Kitabı oxu: «Математика для тех, кто боится математики: Еще одна книга с дурацкими рисунками»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова
Научный редактор: Константин Кноп
Редактор: Пётр Фаворов
Издатель: Павел Подкосов
Руководитель проекта: Александра Шувалова
Арт-директор: Юрий Буга
Адаптация оригинальной обложки: Алина Лоскутова
Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская
Верстка: Андрей Фоминов
Дизайн обложки: Headcase Design
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Ben Orlin, 2024
© Hachette Book Group, Inc., 2024
This edition published by arrangement with Black Dog & Leventhal, an imprint of Perseus Books LLC, a division of Hachette Book Group, Inc., New York, USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia). All rights reserved.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025
* * *

Посвящается Девин, чьи выражения лица и так говорят больше, чем любые уравнения


Введение
Как-то на лекции я попросил младшекурсников поделиться своими первыми воспоминаниями о математике. Одна студентка рассказала историю столь необычную – и в то же время столь универсальную, – что она глубоко проникла в мое подсознание и стала ощущаться как мое собственное воспоминание.
В возрасте пяти лет эта девочка получила задание – список примеров на сложение. Беда была в том, что она не знала, как читать эти смешные символы на листках бумаги: 2, + и прочее. Ее никто этому не учил. Спросить она постеснялась – и нашла обходной маневр, запоминая каждую сумму не как факт сложения чисел, а как произвольное правило, относящееся к фигурам. Например, 8 + 1 = 9 было не утверждением, что 9 на единицу больше 8, а закодированным набором инструкций: если тебе показывают два кружка, один на другом (8), а за ними идет крестик (+), вертикальная линия (1) и пара горизонтальных линий (=), то нужно вписать в пустое пространство кружок с загнутым хвостом внизу (9). Она старательно вызубрила десятки подобных правил, одинаково причудливых и бессмысленных. Это была кафкианская математика.
Мало кто осваивает 8 + 1 = 9 подобным образом. Но рано или поздно чуть ли не каждый, кто изучает математику, испытывает то же чувство дезориентации и прибегает к столь же отчаянным обходным маневрам. В детском саду, в средней школе или в аспирантуре – в конце концов замешательство настигает вас и математика становится, выражаясь словами математика Давида Гильберта, игрой с «бессмысленными закорючками на бумаге».

Со всеми нами такое бывало. Вам попадается незнакомый символ, вы спотыкаетесь на очередном действии и спрашиваете, что значит все это месиво знаков. В ответ вы выслушиваете поток абракадабры. Вы спрашиваете, что значит он. На вас обрушивается лавина белиберды. Так продолжается вновь и вновь, с обеих сторон нарастает раздражение, и в конце концов вы киваете, улыбаетесь и отвечаете: «Ага. Спасибо. Теперь ясно». Затем, отчаявшись что-либо понять, вы принимаетесь за изнурительную зубрежку, запоминая, какие закорючки и в каком порядке писать.
Мы любим говорить, что математика – это язык. (Больше того, «универсальный язык».) Но если языки объединяют людей, то почему математика вызывает у нас такое чувство одиночества?
Я профессиональный апологет математики. Я использую слово «апологет» и в классическом смысле (защитник; сторонник; толкователь определенной картины мира), и в современном (тот, кто занят пиаром для клиента, вызывающего всеобщее презрение). На этот путь меня толкнуло – и сделало преподавателем математики – смутное и явно непомерно раздутое убеждение, что математика нуждается в моей помощи. Похоже, все сходились в одном: с преподаванием математики что-то было не так, ужасно – может быть, безнадежно – не так.
Что же именно с ним было не так? Вот здесь-то и возникали разногласия. Последние 15 лет я посвятил тому, что пробовал в этом разобраться.
Одна распространенная жалоба – недостаток «связи с реальной жизнью». Математика слишком абстрактна, слишком темна, слишком высоко сидит в своей башне из слоновой кости. Вечная мантра: «Как мне это пригодится в жизни?» Многие авторы учебников принимают этот ропот близко к сердцу. Например, они переводят вопрос о квадратном уравнении (скучно!) в вопрос о компании, чей доход – хоть в этом допущении нет ни складу ни ладу – вычисляется с помощью квадратного уравнения (так жизненно, так практично!). Другие просветители отвергают сам посыл жалобы по поводу «реальной жизни». Никто ведь не спрашивает, как им в жизни «пригодятся» музыка или литература, правда? Так почему не последовать мудрости Альберта Эйнштейна и не принять математику как «поэзию логических идей»3?
Как бы мы ни реагировали на сетования по поводу «реальной жизни», я подозреваю, что мы воспринимаем их слишком буквально. Когда ученики спрашивают о пользе, они имеют в виду не практическое применение. Они имеют в виду цель. «Как мне это пригодится в жизни?» означает что-то вроде «Чем мы тут занимаемся?», или «В чем смысл этой тягомотины?», или «Что все это значит?».
Они не хотят сказать: «Назовите дату в далеком будущем, когда эти задачи приведут к поступлению денег на мой банковский счет» или «Объясните, каким неожиданным образом эти задачи могут оказаться полезными для моей души». Вопрос, скорее, стоит так: «Скажите мне здесь и сейчас, что такое эти задачи?»
Математика не просто собрание идей. Это особый способ говорить об этих идеях. Сами того не подозревая, ученики просят помочь им освоить самый странный язык человечества.
Так что имеется в виду, когда мы говорим, что математика – это язык?
Математика начинается с чисел. Хотя между числами и словами есть немало заметных различий, то и другое – системы категоризации мира. Числа, как и слова, позволяют нам свести сложный опыт (например, прогулку вокруг озера) к чему-то намного более простому. В случае со словами – к описанию («Там было много породистых собак»); в случае с числами – к количеству («3 мили»).
За числами следуют вычисления. Вычисления порождают из старых чисел новые, то есть новое знание из старого. Например, если наше озеро примерно круглое и имеет береговую линию в 3 мили, то я могу рассчитать, что до противоположного берега приблизительно 1 миля.
Ладно. Но дальше идет алгебра.
Алгебра, подобно литературе или философии, на шаг отступает от повседневного мира. Мы оставляем конкретные числа (177) и конкретные вычисления (177 ÷ 3), чтобы постичь саму природу счета. Алгебра открывает новые возможности: упрощение расчетов, перестановка действий, сравнение подходов и так далее. Это требует развитой грамматики со специфической системой именных словосочетаний и небольшим табуном рабочих лошадок – глаголов. Прежде всего, конкретные числа вроде 3 уступают место абстрактным переменным вроде x. Этот прыжок в темноту – когда от конкретного 3 мы переходим к обобщенному x – знаменует зарю совершенно нового языка, которая для многих людей становится сумерками понимания.
У этой небольшой книжки высокая цель: научить вас языку математики. Мы пройдем от абстрактных существительных чисел к переходным глаголам вычислений, а затем к тонкой грамматике алгебры. Конечно, сколько-то страниц с дурацкими рисунками не помогут выучить целый язык, но, надеюсь, эти страницы смогут стать для вас отправной точкой.
То, что я предлагаю, несколько необычно. Когда мы, математики, пишем для широкой аудитории, мы, как правило, воспеваем идеи своего предмета и способы его применения, а не язык, с помощью которого эти идеи выражены. Зачастую мы вообще отказываемся от этого языка, переводя равенства (по мере сил) на язык прозы.
В этой книге избран иной путь – более тернистый и не столь торный. Это не литература в переводе, а попытка оживить прекрасный и строгий язык, который делает возможной эту литературу.
В классической загадке спрашивается, была ли математика открыта или изобретена. Вплетена ли математика в ткань природы? Или это инструмент, созданный нами для изучения природы? Что есть математика – атом или микроскоп?
Мой ответ: конечно и то и другое сразу. Математика – это открытие внутри изобретения; это дом, построенный вокруг дерева. Дом – это язык, созданный столь искусно, что кажется творением природы. Дерево – открытие, столь волшебное по своей архитектуре, что кажется творением зодчего. Математика – это и атом, и микроскоп, слитые воедино столь нераздельно, что порой трудно сказать, где заканчивается открытие и начинается изобретение.

Это переплетение изобретения и открытия, языка и идеи, возможно, одна из причин, по которым математику так трудно освоить. Чтобы понять идеи, нужно вначале выучить язык, но язык имеет смысл лишь как выражение идей.
Я никогда не планировал посвятить свою жизнь апологии математики. Если что-то и направляло меня на этом пути, то я походил не столько на античного героя, которого боги ведут к роковой развязке, сколько на растерявшегося туриста, которого местные жители выталкивают с проезжей части.
И все-таки, сидя в этом доме вокруг дерева и глядя, как свет играет среди листвы, я невольно жалею, что не все могут оказаться на моем месте. Надеюсь, эта книжка поможет вам туда попасть.


Существительные
Вещи под названием «числа»
Обычно существительное определяется как «слово, обозначающее лицо, место или вещь». В детстве это определение меня всегда смущало. Казалось очевидным, что люди и места – тоже вещи, так зачем эта избыточность? Почему бы не определять существительное просто как «слово, обозначающее вещь»? Оглядываясь назад, я вижу, что этот приступ детского педантизма служит примером одного из необычных принципов математического языка: все есть вещь.
Возьмите наш случай: числа. Они – древнейшие, самые привычные математические вещи, только на самом деле они вовсе не вещи. Объехав весь свет, вы переплывете семь морей, попробуете семь пицц или сразитесь с семью ниндзя, но вы никогда не встретите такую вещь, как «семь».

Не существует никакого «семь», бывает только семь чего-то. Сказать «семь шариков» все равно что сказать «синие шарики» – это свойство, характеристика. Не существительное, а прилагательное.
По крайней мере, так скажет здравомыслящий человек. Но математики далеки от здравомыслия. Они больше похожи на взбесившихся философов или потерявших берега логиков.
Как от прилагательного «красивый» образуется существительное «красота», так и от прилагательного «семь» образуется существительное, которое тоже (чтобы окончательно нас запутать) называется «семь» и определяется как таинственное свойство семеричности – характеристика, общая для всех групп из семи предметов.
Таким образом, число – это существительное, образованное от прилагательного. Это неосязаемое свойство, столь убедительное, что мы изучаем его само по себе, как если бы оно было предметом. Как мы увидим дальше, числа не единственные существительные в математике, но они самые основные, и поэтому им будет отведен первый раздел этой книги.

Писательница Карен Олссон характеризует математику как «облачный край соблазнительных абстрактных структур, кривых, плоскостей, полей и векторных пространств, доступных только тем, кто владеет изощренным облачным языком, средством формулирования истин, которые нельзя выразить ни на каком другом наречии»4.
Как и положено облачному языку, мы начнем его изучение в облаках. Давайте отправимся на прогулку по лесам Сноудонии5 – на окутанный туманом горный склон…
Счет
Несколько лет назад во время похода по горному Уэльсу я наткнулся на табличку с валлийскими числами от 1 до 20. Так как я обожаю таблички, числа и валлийцев, я тут же погрузился в чтение.
Один: un.
Два: dau.
Три: tri.
Никаких неожиданностей, пока я не добрался до 16: un ar bymtheg. Это число, похоже, было составлено из un (1) и pymtheg (15). На мой англоязычный слух это звучало необычно и очаровательно, и я был рад обнаружить, что 17 следует этой же закономерности (dau ar bymtheg, «2 плюс 15»), как и 19 (pedwar ar bymtheg, «4 плюс 15»). Казалось бы, нетрудно угадать, как будет 18: tri ar bymtheg, 3 плюс 15. Так?
А вот и нет. Валлийский язык отказывался следовать моей приземленной логике. «Восемнадцать» это deunaw: буквально «две девятки». Посреди туманов Сноудонии мое сердце замирало от восхищения валлийским народом и числом, которому он дал столь прекрасное название.

Назвать что-либо – значит выделить это, придать ему индивидуальность. Поэтому мы даем имена детям, клички животным, названия песням, городам и групповым чатам – но мы не даем их, скажем, отдельным скрепкам. Мне хочется отличать своего ребенка от вашего, но эта потребность не столь насущна в случае с канцтоварами.
Без названия число не может стать настоящим числом. Оно будет как скрепка – неотличимым от других. Легко ли отличить •••••••••••••••••• от ••••••••••••••••• или •••••••••••••••••••? Математика начинается только тогда, когда каждое число получает имя, а с ним и индивидуальность. В Книге Бытия Адам дает имена тварям земным – скажем, от трубкозуба (aardvark) до зебры (zebra). В XVIII в. то же самое проделал ботаник Карл Линней, от Orycteropus afer до Equus quagga. То, что Адам и Карл сделали для форм жизни, нам придется повторить для количеств. Процесс называния чисел по порядку называется счетом.
Число •••••••••••••••••• называется «восемнадцать», т. е. буквально «восемь на десяти». Это точное описание, однако •••••••••••••••••• можно также описать как «трижды шесть», или «полторы дюжины», или «девять пар». Зачем говорить «восемнадцать», когда существуют более симпатичные альтернативы? К чему неуклюжая, кособокая конструкция «восемь на десяти» вместо наглядной симметрии deunaw?
Этот вопрос влечет за собой более глубокий. Чего именно мы хотим от системы счета?

Рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Фунес, чудо памяти»6 повествует о мальчике, который упал с лошади и потерял сознание. Очнувшись, Фунес обнаруживает себя чего-то лишенным и чем-то наделенным: его тело парализовано, но его ум полон образов. Все, что он видит, он навсегда запоминает в мельчайших подробностях. И вот, лежа в кровати, Фунес изобретает собственную систему счета. Каждое число он связывает с определенным образом: «“сера”, “трефи”, “кит”, “газ”, “котел”, “Наполеон”»7. В его системе каждое название великолепно и неповторимо.
Но, как тщетно пытается объяснить Фунесу рассказчик, такая математика – вообще не математика.
Наш способ называния чисел, известный как «десятичная система счисления», основан на том, что все разбивается на десятки. Сотня – это десять десятков, тысяча – это десять десятков десятков; миллион – это десять десятков десятков десятков десятков десятков. Когда все числа составляются из одних и тех же стандартных частей, их легко сравнивать и проводить расчеты: например, нетрудно понять, что 125 на единицу больше, чем 124, и нетрудно сложить эти два числа (100 + 100, 20 + 20 и 4 + 5), чтобы получить сумму 249.
С числами Фунеса дело обстоит не так. Как определить, например, что за «Максимо Перес» идет «железная дорога» или что их сумма равна «треснувшему красному кирпичу»? Выражаясь словами рассказчика, «этот набор бессвязных слов как раз нечто совершенно противоположное системе нумерации».

Вот почему мы отказываемся от поэтичного deunaw в пользу прозаичного «восемнадцать». Чтобы дать названия бесконечному множеству чисел, нам нужна четкая система, и наша система основана на десятках.
В самих десятках изначально нет ничего особенного. Просто так уж вышло, что мы происходим от обезьян с десятью пальцами на верхних конечностях. Если бы мы считали восьмерками, как могли бы предпочесть осьминоги или пауки, то обозначали бы «восемнадцать» как 22: две восьмерки плюс два в остатке.

А если бы мы считали семерками, мы обозначили бы то же число как 24: две семерки и четыре в остатке.

Или, если бы мы считали девятками, у нас получилось бы 20: два раза по 9 и ноль в остатке.

Это ведь и есть deunaw, правда? Да, но это обойдется недешево. Чтобы перекрестить 18 в 20, нам придется отринуть наш язык десятков (10), сотен (10 × 10) и тысяч (10 × 10 × 10). Вместо них нам придется членить числа по 9, 81 (9 × 9) и 729 (9 × 9 × 9). Это решение изменило бы всю нашу систему именования чисел.
700 (семь групп по 10 × 10) потеряет свое звонкое круглое название. Оно будет уныло зваться 857 – восемь групп по 9 × 9, пять групп по 9 и семь в остатке.

Между тем непримечательное 729 (семь групп по 10 × 10, две группы по 10 и девять в остатке) обернется прекрасным круглым числом 1000 – одной идеальной группой 9 × 9 × 9.

Сами числа не изменились – изменились только их названия. Однако названия формируют наш мир. В мире deunaw одноклассники праздновали бы 27-ю годовщину со дня выпуска (а не 30-ю, как у нас). Города устраивали бы пышные парады в честь своего 81-летия (столетие в девятеричной системе). Водители останавливались бы на обочине и фотографировали одометр, на котором набежало 59 049 км (цифры читались бы как 100 000).
Числа значат для нас так много: десятый день рождения, полувековой юбилей, двухсотлетие памятного события. Но что именно нам дорого – сами числа или только названия, которые мы им дали?
В цикле романов Урсулы Ле Гуин о Земноморье фигурирует мистический язык истинных имен. Вещь и ее имя на нем каким-то образом тождественны, так что, зная истинное имя человека, можно обрести власть над его жизнью и смертью. Порой я думаю в том же ключе о математике: я записываю название 18, за ним – название 61, а затем скромная капелька магии дает их сумму, 79. Как волшебник Земноморья, я могу «вызвать на самом деле вещь, которой не существует, назвав ее истинным именем»89.
Увы, Земноморье лишь плод фантазии. В реальном мире нам приходится выбирать между полуправдами. С одной стороны, язык упорядоченных и систематических имен; с другой – язык имен ярких и запоминающихся. С одной стороны, унылая асимметрия «восемнадцати», а с другой – валлийское совершенство deunaw.
Измерение
Как-то раз во время поездки в Бостон на День благодарения моя дочь – ей было тогда три года – копалась в нашем багаже и нашла термометр, который я захватил с собой. «Ага! – сказала она. – Это я умею!» На моих глазах она сунула его под мышку, подождала чуть-чуть, вытащила и стала рассматривать. «Четырнадцать десятых кило, – объявила она. – Я все расту!»
Конечно, ее лабораторным методам недоставало совершенства. И тем не менее в столь нежном и неуправляемом возрасте она уже ухватила основу математического языка: количественное определение.
Определять количественно – значит переводить мир на язык чисел. Мы начинаем с реальности – с загадочной и неупрощаемой ткани нашего бытия. Затем, так как мы люди, мы приписываем ей численное значение. Мы сводим длинное к числу, именуемому длина, тяжелое к числу, именуемому вес, а умное к числу, именуемому оценка на экзамене. Такое количественное определение не знает границ (и меры). Чуть ли не каждую неделю какая-нибудь новая, прежде не определяемая количественно составляющая жизни – будь то ностальгия, горе или суп с лапшой – попадает в лапы какого-нибудь предприимчивого мизантропа и получает численное выражение.
Количественное определение называется также измерением. А для измерения, как известно, нужны инструменты. Чтобы измерить время, нужен секундомер; чтобы измерить общественное мнение – социологический опрос; чтобы измерить температуру – термометр; а чтобы измерить рост или вес, если верить моей дочери, – тоже термометр. Даже простейшие измерительные действия – например, сосчитать игрушки в ванне или вспомнить свой возраст – требуют инструментов в виде указательного пальца или настенного календаря.

Измерение никогда не бывает идеально точным. Я много лет говорил окружающим, что мой рост 175 см, пока однажды не заглянул в свои водительские права и не узнал, что мой официальный рост равняется 172 см. Это не (только) самообман; дело в том, что мой рост попадает в промежуток между этими двумя значениями и, что еще хуже, меняется в зависимости от того, как измерять. Ботинки добавляют сантиметр, носки добавляют миллиметр; необходимо учитывать даже такие как будто бы не имеющие отношения к делу факторы, как время суток. (Гравитация слегка сжимает наш позвоночник, поэтому мы выше по утрам и ниже по вечерам.) В любом случае засечки на рулетке имеют ширину в 1/3 мм, так что большей точности добиться невозможно.
Ни одно измерение не застраховано от ошибок. Самые точные часы в мире за год-другой отстают на одну наносекунду. Даже счет как таковой не совершенен. Дайте среднестатистическому человеку сосчитать леденцы в банке, и неизбежные сбои в концентрации приведут к погрешности примерно в 1 %10.
Результаты измерений кажутся чистыми до скрипа, однако их порождает процесс, грязный по самой своей природе. В этом смысле измерение больше всего напоминает отмывание денег.

В свете всего этого меня несколько удивляет, что математики не особо склонны размышлять об измерениях. Более того, объясняя природу чисел, они вообще редко упоминают измерения.
Вот, например, отрицательные числа. Нельзя насчитать –3 собаки, пройти –3 километра или проспать –3 часа. В действительности никакое измерение никогда не даст результата в –3 (если только мы не смухлевали, написав «–3» на шкале термометра, хотя ртуть поднимается на положительное расстояние).
Если числа возникают в результате измерений, откуда тогда берется –3?

То же относится к иррациональным числам, таким как
и π. Чтобы измерить иррациональную длину, понадобилась бы рулетка бесконечной точности. Но если ни одно измерение не дает иррационального числа, то в каком смысле «иррациональное число» вообще можно назвать числом?

А есть еще мнимые числа (такие как i, квадратный корень из –1). Название «мнимые» первоначально возникло как бранное – его придумал математик, отказывавшийся верить, что такие числа существуют11. Их можно найти не только на числовой оси, но также над ней и под ней. Странно, правда? Это уж точно не результаты измерений. И все-таки это числа.
Или нет?

Да, числа. Отрицательные, иррациональные и мнимые числа возникают вполне естественным путем – не в результате самих измерений, а из закономерностей и расчетов, связанных с измерениями. Вычтите из пяти восемь, и – бам! – получится отрицательное число. Рассчитайте длину диагонали квадрата, и – бум! – длина выйдет иррациональной. Решите простое уравнение типа х2 = –1, и – бряк! – решением окажется мнимое число. Хотя язык чисел начинается с измерений, числа быстро начинают жить собственной жизнью.
Когда-нибудь моя дочь познает весь причудливый зоопарк неизмерительных чисел. Чуть раньше ей придется усвоить, что температура под мышкой не слишком точна, особенно в том, что касается определения роста и веса. Но пока я рад, что она уловила элементарную истину: математический язык начинается с того, что вы суете термометр под мышку реальности и вынимаете его, чтобы объявить число.
Отрицательные числа
В старшей школе у меня был одноклассник, печально известный своими дикими выходками, срывавшими нам уроки. «Смотрите, – однажды сказал он, – я кое-что привношу в наше обучение. Может быть, это и отрицательное число, но, как по мне, перед ним все равно стоит знак сложения»12.
Мне всегда нравилась эта его реплика. Она передает дух отрицательных чисел: присутствие отсутствия. Избыток недостатка.
Отрицательные числа – лингвистический фокус, способ соединения противоположностей. Алиса говорит Черной Королеве: «Холм никак не долина. Это полная чепуха»1314. Однако в случае с отрицательными числами холм и есть долина – точнее, долина и есть отрицательный холм. Вместо «100 м ниже уровня моря» или «5000 м над уровнем моря» можно назвать высоты –100 и +5000 (порой опуская плюс). Аналогичным образом, вместо «через 8 минут после запуска ракеты» или «за 15 минут до запуска» можно сказать «+8:00» и «–15:00». Некоторые слова («после», «выше», «вперед», «более») преобразуются в +, а их антонимы («до», «ниже», «назад», «менее») оборачиваются –.
Положительные и отрицательные числа представляют собой зеркальные отображения, которые соединяются и образуют совокупность, известную как числовая ось. Так как понятие числовой оси возникло в XVII в., новизна его теперь померкла – но не его значение15.

Ныне мы называем счетные числа (1, 2, 3 и т. д.) натуральными. Добавим сюда ноль и числа, противоположные натуральным (–1, –2, –3 и т. д.), и мы получим группу, которую называют целыми числами. Это все несложно. Так почему же математики веками отказывались признать отрицательные числа за настоящие? Почему Михаэль Штифель называл их «нелепыми» и «выдуманными»16? Почему Бхаскара отмечал, что «людям они не нравятся»17? Почему Фрэнсис Мейзерис считал их «полной чепухой или невразумительным жаргоном»18?
Все сводится к простому вопросу: как, имея только 2 доллара, умудриться потратить 3?
Всякий, у кого есть кредитная карточка, способен на него ответить: запросто.

Отрицательные доллары обычно принято называть долгом. Чтобы составить мысленную картину отрицательных чисел, представьте себе, что у зеленой купюры в 1 доллар есть злой двойник: красная купюра в один отрицательный доллар, обозначающая задолженность на эту сумму. Смешивая два разных типа банкнот, одну и ту же денежную сумму можно наглядно выразить разными способами.

Подобные образы позволяют нам осознать арифметику отрицательных чисел. Например, прибавление положительного числа к вашему бюджету – то есть получение зеленых купюр – всегда является приобретением. Оно повышает ваше благосостояние.

В то же время вычитание положительного числа – то есть расставание с зелеными купюрами – всегда является потерей и снижает ваше благосостояние. Более того, если исходно вы располагали комбинацией зеленых и красных купюр (скажем, семью зелеными и одной красной), то, потеряв достаточно много зеленых, вы останетесь в долгу.

А что происходит при прибавлении отрицательного числа? То есть при получении красных купюр? Ничего хорошего. Такое приобретение делает вас беднее.

Напротив, вычитание отрицательных чисел – то есть избавление от красных купюр – это сплошная выгода, такая потеря, которая делает вас богаче. Если у человека имеется некоторый капитал (скажем, 7 долларов) и некоторый долг (скажем, 3 доллара), то устранение долга делает его чистый капитал (и так положительный) еще больше.

В этой системе два знака (+ и –) выражают четыре идеи: положительных чисел (+), отрицательных чисел (–), действия сложения (+) и действия вычитания (–). Когда символ выполняет много задач, математики называют его «переопределенным». Такого рода переопределенность приводит некоторых преподавателей в ярость и отчаяние: они готовы проклясть любого студента, перепутавшего «минус 7» как число и «минус 7» как действие.
Я восхищаюсь их энергией, но не разделяю их философии. – 7 в смысле отрицательного числа и –7 в смысле вычитания не просто легко спутать – их нужно путать. Если перестать считать их разными вещами, можно заметить красивую закономерность – это что-то вроде «волшебных» трехмерных картинок, которые нужно разглядывать только при расфокусированном зрении (см. табл. ниже).
Эта таблица объясняет странное, но распространенное утверждение, согласно которому «два минуса дают плюс». Если рассматривать его как общее правило, оно бессмысленно. Задолжав 20 долларов, а потом еще 30, вы не станете на 50 долларов богаче. Поэт Уистен Хью Оден вспоминал присказку своих школьных времен: «Минус на минус всегда только плюс, / Отчего так бывает, сказать не берусь»19.

Так вот, я берусь сказать, отчего так бывает. Дело в том, что противоположность противоположности какой-то вещи есть сама эта вещь. Противоположность дня – ночь. Противоположность ночи – день. Следовательно, противоположность «противоположности дня» – это день.
Когда я говорю «Избегай непрыганья!», я велю вам попрыгать. По той же самой логике минус, помноженный на минус, – это противоположность противоположности.

Когда я объясняю эту логику ученикам, они реагируют так, словно я показал им хитрый карточный фокус. То есть они не вполне уверены: им кажется, что здесь явно замешана какая-то ловкость рук. Тогда мне приходится признаться, что отрицательные числа вообще представляют собой ловкость рук – что в действительности вполне разумно вовсе отрицать отрицательные числа.
Спросите аль-Хорезми, математика IX в., которого часто превозносят как отца алгебры20. Он понял, как нужно решать квадратные уравнения, но, если бы вы показали ему образец из современных учебников, ax2 + bx + c = 0, он прыснул бы средневековым чаем вам в лицо. «Что это за богохульство? – воскликнул бы он. – Вы хотите сказать, что сумма трех чисел дает ноль? Сколько-то яблок плюс сколько-то яблок плюс еще сколько-то яблок равняется… нулю яблок?»

Все выглядит логичнее, когда одна корзина равняется другой. Или сумма двух корзин равняется третьей. Так обстояло дело в представлениях аль-Хорезми – и вот почему он решал не одно квадратное уравнение, а целых шесть, тщательно выстраивая их так, чтобы избежать отрицательных количеств (см. рис. ниже).
Признаю, отрицательные числа напрягают воображение. Но если его не напрягать, неудобство возрастает в шесть раз, поскольку одна головная боль раскалывается на полдюжины новых.

Положительные числа отлично подходят для счета и измерений. Но у отрицательных задача иная: создавать единую гармоничную систему. Два понятия («над уровнем моря» и «ниже уровня моря») становятся одним («высотой»). Два действия («сложение» и «вычитание») становятся одним (в современной алгебре любое вычитание переосмыслено как «прибавление противоположного»). А шесть формул (частные случаи аль-Хорезми) становятся одной (компактным современным обобщением).
В этом смысле отрицательные числа улучшают математику, упрощая ее. Они прибавляют посредством вычитания. Они напоминают старый анекдот о госте столь отрицательном, что, когда он заходил в комнату, все присутствующие задавались вопросом: «Кто это сейчас вышел?» Пусть это и странноватый тип улучшения, но, как по мне, перед ним все равно стоит знак сложения.
Дроби
Как-то, выпивая на вечеринке с одним профессором, мы предались жалобам на первородный грех школьного курса математики, на беду, которая влечет за собой тысячу других бед: на дроби. Для многих, слишком многих учеников дроби – это медленно нарастающее смятение, туман, который никогда не рассеивается.
– Что им необходимо понять, – кипятился профессор, – чему мы должны их научить, так это тому, что в первую очередь дроби представляют собой классы эквивалентности.
Я притворился, будто кашляю, а на самом деле захохотал. Конечно, дружище. Блестящий план. Нам нужно просто сказать школьникам, что дроби – это упорядоченные пары целых чисел (a, b) в таких отношениях эквивалентности, что (a, b) = (c, d) в том и только в том случае, если ad = bc. Как же я раньше не догадался? Я кивнул и мысленно пополнил свой список доказательств того, что профессора математики – инопланетяне.
Несколько лет спустя, когда я сидел и пытался найти общую нить в своих заметках для этой главы, истина вдруг треснула меня по лбу, словно я наступил на грабли.
Что вам необходимо понять, так это то, что… да, то, что дроби представляют собой классы эквивалентности.

Дроби – это язык промежуточных значений. Если вы желаете покупать торты целиком – скажем, три, четыре или 17 тортов, – тогда вам достаточно целых чисел. Но чтобы покупать торты порционно, вам понадобятся дроби, состоящие из двух чисел. Число ниже черты деления, знаменатель, показывает, на сколько кусков порезан каждый торт. Число над чертой, числитель, – это количество кусков, которые мы покупаем.
У этого языка есть одна головокружительная особенность. Каждая дробь принадлежит к бесконечному ряду синонимов. Или, выражаясь математически, дроби образуют классы эквивалентности.
Скажем, я мечтаю о половине торта. Я могу разрезать его пополам и съесть половину. Или разделить его на четыре части и съесть две из них. Или на шесть частей и съесть три. Или на восемьсот и съесть четыреста. Мне незачем беспокоиться, что я так бестолково его раскрошу; в математике дроби – абстракции. При желании я могу нарезать 100 триллионов тонких до невидимости ломтиков и затем слопать 50 триллионов. Математически это все равно что разрезать торт пополам и съесть половину.
Вот почему дроби вызывают такое смятение. Как ориентироваться в языке бесконечных синонимов?

Один из способов избежать лабиринта синонимов – не резать больше, чем это необходимо. Используйте наименьшие возможные числа. (Такие дроби удачно зовутся «несократимыми».) Говорите 1/5, а не 2/10. Говорите 3/4, а не 66 351/88 468.

Такое упрощение зачастую удобно, но порой контрпродуктивно. В стремлении избежать присущих дробям проблем мы в итоге вредим сами себе.
Например, когда нам нужно выразить идею 3/4 часа, разве не нагляднее использовать синоним 45/60? Точно так же, разве 1/4 столетия понятнее, чем 25/100? Зачем упорно стремиться нарезать как можно меньше кусков, если столь многие количества уже нарезаны заранее?

Синонимы дробей важны также для сложения и вычитания. Если мне хочется 3/4 торта, а вам 1/6, то сколько торта хватит нам обоим? Если мы разрежем торт на четыре куска, ваша порция окажется слишком большой. Если на шесть, то мои куски будут слишком маленькими. Что же делать?

Решение – нарезать торт так, чтобы его можно было разделить и на четыре части, и на шесть. Это отлично получится, если кусков двенадцать. Теперь моя порция составляет 9/12, а ваша 2/12. В сумме это 11/12. Синонимы приходят на выручку.

Как насчет умножения? Скажем, у меня имеется 4/5 торта и я хочу отдать вам 2/3 из того, что у меня есть. И снова нам поможет подбор синонимов: торт нужно разрезать на более мелкие части. Возьмем мою нынешнюю долю (четыре куска из пяти); нарежем каждый кусок на три более тонких ломтика (теперь у меня 12 из 15); теперь я отдам вам два из каждых трех (так что вы получите восемь из 15). Математически мы только что перемножили 4/5 на 2/3 и получили 8/15.

Тут мне стоит признаться, что на самом деле никто так дроби не перемножает. Существует способ проще: просто перемножить числители и знаменатели. Умножьте 2 на 4 и 3 на 5, затем сделайте вывод, что
Тот же верный ответ, а думать приходится меньше.
Но удобство этого метода как раз и таит в себе подвох: он не создает картинки в сознании. Это не столько мысленный процесс, сколько бессмысленный. И именно поэтому он плодит глупые ошибки.
Например, школьники, которые освоили «перемножение числителей и знаменателей», нередко переносят этот прием на сложение. Они могут прийти к нелепому выводу, что
а это еретическое вычисление, в котором ответ меньше, чем сумма слагаемых. Когда ученики спрашивают у меня: «А складывать числители и знаменатели тоже можно?», в моем организме вырабатывается столько гормонов стресса, словно меня спросили: «А пальцы в розетку совать можно?»

От дробей никуда не скрыться. Любой старшеклассник, у которого трудности с математикой, втайне испытывает смятение при виде дробей – неловкое чувство, которое преследует его, словно стыдное детское воспоминание.
Спросите у сети ресторанов A&W21. В 1980-е гг. в продаже полностью провалился их разрекламированный «гамбургер весом в треть фунта» – продававшийся по той же цене, что четвертьфунтовый гамбургер в McDonald’s, и, по мнению фокус-групп, такой же вкусный. Публика им не вдохновилась. «С чего нам платить за одну третью фунта мяса, – спрашивали люди, – столько же, сколько мы платим за одну четвертую?»
Тот, кто сказал «клиент всегда прав», должно быть, никогда не сталкивался с клиентами, утверждающими, что 1/3 меньше 1/4. Но все-таки эти клиенты были по-своему правы: правы насчет проблем с дробями и насчет сложности сравнения чисел, в запасе у которых бесконечное множество масок. Даже тем из нас, кто понимает, что 1/3 больше, чем 1/4, может быть трудно сравнить, к примеру, 3997/4001 и 4996/5001.
Конечно, ни одна кондитерская не делит торты на 5001 кусок. Но математика не опускается до ножей и крошек. Она подает свои лакомства непосредственно разуму.
Десятичные дроби
Однажды я нарисовал картинку, которая получила два миллиона просмотров за неделю – больше, чем мой блог обычно набирает за год. Естественно, шутка мне не принадлежала. Ее идею предложил мне Хоуи Хуа, самый дружелюбный учитель математики в интернете, и она обыгрывала глубокий и древний конфликт.

Я обожаю обыкновенные дроби. Они напоминают мне семейную кондитерскую, где торт охотно порежут так, как вы пожелаете («14 кусков из 17? Пожалуйста, милочка»). Но мне порой непросто разглядеть обаяние в десятичных дробях. Они представляют собой бездушное промышленное производство, фабрику с автоматизированными линиями, на которых все торты режут на 10 кусков. Всегда на 10: ни больше ни меньше.

Нужны более тонкие градации? Нарежьте каждую десятую на десятые.

Еще более тонкие? Разделите каждую из этих долей еще на десять частей.

Таким образом, десятичные дроби развивают логику десятичной системы счисления. Точно так же, как мы строим большие числа из десятков десятков десятков, мы можем точно указывать малые числа, используя десятые доли десятых десятых. Поэтому слово «десятичный» одинаково применяется и к дробям, и к системе счисления с основанием 10.
Десятки до самого верха и десятки до самого низа.
Не могу отрицать пользу этой системы. В то время как сравнение обыкновенных дробей зачастую представляет собой непростую задачу (17/25 – это больше или меньше, чем 54/80?), сравнивать десятичные дроби легче легкого (ясно, что 0,680 больше, чем 0,675). Аналогичным образом, арифметика обыкновенных дробей требует хитрых новых алгоритмов (чтобы сложить
и
нужно перевести это в
а для арифметики десятичных ничего такого не требуется (сложив 0,375 + 0,400, мы просто получаем 0,775).

Но за этими преимуществами скрывается ужасный недостаток: на языке десятичных дробей некоторые идеи невыразимы. Там существуют мысли без слов, числа без названий.
Взять, к примеру, 1/3: простое, житейское количество, которое не могут выразить десятичные дроби. Треть проскальзывает между шестеренками этого механизма. Она попадает в промежуток между 0,33 и 0,34, между 0,3333333 и 0,3333334. Хотя эти значения подбираются до боли близко к 1/3, они никогда не достигают ее. Чтобы выразить непосредственно треть, нам понадобится десятичная дробь бесконечной длины, нескончаемый парад троек. Даже если у вас сведет судорогой руку, или закончится тетрадь, или цифры упрутся в границу известной Вселенной – если шеренга троек по той или иной причине оборвется, – вы все равно напишете не число 1/3, а всего лишь его приближение.

Ничего не имею против приближений. Чаще всего «и так сойдет» действительно означает, что так сойдет. Например, если вам нужно 1/3 метра зубной нити, то 0,333 даст вам нужную длину с точностью до толщины кредитной карточки, 0,33333 – до толщины волоса, а 0,33333333333333333333333333333333333 – до наименьшего расстояния, на котором вообще возможны какие-либо измерения. Дальше идти незачем. Все принимают ограничения, налагаемые квантовой механикой, – даже ценители зубной нити.
И все же странно, что десятичные дроби пользуются репутацией точных. Верно как раз противоположное: десятичные дроби – это язык приближений. Их математика – это сплошное «и так сойдет».

Так или иначе, поскольку ни одна десятичная дробь не равняется 1/3, а расходовать все чернила на планете в тщетной попытке достичь бесконечности не стоит, мы избираем более творческий подход. То есть мошенничаем. Мы пишем 0,(3) (произносится как «ноль целых три в периоде») и считаем, что победили.

Когда я в первый раз учил одиннадцатилеток и им давались примеры с решениями вроде 1/3 или 5/6, я ожидал ответов в обыкновенных дробях. Ожидания не оправдались. Мои ученики отказывались предоставлять последнее слово обыкновенной дроби и упорно писали 0,6666666… или 0,83333333… Я попытался положить конец этой глупости. Я сказал:
– Представьте себе, что вы владеете двумя языками. На одном есть слово, означающее «дверь». На другом его нет: приходится говорить «тук-тук-тук-тук-тук…» до бесконечности. Когда вам нужно поговорить о дверях, каким языком вы воспользуетесь?
Раздался дружный хор:
– Тук-тук-тук-тук.
И я понял, что сборная десятичных дробей выиграла этот раунд.
Округление
Вы идете по улице и встречаете пророка. Развевающиеся одежды, горящие глаза и все такое. У вас есть возможность задать ему только один вопрос, и вы спрашиваете: «Сколько еще просуществует наша цивилизация?» В ответ он шепчет: «1000 лет».
Вы уходите, немного успокоенные. Тысячелетие – это много, и в любом случае нет причин ожидать, что все закончится ровно через 1000 лет. Может быть, конец наступит через 1017 лет, или через 1194 года, или настолько постепенно, что нельзя будет определить конкретный год, когда…
Простите, все было не совсем так. На самом деле пророк прошептал нечто куда менее утешительное: «997 лет, 119 дней, 14 часов и 33 минуты».

Этот мрачный мысленный эксперимент проливает свет на важный элемент математической грамматики: округление. Округлять – значит переводить число на определенный уровень точности. Можно, например, округлить длину моей книги «Математика с дурацкими рисунками»22 (82 771 слово) до тысяч. В этом случае мы определяем количества тысяч, между которыми попадает наше число (82 000 и 83 000), и выбираем ближайшее. (Срединное значение 82 500 можно было бы округлить в любую сторону, но по традиции мы округляем его в бóльшую.)

Округление размывает детали. «Книга в 83 000 слов» может в реальности содержать любое количество слов от 82 500 до 83 500. Если же мы округляем до десятков тысяч, то «книга в 80 000 слов» может содержать и 75 000, и 85 000 слов. Разброс велик, и возникает вопрос: какому такому беспринципному махинатору понадобилось специально размывать картинку?
Видите ли, в хаосе, именуемом реальностью, мы размываем детали потому, что они и так размыты. Как заметил однажды физик Нильс Бор, «никогда не выражайтесь точнее, чем вы можете мыслить».
Иногда числа применяются для решения приблизительной задачи. Например, если вам интересно, за сколько часов вы прочитаете «Математику с дурацкими рисунками», то точный объем книги в 82 771 слово не нужен – или, что хуже, обманчив. Люди читают с разной скоростью. Это все равно что с точностью до десятой доли километра высчитывать расстояние, не зная, будете ли вы ехать со скоростью 40 или 120 км/ч.
Бывают также случаи, когда число получено в результате грубых измерений – а любые измерения грубы. Ни одна пипетка не совершенна. Ни один секундомер не лишен погрешности. Измерив рост трехлетнего ребенка, сказать «93,7 см» будет ложным притязанием на точность. Честнее будет сказать «94 см» (или даже вовсе «90 см», в зависимости от того, насколько вертляв ваш карапуз).
В своей книге «Доказательность» (Proofiness) Чарльз Сейфе приводит анекдот о смотрителе в музее естественной истории, который сообщает посетителям, что скелету тираннозавра 65 000 038 лет. «Надо же, – удивляется кто-то, – как его сумели так точно датировать?» Смотритель объясняет: «Ну, ему было 65 миллионов лет, когда я сюда только устроился на работу, а это было 38 лет назад».
Соль шутки очевидна: с округленным числом (65 млн лет с точностью до миллиона) обращаются так, как будто оно точное (65 млн с точностью до года). Это фантазия об идеальном знании в мире, познаваемость которого не идеальна. Сейфе называет этот род ошибки «расценкой» (disestimation), в противоположность «оценке»23.
Оглядитесь, и вы увидите такие расценки повсюду. Я вырос с идеей, что нормальная температура человеческого тела составляет 98,6 ℉. На самом деле она варьирует от 97 ℉ (или ниже) до 99 ℉ (или выше). Похоже, кто-то взял температуру в 37 ℃, затем перевел ее в градусы Фаренгейта – но почему-то забыл, что значение в 37 ℃ само изначально было округленным24.
Невозможно указать нормальную температуру тела с точностью до одной десятой градуса. Нормальные температуры тела бывают разными.

Это подводит нас к самой глубокой причине числовой размытости: неизбежной размытости самого нашего мира.
Например, что означает утверждение, что в «Математике с дурацкими рисунками» 82 771 слово? Входят ли в это число примечания? А как насчет слов на картинках? А выражения типа 6 + 4 = 10 идут за одно слово или за пять? Различные варианты ответа дадут разные результаты: например, 82 775 или 82 894. Кому решать, какое значение правильное? Кто вообще уполномочен сказать, что тут существует «правильное» значение?
Если значения этой величины могут различаться на сотни, то последние три цифры в числе 82 771 бессмысленны. Округление до 83 000 вернее передает истинное состояние нашего знания.

Возможно, самая глупая из дурных привычек современности – ожидание точности по первому требованию. Я тоже тут грешен. Помню, как я сетовал, что на Олимпийских играх время пробега стометровки подсчитывают с точностью только до 0,01 с, а не до 0,001. «Они что, не могут себе позволить более точные часы? – восклицал я. – Мне, что ли, купить им секундомер за шесть долларов?»
И тут я сообразил: спринтер за 0,001 с не пробегает и 1 см. С учетом раздувающихся футболок и развевающихся волос, можно ли в действительности установить местоположение бегуна с точностью до сантиметра? Ограничительным фактором служит не время, а пространство – не наша неспособность к измерению, а неспособность реальности быть измеренной.
Округление – размытый язык, подходящий для размытого мира.
Необходимость округления – причина, по которой ученые всех мастей предпочитают десятичные дроби обыкновенным. Каждая десятичная дробь сама по себе отражает соответствующий уровень точности: арбуз в 5,0 кг взвешивают с точностью до одной десятой килограмма, арбуз в 5,000 кг – до одной тысячной килограмма, а арбуз в 5,00000000000000000000000 кг – с точностью до атома углерода. С обыкновенными дробями дело обстоит иначе. Если я скажу, что яблоко весит 1/5 килограмма, это ничего не говорит о том, какова погрешность моих кухонных весов. Для математика обыкновенные дроби воплощают точность; они представляют собой четкий язык, не подходящий для размытого мира.

Давайте напоследок вернемся к нашему сказанному шепотом пророчеству: «997 лет, 119 дней, 14 часов и 33 минуты». Подобная точность выражений подразумевает конкретное событие. Наше угасание не будет постепенным, как упадок Римской империи или нарастающая непопулярность рок-музыки. Апокалипсис можно датировать с точностью до минуты. Армагеддон наступит мгновенно.
А может, если нам повезло, пророк просто допустил очередную расценку.
Большие величины
На ферме было столько всего интересного – контактный зоопарк, поле с тыквами, катание на тракторе, – что я не мог понять, почему четырехлетняя Фрида потащила нас прямо к зернохранилищу. Что там особенного, детка? Какая-то яма с зерном? Но, когда я увидел ее, я все понял: это был участок площадью в несколько плавательных бассейнов, огороженный тюками сена и заваленный пшеницей по пояс – столько зернышек, сколько и взглядом не окинуть.
– Вот, – сказал я своему на тот момент двухлетнему сыну, собрав всю свою житейскую мудрость, – целая куча зерна.
Но куча – это сколько? Мне нужно было знать. Походив вокруг и пробормотав себе под нос цифры, я оценил общее количество в 300 млн зерен. Примерно численность населения США. Фридина мама, будучи поэтессой, тут же прибегла к поэтическому образу25.
– Смотрите, дети, – объявила она, – здесь есть по зернышку для каждого жителя нашей страны. Может быть, вы сумеете найти свое.

Я люблю большие числа. Мне нравится их себе представлять. Мне нравится, когда они так велики, что у меня отказывает воображение. Мне нравятся количества столь огромные, что даже назвать их кажется кощунством.
Древние культуры не обязательно испытывали те же чувства. Самые большие римские цифры,
(10 000) и
(100 000), вышли из регулярного употребления; для повседневных нужд было достаточно М (1000)26. Но мы, современные люди, живем среди противоестественного изобилия: городов с миллионами жителей, социальных сетей с миллиардами пользователей, каналов информации, по которым пересылаются квинтиллионы байтов. Для нашей стратосферной жизни нужен стратосферный язык.
Важный элемент нашего словаря – «степень»: небольшой индекс, сидящий на плече у другой цифры. Он обозначает «перемножьте это число само на себя столько-то раз». Например, 102 обозначает 10 × 10 (то есть 100), а 106 значит 10 × 10 × 10 × 10 × 10 × 10 (что соответствует 1 миллиону). Таким образом, маленькое изменение в степени дает огромное изменение результата: 1019 в десять раз больше, чем 1018, и в миллион раз больше, чем 1013. Эти степени числа 10 иногда называют порядками величины.

Но зачем на этом останавливаться? В Тихом океане 1020 галлонов воды27. Земля весит 1025 фунтов. Видимая Вселенная содержит 1080 атомов. В шахматах возможно 10120 комбинаций28, а в го – 10500. У вас уже закружилась голова?
Конечно закружилась. Никому не под силу вообразить такие вещи. Ей-богу, мы даже с 106 и 109 не справляемся. За последние три года в газете The Los Angeles Times 23 раза перепутали «миллион» и «миллиард»29. Но ей далеко до The New York Times, где сделали 38 подобных ошибок. На Уолл-стрит такие ляпы (как в случае, когда трейдер компании Bear Stearns попытался продать акций на 4 млрд долларов вместо 4 млн30) называют «ошибками толстого пальца». И не забудем новоизбранного члена Конгресса США, который, декларируя семейное состояние, указал сумму в 1 млрд, а затем смущенно поправил на 1 млн31.
Вину тут легко свалить на наш язык. «Миллион» и «миллиард» звучат похоже; 106 и 109 отличаются одним символом; 1 000 000 и 1 000 000 000 – всего лишь тремя как будто бы ничего не обозначающими нулями. Разницу можно прояснить, если отказаться от нашей изысканной современной системы записи и обратиться к добрым старым черточкам. Миллион черточек заполнит эту книгу; миллиард потребует около шести книжных шкафов. Так их спутать гораздо труднее. Но – и тут, видимо, пояснения не нужны – написать шесть шкафов черточек замучаешься. Когда дело доходит до больших чисел, небольшая путаница – разумная плата за краткость.

Так как же нам преодолеть это головокружение – симптом, который ученый Дуглас Хофштадтер назвал «числовым отупением» (number numbness)32? От него помогает конкретика. Возьмите единицу, любую единицу, и разница между миллионом и миллиардом сразу станет наглядной.
Джон Аллен Паулос в своей книге «Математическое невежество» (Innumeracy) предлагает соотнести с каждым числом яркий образ33. (Десять тысяч: примерно за столько лет гору Фудзияму можно перевезти на грузовике.) Я предлагаю пойти дальше. Запомните как можно больше подобных образов. Возьмите одну единицу, естественную и значимую, а затем выстройте целую башню образов, по одному на каждый порядок величины, взбираясь вверх, пока числа не потеряют смысл.
Например, представим себе каждое число в виде групп людей:

Увы, задолго до того, как мы дойдем до триллиона, эти образы начнут расплываться. Я могу представить себе 105 человек как огромный стадион, а 106 – как толпу на инаугурации президента, но мой внутренний взор спотыкается на 107. Группы такого размера – все жители парижского региона, или население Доминиканской Республики, или аудитория супервирусного видео – представляются слишком смутно, чтобы дать наглядную картинку. Это не более чем факты. Инертные. Абстрактные.

Энни Диллард когда-то писала: «На данный момент в Китае проживает 1 198 500 000 человек. Чтобы ощутить, что это значит, просто возьмите себя – со всей своей уникальностью, значимостью, сложностью и любовью – и помножьте на 1 198 500 000. И что? Ничего»34. Диллард прекрасно понимает, что это задание абсурдно. И все же мы не оставляем попыток представить себе миллиарды – по той простой и уважительной причине, что нас действительно миллиарды.
Еще одна единица, которую стоит рассмотреть, – скромный (или, в зависимости от ваших политических взглядов, зловредный) доллар.

И снова воображение спотыкается посреди этой лестницы. Мне под силу грокнуть35 106 долларов (двадцать лет заработка среднестатистического американца), но не 107 (двести лет при той же зарплате). Вспоминается строчка из романа Томаса Гарди «Двое на башне»: «Есть величина, с которой начинается достоинство… Далее есть величина, с которой начинается великолепие… Далее – величина, с которой начинается омерзение»3637. Итак, если 105 долларов – это достоинство, а 106 – великолепие, то что тогда 107?
Давайте не будем заканчивать на ноте омерзения перед неприличным богатством. Вместо этого предлагаю нам с вами под занавес поразмышлять не о пустой роскоши капитализма, а о роскошной пустоте времени.
Как осмыслить эти величины? Хоть убейте, не знаю. Бывают стихи, которые мне нравится повторять наизусть, хотя я и не понимаю их смысла; точно так же мне просто нравится запускать руки в зернохранилище времени и бормотать себе под нос: «Вот это куча зерна».
Pulsuz fraqment bitdi.