Kitabı oxu: «МОЛОХ. Пьеса о войне в трёх действиях»

Дисклеймер

Данное художественное произведение содержит контент, предназначенный для взрослой аудитории (18+). В тексте присутствует ненормативная лексика, а также сцены и упоминания употребления алкоголя и наркотических веществ.

Всё это является частью художественного замысла и служит для раскрытия сюжета и персонажей. Автор и издательство не пропагандируют подобные действия и не одобряют их в реальной жизни.

Все события и персонажи являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

Берегите себя и своих близких.

Пьеса о войне в трёх действиях

Тёмная адаптация
От редактора

Уважаемый читатель.

Перед вами не обычный перевод. Это тёмная адаптация пьесы Беулы Мари Дикс «Молох» (1915), написанной в разгар Первой мировой войны.

Почему «тёмная»? Потому что война — это не романтическая баллада. Это грязь, кровь, боль, бессонница, цинизм и отчаяние. Мы хотели, чтобы язык пьесы отражал это. Никаких витиеватых монологов. Никакого фальшивого героизма. Только рубленые фразы, только необходимое, только то, что человек мог бы сказать, стоя на коленях в луже крови или сжимая в руках детскую варежку.

Что вы найдёте в этой пьесе?

- Пролог — идиллия, которая вот-вот рухнет. Разговор о Молохе звучит как пророчество.

- Акт I — мобилизация. Уходят мужчины. Рушатся любовь и дружба.

- Акт II — оккупация. Ужас, голод, предательство. Смерть ребёнка. Смерть Лейтенанта. Смерть Марты. Сожжённый дом.

- Акт III — фронт. Встреча мужа и жены. Пытка. Самоубийство. Расстрел мальчика, который отказался убивать.

- Эпилог — «плоды победы». Руины. Инвалидность. Ненависть. И снова марш. Снова война.

Что мы просим вас понять: Эта пьеса не о победе. Она о поражении. О том, как война убивает в человеке человеческое. О том, что «плоды победы» — это пустота.

Дикс написала эту пьесу в 1915 году, когда война только начиналась. Она не знала, что будет продолжаться ещё три года и унесёт миллионы жизней. Но она уже всё поняла. Мы лишь усилили то, что она сказала.

Редактор

Апрель 2026

Пьеса о войне в трёх действиях
Действующие лица

- Человек — Роберт

- Его жена — Кэтрин

- Его сын — Роланд

- Его мать — Лидия

- Его сестра — Гертруда

- Его брат — Базиль

- Его дядя — Профессор

- Его служанка — Марта

- Его друг — Филип

- Лесной парень

- Девушка — Фрэнсис

- Другая девушка — Маргарет

- Маленький мальчик — Томас

Соотечественники: майор, адъютант, сержант, ещё сержант, солдаты.

Иностранцы: майор, лейтенант, капрал, рядовые.

---

Пролог — Перед войной. Загородный дом.

Акт I — Мобилизация. Городской дом.

Акт II — Вторжение. Городской дом.

Акт III — Битва. На линии огня.

Эпилог — После войны. Загородный дом. Плоды победы.

ПРОЛОГ

Загородный дом, когда-то крепкая ферма, потом переделанная в усадьбу. Место обветшалое, но уютное, обжитое. Стены гостиной обшиты тёплым коричневым деревом, выше — штукатурка. По стенам — охотничьи гравюры и батальные сцены. Потолок с балками. Справа — большой камин, над ним трофейное оружие. На каминной полке — пара старомодных металлических подсвечников и серебряный кубок приличных размеров. В камине тихо горит огонь. По обе стороны от камина — двери. Та, что ближе к задней стене, ведёт в гардеробную, та, что ближе к авансцене — во внутренние комнаты. Слева — дверь на кухню. В глубине — двустворчатая наружная дверь на кирпичную террасу, за которой угадывается сад. За балюстрадой — весенняя сельская местность: поля, фруктовые деревья в цвету, а вдали — колокольня маленькой церкви и крыши мирной деревушки. По сторонам от главной двери — окна-створки. Левые превращают просторный угол комнаты в огромный эркер с чуть приподнятым полом и обитым подушками сиденьем. Мебель простая, массивная, добротная: якобинская скамья под прямым углом к камину, сундук под окнами справа, откидной стол в центре, тяжёлый письменный стол слева с курительными принадлежностями, лампой, корзиной для рукоделия. В эркере — маленькая подставка, на ней миска с золотыми рыбками. Обычный набор удобных, добротных стульев.

Май, закат.

В эркере при угасающем свете сидит Профессор — учёный и несколько самоуверенный господин семидесяти лет, с морщинистым, не лишённым доброты лицом и белыми волосами. Книги разбросаны вокруг, золотые рыбки — под боком. Его сестра Лидия, за шестьдесят, но прямая и живая, сидит на скамье, раскладывает пасьянс за маленьким столиком. На ней кружевная наколка, платье из сливового бархата чуть-чуть не по моде. У сундука Кэтрин медленно и бережно расставляет цветы по двум низким вазам — человек, который любит цветы и уважает их. Ей около тридцати. Тип, который за неимением лучшего слова называют мадонной: рождённая быть матерью всему, что видит, но с добротой, приправленной спасительным чувством юмора. На ней мягкое серое домашнее платье. На полу слева на коленях Роланд — на голове картонный солдатский кивер, играет с оловянными солдатиками, выстроенными в шеренги, и игрушечной пушкой. Ему шесть или семь лет, такой мальчуган, которым любая мать могла бы гордиться. Он заговаривает, когда занавес поднимается.

РОЛАНД. Ба-бах! (Сбивает солдатиков.) Видишь, мамочка, наши убили всех иностранцев.

КЭТРИН. Зачем ты хочешь их убивать, сынок?

РОЛАНД. Потому что они иностранцы.

КЭТРИН. Роланд!

ЛИДИЯ. Оставь мальчика в покое! Ты бы предпочла, чтобы он играл в куклы?

РОЛАНД. Я буду полковником, как мой дедушка. Он убивал гадких иностранцев, правда, мамочка?

КЭТРИН (ставит цветы на центральный стол). Это было очень-очень давно. Сейчас мы в мире со всем миром. Мы всегда будем в мире.

ПРОФЕССОР. Ты видела газеты?

КЭТРИН (ставит цветы на письменный стол). Конечно нет. Со вчерашнего дня. Но кому какое дело до того, что они печатают? (Садится за стол, берёт шитьё.) Цивилизованные нации не воюют друг с другом.

С террасы быстро входят Гертруда и Базиль, оба в походной одежде. Ей чуть за двадцать, порывистая, страстная и очаровательная. Ему около семнадцати — выправка и властная манера выдают военного кадета. У обоих в руках газеты.

БАЗИЛЬ. Здорово, народ! Мы принесли газеты.

ПРОФЕССОР (взволнованно поднимаясь). Ну-ну-ну!

БАЗИЛЬ (даёт ему газету). Вчерашние. Какие смогли достать. (Бросает фуражку на сундук.)

ГЕРТРУДА. Пришлось топать аж до Угла. Ну и везение — застрять в этой дыре, в ста милях от цивилизации, в такой момент! (Бросает газету на стол.)

ЛИДИЯ. Тише! Скажи, есть новости?

Гертруда вешает пальто и шляпу в гардероб.

БАЗИЛЬ. Ещё какие.

ПРОФЕССОР (читает газету). Ультиматум! Ну-ну!

КЭТРИН (встревоженно, но лишь на мгновение). Ультиматум!

ПРОФЕССОР. Возмутительно! Нагло!

Кэтрин снова берётся за шитьё.

БАЗИЛЬ. Они думают, мы сдадимся, только потому, что мы не разгуливаем с револьверами наперевес. Но когда дойдёт до дела — мы им покажем.

ПРОФЕССОР. Да. Когда наша великая нация наконец проснётся —

БАЗИЛЬ. Да я бы поставил на одного нашего парня с голыми кулаками против двоих этих заморских Джонни с винтовками.

ГЕРТРУДА (подходит к камину). Ради бога, говори по делу!

ПРОФЕССОР. Позвольте надеяться, вы не сомневаетесь в духе и мужестве ваших соотечественников?

ГЕРТРУДА. Нет. Но вы все ошибаетесь в одном — сомневаетесь в духе и мужестве чужих соотечественников.

ЛИДИЯ. В смысле —

ГЕРТРУДА. Иностранцы такие же храбрые, как мы.

БАЗИЛЬ. Да брось!

ГЕРТРУДА. Если начнётся война, они будут драться не хуже нас.

ПРОФЕССОР. Тьфу! (С отвращением удаляется в эркер со своей газетой.)

ГЕРТРУДА. И они готовы к драке. У них пушки крупнее наших, взрывчатка, про которую мы даже названий не слышали. Фил говорит —

БАЗИЛЬ. Ах, это ты нам подсовываешь Филовы речи.

ГЕРТРУДА (подходя к нему). Да, и это разумные речи.

БАЗИЛЬ. Ну, должен сказать, я считаю —

ЛИДИЯ. Дети! Дети!

В дверях появляется Роберт — симпатичный парень лет тридцати с хвостиком, лучший образец, пожалуй, помещика или сельского сквайра. В деревенской одежде, видно, только что обходил поля.

РОБЕРТ. Привет! Так война уже и здесь разразилась, а?

РОЛАНД (подбегает к нему). Папа!

БАЗИЛЬ. Труди принялась цитировать Фила.

ГЕРТРУДА. А Базиль нелеп. (Уходит к правому окну.)

ЛИДИЯ. А твоя мать, полагаю, тоже нелепа.

РОБЕРТ. Ладно, ладно! Конечно, нет. Почта приходила?

КЭТРИН. Тот мост до сих пор не починили.

БАЗИЛЬ. Всё ещё отправляют в обход Угла, когда вообще отправляют. (Выходит на террасу, закуривает.)

РОБЕРТ. Хм. Надеялся, придут вести о новом культиваторе. (Идёт к курильному столику, берёт трубку.)

Роланд возвращается к игрушкам.

КЭТРИН. Фил зашёл с вами?

РОБЕРТ. Нет. Остановился у егеря. Похоже, у ребёнка коклюш или что-то в этом роде.

ГЕРТРУДА. Ты шёл через десятинное поле? (Садится за центральный стол.)

РОБЕРТ. Да. В этом сезоне можно снять с него второй урожай. Знаешь, это здорово помешает нам с удобрениями, если дураки втянут нас в войну.

КЭТРИН. О, но они не втянут.

РОЛАНД. Папа, починишь моего солдатика?

РОБЕРТ. Конечно! Был в самой гуще битвы, да? Дай клей, сынок. (Садится за центральный стол.)

КЭТРИН. Держи, Роланд. (Даёт ему тюбик клея с письменного стола.)

РОЛАНД. Спасибо! Держи, папа.

РОБЕРТ. Так! (Чинит солдатика, Роланд прижимается к его колену.) Бедный старина! Лишился обеих ног, да? Вот чего твой дядя Базиль жаждет с тех пор, как стал кадетом. Вылезти и с кем-нибудь подраться, с любым, и вернуться домой по частям. (Поднимает взгляд на Базиля.) А, малыш?

БАЗИЛЬ. Великое дело — сидеть и посмеиваться, когда твоей стране угрожают.

РОБЕРТ. О, я на своём веку пережил две большие военные истерии. Мать — с полдюжины.

ЛИДИЯ. И две войны, помни.

ПРОФЕССОР. Ты отдаёшь себе отчёт, Роберт, что нам предъявили ультиматум?

РОБЕРТ. Никогда не смотрел на двух собак, которых разделяет забор? Носятся, лают, готовы разорвать друг друга — и вот они у открытых ворот, могут добраться. Тогда хвосты поджимают — и по домам. Так будет и в этот раз. Мы будем рычать друг на друга, пока дело не дойдёт до драки, а потом здравый смысл среднего гражданина —

Роланд возвращается к игрушкам.

КЭТРИН. Я то же самое твержу. Как будто люди сейчас могут воевать!

ЛИДИЯ. Чепуха! Мужчины всегда воевали. Всегда будут воевать. Разве в Библии не сказано: «Не мир пришёл Я принести, но меч»?

КЭТРИН. Да. А ещё там сказано: «Будьте в согласии с соперником»?

ПРОФЕССОР (поднимаясь, с досадой). Дорогие мои дамы, эти старые христианские легенды тут совершенно ни при чём. Позвольте вам объяснить —

КЭТРИН. Роланд! Беги, принеси хлеба для дядиных золотых рыбок. Беги! Роланд выбегает слева. Теперь я знаю, ты сейчас скажешь что-нибудь варварское.

ЛИДИЯ. Варварские выдумки! Просто здравый смысл.

ПРОФЕССОР. Благодарю вас, моя дорогая сестра. Как я собирался сказать, если вы прочитаете мой компендиум по международным отношениям —

РОБЕРТ (поднимается). Читали! (Идёт к гардеробу, достаёт верёвку и чинит игрушку.)

ПРОФЕССОР. Вы поймёте, что войны — это результат великих народных движений, над которыми отдельные люди не властны. Как учёный и философ, я должен полагать —

Роланд снова вбегает.

РОЛАНД. Теперь я могу покормить рыбок, дядя?

ПРОФЕССОР. Да, да. Как я говорил — не торопись, малыш! Не так быстро! Вот так! Помедленнее. Я хотел заметить, что войны в конечном счёте работают на благо человечества.

БАЗИЛЬ. Ничто так не точит нацию, как война.

ПРОФЕССОР. И не только воинские доблести стимулируются — литература и наука возрождаются и расцветают.

КЭТРИН. В окровавленной почве?

ПРОФЕССОР. Многие из вас, милые женщины, видят в войне лишь боль и страдания, которые являются всего лишь побочным эффектом.

ЛИДИЯ. Это сентиментальная точка зрения.

Роланд в эркере берёт и рассматривает одну из дядиных книг.

ПРОФЕССОР. Я совершенно серьёзно полагаю, что мы накануне конфликта.

РОБЕРТ. Те, кто говорит, как вы, делают всё, чтобы втянуть нас в него.

БАЗИЛЬ. Если они хотят драки — пусть получат, я говорю!

ГЕРТРУДА. О, имей хоть какой-то гонор, если уж тебе так нужно. Но будь готов к тем, кто попробует его сбить.

ЛИДИЯ. Эти разговоры о готовности — сущее богохульство.

РОБЕРТ. Сильное выражение, мама.

ЛИДИЯ. Наша страна выигрывала каждую войну в своей истории. Разве это не доказывает, что Бог на нашей стороне? И если Бог за нас —

Роберт снова садится за стол.

ПРОФЕССОР. Национальная судьба. Я, например, полагаю, что эта война не только неизбежна, но и желанна.

РОЛАНД (подходит к матери с раскрытой книгой). О мамочка! Что это за ужасная картинка? Он же заживо ест людей.

КЭТРИН. Дай посмотреть, сынок! (Берёт книгу.) «Заставляли детей своих проходить через огонь к Молоху».

РОЛАНД. Кто такой Молох, мамочка?

КЭТРИН. Их бог, мальчик. Они отдавали ему детей на съедение и думали, что это благородный поступок.

ПРОФЕССОР. Просто поклонение солнцу. Молох — другое имя Ваала.

КЭТРИН. Интересно, не другое ли это имя бога войны.

ПРОФЕССОР. Моя дорогая Кейт, твоя мифология безнадёжно запутана. (Снова утыкается в газету.)

КЭТРИН. О, я не о мифологии. Я о здравом смысле.

ГЕРТРУДА. Давно пора.

РОБЕРТ. Спокойно!

КЭТРИН. Бог войны — чудовище с пылающей пастью, а народы радостно бегут, чтобы бросить ему самых молодых, сильных и лучших.

ЛИДИЯ. Сентиментальная чушь, Кейт.

РОЛАНД. А Молох тоже нас съест, мамочка?

КЭТРИН (целует его). О нет, нет, дорогой! Конечно, нет. Это было очень-очень давно.

РОБЕРТ. И они были просто язычники, не знавшие ничего лучше. А не добрые, благоразумные христиане, вроде нас.

КЭТРИН. Всё, дорогой, убери книгу и больше не думай об этом.

Роланд возвращает книгу на подоконник и возвращается к игрушкам.

БАЗИЛЬ. Пожалуй, я пройду в деревню, посмотрю, сделали ли они что-нибудь, чтобы переправлять почту. (Берёт фуражку.) Мне будет не до смеха, если мой отпуск отозвали, а я ничего не знаю.

ПРОФЕССОР. Погоди минуту, Базиль! Ты не заметил, воздух сырой, Роберт?

РОБЕРТ. Сухой, как одна из твоих лекций, сэр.

ПРОФЕССОР. Тогда, Базиль, я с тобой.

БАЗИЛЬ. Я принесу вашу шляпу, сэр. (Идёт к гардеробу.)

ПРОФЕССОР. У меня тоже есть варварский интерес к происходящему. (Берёт шляпу у Базиля.) Спасибо, мой мальчик! Лишняя осторожность не помешает. Ненавижу по ночам лежать без сна и кашлять.

Базиль и Профессор выходят на террасу.

ГЕРТРУДА. Дядя Чарльз о своём комфорте заботится. (Поднимается.) Больше, чем о комфорте тех людей, которых так жаждет отправить воевать. (Идёт к эркеру, явно кого-то ждёт и высматривает.)

РОБЕРТ. Два сапога пара — дядя и Базиль. И именно такие опрокидывают все наши яблочные тележки. Держи, сынок. Как новенький!

Роланд убирает игрушки.

ЛИДИЯ. Профессия Базиля — была профессией твоего отца. Была бы и твоей, если бы ты был физически годен.

РОБЕРТ (поднимается). Да. Этот астигматизм в левом глазу сослужил мне хорошую службу, когда не пустил в армию.

ЛИДИЯ. Роберт!

РОБЕРТ (подходя к ней). Ладно, ладно, мама. Я достаточно делаю для чести и славы, когда раз в год выхожу с полком ополчения. В остальное время я не горю желанием быть анахронизмом в золотых позументах и герметичном шлеме. (Садится за стол и берёт газету.)

Справа входит Марта — служанка средних лет, добродушная и обыкновенная.

МАРТА. Простите, госпожа, но мастеру Роланду пора спать.

РОЛАНД. Не хочу я спать.

МАРТА. Ну-ну, мастер Роланд! Да вы бы посмотрели на мою племянницу Патти — как она слушается.

РОЛАНД. Не хочу —

КЭТРИН. Роланд!

РОЛАНД. Ну, ты придёшь послушать мою молитву, мамочка?

КЭТРИН. Да, дорогой. Беги.

РОЛАНД. Спокойной ночи, тётя Труди!

ГЕРТРУДА (целует его). Спокойной ночи, любимый.

РОЛАНД. Спокойной ночи, бабушка. Я возьму с собой в постель меч, чтобы ты не боялась, если придут враги.

ЛИДИЯ. Благослови бог мальчика!

РОЛАНД. Спокойной ночи, папа!

РОБЕРТ. Спокойной ночи, старина.

МАРТА. Идёмте, мастер Роланд!

РОЛАНД. Но тебе не нужно мыть мне руки, Марта. Их мыли уже один раз сегодня.

Роланд и Марта уходят направо.

КЭТРИН. Что-то я не заметила, как пришло его время. (Складывает работу.) Что-то Фил долго у егеря.

ГЕРТРУДА. Роб! (Подходит к столу.) Если будет война — что станется с Филом?

РОБЕРТ. Не начинай волноваться. Войны не будет.

ЛИДИЯ. Эти иностранцы уступят, когда увидят, что мы серьёзно настроены. Трусливый народ!

ГЕРТРУДА. Фила я бы не назвала трусом. Трусы не выигрывают гонки на монопланах при сильном ветре. (Идёт к террасе.)

РОБЕРТ. Куда ты, Труди?

ГЕРТРУДА. Просто через сад.

ЛИДИЯ. Уже закат.

ГЕРТРУДА. Я только чуть-чуть.

Гертруда уходит.

ЛИДИЯ. Не могу не думать, что было бы приличнее, если бы Филип сейчас уехал обратно в свою страну.

РОБЕРТ. Ему остался ещё год работы в лаборатории.

ЛИДИЯ. Тогда пусть возвращается в свою лабораторию, а не околачивается здесь, вбивая моей дочери в голову глупости.

КЭТРИН. Его начальник сам велел взять эти две недели. Он немного сдал.

ЛИДИЯ. Ты всегда будешь его оправдывать.

РОБЕРТ. Мы перед ним в долгу, мама.

ЛИДИЯ. Он не сделал ничего, чего не обязан делать любой врач.

КЭТРИН. Послушай, мама. Тебя не было в ту страшную ночь. Ты не видела, как Роланд лежал с этим бедным личиком, посиневший, боролся за каждый вдох — проигрывал, а мы, со всей нашей любовью, просто не могли помочь. А потом Роб привёл ко мне Фила.

РОБЕРТ. Мы не очень-то любезны были с той оравой шумных молодых врачей, что разбили лагерь у брода, правда, Кейт?

КЭТРИН (поднимается). Да половина из них были иностранцами. (Идёт к столу.) До той ночи я, кажется, и не представляла, что иностранцы могут быть такими же, как мы. Но когда вошёл Фил, я — я просто упала к его ногам, как перед посланным самим Богом, и молила: «Спаси моего единственного! О, спаси моего малыша!»

Роберт поднимается и подходит к ней.

ЛИДИЯ. Это его работа, разве нет?

КЭТРИН. А когда трубку забило, и мы думали, что всё кончено, Фил припал губами к трубке и вытянул ту отраву, которая душила нашего мальчика.

ЛИДИЯ. Другие врачи делали то же самое.

КЭТРИН (горячо). Но у Фила была порезана губа, помни! Он пошёл на большой риск, с открытыми глазами, ради чужого ребёнка — ради нашего ребёнка!

РОБЕРТ. Ладно, ладно!

КЭТРИН (садится за стол). Что ж, я этого никогда не забуду. (Вытирает глаза.)

ЛИДИЯ (поднимается, ставит столик для пасьянса у камина). Всё это прекрасно, но я надеюсь, что Гертруда не будет дурачиться с этим парнем. Принеси мою шаль, Роберт! Я тоже пройдусь по саду. (Идёт к двери.)

Роберт достаёт шаль из гардероба.

КЭТРИН (поднимается). Но ведь становится сыро, мама.

ЛИДИЯ. Выдумки! Если Чарльз рискует выйти — могу и я. Вечно он как старая баба со своим драгоценным здоровьем.

РОБЕРТ. Держи, мама. (Укутывает её шалью.) Проводить тебя?

ЛИДИЯ. Благодарю, я пока ещё способна управиться со своими детьми без помощи.

Лидия выходит на террасу.

РОБЕРТ. На этот раз ей придётся несладко.

КЭТРИН. Ты имеешь в виду —

РОБЕРТ. Я знаю.

КЭТРИН (подходит к нему). Ты знаешь, что Фил и Гертруда любят друг друга?

РОБЕРТ. Он сегодня днём попросил моего разрешения. Я же её опекун и всё такое.

КЭТРИН. Что ж, если они будут хотя бы наполовину так счастливы, как мы —

РОБЕРТ (обнимает её). Неплохо ладим, а, старая?

КЭТРИН. Лучшего и желать нельзя. Всё! Беги за матерью. Не дай ей ворваться и испортить этот момент. Он больше не повторится.

РОБЕРТ. Слушай. Помнишь ту ночь, когда мы впервые —

КЭТРИН. Не будь дураком. (Целует его.) Беги!

Роберт уходит. Комната тонет в сумерках. Кэтрин подходит к камину и зажигает свечи на полке. Когда она возится со второй свечой, с террасы быстро входит Фил. Крепкий молодой человек, порывистый и достаточно симпатичный. На нём костюм норфолк и кепка, которую он бросает на сундук. При лёгком шуме его появления Кэтрин оборачивается.

КЭТРИН. О Фил! Мне нужно тебя поздравить. Да?

ФИЛ (хватает обе её руки). Так Роб тебе сказал? И я только что говорил с ней.

КЭТРИН. Ближе к звёздам, чем ты когда-либо поднимался на своей воздушной лодке, правда?

ФИЛ. На аэроплане? О, теперь я завязываю с полётами. Я принимаюсь за работу. Завтра возвращаюсь в город.

КЭТРИН. Но —

ФИЛ. О, да. Я отдохнул. Я теперь ясно вижу то, что раньше было туманом. Ты смотри, я теперь всё сделаю. Ради неё.

КЭТРИН (садится на скамью). Твоё исследование? Ты нам никогда много о нём не рассказывал.

ФИЛ. Это такая огромная вещь, что о ней почти не говорят. (Садится рядом с ней.) Я думаю, почти что смогу однажды найти лекарство от того, чего мы больше всего боимся. Живой смерти, я имею в виду. Смерти в муках. Рака.

КЭТРИН. А-ах... Именно так умерла моя мать. Я смотрела на неё. О Фил! Если ты сможешь это сделать — это будет как благодать, посланная с небес.

ФИЛ. Я не говорю, что смогу. Я говорю только, что со временем, с работой — Господи! Как я теперь смогу работать! Смешно. Раньше, знаешь, старые парни приносили любимым женщинам головы врагов — тех, кого убили. Сегодня, может быть, мы приносим женщине спасённых людей — мужчин, женщин, маленьких детей. Это довольно стоящий дар, а?

Справа входит Роланд в голубой пижаме и тапочках.

РОЛАНД. О мамочка! Ты не пришла послушать мою молитву.

КЭТРИН. Ах ты негодник! Бегом в постель, быстро!

Роланд улиткой тащится к двери.

ФИЛ. О, пожалуйста, позволь ему побыть ещё минутку! Иди сюда, малыш! (Берёт Роланда на колени.) Ну, старый приятель! Что ты делал сегодня?

РОЛАНД. Я играл в войну. Мы убили иностранцев.

КЭТРИН. Роланд!

ФИЛ. Так-так. А меня ты тоже убьёшь?

РОЛАНД (обнимая Фила за шею). Ты не иностранец. Если кто-нибудь попробует тебя убить, я возьму свой меч —

КЭТРИН. Довольно, дорогой. Иди читать молитву.

РОЛАНД. Я хочу, чтобы дядя Фил читал её со мной.

ФИЛ. Боюсь, я забыл, как.

РОЛАНД. Я тебя научу. (Соскальзывает с колен.) Нужно встать на колени, вот так. (Становится на колени перед Кэтрин.)

КЭТРИН. Фил, дорогой. Сегодня —

ФИЛ. Прошло, наверно, двадцать лет с тех пор... (Переводит взгляд с ребёнка на мать, затем опускается на колени рядом с Роландом.) Она бы тебя любила, моя мама.

РОЛАНД.

«Баю-баюшки-баю,

Господи, душу мою сохрани!»

Сделай меня добрым! Удержи от скверны! Сделай меня хорошим мальчиком ради Господа. Аминь.

ФИЛ (полуигриво). Сделай меня хорошим мальчиком ради неё.

КЭТРИН (кладет руку ему на плечо). Аминь.

МАРТА (за сценой). Мастер Роланд! Мастер Роланд!

Фил смущённо вскакивает и отходит в другой конец комнаты. Справа входит Марта. Роланд вскакивает и убегает от неё.

МАРТА. Идите в постель, сударь! Идите! (Тщетно пытается поймать Роланда.) Моя племянница Патти никогда так себя не вела.

С террасы входит Роберт. Роланд бежит к нему.

РОЛАНД. Дай мне ещё побыть немного, папа!

РОБЕРТ. Что ж, ночь особенная. (Подходит к камину.)

РОЛАНД (бежит к Филу). Я остаюсь! Я остаюсь!

РОБЕРТ (снимает кубок). Нам понадобится этот призовой кубок Фила, верно, Кейт?

КЭТРИН. О да. И осталась ещё бутылка девяносто седьмого.

РОБЕРТ. Прекрасно! (Передаёт.) Наполни, Марта.

МАРТА. Слушаю, сэр.

Марта выходит налево с кубком.

РОБЕРТ (подходя к Филу). Всё правильно, старина. Труди с матерью. А Труди кого угодно убедит.

РОЛАНД (у террасы). О, луна! (Хватает Кэтрин за руку и тащит к двери.) Смотри, луна, мамочка! Вон там, над грушами. Вылезут кролики танцевать? Лесной мальчик говорит, вылезают.

КЭТРИН. Тише. Кто это идёт через сад?

РОЛАНД. О, это мой Лесной мальчик!

Роланд выбегает на террасу.

РОБЕРТ. Кого он имеет в виду?

КЭТРИН. Один маленький паренёк, которого мы с Роландом встречали в лесу. Роланд! (Следует за ребёнком на террасу.)

РОЛАНД (снаружи). Да, мамочка.

КЭТРИН (снаружи). Ты простудишься!

Роланд возвращается с террасы в комнату вместе с Лесным мальчиком — стройным юношей шестнадцати-семнадцати лет, застенчивым, большеглазым, быстрым в движениях, похожим на фавна. Он босиком, без шапки, в старых коричневых штанах и рубахе. На руках он держит маленького дворняжку. Кэтрин заходит за ними в комнату.

РОЛАНД. Заходи! Не бойся. Мой дядя Фил может его вылечить.

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК. У него сломана нога, пожалуйста.

РОБЕРТ. Привет. Бедный маленький бродяга. Это твоя работа, Фил.

КЭТРИН. Роланд! Не смотри! (Подводит Роланда к скамье и усаживает.)

ФИЛ. Ты позволишь мне взять его, да? (Берёт собаку.) Больно, а?

Слева входит Марта с кубком.

МАРТА. Вот кубок, сэр.

РОБЕРТ. Поставь. У нас сейчас клиника.

Марта ставит кубок на центральный стол.

ФИЛ. Перелом — это точно. Подстели бумагу на стол, Роб, хорошо? Роберт расстилает бумагу на письменном столе. Нам понадобится тёплая вода, Марта, и тряпки.

МАРТА. Слушаю, сэр.

Марта выходит налево.

ФИЛ. Если есть карандаши под рукой — из них выйдут отличные шины. (Подносит собаку к письменному столу и начинает возиться с ней.)

РОБЕРТ. Погоди. Я дам свет. (Зажигает лампу на столе.)

ФИЛ. Спокойно, старина. Я твой друг.

РОБЕРТ. Успокой его, мальчик, будь другом.

Лесной мальчик подбегает к столу и гладит собаку.

КЭТРИН. Как жаль, что твоего любимца ранили.

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК. Он не мой, госпожа. Я нашёл его. Вон там, у верхнего пруда.

КЭТРИН. Но это далеко — тебе пришлось идти.

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК. Ему было больно. Я должен был его принести.

Снова входит Марта с тазом воды и тряпками.

МАРТА. Вот тёплая вода, сэр.

РОБЕРТ. Прекрасно! (Ставит таз на стол.) Держи, Фил.

ФИЛ. Сейчас мы его поправим.

МАРТА. Бедное создание! Пожалуй, я принесу ему что-нибудь поесть.

РОБЕРТ. Конечно! Умори его несварением. Он умрёт счастливым.

КЭТРИН. Не найдёшь ему старую корзинку?

МАРТА. О да, мэм. И косточку ему принесу.

Марта выходит налево.

ФИЛ. Погоди. Тряпок мало.

РОБЕРТ. Держи! (Разрывает свой носовой платок.) Подожди-ка!

С террасы возбуждённо входит Базиль и останавливается, стряхивая грязь с брюк.

БАЗИЛЬ. Ну и чёрт побери!

РОБЕРТ. Тихо, малыш! Что случилось?

БАЗИЛЬ. Мне не перебраться через проклятую реку. Откуда мне знать, что меня ждёт на почте, если между нами сорок футов плохой воды или пятнадцать миль дороги?

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК. Вам нужна почта, господин?

БАЗИЛЬ. Нужна ли она мне? Ещё бы!

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК. Я принесу. (Бежит к террасе.)

КЭТРИН. Живой ребёнок! Ты же через реку не переправишься. Мост сломан.

ЛЕСНОЙ МАЛЬЧИК (смеётся). О нет, переправлюсь. Там есть одно место, которое знаю только я. Вы подождите. Я вам покажу.

Лесной мальчик выбегает.

ФИЛ. Держи свет ближе, Роб. Придержи-ка, Базиль, пожалуйста! Успокой маленького бродягу.

Трое мужчин толпятся вокруг письменного стола. С террасы вбегает Гертруда.

ГЕРТРУДА. О Кейт! (Подходит к Кэтрин.) Ты знаешь, да?

КЭТРИН (обнимает её). Я так рада.

ГЕРТРУДА. Мама почти простила Филу, что он иностранец.

ФИЛ. Дайте шину. Давайте, поторапливайтесь!

КЭТРИН. Славные ребята, правда, наши мужчины?

ГЕРТРУДА. Кейт! Если начнётся война!

КЭТРИН. Что ты, не может. Такие трое — готовы перегрызть друг другу глотки, пушечное мясо... О, даже думать об этом безумие!

Слева входит Марта с корзинкой.

МАРТА. Вот корзинка, сэр. (Проходит и останавливается рядом с Роландом.)

БАЗИЛЬ. Уложи его поудобнее. А потом я вынесу его в пристройку.

Базиль забирает собаку в корзинке и уходит налево. Роберт подходит к центральному столу. С террасы входит Профессор, за ним следом Лидия.

ПРОФЕССОР. Господи, господи! Давно пора накрыть золотых рыбок. А ты забыла, Кейт!

КЭТРИН. Извини, дядя. (Присоединяется к нему в эркере.) Но я уверена, они не простудились. (Помогает ему накрыть шар тканью.)

ГЕРТРУДА. Мамочка, дорогая.

ЛИДИЯ. Я совершенно смирилась. (Останавливается перед скамьёй.) Филип! Фил поспешно вытирает руки. Когда вы будете свободны —

ФИЛ. Дорогая леди! (Подходит к ней.)

ЛИДИЯ (протягивая ему руку). Я даю своё согласие. Фил целует ей руку. Без сомнения, я должна быть благодарна, что вы его спросили. (Садится на скамью.)

Слева снова входит Базиль.

ГЕРТРУДА (желая смягчить резкость матери). Фил, дорогой! (Приближается к нему.)

БАЗИЛЬ. О, вот оно что! Вы двое, значит, к этому клоните?

КЭТРИН. Где у тебя были глаза, слепой?

ПРОФЕССОР. Значит, поздравления уместны?

РОЛАНД. Что всё это значит?

ФИЛ. Самая главная вещь на свете, малыш.

ГЕРТРУДА. Дядя Фил теперь станет твоим настоящим дядей, а не ненастоящим.

РОЛАНД. Правда, папа?

РОБЕРТ. Пожалуй, мы можем ему разрешить — если он обещает быть хорошим!