотики, стабилизирующие настроение, или собственно стабилизаторы настроения. Возможно, на самом деле ему не нужны антидепрессанты.

– Спасибо, Бен. Сегодня у тебя последний день, да?

– Завтра, – сказал я. – Сегодня я собираю вещи, но все время отвлекаюсь на чтение заметок. Перебираю все дела, которые я вел.

– Что ж, наслаждайся. Тебе не терпится с этим покончить?

– Ты очень хорошо знаешь, что я не заканчиваю – я просто ухожу подальше от судебной психиатрии: собираюсь стать чертовым менеджером.

«Покончить с этим», – подумал я. Майк и я начинали работать вместе. В любом случае я не заканчивал, нет.

Мы с Майком объявили о решении изучать медицину нашему учителю биологии мистеру Томкинсу, когда нам обоим было лет по пятнадцать. Нам как раз надо было решить, экзамены по каким предметам сдавать.

Я С ГОЛОВОЙ УШЕЛ В УЧЕБУ И ЧИТАЛ ВСЕ, ЧТО УДАВАЛОСЬ НАЙТИ О ПСИХИАТРИИ (ТАКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ БЫЛО ОЧЕНЬ МАЛО) И ПСИХОЛОГИИ (ЕЕ БЫЛО ЧУТЬ БОЛЬШЕ).

Может, это и не так, но я думаю, что Майк принял решение стать врачом, будучи значительно меньше одержимым данной идеей, нежели я. Хотя он сам обосновал свое решение, тщательно все обдумал и даже поговорил с настоящими врачами об их работе. Все это было достойно восхищения, но, на мой взгляд, значительно уступало тому, что подтолкнуло меня к выбору профессии: я скромно называл это призванием. На самом деле теперь я знаю, что мое решение было вызвано состоянием ума, которое я бы описал как твердое убеждение, которое не изменится ни при каких обстоятельствах. Это была не навязчивая идея, но нечто большее, чем навязчивая идея; она была, как я теперь понимаю, бредовой по своей природе.

К моменту, как я рассказал мистеру Томкинсу о своем призвании, я провел более четырех лет в классе «Б». В «1Б» я начал ходить, когда мне было одиннадцать (сейчас это называется седьмым классом), и, следовательно, я был уже в «5Б» и брился по крайней мере два раза в неделю. В классе с литерой «А» учились будущие профессионалы, а вот попадание в класс «Б» предвещало карьеру в местном правительстве или в сфере очистки сточных вод. Был еще класс «Х» – попадание в него означало, что вы будете заниматься мелким воровством или, возможно, станете агентом по недвижимости, если у вас хватит ума научиться писать.

Меня распределили в класс «Б», но я не отчаялся и всячески старался сохранять внутреннее достоинство. Для этого я постоянно напоминал себе разные случаи, когда я оказывался на высоте: так, я пришел в школу (мне едва исполнилось 12 лет), и мне сообщили, что «экзамены начинаются сегодня». А я совершенно забыл о них, не выполнил домашнее задание и все же сдал – занял двадцать шестое место в классе из тридцати человек. Я помню это потому, что как-то нашел свои школьные дневники в доме моей матери. Забавно, сколько всего можно найти в коробках из-под обуви в дальней части шкафов.

В целом я не виню школу за отсутствие веры в меня. Помню, как однажды учитель попросил меня остаться после занятий.

– Ричардсон и Кейв, мне нужно с вами поговорить, – сказал мистер Томкинс, закончив делиться с нами своими знаниями о жизненных циклах грибов. Тема эта не входила в учебную программу, но, честно говоря, преподавалась нам лучше, чем в медицинской школе.

Все оглянулись на нас, в воздухе повис немой вопрос: что мы натворили? Мы с Майком смотрели на учителя, пока он неторопливо спускался к нам с кафедры, проходил мимо клетки с хомячком Беатрис, мимо настенной карты, по которой мы изучали флору и фауну скального бассейна в заливе Треддур. Должно быть, все серьезно, если он сам подошел к нам. Обычно он никогда не заходил в эту часть лаборатории – это была наша территория.

– Послушайте, ребята… – Было видно, что ему неловко. Я посмотрел мимо него на Беатрис – хомячиха глядела на меня и внимательно слушала через решетку клетки. – Я слышал, что вы хотите быть врачами, но… как вы думаете, вы действительно созданы для этого?

Мы с Майком переглянулись и снова уставились на мистера Томкинса.

– Есть несколько очень хороших специальностей в области биологии, которые могли бы вас заинтересовать.

Я уверен, он хотел как лучше и не собирался обесценивать наши мечты, но, как только мы вышли из класса и убедились, что Томкинс нас не слышит, мы оба воскликнули: «Пошел он!» Теперь уж не вспомню, кто сказал это первым.

И вот теперь в телефонной трубке я снова слышу голос Майка:

– Ну что, с нетерпением ждешь окончания работы?

– Майк, – сказал я, – я же не на пенсию ухожу.

Потом я взглянул на стопку заметок, которые еще предстояло просмотреть, и на еще не открытый шкаф справа от окна и понял, что все же прошел долгий путь с тех пор, как научился рассматривать синяки в приемном покое.

Я никогда особенно не задумывался и не анализировал, что я чувствовал по мере приближения окончания учебы в школе. Помню, что моя мама в тот период страдала депрессией сильнее, чем когда-либо, отец едва держал себя в руках и нашел новую работу – стал работать на друга, а мой брат только что бросил университет и ушел в армию.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО, – ЭТО МОИ АМБИЦИИ. И КОГДА МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ОНИ ПРЕВЫШАЮТ МОИ ВОЗМОЖНОСТИ, Я ОЧЕНЬ РАЗОЗЛИЛСЯ.

Мне казалось, что меня дискриминируют, судят по моим оценкам, которые далеко не идеальны, и совершенно не замечают моего настоящего потенциала.

Дискриминация – это, конечно, громко сказано, я не хочу сравнивать свой опыт школьной дискриминации с ужасной несправедливостью, которую мы наблюдаем в других сферах жизни. Но ведь корень любой дискриминации в мелочах – она может возникнуть только потому, что у вас глаза не того цвета. Тогда, в школе, я как раз прочитал об этом.

Мартин Лютер Кинг был убит 4 апреля 1968 года в Мемфисе, штат Теннесси. На следующий день в Райсвилле, штат Айова, в 1100 километрах севернее от места убийства, школьная учительница по имени Джейн Эллиот подвергла дискриминации некоторых детей в своем классе только на основании цвета их глаз.

Не зная контекста, большинство людей возмутились бы в ответ на ее действия, но Джейн Эллиот была глубоко опечалена смертью Мартина Лютера Кинга, потрясена расизмом и полна решимости преподать своим белым ученикам-христианам урок о дискриминации, который они не забудут никогда. В первый день она сказала своему классу, что дети с карими глазами не такие умные и одаренные, как голубоглазые, и запретила им пользоваться фонтанчиком для питья. А еще сказала кареглазым детям, что они больше не могут играть с голубоглазыми одноклассниками. Она создала схему положительного и отрицательного подкрепления, зависящую исключительно от цвета глаз детей, и продолжала укреплять ложный стереотип. Голубоглазые дети первыми отправлялись на обед, и только им доставалась добавка.

К вечеру слово «кареглазый» стало ругательством, и все знали, что это означает «глупый». Дети, которые еще недавно были лучшими друзьями, начали беспощадно ссориться и драться. «Они всегда нас так называют», – пожаловалась кареглазая девочка, а мальчик сказал: «Ну, у нее ведь и правда карие глаза», просто раньше это ничего не значило.

Позже, когда у Джейн Эллиот брали интервью, она рассказала, как ее замечательные, отзывчивые третьеклассники очень быстро превратились в противных, порочных и склонных к дискриминации ребят.

На следующий день, продемонстрировав настоящую силу и власть, она просто отменила прежние правила, и дети приняли это с такой же готовностью, с какой принимали всю «полученную ранее мудрость». По мере того как менялись правила, менялись и дети. Угнетенные процветали, новой насмешкой стало слово «голубоглазый», а избранная группа справлялась на уроках лучше и быстрее.

Когда годы спустя у детей брали интервью, они говорили о своем опыте и вспоминали чувство беспомощности и унижения, вызванное физическими особенностями, которые они не выбирали и не контролировали. Я полагаю, что та школа не отличалась от моей.

Там не было чернокожих детей и не было чернокожих учителей. Когда я поступил в медицинскую школу, на моем курсе тоже не было чернокожих студентов, не было чернокожих лекторов или профессоров. На самом деле я не помню, чтобы меня учил хоть один чернокожий врач, пока я не устроился на работу в Южном Лондоне в 1980-х годах.

И вдруг я, молодой стажер-психиатр, вошел в отделение, и двенадцать из шестнадцати пациентов там были чернокожими. Стивен Лоренс¹¹ был все еще жив, об институциональном расизме еще не говорили, и если жизни чернокожих имели значение, то, похоже, доказательств этому было немного.

– Вы меня не поймете, – сказал первый пациент, которого я встретил, тридцатилетний мужчина по имени Лео. У него была поразительная внешность.

– Возможно, вы правы, – ответил я.

Он подозрительно посмотрел на меня.

– Какой в этом смысл? Дежурный врач так и не осмотрел никого из нас. Он просто пришел и сказал продолжать принимать те же лекарства.

– Это ужасно, – согласился я. – Почему вы здесь?

– Это недоразумение. Со мной все в порядке.

– Можете ли вы сказать мне, почему вас определили в психиатрическую больницу?

Это все, что я знал о нем.

– Меня забрала полиция. Я только что вышел. Они замечают меня. И всегда останавливают.

– Вас трудно не заметить. Вы, должно быть, метра два ростом…

Лео посмотрел на меня и рассмеялся.

– Нет, дело не в этом. Во всем виноват цвет моей кожи.

– Я вижу черного человека.

Лео кивнул, как будто я прошел какой-то тест.

– Когда вы выходите на улицу?

– В основном в ночное время.

– Вас уже отправляли в психиатрическую больницу?

– Да, три-четыре раза. Всегда отправляют в психушку, когда я на взводе.

– Из-за наркотиков?

– В маниакальном состоянии, – поправил он меня.

Я заметил свое собственное предубеждение.

– Когда у вас впервые проявилось биполярное расстройство?

– В колледже. Это все стресс из-за учебы. Мне было трудно справиться. Надо мной издевались.

Трудно представить, что такой крупный мужчина, как Лео, стал жертвой издевательств, но это случается чаще, чем мы думаем.

Я встречал не одного «крупного мужчину» в больнице, на которого нападал кто-то поменьше. Все дело в том, что важно быть «альфачом».

– Не только издевались, – продолжил он, – я никогда не знал, как вписаться. Знаете, ты просто родом из черной семьи, и тебя не принимают. Вот это случилось и со мной.

Он закатал рукава рубашки, обнажив предплечья. На них виднелись глубокие старые шрамы.

– Раньше я резал себя, потому что не мог справиться со стрессом,¹² – на самом деле это было глупо, но я притворился, что получил шрамы в драке. Хотя это не так.

– Семья отвергла вас?

– В колледже у меня был хороший учитель, который рассказывал всякие вещи, ну, вы знаете, о жизни. Он взял меня под свое крыло. Но потом он ушел. У мамы были проблемы с алкоголем, а папы у меня не было. Видите, я же говорил, что вы меня не поймете.

– Однажды учитель сказал мне, что я недостаточно умен, чтобы стать врачом, – ответил я. – Я думаю, это заставило меня работать усерднее, но также вижу, что это могло разрушить мою мечту. А кем вы хотели стать?

– Мне нравилось что-то строить. Искусство, что-то в этом роде.

– Вы хотели стать строителем? Архитектором?

– Нет, я не был настолько умным. Я работал на стройке, но меня уволили, потому что я заболел – начальство не хотело, чтобы я возвращался, и, честно говоря, мне было неприятно находиться на улице в таком состоянии.

– Что происходит, когда вы на взводе?

– Я раздеваюсь. Бегаю повсюду. Много говорю. Чувствую себя великолепно. Я полон энергии. Как будто я на наркоте.

– Когда полицейские вас замечают, они проверяют, все ли в порядке?

Лео поморщился.

– Можно и так сказать, но я ударил парочку из них, когда меня впервые арестовали. Я был болен – а тогда бушевали общественные беспорядки, – они этого не забыли.

– Расскажите мне о своем альбинизме. Как это влияет на вас?

Людям с альбинизмом не хватает фермента тирозиназы, который необходим организму для выработки меланина – пигмента, окрашивающего кожу, глаза и волосы. Кожа Лео была бледной, глаза – голубыми, а волосы – оранжево-русыми.

– Когда я был маленьким, маму постоянно спрашивали, ее ли я ребенок. Раз или два, когда я стал немного старше, какие-то белые дети спрашивали, что я делаю, ну, с моей мамой.

Лео подвергнул цензуре слово, которое они явно использовали, чтобы обозвать его мать. Он опустил жалюзи в рабочей комнате для заключенных и подошел ко мне, чтобы снова сесть.

– Я никогда по-настоящему не знал, кто я такой, но потом понял, что должен быть черным, более черным, чем кто-либо другой.

– Как это? – спросил я.

– Я читал о Черном самосознании, Черной силе, Малкольме Икс¹³, «Нации ислама»¹⁴, «Черных Пантерах»¹⁵.

– Вы бы предпочли черного психиатра?

– А вы таких знаете? – спросил Лео с насмешкой. – Как вы попали в психиатрию?

Я рассказал ему. Я рассказал ему о том, как мой брат повредил глаз, и о том, как мистер Томкинс затеял тот разговор с Майком и мной. Он рассмеялся.

– Подобные вещи случались со мной постоянно.

– Но был и другой учитель, – сказал я ему. – Звучит банально, но он присудил мне приз, прежде чем я перешел в следующий класс. Он помог мне снова поверить в себя.

– Мой учитель… – Лео колебался. – Тот, о ком я упоминал, он выдал мне диплом, удостоверяющий, что я изучал технологию проектирования.

– Вы выглядите лучше после последнего маниакального состояния. Как вы себя сейчас чувствуете?

Он казался задумчивым.

– Гораздо лучше. Расскажете мне о литии? Прошлый консультант рекомендовал его мне. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о нем.

– Хорошо, – кивнул я. – Как насчет сделки? Я расскажу вам о стабилизаторах настроения, а вы расскажете мне о том, каково это – быть черным, и о своем опыте. У вас уникальный опыт.

Мне не пришлось ждать. Лео устроил мне часовой мастер-класс о том, как быть черным, от рабства до Манделы и далее.

– Кругом так много расизма, – заключил он. – Он повсюду. На днях я сел в лифт в «Джоне Льюисе», и какая-то мамочка поспешно вытолкала свою маленькую девочку прочь оттуда. Я знал, что это не их этаж: они вышли в отделе мужской одежды.

Через неделю после этого разговора я пошел ужинать со своим другом Фейсалом. Я рассказал ему о переживаниях Лео.

– Меня останавливают раз в месяц, – сказал Фейсал.

– Какая у тебя машина? – спросил я.

– BMW седьмой серии.

– Так тебе и надо, – сказал я.

Мой Fiat вообще не останавливали.

На прошлой неделе, два десятилетия тому назад, нигерийский врач, замечательная, умная, добрая женщина, сидела со своим мужем на скамейке возле их церкви.

– Идите домой, – сказала симпатичная белая пара, проходившая мимо.

На следующий день за ее сыном медленно ехала машина с тонированными стеклами, пока он совершал пробежку – все шесть километров. Я думаю, что всегда недооценивал пагубную силу расизма. Я знал о его существовании в теории, и мне не хотелось признавать, что я сам тоже являюсь частью институционально расистского общества. Изучая криминологию, я просмотрел статистику арестов молодых чернокожих мужчин. Позже я работал в тюрьме и в общих отделениях в Лондоне, а затем попал в службу судебной психиатрии, тоже в Лондоне. И, честно говоря, везде я встречал гораздо больше чернокожих людей, чем предполагал¹⁶. Я не говорю, что сознательно ставил чернокожим людям неправильные диагнозы. Просто в некоторых областях психиатрии не нужен статистик, чтобы увидеть, что в этой сфере чернокожих пациентов явно значительно больше. Нужно задавать сложные вопросы о неравенстве возможностей, об образовании, жилье и полицейской деятельности. А потом разобраться, почему люди заболевают.

Вопрос о том, голубые у вас глаза или карие, никогда не был таким важным, как сейчас.

Я взял у Лео кровь на анализы, и на следующей неделе он начал принимать литий. В следующий раз я увидел его в амбулаторном отделении, и он снова связался со своим старым учителем и сказал мне, что у него новые отношения.

– Она совсем не похожа на меня, – взволнованно сказал он.

«То есть она не черный общественный активист с биполярным расстройством?» – хотел пошутить я, но вместо этого спросил:

– Что вы имеете в виду?

– В ней всего сто пятьдесят пять сантиметров роста.

Я не видел своих учителей с тех пор, как окончил школу. Я вернулся домой и пошел по дорожке к подъезду. Папа стоял перед гаражом, мама – у задней двери, и они оба выглядели обеспокоенными.

– Ну?.. – начал папа. Мама зажала рот руками. Я мог бы сам просто сказать ему, что у меня хорошие оценки, но вместо этого протянул ему листок бумаги. Я никогда не видел отца таким неподвижным.

– Ты станешь врачом, – сказал он наконец.

И он протянул ко мне руки. Сначала я не понял, что он делает, потом до меня дошло: он приглашает меня обняться. Я шагнул вперед, и он заключил меня в объятия.

ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА Я ОБНИМАЛ СВОЕГО ОТЦА. Я ВСЕГДА БУДУ ЭТО ПОМНИТЬ.

Поступление на медицинский факультет и объятия папы было лучшим, что случилось со мной. Ну разве что кроме того, что произошло в биологической лаборатории вскоре после того, как в мой класс пришли новые симпатичные девчонки. Впрочем, пусть то, что случилось в биологической лаборатории, так и остается там.

Мама положила руку мне на плечо, и я видел, что она плачет, но на этот раз не возражал. Она была счастлива. Я уехал из дома вскоре после того, как сдал на отлично все экзамены.

ТЕПЕРЬ Я МОГ НАЧАТЬ ИЗУЧАТЬ ПСИХИАТРИЮ ПО-НАСТОЯЩЕМУ, А НЕ ТОЛЬКО НА ПРИМЕРЕ ЖИЗНИ НАШЕЙ СЕМЬИ.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что в семьях у всех есть какие-либо сложности. Что моя семья не исключение, а «нормальность», что бы это ни было, действительно встречается очень редко.

Единственным человеком в школе, который, возможно, не осознавал, что тоже влияет на меня, был Питер Ди Томас. Он учил меня английскому языку, который, без сомнения, был моим самым нелюбимым предметом. Спасибо вам, мистер Томас, за ваши многочисленные своевременные тычки.

Медицинский факультет

Не думаю, что я был очень хорошим студентом-медиком. Мне нравилась теория, но я быстро понял, что есть люди намного умнее меня и вот они как раз и станут ведущими специалистами и будут продвигать науку вперед.

Мне нравился послеоперационный период в хирургии, когда надо вести пациента, долечивать его терапевтически, но сама хирургия меня не сильно прельщала. Моим первым опытом стало оказание помощи хирургу-ординатору при вскрытии брюшной полости пожилой женщины с перитонитом¹⁷. Как только мы осмотрели двенадцатиперстную кишку, нам стало совершенно ясно, что вызвало у больной это состояние. Причина была в той части кишечника, что сразу за желудком. Мы увидели большую дыру в стенке кишечника, на месте которой когда-то была язва, и я наблюдал, как из этой дырки выпала горошина, а потом нарезанная кубиками морковь…

В общем, мы обнаружили бóльшую часть остатков воскресного обеда, которые плавали прямо у нее в животе. Мы достали отсасывающую машину, немного похожую на ту, которой пользуются стоматологи, чтобы удалять лишнюю слюну, когда ставят пломбу, и просушили внутренности пациентки.

Она была маленькой сухонькой старушкой, но, боже мой, как же она любила поесть!

– Хочешь чего-нибудь? – спросила хирург. – Или ты уже поел?

Было видно, что она наслаждалась моим замешательством. Я вышел на улицу, стянул маску, меня вырвало… Я умылся и пошел помогать зашивать пациентку.

БОЛЬШИНСТВО МОИХ ДРУЗЕЙ ОБОЖАЛИ ПРОВОДИТЬ ДЕНЬ В ХИРУРГИЧЕСКОМ ОТДЕЛЕНИИ, АССИСТИРОВАТЬ НА ОПЕРАЦИЯХ. А МНЕ БОЛЬШЕ НРАВИЛОСЬ БОЛТАТЬ С ПАЦИЕНТАМИ ДО И ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ.

Я не любил педиатрию и терпеть не мог акушерство и гинекологию. До сих пор не понимаю и удивляюсь, как это мне удалось помочь родиться двенадцати здоровеньким младенцам, когда я работал в больнице Святого Иуды.

Что мне действительно нравилось, так это мой стетоскоп. Я вообще обнаружил, что меня интересуют органы грудной клетки. У них приятная четкая физиология, замечательный встроенный насосный механизм, с которым можно поиграть, и, что самое приятное, в грудной клетке нет кишечника, точнее, его содержимого. Малейший интерес к области живота у меня отбил тот опыт взрывной диареи у Марты Уорд и «овощи-мясо» там, где их по определению быть не должно. Стоит отметить, что кишечник иногда вторгается (совершенно нежелательно) в грудную полость – в виде грыжи пищеводного отверстия диафрагмы¹⁸. Но в целом это безопасная территория, ограниченная ребрами и диафрагмой, что весьма надежно и приятно. И, как известно любому пациенту, грудную клетку исследуют с помощью стетоскопа. Все мы с детства помним доктора, «который послушает» – так делает терапевт. Глубокий вдох… не дыши…

На самом деле осмотр грудной клетки с помощью стетоскопа – это навык, и его надо осваивать. Сначала доктор просто осматривает грудную клетку, наблюдая за дыханием пациента, отслеживая частоту и ритм биения сердца, любую асимметрию или межреберную ретракцию¹⁹. Затем врач пальпирует грудную клетку – считает пульс, проверяет кровяное давление, прощупывает сонные артерии на шее и смотрит, находится ли трахея там, где она должна быть, или смещена из-за коллапса легкого или напряженного пневмоторакса²⁰.

Все это требует времени. Я помню, как впервые обследовал грудную клетку у пожилого мужчины. Я старался следовать совету моего наставника, доктора Скотта, – наблюдать за дыханием пациента, сидя на краю кровати в течение целой минуты. Судя по всему, я переусердствовал, потому что пациент в конце концов не выдержал, повернулся к моему наставнику и довольно грубо спросил:

– Он вообще, мать вашу, собирается слушать мои легкие или как?

Наставник даже не посмотрел в его сторону. Он всего лишь предостерегающе поднял палец.

– Мистер Хиггинс, вы пациент больницы Святого Иуды. Больница Святого Иуды – это учебная больница, и я тут преподаю. Пожалуйста, не мешайте.

Думаю, что в наши дни пациент тут же начал бы жаловаться на такое обхождение, указывать на патерналистский характер медицины, эмоциональную травму и, без сомнения, финансовые потери, понесенные из-за ненужной дополнительной минуты, которую я потратил на его обследование. Но тогда было все наоборот: это мистер Хиггинс выглядел нарушителем правил и получил замечание, после которого затих и вел себя спокойно на протяжении всего осмотра.

Как нам было не любить доктора Скотта? Ему нравилось учить нас, и, более того, его действительно волновало все, что происходит в больнице.

После тщательного осмотра студентам разрешается провести перкуссию легких. Это то самое, когда врач прижимает одну руку к груди пациента и постукивает по ней тыльной стороной пальцев другой руки. Если легкие здоровы и полны воздуха, то слышно приятную резонансную ноту, похожую на постукивание в маленький барабан.

Если легкое заполнено жидкостью или затвердело от инфекции, звук будет напоминать глухой удар. И вот наконец можно достать стетоскоп. Мне не терпелось это сделать.

К этому моменту моего обучения я уже достаточно хорошо натренировал свои уши различать «тук-тук» двух сердечных тонов, прочитал кое-что о заболеваниях клапанов сердца и о том, какой тип шума они вызывают.

Но в реальной жизни я еще никогда не слышал этих самых тонов. Я знал, что некоторые шумы в сердце звучат как «ПШ-Ш-Ш», когда кровь поступает обратно в верхнюю камеру; знал, что есть такие, которые звучат как «луп-де-ду-у-у-у-у», когда старый изношенный митральный клапан открывается под внешним давлением. Но до сих пор все это было только теоретически. Слушая с помощью своего почти новенького стетоскопа сердце мистера Хиггинса, я находился под пристальным вниманием наставника, Великого Старого врача.

– Кейв, ты слышишь щелчок?

Великий Старый врач знал все. Он излучал уверенность и творил свое искусство с уравновешенностью и изяществом. Я не хотел его разочаровывать. Никто не хотел разочаровывать его, даже пациенты. Они так его уважали и боялись, что им, похоже, становилось лучше – лишь бы только не расстроить доктора. Я посмотрел на него и почувствовал себя ужасно, потому что я слышал только какой-то влажный, хлюпающий звук, который, скорее всего, исходил из кишечника пациента, а не из его сердца.

– Ну, ты слышишь? – Он немного повысил голос, как будто разговаривал с иностранным официантом.

Я ни черта не слышал. Но я решил все же сказать «да», тем более это было не совсем ложью. Поэтому, пока его вопрос все еще звенел у меня в ушах, я выпалил:

– Определенно.

Понятия не имею, почему я выбрал именно это слово. Наверное, оно показалось мне более убедительным.

Секунду мне казалось, что мое вранье сошло мне с рук. Но потом я поднял глаза. Обычно светлое, покрытое морщинами лицо моего учителя, казалось, поникло. Он… о боже, я чувствовал себя ужасно.

– Кейв, я рассказывал тебе свой второй закон?

Я покачал головой… Я и про первый-то ничего не знал и был так напуган, что спросить побоялся.

– Если человек говорит «определенно», то, скорее всего, он совсем не уверен в том, о чем говорит.

Я покрутил эти слова в голове, пытаясь разобраться в них, а вдруг как будто что-то щелкнуло. Конечно, он прав. Ведь если вы в чем-то уверены, вам не нужно говорить, что вы «определенно уверены». Достаточно простого «да».

Я был потрясен. Попробуйте, распознайте ложь в ответе на вопрос. Например, я часто задавал своим пациентам в клинике наркозависимости такой:

– Вы все еще употребляете героин?

Тут есть два возможных ответа: либо «нет», либо «нет, я определенно перестал употреблять героин».

Замечаете, что второй ответ является ложью? На самом деле его можно перевести так: «Давайте быстрее выпишите мне этот чертов рецепт на метадон, потому что иначе я разминусь со своим барыгой, и тогда мне и в самом деле придется принимать это ваше зеленое дерьмо». Метадон используется для лечения героиновой зависимости. Он выпускается в виде густой зеленой жидкости, которая очень привлекательна для детей, поэтому каждый год множатся случаи попадания этого лекарства в детские организмы.

Мой старый-престарый врач сжалился надо мной. Он жестом вернул меня к пациенту и попросил послушать еще раз.

– Тебе нужно предвидеть то, что ты услышишь, – сказал он величественным и бесконечно мудрым голосом.

Он заставил меня тихо произнести «люп-де-ду-у-у-у», чтобы отрепетировать это в уме.

– То, что мы слышим, – это проекция того, что мы ожидаем услышать.

Это было все равно что слушать шаолиньского монаха. Этому человеку следовало бы стать психиатром. Он был прав по всем пунктам. После того как соберешь историю болезни пациента и проведешь тщательное обследование, к моменту, когда надо будет слушать его грудную клетку, нужно знать, что ты услышишь.

Это правило верно и для психиатрии. Все дело в истории. Итак, я снова послушал сердце мистера Хиггинса и опять ничего не услышал. А затем мой Великий врач наклонился вперед, положил свою руку поверх моей, обхватил стетоскоп и мягко, но твердо прижал его к грудной клетке пациента. И я слушал, слушал, казалось, целую вечность, и звуки медленно звучали и прояснялись.

– Вот оно! – Я был в восторге. Те мерзкие звуки отступили, и я смог услышать безошибочно узнаваемый и совершенно чудесный звук «люп-де-ду-у-у-у». – Я слышу, – сказал я, возможно, слишком громко. Я встал и снял стетоскоп.

МНОГОЕ ИЗ ТОГО, КАК МЫ ПОНИМАЕМ МИР, ЯВЛЯЕТСЯ ПРОЕКЦИЕЙ ТОГО, ЧТО ВНУТРИ НАС.

Оказалось, что выслушивание тонов сердца с помощью стетоскопа ничем не отличается от выслушивания пациентов с психическими заболеваниями.

И психиатрия стала моим следующим увлечением в медицинской школе.

Несмотря на мой короткий роман со стетоскопом, в глубине души я всегда знал, что буду верен своей первой любви. К тому времени сильнее моего почти бредового намерения стать врачом было только желание быть психиатром, и притом хорошим.

К сожалению, все началось не слишком гладко. Начало было довольно странное.

У меня есть привычка вести дневники, писать заметки о случаях пациентов. Я потом пересматриваю их в учебных целях. И сейчас мне в руки попали записи о случае миссис Кэмпбелл – первой пациентки из отделения психиатрии, с которой я встретился будучи еще студентом. Передо мной записи с собеседования, когда только изучаешь проблему пациента и начинаешь лечение.

Вот думаю теперь – куда положить эти записки? В коробку для хранения или в кучу на выброс? Это не судебно-медицинское дело, хоть миссис Кэмпбелл и доставила в больницу полиция.

Миссис Кэмпбелл, высокую крупную женщину, доставили в больницу Святого Иуды с криками и воплями. Дежурный психиатр, старший ординатор, велел мне поместить ее в палату. Он дал мне в напарники одного из самых опытных ночных медбратьев – это был парень из Ганы, я его видел.

– Присмотри за ним, – крикнул он нам вслед, однако на окрик оглянулся и кивнул я, а не медбрат. Мы шли в отделение неотложной помощи, ориентируясь на крики.

– Он мой сосед. Это его нужно арестовать.

Я представился ей. Мой коллега-медбрат из Ганы Мозес тоже.

– Они издеваются, что ли!? Ты же совсем сопляк! – начала она.

У нее был сильный акцент кокни, она была родом «с севера», и я мог уловить и разобрать в ее словах далеко не все.

– Иди позови настоящего доктора. Он отправит меня домой.

– Миссис Кэмпбелл, мне нужно выяснить, почему вы здесь, и тогда настоящий доктор сможет прийти и осмотреть вас.

Было больно говорить «настоящий доктор», но она, вероятно, была права. Я был парнем двадцати одного года, а выглядел еще младше, хоть и отрастил усы, чтобы казаться старше.

Она стиснула зубы и зацокала языком, из чего я сделал вывод, что она на меня рассердилась.

– Это не я, док, это мой сосед. Он меня насилует.

Уверенность, что человека насилуют, – довольно неспецифический симптом в психиатрии, и сам по себе он может означать что угодно, но заставляет задуматься, не страдает ли пациент манией преследования. Мне нужно было узнать больше.

– Где вы живете? – спросил я.

– В Бермондси.

– А человек, с которым у вас проблемы, живет по соседству?

– Да, черт возьми.

– Как давно он вас насилует?

– Он не просто насилует меня, он чертовски часто меня насилует.

Она еще немного поругалась. Признаюсь, я тоже стал раздражаться.

– Да, – сказал я, слегка повысив голос, чтобы перекричать ее. – Я услышал вас. Итак, как давно и долго он занимается тем, о чем вы только что сказали?

– Неделями. Целыми чертовыми неделями.

Довольно скоро я заметил, что всякий раз, как я упоминал, что ее насилуют, она сердилась на меня. «Все просто», – подумал я. Отреагируй на ее очевидное огорчение и не используй это слово.

Я был хорош.

К концу я почти закончил опрос, не употребляя больше слово «насилует». «Неплохое достижение», – подумал я про себя.

Короче говоря, я узнал, что ее сосед-мужчина приставал к ней. Это началось несколькими неделями ранее, происходило через стену, хотя она не была полностью уверена в этом. И это случалось в основном ночью, когда она спала.

– Я чувствую это, – попыталась она уточнить.

И тогда я понял, что что-то упускаю.

– А как вы узнаете, что вас насилуют, если вы спите? – спросил я, пытаясь выказать заботу и сопереживание.

К этому моменту она, похоже, была сбита с толку еще больше, чем я.

– Ну, доктор, я, черт возьми, чувствую это. И просыпаюсь.

– Но как вы можете чувствовать, что вас насилуют? – настаивал я.

Она указала на Мозеса, который носил на шее маленький крестик. Она посмотрела мне в глаза и произнесла фразу более четко, чем раньше.

– Доктор, если бы этот чертов медбрат насиловал вас всю ночь, уверяю вас, вам было бы что сказать по этому поводу.

Затем она снова издала какой-то ворчливый звук, но на этот раз для того, чтобы поставить точку в разговоре. Я покраснел, как свекла, и Мозес изо всех сил пытался не смеяться надо мной.

Я был так поглощен попытками донести свое мнение о мании преследования, что совершенно упустил из виду главную особенность ее рассказа. Возможно, она и бредила, но это было связано с ощущением, что ее насилуют по ночам, которое она ложно связывала со своим соседом. На самом деле она описывала тип соматической галлюцинации – галлюцинации, воздействующей на тело.

ГАЛЛЮЦИНАЦИЯМ МОГУТ ПОДВЕРГНУТЬСЯ ЛЮБЫЕ ИЗ ОРГАНОВ ЧУВСТВ; ЭТО КАСАЕТСЯ И ТАКТИЛЬНЫХ ОЩУЩЕНИЙ.

Ощущение, что вы подверглись сексуальному насилию, когда этого не произошло, не является чем-то необычным – это есть даже в фольклоре и мифологии: нападающий мужчина-демон – это инкуб, а если женщина, то это суккуб.

Да даже меня обвиняли в том, что я инкуб. Как-то я лечил пациента в Лейквью-Хаус в отделении средней безопасности, и он жаловался, что я насиловал его каждую ночь до бесчувствия бóльшую часть недели.

Несмотря на записи, свидетельствующие о том, что в то время меня даже не было в больнице, он также утверждал, что насилие совершалось по заказу королевы и под руководством нескольких офицеров МИ5. Но я помню очень странную встречу с моим руководителем на следующий день после того, как пациент впервые пожаловался на меня.

– Бен, я просто хочу проверить, ты не приходил на работу прошлой ночью, правда?

К счастью для меня, я не приходил в отделение, но, к несчастью для пациента, моя невиновность доказала, что у него галлюцинации, и в конечном счете подтвердила диагноз – шизофрения.

НАДО СКАЗАТЬ, ЧТО ЗА ГОДЫ МОЕЙ ПРАКТИКИ ПАЦИЕНТЫ ОБВИНЯЛИ МЕНЯ И В ИЗНАСИЛОВАНИИ, И В СГОВОРЕ С ОГРОМНЫМ КОЛИЧЕСТВОМ СЕКРЕТНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ – ЯКОБЫ МОЯ ЦЕЛЬ ПОДЧИНИТЬ И КОНТРОЛИРОВАТЬ ИХ.

Несколько человек обвинили меня в убийстве их родственников, а в одном случае пациент сказал, что я убил его самого. Он даже позвонил в полицию – честно, в тот момент, когда офицер принял вызов, мне было не до смеха, я бы предпочел превратиться в муху на стене.

«Итак, мистер Смит, если я правильно понял, вы мертвы, и ваш врач убил вас. Хм-м-м… похоже, это задание для сержанта».

Ну тут уж ничего не поделаешь – издержки профессии. О каждом из таких случаев сообщалось в соответствующие инстанции, все это внимательно рассматривалось и анализировалось. И, кстати, бывает и хуже. Доктор Ян Фальковски, мой коллега, был арестован и обвинен в изнасиловании до того, как выяснилось, что заявительница страдала манией преследования и все выдумала, но весьма натурально – она даже умудрилась найти в каком-то мусорном ведре использованный презерватив и испачкала спермой свои трусики. Ее отправили в тюрьму.

Но возвратимся к миссис Кэмпбелл. У нее был совсем другой тип симптомов. Я объяснил свое замешательство, извинился и начал снова. После этого она, казалось, смягчилась, и я даже оказался «милым молодым человеком», когда мы расстались.

Я зашел в кабинет с документами и достал ее карту. В ней описывалось четыре инцидента, и в каждом случае она говорила, что один из ее соседей подвергал ее сексуальному насилию. Диагноз – шизофрения.

Ее госпитализировали, лечили антипсихотическими препаратами и примерно через три недели отправили ее домой. Пациентка отрицала, что больна, но по крайней мере больше не беспокоилась о том, что ее насилует сосед.

Мое первое дело. Мой первый урок.

Нужно слушать. Люди не всегда говорят именно то, что имеют в виду, но это хорошая отправная точка.

«Луп-де-ду-у-у-у».

Бред: не верьте всему, что думаете

– Когда вы отрезали себе пенис? – спросил я.

Необычный разговор за игрой в шашки, правда? Даже для студента-медика. Мы разговаривали около часа и, казалось, достаточно хорошо ладили, возможно, потому, что Грэм выигрывал партию. Он был пациентом отделения общей психиатрии больницы Святого Иуды. Я часто оставался, чтобы посмотреть, что представляет собой отделение после того, как врачи уходят домой.

Все казалось спокойнее, пациенты были более «живыми» – большинство из них скорее совы, чем жаворонки. В общем, я стал этакой неотъемлемой частью отделения, чем-то вроде доски с расписанием работы спортзала на стене.

Все было так, как я хотел.

Я ЕЛ ВМЕСТЕ С ПАЦИЕНТАМИ, Я ДАЖЕ СПАЛ ТАМ, ЕСЛИ ИМЕЛАСЬ СВОБОДНАЯ КОЙКА.

В общем, еще чуть-чуть, и меня можно было бы назвать «почетным пациентом отделения», даже несмотря на то, что на груди у меня висел бейджик с моим именем и статусом студента.

– Около двух лет назад, – сказал Грэм в ответ на мой вопрос о пенисе. – Тогда мне было плохо. Я могу рассказать вам, если хотите. Я все еще вижу, как врачи читают об этом в моей карте, а потом смотрят на меня, но больше ничего не спрашивают.

Я кивнул и передвинул свою фишку, которую он тут же «съел».

– Мне было около двадцати, когда все началось. Я только что расстался со своей девушкой, примерно за месяц до того, как я сделал это с собой. Потом я подумал, что у меня венерическое заболевание. Я не знаю почему, но я был уверен. Поэтому я пошел в местную клинику, врачи не смогли ничего найти, но все равно дали мне немного пенициллина и сказали, чтобы я возвращался, если буду волноваться. Ну, я и волновался. Вот почему я вернулся на следующий день и сказал, что беспокоюсь, что они что-то пропустили. Они снова были очень милы со мной, но опять ничего не смогли найти.

– А о чем вы беспокоились?

– О сифилисе, – сказал Грэм. – Я не столько беспокоился, что заразился, я просто вроде как знал, что заразился. Это трудно объяснить. Мне говорили, что я брежу.

– У вас были какие-нибудь симптомы?

– Нет. Я прочитал все о сифилисе. Я думаю, что, возможно, испытывал дискомфорт при мочеиспускании, но ничего серьезного.

– И что вы сделали?

– Я опять вернулся в больницу. И продолжал возвращаться снова и снова. В конце концов мне там сказали, что я им надоел и чтобы я уходил.

– Вы обращались куда-нибудь еще?

Грэм, казалось, на мгновение замер, затем сделал еще один ход.

– Обратиться куда-нибудь еще? – повторил он так, как будто такая идея никогда не приходила ему в голову. – Нет, я никуда не ходил. – В его голосе звучало беспокойство. – Наверное, мне следовало бы это сделать. Другие врачи могли бы его найти.

– Найти сифилис?

– Да. Они так ничего и не нашли. Я писал на них жалобы, но все было бесполезно. В конце концов я решил продезинфицировать себя сам.

– Продезинфицировать?

– У меня было немного отбеливателя, я думал, он убьет инфекцию. Это безумие, конечно.

– Да, – сказал я. То, что он расценивал это как безумие, вселяло надежду.

– Но мне следовало лучше подумать. Отбеливатель не избавит от него.

– О… И что вы сделали?

– Вот тогда я и решил взять дело в свои руки.

Он сделал паузу и тревожно спросил меня:

– Бен, вы в порядке?

Я, должно быть, побледнел или позеленел в этот момент, поэтому он заволновался.

– Хотите чаю? – спросил он.

– Нет, спасибо. Ничего не надо. Что вы сделали, Грэм?

– Ну, в клинике же мне сказали, чтобы я больше не приходил туда.

– Почему?

– Они сказали, все потому, что я угрожал врачу, но на самом деле это было потому, что врачи не обращались со мной должным образом. Они что-то от меня скрывали.

– И что потом?

– Остальное вы и так знаете. Я пошел в гараж и нашел стамеску.

– Да.

– И я положил свой пенис на верстак.

– М-м-м.

– И отрезал конец своего пениса. Ту часть, в которой была инфекция. – Он пристально посмотрел на меня. – Уверены, что не хотите чаю?

– Спасибо. Хочу.

Я оглядел настенную доску, пока Грэм ходил на кухню. Черное и белое. Правила и порядок. Ясность.

Он вернулся, и я положил немного сахара в чай и тщательно его размешал.

– Почему вы сейчас здесь?

– Из-за моего врача. На прошлой неделе я был у него в клинике, и он сказал, что мне не помешало бы лечь в больницу, чтобы разобраться с моим лечением.

– Почему?

– Не знаю. Он сказал, что беспокоится обо мне.

– И что вы ему ответили?

– Я сказал, что беспокоюсь, что сифилис распространился. Вы знаете, это может произойти в любом месте тела. – Он указал на свой висок. – Он может проникнуть даже в мозг.

– Ах. У вас психическое заболевание?

– Нет, не совсем. Мой врач говорит, что да. Все началось как депрессия, но теперь это бредовое расстройство. Что-то вроде шизофрении, но без голосов в голове. По большому счету мы ведь все немного сумасшедшие, не так ли, Бен?

На некоторое время мы погрузились в молчание, сосредоточившись на очередной партии шашек. Я играл немного лучше, чем в первый раз, но Грэм все равно победил. Потом он рассказал мне про ордер от венерологической клиники, согласно которому Грэм не имел права даже приближаться к ней.

– Почему они это сделали? – спросил я.

– Я пошел туда как-то вечером, когда все уже разошлись по домам. И бросил несколько спичек в почтовый ящик.

– Зачем?

Он пожал плечами.

– Я правда не знаю… Преподать им урок, что ли?

Он выглядел усталым, и я поспешил поблагодарить его за то, что поговорил со мной. Я вернулся в дежурку и стал размышлять над нашим разговором, параллельно читая карту пациента. Оказывается, его отношения с девушкой закончились потому, что он отказывался заниматься с ней сексом. Он не хотел заразить ее сифилисом – он так и сказал об этом врачу на первом приеме. Затем он настолько внушил себе, что болен, что начал угрожать людям, пытался совершить поджог, получил судебный запрет, окунул свой пенис в отбеливатель и в итоге отрезал его. Он отрезал свой собственный пенис²¹. И теперь думал, что у него нейросифилис, хотя тому не было ни малейших доказательств.

У него был ипохондрический бред. Я убедился на его примере, что между «нормальными» ипохондриками и людьми вроде Грэма есть четкая разница. Его заблуждения были не просто гиперреалистичны, они поглощали его самого и почти поглотили окружающих.

МНЕ ИНОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НЕ ВЕРЯТ, ЧТО ПСИХИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ СУЩЕСТВУЮТ НА САМОМ ДЕЛЕ.

– Просто мы все живем в безумном мире, – рассуждают они за ужином.

Затем мне сообщают (обычно у того, кто это говорит, взгляд немного безумный и глаза остекленевшие), что любой психиатрический диагноз субъективен…

Боже, неужели уже так поздно?

…и что пациент уязвим и бесправен, а любая форма принудительного лечения – это варварство.

Такси!…

У меня были другие, противоположные выводы. Мне, молодому человеку, было совершенно очевидно, что макать собственный член в «Доместос», а потом вообще отрезать от него кусок – это не что иное, как безумный поступок. Сюда же относится и попытка сжечь клинику.

В ту ночь мои убеждения окончательно сформировались.

Психическое заболевание – это несоциальная конструкция, и нельзя говорить, что мы все немного «сумасшедшие» – что бы это ни значило. Ведь мы же не скажем, что Грэм немного болен сифилисом или кто-то с нормальным уровнем сахара в крови немного болен диабетом. А психическое заболевание, точнее, психоз – это болезнь, подобная сифилису и диабету. Так я решил.

На следующей неделе я снова навестил Грэма. Но его уже не было в палате. Медсестры сказали мне, что его перевели в недавно открытое отделение средней безопасности, где мне позже предстоит работать. Спустя день после нашей с ним встречи он угрожал медсестре, которая усомнилась в его убеждениях. Он сказал также, что студент-медик согласился с тем, что у него сифилис и от него нужно лечиться.

Для вас это заблуждение и бред.

То, во что мы верим, не всегда верно, и это, вероятно, все, что нужно знать среднестатистическому студенту-медику.

Галлюцинации: не верьте всему, что слышите

Помимо бреда, другой «важный феномен», с которым студентам-медикам нужно разобраться, – это галлюцинации. В основном речь идет о случаях, когда человек слышит голоса, но это не всегда так. Я наблюдал психотерапевта, у которого были музыкальные галлюцинации: он слышал «Марсельезу».

Позвольте мне ввести вас в курс дела. До появления в конце XIX века психиатра Эмиля Крепелина классификация психических расстройств была несколько запутанной. Его гениальность заключалась в том, что он упростил все это дело. Он сказал, что существует всего два типа психоза. Первый – маниакально-депрессивная болезнь (которая включает в себя и то, что мы сейчас считаем депрессией), а второй – нечто, называемое dementia praecox или «раннее слабоумие», то, что мы сейчас называем шизофренией. Итак, по сути, он провел важнейшее различие между шизофренией и аффективными расстройствами (другими словами, расстройствами настроения), и именно такой классификацией мы и пользуемся до сих пор.

На самом деле больше ничего и не надо. Говоря о психозе, я подразумеваю бред, галлюцинации и расстройство мышления, а в совокупности эти симптомы могут вызвать действительно странное поведение, вплоть до членовредительства в прямом смысле слова – вот как Грэм ударил сам себя долотом по пенису.

Если вы знаете про эту классификацию состояний, еще будучи студентом, то вы молодец. А если еще и слышали о статье Дэвида Розенхана в журнале Science 1973 года, то вы молодец в квадрате. Я упоминаю об этой статье просто потому, что ее очень любят и по-прежнему публикуют противники психиатрии. Признаюсь, я тоже поначалу был склонен считать, что «каждый сходит с ума по-своему» и «все мы немного того», и очень мне нравился эксперимент Розенхана, но, встретившись с Грэмом, я начал сомневаться в правоте этой теории.

Розенхан исследовал, как психиатрические службы реагировали на нормальное поведение людей в отделениях, где все ожидали увидеть ненормальное поведение. Эксперимент Розенхана заключался в том, что он заставил нормальных людей ходить на прием в места, подобные больнице Святого Иуды, на том основании, что они слышали голоса. Он хотел знать, как на них отреагируют психиатры и что будут делать с ними. Люди выдумывали симптомы, симулировали – ничего особенного, они просто говорили, что слышали такие слова, как «пусто» или «полая», когда вокруг никого не было, фактически заставляя врача, проводившего опрос, сделать вывод, что у них галлюцинации.

В настоящее время врачи в приемном покое выслушают опасения пациента и отправят его обратно к его терапевту или в общественную группу психического здоровья. Но тогда, в Америке 1970-х годов, таких пациентов сразу госпитализировали. Однажды госпитализированные люди больше никогда не жаловались на то, что слышат голоса. Они вели себя нормально, были дружелюбны и готовы к сотрудничеству.

Впрочем, недавно серьезно усомнились в достоверности этого исследования. Угадайте почему. На выписку мнимых «пациентов» Розенхана уходило в среднем девятнадцать дней. Оскароносный фильм «Пролетая над гнездом кукушки» вышел на экраны в 1975 году, всего через два года после этого исследования. Можно было ожидать, что те самые добровольцы-экспериментаторы проведут в заключении много лет и в конечном счете подвергнутся лоботомии²². Но этого не произошло.

Также интересно отметить, что следующий фильм, получивший премию американской киноакадемии, также увековечил на экране негативный стереотип психиатрии. «Молчание ягнят» 1991 года представляет нам не только Ганнибала Лектера, психиатра и психопата-каннибала, серийного убийцу, но и доктора Фредерика Чилтона, развратного, ревнивого и мстительного психиатра, который следит за Лектером. При этом он – лицо институциональной психиатрии. Любопытно, что злобный и опасный пациент вызывает больше сочувствия, чем неадекватный врач, который его лечит.

Так что выписывать «больных» всего через девятнадцать дней, экспертно заявляя, что у них ремиссия, ведь галлюцинаций больше нет, – это не самый плохой вариант.

Критики статьи про эксперимент Розенхана отмечали тогда, что, если бы вы пошли в то время в отделение неотложной помощи и солгали хирургу, что вас только что вырвало пинтой крови, вас бы тут же госпитализировали. И в операционной вы оказались бы раньше, чем успели сосчитать до пяти. И врачи ломали бы потом головы, когда разрезали бы вас и не смогли бы найти никаких признаков кровоточащей язвы. И вы бы не стали критиковать их за это – они ведь просто повели себя как хорошие врачи.

НАС ВСЕХ УЧАТ ВЕРИТЬ ТОМУ, ЧТО ГОВОРЯТ ПАЦИЕНТЫ, И НИКОГДА НЕ ИСХОДИТЬ ИЗ ПОЗИЦИИ НЕДОВЕРИЯ.

Итак, если пациент говорит, что слышит голоса, к этому нужно отнестись серьезно. Психическое заболевание нельзя выявить с помощью анализа крови или рентгеновского снимка, и прооперировать пациента, чтобы решить проблему, мы не можем. Мы относимся к жалобам больных действительно очень серьезно, осматриваем пациента, ищем, нет ли каких-то других признаков психического заболевания, проверяем на предмет нездорового интереса к отбеливателю или зубилам и только потом выписываем из больницы. И, по моему опыту, это как раз и занимает около девятнадцати дней.

В общем, закончим с исследованием Розенхана, вернемся к больнице Святого Иуды и обратимся к пациентке по имени Рэйчел. Она сказала, что слышит голоса. Для нее это было реально и ужасно неприятно – так же как если бы вам звонила налоговая и требовала оплатить налоги. Голоса звучали у нее в голове в течение многих лет, и к моменту, когда я впервые встретил ее, они буквально стали ее частью. Рэйчел заболела, когда ей было чуть за двадцать. Это типичный возраст для начала шизофрении. Впрочем, Рэйчел уверяет, что до постановки диагноза испытывала симптомы уже около двух лет. Это обычная история, так называемый продром – время до того момента, как симптомы станут более навязчивыми или ярче выраженными.

Рэйчел тогда довольно хорошо справилась с экзаменами и поступила в университет. Постепенно ей все сложнее и сложнее было концентрировать внимание на учебе.

– Как будто мой разум работал неправильно; я не могла сосредоточиться. Мне стало все равно, что я делаю, я перестала заботиться о себе.

Она бросила изучение химии и поссорилась со своей семьей.

– Возьми себя в руки, – сказали они ей, что тоже довольно типично, но она не смогла. Болезнь сделала ее параноиком. Она стала с подозрением относиться к окружающим, ей не нравилось, как на нее смотрят на улицах.

– Все думают, что я ничтожество.

Постепенно параноидальные мысли стали преследовать ее и дома, ей казалось, что мать подслушивает ее личные разговоры.

– Я слышала щелчки в телефоне. Было очевидно, что это делает мама, но потом стало еще хуже.

Подозрения стали для Рэйчел новой реальностью. Навязчивая идея превратилась в бред.

– Я просто знала, что мать пыталась убить меня, – сказала она. – Люди следили за мной на улице, и именно тогда я начала слышать, как они говорят обо мне, что я выгляжу задумчивой. – С тех пор это никогда не прекращалось.

Во время своего рассказа она иногда отвлекалась и смотрела налево. Она заметила, что я проследил за ее взглядом.

– Это они. Сейчас они говорят о вас.

Она сказала это с такой убежденностью, что я тоже почувствовал, что ее голоса говорили обо мне.

Что именно они говорили?

Она сказала мне, что с годами эти голоса становились все более и более жестокими.

«Бесполезная сука, ты жалкая», – оскорбляли они ее. Они командовали: «Надень синюю юбку», а иногда вдруг поддерживали: «Давай! Ты сдашь экзамены на отлично!» Иногда они говорили о ней друг с другом, а временами комментировали то, что она делала: «Она читает книгу».

Это было типичное, классическое описание шизофренических галлюцинаций, какое только можно представить. Находка для студента-медика. Идеальная пациентка для заключительного медицинского экзамена.

Да, у нее слуховые галлюцинации, уничижительные по своей природе, командные галлюцинации и комментарии от третьего лица. Она употребляла марихуану, чтобы проверить, вдруг поможет, но, увы, не помогло. У нее вторичный бред относительно своей матери и разумная степень самосознания. Как правило, такая болезнь поддается лечению.

К сожалению, симптомы большинства пациентов не описаны в учебных пособиях, но симптомы Рэйчел были прямо как по учебнику, вплоть до медленного угасания творческой искры и употребления марихуаны, усугубляющей параноидальные убеждения. У нее в голове звучали два главных голоса и множество второстепенных. Она знала, что они ненастоящие, и даже использовала слово «галлюцинация», чтобы описать их мне. Но в то же время дала им имена Траляля и Труляля, которые сократила до Тра и Тру.

Она стала замыкаться в себе, избегать общения, однако продолжала помогать в благотворительном магазине, когда была в состоянии это делать. Пациентка сказала мне, что в последнее время наблюдает некоторые улучшения, и теперь, когда ей чуть за тридцать, она впервые за много лет увидела свою мать.

– Тру сказал, что время пришло.

Я поднял глаза, на мгновение сбитый с толку.

– Ах, Тру, да. А что сказал Тра?

– Он согласился, – ответила Рэйчел и посмотрела мимо меня в окно. Я наблюдал, как она улыбнулась, а затем нахмурилась, а потом снова повернулась ко мне. Она отвечала им.

– Им не нравится эта идея, доктор, но я все же думаю, что пришло время попробовать какое-нибудь новое лекарство.

– Я пока только студент-медик, но я поговорю об этом с врачом. А почему вы хотите сменить лекарство?

До сих пор она в течение нескольких лет принимала депиксол – антипсихотический препарат, который в ее случае вводили в виде инъекции каждые четыре недели. Ей начали колоть его внутримышечно, когда ей было двадцать пять лет, после третьей госпитализации – тогда выяснилось, что она не принимает таблетки. И каждый раз, когда Рэйчел прекращала прием препарата, болезнь усугублялась.

Когда ей стало плохо, она пошла в дом своей матери, оскорбила ее, а однажды взяла кухонный нож и попыталась напасть на нее.

– Я хотела ударить ее ножом в живот, – сказала она мне. – Меня достало, что она пыталась убить меня.

Я посмотрел на нее с некоторым удивлением. Она не выглядела опасной.

– Я думала, что она намеренно испортила газовую колонку и пыталась отравить меня угарным газом, пока я спала. Я слышала в новостях, что несколько детей погибло из-за неисправного бойлера. Здесь не было никакой связи, но я была уверена, что это она.

– Вы говорили с матерью об изменении лечения?

– Это ее идея, – подтвердила она.

Я уточнил это у врача-консультанта, а Рэйчел попросила привести ее мать на следующей неделе, чтобы мы могли обсудить варианты.

Они пришли, как и планировалось, и я встретился с миссис Литтлвуд. Рэйчел просидела молча большую часть встречи, и миссис Литтлвуд рассказала мне, какой потерей было то, что дочь бросила университет, и что, когда ей станет лучше, она сможет вернуться к учебе, получить степень и начать работать.

Затем мать миссис Литтлвуд стала рассказывать об успехе сына, и глаза Рэйчел тут же потухли и стали пустыми, едва она это услышала. Ее брат работал в Сити и хорошо зарабатывал. Рэйчел же много лет не могла работать, она не была такой сообразительной, какой была подростком, и у нее не осталось прежнего напора или стремлений. Она всего лишь работала в благотворительном магазине два дня в неделю.

Я отправил ее мать обратно в комнату ожидания и повернулся к Рэйчел.

– Вы точно хотите попробовать новое лекарство?

Она кивнула.

– У меня не такая уж классная жизнь, не так ли? Я все время чувствую себя такой опустошенной. Как будто внутри ничего нет.

В этот момент я вызвал консультанта, и он перевел ее на другой класс лекарств, а заодно воспользовался моментом и увеличил дозу.

– На самом деле у нас не так много доказательств того, что один препарат действует лучше другого, – сказал он мне. – Выбор часто определяется наличием и количеством побочных эффектов.

Рэйчел вернулась ко мне на консультацию через несколько недель, чтобы рассказать, как ей новое лекарство, подходит ли оно ей. И она сказала, что чувствует себя более бодрой, более живой. У меня были все основания верить ей – она даже выглядела лучше.

– Что-нибудь еще? – спросил я ее.

– Все еще немного мучит паранойя, что меня отравят, но она не стала хуже, чем раньше. Я могу с этим смириться, хотя это довольно тяжело.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, это довольно трудная работа – самой принимать решения.

Я немного помолчал. Я рассчитывал, что мое профессиональное молчание в сочетании с полунаклоном головы и дружелюбной улыбкой побудит ее открыться. Но теперь я понимаю, что как раз такой взгляд наоборот заставляет напрячься (матери при таком обычно крепче сжимают руку своего ребенка).

– С вами все в порядке, доктор?

– Да, спасибо. Я в порядке. Что вы имеете в виду, говоря, что это тяжело – самой принимать решения?

– Тру и Тра теперь почти не разговаривают со мной. Как будто я сделала что-то не так.

Я попытался показать ей ситуацию под другим углом.

– Похоже, новое лекарство заставляет галлюцинации отступать.

– Но они мои друзья. – Она с несчастным видом выглянула в окно. – Я их больше не слышу. Я скучаю по ним. – Она посмотрела на меня вся в слезах и встала, чтобы уйти.

– Я запишу вас к врачу-консультанту на следующей неделе, – крикнул я ей вслед. – Это моя последняя неделя тут. Дальше меня ждет практика в офтальмологии.

Я предполагал, что голоса, галлюцинации – это плохо и их надо убирать. Однако для Рэйчел эти голоса были вполне реальны. И пусть у нее оставалось достаточно самосознания, чтобы признать, что они – часть болезни, она привыкла к ним за эти годы и использовала их как тех, кто берет на себя ответственность. Она привязалась к Тра и Тру. Я думаю, она даже любила их: они были вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии. Она пришла ко мне потом еще один раз. Это было три года спустя, и в тот момент я уже обучался психиатрии. Я работал в амбулаторной клинике при больнице Святого Иуды и столкнулся с ней в комнате ожидания.

– Здравствуйте, доктор, – начала она. – Вы помните меня?

Подобные приветствия вселяют в меня настоящий ужас. Так было всегда. Я бы, наверное, не узнал своего собственного брата, если бы он подошел ко мне с таким вопросом. Женщина снова обратилась ко мне:

– Вы не узнаете меня?

Моя вторая нелюбимая фраза.

– Какие симптомы у вас были?

Она рассмеялась.

– Тру и Тра.

И тут она нашлась в моей голове.

– Рэйчел! – вспомнил я. – Как ваши дела? Подействовало ли новое лекарство? Как поживает ваша мать?

– У меня все хорошо, спасибо. Я вышла замуж и теперь игнорирую своего мужа с тем же мастерством, с каким научилась игнорировать голоса в голове.

Она хихикнула. Передо мной стоял совершенно другой человек. Она была радостной и красноречивой. Она была забавной.

Я улыбнулся ей в ответ, и она сказала, что с матерью у нее хорошие отношения.

– Вы спасли мне жизнь, – произнесла она на прощание.

Я не находил слов.

Вот какими бывают галлюцинации. Дальше начинается расстройство мышления, а потом мы ставим диагноз.