Kitabı oxu: «Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать», səhifə 3

3
Кэйн-Крик

В мой первый рабочий день я проснулся пораньше. Тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Дейдре, взял в гардеробной мою самую формальную рубашку, заглянул в спальню Кая и потихоньку спустился на кухню выпить кофе. Я принял душ и побрился еще до рассвета и в шесть утра уже сидел в машине. Первые солнечные лучи уже пробивались сквозь ветки сосен. Выехав из Эшвилла, я задумался о предстоящем дне.

Что принесут эти первые часы в качестве полноценного доктора? Как пройдет знакомство с персоналом и пациентами – людьми, с которыми мне, возможно, предстоит работать всю жизнь?

Пейзажи вокруг шоссе были восхитительны: вековые леса, блистающие утренней росой опушки, извилистые горные ручьи. Казалось, что большой город (так сельские жители этих мест называли Эшвилл) остался на другом конце света. Аппалачи – старые горы, собственно говоря, старейшие на планете. Ущелья вокруг них образовались много миллионов лет назад, а люди живут в этих долинах с незапамятных времен.

В эти бедные края уже начали поступать деньги, и это было заметно: рядом с полуразвалившимися трейлерами стояли совершенно новые постройки, заброшенные участки граничили со стройплощадками. Приток новых денег менял жизнь местного населения к лучшему, но соответствующая инфраструктура не спешила появиться.

Создание первого сельского филиала медицинского центра в Эшвиллле объяснялось именно этим. Клиника Кэйн-Крик получила свое название от близлежащей речки и долины. Это ничем не примечательное небольшое здание, слегка перестроенное для медицинских нужд, притаилось между автозаправкой, баптистской церковью и офисом единственного на всю округу ветврача.

По правде говоря, в свой первый рабочий день я проехал мимо него. А когда я развернулся и запарковал машину, навстречу мне уже шла женщина примерно моего возраста в массивных очках и розовом медицинском костюме. «Вы, должно быть, доктор Гилмер. Добро пожаловать, милости просим!» – сказала она с певучим южным акцентом и расплылась в улыбке.

Я узнал ее по голосу. Это была офис-менеджер Терри Ипполито. Она любезно помогала мне с оформлением документов и составлением графика работы. А сейчас она провела меня через главный вход в приемную, где уже расположились несколько моих будущих пациентов. До открытия клиники оставалось около десяти минут, и они коротали время за чтением местных газет.

«Это Лора, наш администратор», – сказала Терри, кивнув на приветливую женщину за стойкой. Лора помахала мне рукой, в другой руке у нее была телефонная трубка. Я впервые услышал, как она бодро произносит фразу, которую мне предстояло слышать по сотне раз на дню: «Клиника Кэйн-Крик, меня зовут Лора. Слушаю вас».

Терри провела меня в узкий коридор за закрытой дверью, заполненный медсестрами и аппаратурой. «Эти четыре смотровые раньше были гаражом, – сказала она, словно риелтор, показывающий заново перестроенный дом. – А это помещение было кухней».

Мы вышли в холл, едва не столкнувшись с медсестрой, катившей электрокардиограф. Мне пришлось буквально вжаться в стену, чтобы она смогла пройти. «А здесь была столовая. Это ваше хозяйство».

Если это помещение действительно было когда-то столовой, то не больше чем на четверых человек. Каждый квадратный сантиметр площади занимало оборудование: холодильник для вакцин, весы для взвешивания пациентов, шкаф с аккуратно расставленными папками и медицинскими принадлежностями. Мы с Терри занимали практически все свободное место. Я не понимал, как здесь может поместиться кто-то еще ровно до тех пор, пока не вошла дама лет пятидесяти пяти с ухоженным пучком волос на голове.

– Это Робин. Она будет вашей медсестрой, – сказала Лора.

– Голубчик, позвольте, я помогу вам приступить, день сегодня будет напряженный, – отметила Робин. Буквально за несколько секунд она показала мне, как работать с системой электронных медицинских карт.

Душевная и заботливая Робин понравилась мне сразу же. Она жила в этих краях уже несколько десятилетий и производила впечатление местной, хотя на самом деле была родом из Нью-Джерси. Было видно, что у нее дар находить общий язык с людьми. Она была похожа на старейшин церковного прихода моего отца – как и они, умела сблизиться с человеком, оказать ему радушный прием и заставить почувствовать себя непринужденно. Практически сразу я проникся к Робин доверием, понимая, что она поможет устранять небольшие различия между мной и местным населением.

Я не хотел, чтобы меня считали чужаком. В отличие от предыдущего доктора Гилмера, который строил эту клинику своим руками и жил в паре кварталов от нее, я ежедневно приезжал на работу «из-за гор», жил в либеральном Эшвилле, который большинство моих консервативных сельских пациентов считали воплощением зла. Им казалось, что там живут исключительно вольнодумцы и хиппи.

Я вырос в сельской местности и был отнюдь не чужд обоим этим мирам, но в Кэйн-Крик этого пока не знали. Мне было понятно, что нахождение общего языка с местным населением потребует усилий.

Другого врача, который вот уже год принимал пациентов в Кэйн-Крик, я знал еще с ординатуры. Высокий, черноволосый и немногословный Майк Коладонато был духовно развитым человеком, всецело преданным интересам своих пациентов. Но большинство местных жителей относились к нему, как к «парню не из наших», хотя и ценили его отзывчивость и неизменную готовность помочь.

Как и я, Майк ежедневно приезжал на работу из Эшвилла на своей старенькой малолитражке. Однако, в отличие от меня, он не испытывал противоречивых чувств по этому поводу. Когда вскоре после выхода на работу я спросил Майка, не думал ли он переехать в ближайший к клинике городок Флетчер, он рассмеялся. «Да нет конечно! То, что я работаю в деревне, не значит, что и жить я должен там же», – сказал он.

А сейчас он оторвался от своего компьютера в тесном офисе и дал мне пять. «Добро пожаловать на борт, братишка. Твой стол вон там», – сказал он и показал на дальний угол комнаты. Сам Майк разместился у окна и украсил стену своими дипломами и фотографиями жены и сына, ровесника Кая. Они освежали это темноватое и сыроватое помещение, в котором еще и попахивало плесенью. Серый ковролин на полу видывал лучшие времена, а мое рабочее кресло заржавело. Все это напомнило мне страховое агентство, которое было некогда у моего деда в небольшом городке в Джорджии.

Я положил свои вещи и заглянул в общую кухню. Обшарпанный столик, явно перекочевавший из чьего-то подвала, был завален разнообразными снеками не первой свежести. Микроволновка была заляпана жирными пятнами. Но из окна открывался великолепный вид на гору Фасги в лучах утреннего солнца.

По сравнению с горой клиника казалась крошечной, убогой и жалкой. Стоя на этой тесной кухоньке, я ощутил – вдобавок к нервозности, волнению и стремлению поскорее приступить к работе – еще и нечто сродни разочарованию. На мгновение перед моим мысленным взором предстала кипучая деятельность в отделении реанимации, куда, как мне некогда казалось, меня обязательно возьмут работать по окончании медфака. Я смотрел на заросший участок за зданием клиники и думал: «Все эти усилия – медфак, стажировки, ординатура – ради вот этого вот? Обследовать диабетиков в помещении бывшего гаража?»

Но потом я вспомнил Габон и моих тамошних пациентов, фотографии которых я взял с собой, чтобы развесить в смотровых, как смотрели на меня эти люди, когда я лечил их в джунглях. Это была простая безыскусная медицина с использованием самых элементарных лекарств и творческих подходов к решению сложных проблем. Врачует не здание. Врач обязан выполнять свой долг где угодно, будь то коридор заброшенной школы, крыльцо старинной церкви или жилой дом у подножия Аппалачей.

«Это, конечно, не Тадж-Махал. Но это наш дом», – сказал Майк Коладонато, делая последний глоток кофе перед началом рабочего дня.

В тот день моим первым пациентом был завсегдатай клиники Кэйн-Крик.

– Это идеальный способ получить представление о людях, которых мы здесь принимаем, – проговорила Робин, передавая мне распечатку карты мужчины 65 лет с хронической гипертонией. – Не называйте его Уильямом.

– А как нужно к нему обращаться?

– Родственники прозвали его Упрямцем. Он единственный, кто все еще вспахивает свою землю вручную. Ходит с плугом за парой старых мулов.

Первым, на что я обратил внимание, войдя в смотровой кабинет, был запах. Нельзя сказать, чтобы от Упрямца пахло прямо-таки плохо. Просто это был запах, с которым я в жизни не сталкивался. От Упрямца веяло то ли пожаром, то ли кострищем, то ли дымом десяти тысяч курительных трубок. Впоследствии я узнал, что в доме Упрямца постоянно топилась дровяная печка, у которой грела свои больные суставы его жена Эвелин. К тому же он самостоятельно сжигал свой мусор и палил траву на своем участке.

Он был тощ и смугл. Несмотря на августовскую жару, одет в видавший виды рабочий комбинезон и застиранную фланелевую рубашку с закатанными рукавами, из-под которых виднелись натруженные мозолистые руки.

– День добрый! – сказал он, слегка церемонно поднимаясь мне навстречу с сердечной, но несколько скептической улыбкой. Мне сразу стало понятно, что в кабинете врача ему не слишком комфортно.

– На что жалуетесь?

– На кашель. Так что кольните меня пенициллином, и я пошел, – произнес он.

– Ну, это уже немного устарело. Давайте я вас осмотрю для начала, – ответил я с улыбкой.

– Между прочим, это мне ветеринары в детстве прописывали. Лошадиными дозами, и ничего, помогало, – буркнул он.

– А почему пенициллин вам кололи в ветлечебнице? – спросил я.

– Сынок, я ведь вырос в округе Йенси. Там никаких докторов не было.

Я измерил ему пульс и прослушал легкие. Он выглядел на удивление здоровым для его возраста, о чем я ему и сообщил.

– Может, сегодня давление малька повысилось. Поматывало, когда за плугом ходил, – отметил Упрямец.

Я заглянул в его карту.

– Похоже, гипотиазид мы вам уже назначали, – сказал я.

– Да знаю я. Не работает это, – отчеканил Упрямец, подозрительно взглянув на меня.

Зато самому Упрямцу довелось поработать немало. За двадцать минут приема он рассказал мне, что вырос в округе Йенси, а потом переехал в соседний Банкомб и несколько десятилетий выращивал табак на продажу и овощи для собственного прокорма. В конце семидесятых он купил участок земли и по сей день работает на нем вместе с братом. Из западной части Северной Каролины он выезжал всего два раза в жизни и больше не собирается.

– А сюда приехали верхом на муле, да? – спросил я заинтересованно.

Он слегка нахмурился:

– Сынок, на мулах верхом никто не ездит. Это рабочая скотина. Ты у нас, похоже, вообще ничего не знаешь.

Я покраснел. Упрямец был прав. Я ничего не знаю. Ни о нем, ни о жизни в этих краях, а о мулах и подавно.

Извинившись за свою глупую ошибку, я выписал ему другой гипотензивный препарат и предложил зайти провериться через месяц. Он без особого энтузиазма согласился, пожал мне руку и перед уходом вручил стеклянную консервную банку, которая лежала в бумажном пакете у его ног.