Kitabı oxu: «Исповедь»

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

(ИС 14-404-0359)

Печатается по изданию:

Творения блаженного Августина, епископа Иппонийского. Т 7. Ч 1. Киев: Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого (б. Давиденко), 1880. Из журнала «Труды Киевской Духовной Академии» за 1866, 1867 и 1868 гг.

© Издательство «Благовест» – текст, оформление, оригинал-макет, 2014

Предисловие

Христианский святой, богослов и философ, блаженный Аврелий Августин родился в 354 году в Тагасте. Его мать Моника была христианкой, а отец язычником. В 370 году родители послали сына учиться в Карфаген. В совершенстве овладев латынью, Августин стал учителем грамматики в Тагасте, затем в Карфагене, а в 383 году уехал преподавать в Рим. Затем друзья помогли ему устроиться преподавателем риторики в Милане. Там в 386 году он после многолетних духовных исканий, внутренней борьбы и пребывания вдали от истинного Бога принял христианство, крестившись у святителя Амвросия Медиоланского. После этого Августин вернулся в Африку, где Валерий, епископ Гиппона, уговорил его остаться при церкви и рукоположил в пресвитеры. С 391 года Августин начал учить и проповедовать в качестве помощника Валерия, а в 395 году стал его преемником. На кафедре епископа Гиппонского Августин преданно служил Африканской Церкви. В 430 году во время осады города испанскими вандалами он скончался.

Сочинения блаженного Августина пользовались большой популярностью в России издавна. Перевод их на славянский язык имелся уже, по крайней мере, в начале XVI века.

В книге «Исповедь» Августин раскрывает самые тонкие нюансы своей духовной борьбы, очень искренно описывает свою жизнь и основы своей веры во Христа, к которой он пришел после долгих лет пребывания в секте манихеев, мучительной внутренней борьбы и раздумий в поисках Истины.

Но помимо собственных исканий в этом труде философа-богослова нашли отражение и его основные идеи, учение. В «Исповеди» блж. Августин много рассуждает о категориях времени и пространства.

На русский язык «Исповедь» блаженного Августина впервые была переведена в 1787 году проповедником Московской Духовной Академии иеромонахом Агапитом.

Новый русский перевод «Исповеди» блаженного Августина, который и приводится ниже, был издан при журнале «Труды Киевской Духовной Академии» в 1866–1869 годах. Изданию этому покровительствовала императрица Мария Александровна, супруга императора Александра II. Без изменений оно было переиздано в 1880, 1901 и 1914 годах.

Киевский переводчик старался как можно ближе держаться латинского подлинника. Он сохранил общие латинские обороты и делал попытки передать даже оригинальные особенности латинского языка блж. Августина. Во многих случаях эти попытки не имели успеха и переводчик в примечаниях приводил подлинный текст и указывал на невозможность сохранить в русском переводе оригинальную особенность речи блж. Августина.

Стоит еще добавить, что «Исповедь» святого Августина – это не просто его автобиография. Но прежде всего – это богословские размышления святого о себе самом и своих отношениях с личным Богом-Творцом. Поэтому, эта книга будет очень полезна для тех, кто в нашем земном мире искренно ищет истинного Бога, ищет Истину, желает спасти себя от греха и заблуждений века сего, от вечной погибели, желает стать настоящим христианином.

Андрей Плюснин

Книга первая

После воззвания к Богу блаженный Августин вспоминает о первом времени жизни своей до пятнадцатилетнего возраста. – Сознается в грехах своего младенчества и отрочества. – Говорит, что в эти лета он склонен был ко всяким детским играм и забавам более, чем к занятиям наукой.

Глава 1

Велий еси, Господи, и хвален зело, велия крепость Твоя и разума Твоего несть числа (Пс. 144, 3; 145, 6). И человек, эта малейшая часть создания Твоего, хочет восхвалять Тебя; человек, носящий в себе смертность свою и повсюду заявляющий свидетельство греховности своей и Твоего противления гордым. И этот человек, столь маловажное звено в творении Твоем, дерзает воспевать Тебе хвалу. Но Ты Сам возбуждаешь его к тому, чтобы он находил блаженство в прославлении Тебя, ибо Ты создал нас для Себя, и душа наша дотоле томится, не находя себе покоя, доколе не успокоится в Тебе. Даруй же мне, Господи, уразуметь, не прежде ли должен я призывать Тебя, а потом славить Тебя? И не прежде ли я должен познать Тебя, нежели призывать? И кто призовет Тебя, не зная Тебя? Не зная Тебя, можно призывать иного вместо Тебя. Или, лучше, призывать Тебя, чтобы познать Тебя? Но как призывать того, в кого не уверовали? Или как веровать без проповедующего? (Рим. 10, 14) И восхвалят Господа взыекающие Его. Ибо ищущие только могут обрести Его и обретающие могут славословить Его. Итак, взыщу Тебя, Господи, призывая Тебя, и призову Тебя, веруя в Тебя, ибо Тебя проповедали нам. Призывает Тебя, Господи, вера моя, которую Ты даровал мне, которую Ты вдохнул в меня человеколюбием Сына Твоего, служением Благовестника Твоего.

Глава 2

И как же я призову Бога моего, Бога и Господа моего? Взывая к Нему, я, конечно, стану звать Его в себя самого. А где же место во мне, куда вселился бы в меня Бог мой? Где Бог вселится во мне, Бог, сотворивший небо и землю? Так ли, Господи Боже мой, есть ли действительно что нибудь во мне, что бы могло воспринять Тебя? Сами небо и земля, созданные Тобою, вместе с которыми создал Ты и меня, вмещают ли Тебя? Или, если все сущее не существовало бы без Тебя, то не следует ли из того, что Ты всему сущему должен быть присущ и ничто не может быть чуждо Тебя? И так как я существую в ряду Твоих тварей, то зачем мне и домогаться, чтобы Ты взошел в храмину души моей и водворился в ней, когда я и существовать не мог бы, если бы Ты не был во мне? Я еще не во аде, но Ты и там; и если сойду во ад, Ты – везде, и там, и здесь (см. Пс. 138, 8). Да! меня, не было бы, Боже мой; я вовсе не существовал бы, если бы Ты не был во мне; или – точнее – не существовал бы, если бы не был в Тебе, из Которого все, в Котором все. Так, Господи, так! Куда же я после сего зову Тебя, когда я сам в Тебе? Или откуда Ты придешь ко мне? И куда деваться мне с неба и земли, чтобы оттуда мог снизойти ко мне Бог мой, изрекший: еда небо и землю не Аз наполняю (Иер. 23, 24)?

Глава 3

Итак, вмещают ли Тебя небо и земля, так как Ты наполняешь их? Или, наполняя их, остаешься все-таки невместимым, потому что не всего же Тебя вмещают? И куда изливаешь то, что остается от Тебя, наполняющего небо и землю? Или Тебе, содержащему все, нет нужды содержаться в чем-либо, поелику Ты что наполняешь – содержа наполняешь, нисколько не будучи содержим тем, что наполняешь? Не сосуды, наполняемые Тобою, делают Тебя неизменным и непреложным; сами они хотя разбиваются и сокрушаются, но Ты Сам в Себе не терпишь от того ущерба, нисколько не завися от них. А когда изливаешься на нас свыше, Ты не истощаешься Сам, а восполняешь нас, не ниспадаешь, а восстановляешь, не расточаешь Самого Себя, а собираешь нас – других. Но, наполняя Собою все, всем ли Собою наполняешь все? Или так как твари не могут вмещать Тебя – Творца своего – всецело, не вмещают ли они Тебя по частям? И притом – в одинаковой ли мере все, или в разных размерах порознь, то есть большие – больше, а меньшие – меньше? И поэтому не следует ли предполагать в Тебе части, и притом и большие и меньшие? или Ты везде весь, и ничто Тебя всего – всецело не вмещает?

Глава 4

Что же Ты такое, или кто Ты, Боже мой? что или кто, вопрошаю, как не Господь Бог? Ибо кто Господь, кроме Господа? или кто Бог, кроме Бога нашего? – Высочайший, совершеннейший, могущественнейший, всемогущественнейший, в высшей степени благой и милосердый и в высшей степени правосудный и справедливый, никому недоступный и всему присущий, красота благолепнейшая и великодушие непреоборимое и непостижимость неуловимая, Сам в Себе неизменяемый, а все изменяющий, ни нов, ни стар, никогда не обновляющийся и никогда не стареющийся, а все обновляющий и гордых в неведении состаревающий, и действующий всегда и покоющийся всегда, собирающий и ни в чем не нуждающийся, все носящий и наполняющий и поддерживающий, творящий и питающий и усовершающий, обо всем заботящийся и ни в чем не имеющий недостатка. Ты любишь, но не волнуешься; ревнуешь, но сохраняешь спокойствие; раскаиваешься, и не скорбишь; гневаешься, и не возмущаешься; изменяешь дела, но не переменяешь намерений; воспринимаешь, что обретаешь, никогда ничего не теряя; ни в чем не терпишь нужды и недостатка и всякому приобретению радуешься; чуждый всякого корыстолюбия, а требуешь роста и лихвы. Тебе воздается подобающая честь и слава, чтобы Тебя ублажить и как бы склонить к щедрости; но кто же что имеет, чего бы не воспринял от Тебя? Воздавая, уплачиваешь долги, никому не будучи должен: прощая, оставляешь долги, ничего через это не теряя. Но что все слова мои, о Боже мой, жизнь моя, божественная утеха и радость моя? И горе безмолвствующим о Тебе, когда и многоглаголивые немотствуют.

Глава 5

Кто же подаст мне успокоение в Тебе? Кто доставит мне это утешение, да снидешь и внидешь в душу мою и наполнишь Собою сердце мое, чтобы мне забыть все горе мое и Тебя – единое благо мое, воспринять и возлюбить? Что Ты для меня? Сжалься надо мною, чтобы мне не остаться безгласным, чтобы я мог сказать себе: что я сам для Тебя, что Ты заповедуешь мне любить Тебя, так что если я не стану любить Тебя, то Ты вознегодуешь на меня и поднимешь страшные бедствия? Велики ли или не так велики эти бедствия, если я не стану любить Тебя? Увы мне! Скажи мне, из сострадания Твоего ко мне, Господи Боже мой, что Ты для меня. Скажи душе моей: Я твое спасение. Скажи так, чтобы я услышал. Готово сердце мое и слух ушей моих пред Тобою, Господи; отверзи их и скажи душе моей: Я твое спасение. И побегу в след гласа сего и настигну Тебя. Не укрой от меня лица Твоего: я умру, но да не умру, прежде даже не увижу его.

Тесна храмина души моей, чтобы войти Тебе в нее и поместиться в ней: но ты расширь ее. Вся она – в развалинах: но Ты восстанови и обнови ее. Знаю и сознаюсь, что в ней есть много нечистот, которые могут оскорбить Твой взор; но кто очистить ее? Или к кому иному, кроме Тебя, обращусь и воззову: и от тайных моих (грехопадений) очисти меня, Господи, и от произвольных (грехов) удержи раба Твоего (Пс. 13, 14)? Верую, темже и глаголю (Пс. 115, 1; 2 Кор. 4, 13), Ты знаешь, Господи. Не пред Тобою ли исповедал я грехи мои, Боже мой, изобличая себя в них? И – Ты простил мне неправды мои, оставил нечестие сердца моего (Пс. 31, 5). Не вхожу в суд и состязание с Тобою, потому что Ты – истина; и я не хочу обманывать самого себя, да не солжет себе неправда моя (Пс. 26, 12). Да! не стану препираться и входить в суд с Тобою; ибо ежели на беззакония взирать будешь, Господи, Господи, кто устоит? (Пс. 129, 3).

Глава 6

При всем том позволь мне, Господи, хотя я – земля и пепел, – позволь и мне возвысить голос пред Твоим милосердием. Позволь мне это, ибо я буду говорить пред милосердием Твоим, а не пред человеком посмеивающимся. Быть может и Ты посмеешься надо мною, но Ты же, сжалившись, и помилосердствуешь обо мне. Ибо что я хочу сказать пред Тобою, Господи Боже мой? – Хочу начать с того, чего я не знаю и не постигаю, откуда я пришел сюда – в эту смертную жизнь, или жизненную смерть, откуда говорю, пришел я сюда. И меня, пришельца, восприняло сострадательное милосердие Твое и затем встретили меня Твои утешения, как слышал я от плотских родителей моих, отца и матери, из которых Ты образовал меня в определенный период времени; ибо я сам ничего этого не помню. Так воскормил меня на первых порах сладостью и утехою молока человеческого Твой Промысл. Не мать моя, не кормилицы мои питали меня сосцами своими, но Ты через них подавал мне – младенцу – пищу детскую, по закону природы, Тобою ей предначертанному, и по богатству щедрот Твоих, которыми Ты облагодетельствовал все твари по мере их потребностей. Ты также давал мне чувствовать и то, чтобы я не желал и не требовал этой пищи более того, сколько Ты подавал ее, и кормившим меня влагал стремление подавать мне то, что Ты им подавал. И они охотно, по естественному побуждению, подавали мне то, что в изобилии получили от Твоих щедрот. Ибо благо мое было вместе и их благом, и хотя ими передавалось мне, но происходило не от них, а только через них совершалось Тобою, так как всякое благо от Тебя исходит, Боже, и от Бога моего – все спасение мое. И я уразумел это уже впоследствии, от Тебя Самого, из тех благодатных даров, какие Ты подаешь нам.

А в то время я ничего не умел больше, как только сосать грудь матери, покоиться на ее лоне, утешаться ее ласками или же плакать при неприятных ощущениях телесных.

Потом я стал и улыбаться, сперва во сне, а потом и наяву. Это мне обо мне же рассказывали, и я поверил, потому что тоже самое видел и над другими младенцами, хотя того о себе не помню. И вот мало-помалу начал я различать окружающие меня предметы и старался передавать желания свои тем, которые могли бы удовлетворить мне, но не мог, потому что желания мои заключались во мне, а исполнители их вне меня, и ни одним чувством своим, ни каким чутьем не могли проникнуть в душу мою. Мне оставалось пользоваться разными телодвижениями и звуками голоса, как некоторыми знаками, соответствующими моим желаниям, и я делал знаки, какие только мог; но и эти знаки были бедны и маловыразительны, так что оказывались неудовлетворительными. И когда желаниям моим не удовлетворяли, или потому что не понимали меня, или потому что боялись повредить мне через исполнение моих желаний, я приходил в негодование и досадовал на старших себя, не подчинявшихся мне, не зависящих от меня, не слушающихся меня, и сам себя наказывал за то плачем. Таковы вообще дети-младенцы, сколько я мог узнать это из наблюдения над ними, и сам я был таков же; в этом те же не умещие говорить и не сознающие себя младенцы более уверяют меня, нежели сколько могли уверить меня многоречивые и сознавшие себя мои воспитатели.

И вот младенчество мое давно уже умерло для меня, а я все еще пока живу. Ты же, Господи, всегда живешь, и ничто не умирает в Тебе, потому что Ты всегда существуешь от начала веков и прежде всего, когда бы что ни существовало, и Ты – Бог и Владыка всего, сотворенного Тобою; у Тебя конечные причины всего преходящего, в Тебе непреложные начала всего изменяемого, и все, само по себе временное и само по себе неуяснимое, находит для себя в Тебе и у Тебя и вечную жизнь, и всегдашнее успокоение. Скажи же мне, припадающему к стопам Твоим и умоляющему Тебя, Боже мой, скажи, по милосердию Своему к недостойному рабу Твоему, скажи мне: предшествовал ли младенчеству моему какой-либо другой возраст жизни моей, для меня уже не существующий, или этот возраст ограничивался только тем состоянием, какое провел я в утробе матери моей? Ибо и об этом состоянии, проведенном мною в матерней утробе, сообщено мне некоторое понятие, да и сам я видел беременных женщин. Что же перед тем было со мною, Радость моя, Утеха моя, Боже мой, был ли я до того где-нибудь или чем-нибудь? И нет у меня никого, кто бы сказал мне что-нибудь на это: ни отец, ни мать, ни опыт над другими, ни память моя не могут дать мне ответа. О, не посмевайся надо мною, когда я спрашиваю об этом, Ты, заповедующий мне Тебя, Бога, славить и хвалить за все то, что познал я, и Тебя Господа исповедовать.

Исповедую Тебя и Тебе исповедуюсь, Господи Боже мой, Владыко неба и земли, хвалу Тебе воздавая и за то первобытное состояние мое, какое предшествовало младенчеству, и за самое младенчество мое, чего я не помню, но относительно чего дал Ты возможность человеку делать догадки и заключения из наблюдений над другими и о себе, и верить о себе многому на основании свидетельств кормилиц и нянек. Ибо я существовал и жил тогда еще, хотя знаков для выражения и сообщения другим чувств и ощущений бытия своего и жизни своей стал искать уже под конец младенчества. И откуда такое оживотворенное существо могло произойти, как не от Тебя, Господи? Есть ли и может ли быть такой художник, который бы сам себя сотворил? Или можно ли представить себе другую конечную причину нашего бытия и нашей жизни, кроме Тебя, Господи, как Творца и Зиждителя нашего, Которому нераздельно присущи бытие и жизнь, так как Ты Сам – высочайшее бытие и высочайшая жизнь? Ты – Всевышний и не изменяешься. Для Тебя настоящий день никогда не проходит, хотя он и в Тебе проходит, потому что и это все в Тебе; иначе не было бы для него путей прохождения, если бы Ты не содержал его в Себе. И поелику лета Твои не оскудевают (Пс. 101, 28), то эти лета Твои – не всегдашний ли, один и тот же непрерывный день? И сколько уже дней наших и предков наших протекло через этот Твой никогда и ни в чем не изменяющийся – всегда настоящий день, и из него или в нем получили видоизменения, как бы они ни видоизменялись, а сколько и еще пройдет их в разных видоизменениях, каковы бы эти изменения ни были, Ты всегда и неизменно один и тот же (там же); и все наше прошедшее и все наше будущее у Тебя совершается в вечнонастоящем. Что за беда, если кто и не поймет слов моих? Довольно для него, если он скажет: что это значит? Пусть удовольствуется и этим, а вместе с тем пусть возжелает лучше не ища находить Тебя, нежели ища не находить Тебя.

Глава 7

Услышь меня, Господи! Горе грехам человеческим! И это говорит человек, и Ты милосердствуешь о нем, потому что Ты сотворил его, греха же не сотворил в нем. Кто же изобразит мне младенчество мое и расскажет о грехах его? Ибо кто чист от греха перед Тобою? – Никто, ни даже младенец, хотя бы и один день жития его был на земле. Кто передаст мне это? Неужели какой-нибудь теперешний маленький ребенок, в котором я вижу то, чего не припоминаю о себе? Итак, в чем же я тогда погрешил или чем? Не грешил ли я тем, когда разевал рот и жадно ловил им сосцы матери с плачем? Ибо если бы я теперь стал делать это, разевая таким же образом рот свой, конечно, не на сосцы, а на соответствующую возрасту моему пищу, то надо мною стали бы смеяться, и я точно подвергнулся бы справедливым укоризнам. Следовательно, я делал тогда то, что заслуживало порицание; но так как я не понимал этого и не мог понимать, то и не было причины, да и незаконно было бы по принятым в обычае правилам ставить мне это в вину, ибо от подобных поступков мы освобождаемся и отчуждаемся уже с возрастом. Но я не видел, чтобы человек в полном уме, очищая дом от сора, вместе с сором выбрасывал и добрые вещи. Неужели же, по самому времени младенчества, неукоризненны и невинны были (чтобы не сказать добры) и эти поступки. Так, например, со слезами требовать чего-нибудь вредного, сердиться и досадовать на неподвластных себе, на старших себя, даже на родителей своих и других, имеющих уже смысл и разум, за то, что они не слушаются младенческих причуд, царапаясь и кусаясь, стараться по мере сил вредить за то, что не выполняют вредоносных требований. Нельзя упрекать и винить младенцев за слабость и немощь их членов, но их душевные свойства подлежат упрекам. Я видел сам завистливого ребенка: он еще не говорил, а между тем бросал взгляды на своего молочного брата с какою-то злобною горечью, досадою и бледностью. Кто этого не знает? Говорят, что матери-кормилицы замаливат в этом случае грехи свои и отмаливают такие недостатки в своих детях, не знаю только какими средствами. Разве и это – невинность, когда видишь, что у грудей матери, при обилии и совершенном достатке молока, один ребенок не терпит при себе другого, равно нуждающегося в этой пище и питающегося только ею. Конечно, на все это смотрят ласково и терпеливо, не потому, чтобы это было дело маловажное и ничего не значило, а потому, что с течением времени это должно пройти. И с этим, пожалуй, нельзя не соглашаться; но при всем том нельзя и не следует смотреть на это равнодушно, когда вслед затем, при дальнейшем возрасте ребенка, все подобные недостатки замечаются, не одобряются, преследуются.

Итак, Господи и Боже мой, давший жизнь младенцу и облекший его в тело, одаренное всеми чувствами, какие только мы видим в себе, Ты составил его из разных членов, дал ему прекрасный вид и для самосохранения его внедрил в него все стремления, все наклонности существа одушевленного, – Ты заповедуешь мне славить, исповедовать и воспевать имя Твое, Вышний; ибо Ты – Бог всемогущий и всеблагой, хотя бы Ты и одно это соделал, чего никто другой не может сделать, кроме Тебя одного, как высочайшего Художника, Который даешь и образ, и красоту, и строй всему по Своим законам. И этот впрочем возраст, Господи, который я прожил бессознательно, но о котором я знаю по вере из рассказов другпх и заключаю из наблюдения над другими младенцами, хотя все подобные сведения имеют значительную долю верности и точности, и этот возраст с грустью и неохотно причисляю к этой жизни моей, которою я живу в этом мире. Ибо сколько могу судить по темным и неуловимым воспоминаниям об этом возрасте, а еще более по совершенному отсутствию памятования о нем, я сравниваю его с состоянием пребывания моего в утробе матери. И если я уже в беззаконии зачат есмь и во гресех роди мя маши моя, то все-таки дерзаю вопрошать Тебя, Боже мой, где я – раб Твой, Господи, где или когда был я невинным? Но в тоже время и оставляю это время, о котором дерзнул я вопросить Тебя. Да и какое мне отношение к нему, когда нет у меня о нем никаких воспоминаний, никаких следов?

Глава 8

Поступая далее, не из младенчества ли перешел я в отрочество; или – вернее, не само ли отрочество наступило для меня и заступило место младенчества? Но и младенчество не оставило меня, ибо куда ему деваться, и однако же его уже не было. Я перестал уже быть младенцем, не умеющим еще говорить, но стал уже отроком, приобретшим и дар слова. И я помню это, даже имею ясное представление о том, каким образом выучился я говорить. Меня не учили тому старшие меня так, чтобы показывали слова в каком-нибудь определенном порядке учения, как это делали впоследствии, уча меня азбуке и сочетанию букв, но я сам умом своим, дарованным мне Тобою, Боже мой, заучивал все это с помощью памяти, потому что не имел возможности выразить чувства души моей ни плачем, ни криком, ни разными телодвижениями, не мог без помощи слова передать свои желания другим, в ожидании себе от них удовлетворения. Дело было так: когда одни называли какую-нибудь вещь словом и по этому слову другие обращались к той вещи, я замечал и удерживал в памяти, что этим словом называли ту именно вещь, на которую указывали тем же словом. А что это так, очевидным становилось для меня из самих телодвижений их при этом, как естественного и общего всем народам языка, посредством которого выражается в лице, глазах, в звуке голоса и всяких движениях тела состояние души при ее желании или нежелании чего-нибудь. Так, слыша часто в разговорах одни и те же слова, при одинаковой их обстановке, я мало-помалу научился понимать их значение, и посредством этих слов, как имеющих определенное значение, доступным языком стал выражать свою волю. И сими-то знаками я выражал уже свои мысли и менялся ими с теми, среди которых жил; потом – далее – вступил в бурное общество жизни человеческой, все еще завися от власти родителей и воли старших.

Глава 9

Боже, Боже мой! Каких бедствий и посмеяний не испытал я там, когда мне – мальчику – поставляли единственным правилом жизни слушаться наставлений, чтобы в этом мире сделаться славным, успеть в науках и особенно отличиться в искусстве красноречия, служащим к приобретению миских почестей и богатств! С этой целью и отдали меня в школу для изучения наук, пользы которых я, несчастный, не понимал; а между тем, когда ленился, за учением меня секли. Так это уже водится исстари, и многие еще до нас, жившие такою жизнью, проложили эти скорбные пути, по которым и нам досталось проходить, с умножением труда и болезни у сынов Адамовых. Встретили впрочем мы людей, обращающихся к Тебе, Господи, и научились от них чувствовать и мыслить о Тебе, сколько могли, как о некоем Великом Существе, – именно, что Ты можешь, и не являясь чувствам нашим, выслушивать нас и помогать нам. И я, как мальчик еще, стал искать и просить у Тебя помощи, заступничества, убежища, призывая Тебя; я преодолевал все трудности детского языка моего; я просил, я молил Тебя, как ребенок, со свойственным ему чувством умиления, чтобы меня не секли и в школе. И когда Ты не внимал моим мольбам (что однако же не вело меня к безумию), старшие и сами даже родители, которые конечно не желали мне зла, смеялись надо мною, когда меня наказывали, что меня в те минуты еще более убивало и оставляло в душе моей самое тяжелое и грустное чувство.

Господи! Есть ли столь великие души, до того мужественные, такою пламенною любовью к Тебе привязанные, есть ли, говорю, такие великие характеры, такие возвышенные личности, которые из совершенной преданности к Тебе ни во что вменяли бы и козлы, и когти, и всякого рода орудия мучений, презирая сами мучения, об избавлении от которых со страхом умоляют Тебя повсюду, и с равнодушием относились к тем, которые страшатся таковых мук, подобно тому, как родители наши бывают равнодушны к мучениям, которым подвергаются дети их от учителей? И мы не менее боялись этих мучений и не менее молили Тебя об избавлении нас от сего; а между тем грешили, не прилагая того старания по своим занятиям ни в писании, ни в чтении, ни в размышлении, какого требовали от нас. У меня не было недостатка ни в памяти, ни в уме, которыми благоволил Ты, Господи, наделить меня щедро, по моему возрасту; но я любил игры и был за то наказываем теми, которые сами тоже делали. Но забавы старших называются делом, а детские игры, когда они случаются, преследуются ими; и бедных детей никто не жалеет, будут ли они мальчики, или девочки, или те и другие. Разве кто из здравомыслящих судей одобрит, например, хоть бы этот поступок надо мною, когда меня наказали за то, что я играл в мяч, будучи мальчиком, и эта игра помешала мне скорее выучить урок, над которым с отвращением я посмеялся бы только, будучи в совершенном возрасте, или тот же здравомыслящий судья разве не скажет, что тот самый, который наказывал меня, не менее, если не более, был виноват, когда в каком-нибудь ученом споре, оставаясь побежденным от своего соперника, более мучился завистью и досадою, нежели я, оставаясь побежденным от своего товарища в искусстве играть в мяч.

Глава 10

И однако же я грешил, Господи Боже, Творец и Промыслитель всего в мире, но грешников только Промыслитель. Господи Боже мой! Грешил я, поступая вопреки правилам и повелениям родителей и учителей. Ибо впоследствии я мог получить пользу от всего того, чему они хотели выучить меня, с какою бы целью они меня ни учили. Но я, не избирая лучшего, был непослушен и, увлекаясь играми, любил кичливые победы в состязаниях и раздражал в себе слух вымышленными рассказами, и чем сильнее они возбуждали меня, тем с большим любопытством стремился я на зрелища и на игры старших себя, так высоко ценимые в свете, что отличаются на этих играх и зрелищах, в сознании собственного достоинства, все почти желают того же и детям своим; а между тем охотно дозволяют сечь детей, если на них отвлекаются они от той науки, которая впоследствии дала бы им возможность блистать в свете. Виждь это, Господи, воззри на нас милосердно, избавь нас, уже обратившихся к Тебе и не призывающих Тебя; избавь и тех, которые еще не обратились к Тебе и не призывают Тебя, да обратятся и призовут, и избавишь их.

Глава 11

Слышал я, будучи еще отроком, о жизни вечной, обещанной нам, по человеколюбию Господа Бога нашего, в уничиженном состоянии снизшедшего к нашей гордыне, и еще от утробы матери моей, которая много надеялась на Тебя, я знаменовался крестом Его и вкушал соль Его¹. Ты видел, Господи, как я, будучи еще ребенком, однажды вдруг заболел затвердением желудка, так что едва не умер было от воспаления. Ты видел, Боже мой, ибо Ты и тогда был хранителем моим, с каким расположением души, с какою верою просил я у благочестивой матери моей и у общей нашей матери – Святой Церкви Твоей – крещения во Христа Твоего, Бога и Господа моего. И смущенная мать моя, по плоти, еще сильнее желавшая чистым сердцем, по вере в Тебя, родить меня для вечного спасения, уже спешила с заботливостью приготовить все, чтобы я омылся и освятился спасительным таинством, исповедуя Тебя, Господи Иисусе, во оставление грехов; как вдруг я выздоровел. Таким образом очищение мое было отложено; как будто нужно было, чтобы я еще сквернился в жизни; так как очевидно, что виновность в осквернении грехами была бы больше и опаснее после купели крещения. Итак, я уже веровал, как и мать моя, и весь дом наш, кроме одного отца, который однако не превозмог во мне силы матерней любви и не мог помешать мне уверовать во Христа, в Которого он еще не веровал. И мать моя заботилась о том, чтобы Ты, Боже мой, был мне Отцом, более нежели он, в чем Ты и помог ей превозмочь мужа, которому впрочем она усердно служила, потому что и в этом она повиновалась Твоему велению.

Желал бы знать, Боже мой, молю Тебя, если только Тебе угодно это, с какою целью отсрочено было мое крещение: ко благу ли моему, мне как бы послаблены были узы греха, или не послаблены? Еще и теперь часто от многих слышится: оставь его, пусть делает, что хочет, он еще не крещен; однако же относительно здоровья тела мы не говорим: оставь его, пусть покрывается язвами, он еще не выздоровел. Не лучше ли было бы, если бы я скорее исцелился, благодаря заботливости приближенных ко мне и моей собственной, чтобы воспринятое спасение души моей, Тобою дарованное, безопасно было под покровом твоим? Да, лучше! Но мать моя предвидела, сколько и какие волны искушений грозили мне по выходе из детства; и она лучше хотела, чтобы эти волны наводнили землю, еще грубую, и в ней же сокрушилась, а не тот образ, в который эта персть должна была затем облечься и который и должен был потом воспринять.

Глава 12

Невзирая однако же на то, я в детстве своем, за которое не столько боялся, сколько за юношеский возраст, не любил учиться и досадовал, когда меня принуждали к тому; при всем том меня все-таки заставляли учиться, и благо для меня это было, но я нехорошо поступал, учась только по принуждению. И всякий, кто делает что-либо неохотно, по одному принуждению, нехорошо делает, хотя бы то, что он делает, и доброе дело было. Да и те, которые делали мне насилие, нехорошо поступали; но благо в этом для меня зависело от Тебя, Боже мой. Ибо они, заставляя меня учиться, ничего не имели в виду, кроме удовлетворения ненасытимым желаниям богатства и славы. Ты же, у кого и волосы на голове нашей все сочтены (см. Мф. 10, 30), погрешности и заблуждения понуждавших меня учиться обращал в мою пользу, а мое отвращение от учения, непокорность и ослушание учителям вменял мне же в наказание, которого я заслуживал тем, что не хотел учиться, и своим ослушанием, – такой маленький мальчик и такой грешник! Таким образом из того, что другие делали в отношении ко мне нехорошего, Ты извлекал для меня пользу; а за то, в чем я сам грешил, делал праведное мне же возмездие. Ибо Ты заповедал и постановил правилом, и так оно бывает, чтобы всякий беспорядок в жизни носил в себе соответственное наказание.

Глава 13

Но от чего ненавидел я греческий язык, которому меня учили с малолетства, я и до сих пор не могу себе объяснить надлежащим образом. Я весьма любил латинский язык, но не то в нем, чему учат первые учители, а то, чему учат так называемые грамматеи (grammatici). Ибо и эти первые (латинские) начатки учения, когда учат нас читать и писать, и считать, были для меня не менее тягостны и сопровождались наказаниями, подобно всякой греческой грамотности. От чего же и это, как не от греха и суетности жизни, потому что я был плоть, был ветер, который блуждает и не возвращается? Но это первоначальное учение, как более близкое, более верное и определенное, которое и подавало мне всегдашнюю пищу, так что я всегда имею возможность с охотою и прочитать, что нахожу в письменности, и сам написать, что захочу, конечно, лучше тех наук, по которым заставляли меня, обременяя память, заучить странствования или похождения (errores) какого-нибудь Энея, оставляя в забвении собственные заблуждения (errores) мои, и оплакивать смерть Дидоны, убившей себя из любви, между тем как я несчастнейший, убивая себя подобными занятиями, сам умирал и, не чувствуя того, удалялся от Тебя, Боже, – жизнь моя.

И что может быть жалостнее несчастного, самого себя не жалеющего, плачущего над смертью Дидоны, умершей от любви к Энею, а не оплакивающего своей смерти, проистекающей от недостатка любви к Тебе, Боже, свету сердца моего, духовной пище души моей, животворной силе ума моего и внутренней тайне помышления моего? Между тем, я не любил Тебя и нечествовал вдали от Тебя, и когда я нечествовал, то отовсюду одобрительные отзывы слышались: браво, браво! Ибо приятельская дружба мира сего есть нечестие в удалении от Тебя; и эти возгласы: браво, браво! произносятся с тем, чтобы ими одних ободрить, а других укорить, и я не плакал об этом, а плакал о Дидоне, умершей и в могилу сошедшей от меча, сам подвергаясь неизвестной, сокрытой от меня Тобою будущности, оставив Тебя, и – как земля в землю обращаясь; и если бы мне воспретили это чтение, то я печалился бы, не прочитав того, о чем плакал. А между тем, такое безумие считается наукою почетнее и плодотворнее той, по которой я выучился читать и писать.

Но теперь, Боже мой, истина Твоя да воззовет в душе моей и скажет мне: не так, не так; первое из вышесказанных учение всеконечно лучше. Ибо ныне же я скорее готов забыть странствования Энея и все подобное тому, нежели забыть – читать и писать. Правда, на дверях школ грамматиков висят занавески, но они служат не столько почетным символом таинственности, сколько покровом заблуждения. Пусть не восстают против меня учители, которых я уже не боюсь, когда я исповедуюсь Тебе, Боже мой, во всем, что сознает душа моя, а успокаиваюсь в обличении злых путей моих, чтобы возлюбить благие пути Твои. Пусть не восстают против меня продавцы и покупатели грамматик, они не устоят против истины; ибо если я предложу им вопрос: правда ли то, что поэт рассказывает о прибытии когда-то Энея в Карфаген, то малоученые отвечают, что они не знают, а многоученые даже отвергнут справедливость этого. Но если спрошу: какими буквами пишется имя Энея, то на это все учившиеся грамоте в один голос, как сущую правду, ответят мне: пишется так и по тем правилам, как согласились и постановили между собою люди в изображении этих знаков. Притом, если бы я спросил, что для каждого из нас в этой жизни было бы более выгодно: забыть ли читать и писать или забыть эти поэтические вымыслы, то кто затруднился бы в ответе на это, если только, не потеряв памяти, сознает себя совершенно? Итак, я грешил в детском возрасте, когда этим пустым занятиям давал предпочтение в любви своей перед теми предметами, которые полезнее, – вернее, последние ненавидел, а первые любил. Само даже повторение хоть бы этих слов: один да один – два, два и два – четыре, – эта постоянная песня нестерпима была для меня; а какой-нибудь деревянный конь, наполненный вооруженными воинами, осада и пожар Трои, сама тень Креузы, – эти зрелища суетности – служили для меня призрачным наслаждением.

Глава 14

Но от чего же ненавидел я саму грамотность греческую, подобные дела воспевающую? Ибо Гомер весьма искусен в составлении таких рассказов и, несмотря на пустоту их, весьма приятен; а при всем том он мне в детстве моем не нравился. Думаю, что и для греческих отроков – тоже самое Вергилий, когда их заставляют изучать его также, как меня заставляли изучать Гомера. Очевидно, что трудность, именно, одна трудность в изучении чужестранного языка, как бы желчью, отравляла для меня всю приятность греческую в баснословных рассказах. Я не понимал там ни одного слова, а меня заставляли знать то суровыми угрозами, то наказаниями. Было же время, когда я в младенчестве также ничего не знал из латинских слов; однако же через наблюдения и замечания выучился им и стал понимать без всякого страха и мучения, среди ласк кормилиц моих, шуток – забавлявших меня и удовольствий – игравших со мною, выучился тому, без всяких карательных понуждений, будучи побуждаем к тому собственным сердцем. Мне нужно было выражать свои чувства, а это было невозможно без заучивания кое-каких слов, но не от учителей, а из живых разговоров, посредством которых и я передавал другим то, что чувствовал. А из этого само собою открывается, что для приобретения и усвоения таких познаний гораздо действительнее свободная любознательность, нежели боязливая и запуганная принужденность. Но и этой свободы порывы сдерживаются строгою необходимостью по законам Твоим, Боже, Твоим законам, сильным и мощным, которые, начиная от розги учителей до мученических пыток, всюду примешивают спасительную горечь, возвращающую нас к Тебе от пагубных удовольствий, удалявших нас от Тебя.

Глава 15

Услыши, Боже, молитву мою, да не изнеможет душа моя под пестунством Твоим; и я не престану исповедовать перед Тобою и славить неизреченное Твое ко мне милосердие, которое явил Ты мне, изведя меня от всех пребеззаконных путей моих; превыше всех тех обольщений, которыми я увлекался; и я возлюблю Тебя всем существом моим и предамся Тебе всецело, и Ты избавишь меня от всякого искушения навсегда. Ибо Ты, Господи, Ты – Царь мой и Бог мой, Тебе и должно служить все, чему только выучился я полезному в детстве своем, – Тебе должно служить все, что и говорю, и пишу, и читаю, и считаю, так как Ты, когда я занимался чем-нибудь суетным, вразумлял меня и прощал мне мое грешное удовольствие при этих суетных занятиях. Много и полезного вынес я из отроческого учения, а много и такого, что относится уже к предметам превыше суетных: в этом и состоит безопасность пути для отроков.

Глава 16

Но – увы! Кто устоит перед силой нравов и обычаев человеческих? Она, вечно властвуя, постоянно увлекает детей Евы в море великое и страшное, где едва спасаются и на кораблях. Не этою ли силою и я увлеченный читал о Юпитере и громовержце, и прелюбодее? И как то и другое несовместимо, то придумано оно, конечно, для того, чтобы действительному любодеянию иметь опору для подражания, прикрываясь мнимым авторитетом громовержца. И чей трезвенный слух из призванных учителей не оскорбится, слушая человека – своего собрата, когда он во всеуслышание говорит: «Все это выдумал Гомер, и свойства человеческие приписал богам; но я лучше хотел бы, чтобы свойства божеские были приписываемы нам»². Но вернее можно сказать, что это выдумал скорее он сам, приписывая в тоже время людям порочным свойства божественные, чтобы пороки не считались пороками, и чтобы всякий, кто ни делал бы их, казался подражающим не людям грешным, но богам небожителям.

А между тем в тебя, адский водоворот, стремятся сыны человеческие и платят еще за твою науку; притом смотрят на это, как на великое дело, так что все это совершается публично, в открытых местах, под покровительством законов, обеспечивающих учителей наградами и постоянным содержанием. Указывая на все это, с гордостью говорят: здесь изучается искусство слова, здесь приобретается красноречие, столь необходимое для убеждения и взаимного объяснения. Да, действительно, мы не понимали бы этих слов: золотой дождь, недра, высота сводов небесных и тому подобные выражения, какие начертаны там, если бы Теренций не вывел на сцену порочного юношу, который, рассматривая какую-то написанную на стене картину (изображавшую, как Юпитер нисшел в недра Данаи каким-то золотым дождем, как он через это соблазнил ее), – представлял при этом себе в Юпитере пример разврата. И смотри же, как этот юноша разжигает в себе похоть, как бы по указанию самого бога. «И какого бога?», – замечает Теренций. «Бога – потрясающего громами своды небесные. И мне ли, человеку пресмыкающемуся на земле, не делать того же? Да, я это сделал, и сделал это тем охотнее»³. Конечно, слова эти, по причине своего порочного содержания, не разъясняются, но они внушают смелость к совершению пороков. Я не обвиняю слова, как сосуды избранные и честные, но обвиняю греховный напиток, которым напаяют нас из них безумные учители; и если бы мы не стали пить этого напитка, то они стали бы наказывать нас, не слушая никакого здравого оправдания. А между тем, Боже мой (перед взором Твоим мне можно смело воспоминать об этом), я несчастный охотно, даже с удовольствием изучал все это, и за то называли меня мальчиком, подающим добрые надежды.

Глава 17

Дозволь мне, Боже мой, сказать нечто и об уме моем, – Твоем даре, на какие тратил я его нелепости. Мне часто давали дело, довольно тревожное для души моей, заставляя меня то обещанием наград, то угрозою наказаний произносить слова Юноны, как она гневалась и скорбела, когда не могла отвратить от Италии вождя тевкров (троянцев). Я никогда не слыхал, чтобы Юнона говорила что-нибудь подобное, но мы должны были идти по следам поэтических вымыслов и рассказывать свободною речью то, что поэт говорил стихами. И чем кто сообразнее с положением представляемого лица выражал в себе страсти гнева и скорби, словами точь-в-точь передающими мысли, тем более заслуживал он ободрения и похвал. Что мне из этого, о, истинная жизнь моя, Боже мой, что мне рукоплескали, когда я декламировал, и восхваляли меня перед многими сверстниками и товарищами? Не все ли это дым и ветер? Неужели ничего не было иного, в чем бы можно было мне упражнять свой ум и язык? Хвалы Твои, Господи, хвалы Твои, посредством упражнения в божественном Писании Твоем, могли бы составить наилучшую победу и торжество для души моей, и я не сделался бы через суетные занятия нелепостами постыдною добычею властей воздушных, коим, как духам падшим, приносятся жертвы не одним способом, а многоразлично.

Глава 18

Что же удивительного, если я по увлечению вдавался в такую суету и удалился от Тебя, Боже мой, когда мне представляли в пример таких людей, которых порицали и осмеивали в то время, как они о делах своих, и не дурных, выражались с примесью варваризмов и солецизмов, а напротив того хвалили и превозносили их, когда о собственных пороках рассказывали изящно и увлекательно, чистою и правильною речью, – и представляли их конечно для того, чтобы в первом случае не подражать, а во втором подражать им? Ты видишь это, Господи, и хранишь молчание, долготерпеливый, и многомилостивый, и истинный. Неужели и всегда будешь хранить такое молчание? И ныне Ты изводишь из сей ужаснейшей бездны душу, ищущую Тебя и жаждущую утешения Твоего, – душу, взывающую к Тебе: внемли, Господи, гласу моему; Тебя призываю, помилуй меня и услыши меня; сердце мое говорит перед Тобою Твое слово: «ищите лица Моего»; и я ищу лица Твоего, Господи (см. Пс. 26, 7, 8; Зах. 13, 9). Ибо от лица Твоего удаляются те, которые пребывают во тьме греховной, и удаление от Тебя, равно как и возвращение к Тебе, измеряется не расстоянием мест и не числом шагов. Так, разве поминаемому в притче сыну Твоему младшему нужны были кони и колесницы или корабли, разве улетал он на крыльях ветра или сам своими ногами совершал путешествие, чтобы в недалекой стороне, живя распутно, расточить часть свою, которую Ты дал ему, когда он удалялся, оставляя Тебя? Мил Ты был ему, когда выделял ему часть его; но стократ милее стал Ты для него, когда он возратился к Тебе в нужде (Лк. 15, 12–32). Поэтому, удаление от лица Твоего состоит именно в похоти страстей, или, что тоже, во тьме греховной.

Виждь, Господи Боже, виждь и потерпи, что видишь, как тщательно сыны человеческие соблюдают законы букв и слогов, передаваемые им преемственно от их учителей, а принятые от Тебя раз и навсегда неизменные законы вечного спасения оставляют без внимания. Если бы кто из преподающих общепринятые правила звуков произнес, вопреки грамматике, без придыхания первого слога слово: ото вместо homo, то он подвергся бы за это большим преследованиям, чем в том случае, когда бы он, вопреки Твоим заповедям, возненавидел самого человека, будучи человеком. Как будто каждому человеку ненавистнее его противник, чем сама ненависть, и как будто он этою ненавистью больше вредит своему противнику, преследуя его, чем самому себе, питая в сердце своем эту ненависть. И действительно, законы слова не глубже законов совести напечатлены у нас: не делать другим того, чего себе не желаем. О, как Ты неисследим в Своих непостижимых судьбах, Боже единый великий, по непреложному закону Своему, помрачающий карательными ослеплениями противозаконные пожелания наши! Когда человек ищет славы в красноречии, то, предстоя перед судьею, окруженный множеством народа, преследуя неумолимою ненавистью своего соперника, он со всей осторожностью бережется, чтобы не сделать какой-нибудь погрешности в языке⁴, а не старается предохранить себя и не страшится, в сумасбродстве и неистовстве, убить собрата своего среди собратов.

Глава 19

Ия, бедный мальчик, стоял уже над самой пропастью подобной нравственности, и школа детского воспитания моего была такова, что я боялся допускать в речи варваризм, а не боялся, погрешая против правильности и чистоты речи, завидовать говорившим правильно и хорошо.

Говорю это и исповедуюсь Тебе, Боже мой, в том, за что меня хвалили те, угодить которым было тогда моею единственною честью. Ибо я не видел той бездны нечестия, в которую низринут был вдали от Тебя. Было ли что хуже меня в этом отношении (чем даже возбуждал я зависть к себе), когда из привязанности к разным играм и увеселительным забавам, из пристрастия к театрам и зрелищам с томительным желанием подражать им я нередко обманывал и надзирателя свего, и учителей, и самих родителей, употребляя на то всякую ложь? Я даже воровал из родительской кладовой или со стола, то для удовлетворения склонности к лакомству, то для того, чтобы поделиться с другими детьми, которые за то допускали меня к своим играм, разделяя их со мною. И в этих играх, побуждаемый суетным желанием первенства, я часто пускался на хитрости и даже обман для одержания побед. А между тем в других ничего я так не ненавидел, ничего так не преследовал, как подобные поступки; если же сам в них попадался, то всегда больше упорствовал, нежели уступал, и это ли невинность детская? Нет, Господи, нет; молю Тебя, Боже мой! Ибо все то, что выносится у нас в детстве из-под опеки надзирателей и учителей, переходит потом к правителям и царям, и от орехов и мячиков, и воробьев переносится к золоту, поместьям, рабам; то есть все пороки детства переходят на последующие затем возрасты – в соответствующем изменении, точно также, как и детские розги заменяются впоследствии более суровыми наказаниями. Итак, Царю наш, Ты только выражение смирения одобрил в возрасте, когда сказал: таковых есть Царство Небесное (Мф. 19, 14)

Глава 20

При всем том, приношу Тебе, Господи, благодарение, Тебе, Всевышнему и Всеблагому Творцу и Правителю вселенной, Тебе, Богу нашему, хотя бы Тебе благоугодно было, чтобы мое существоваше продолжилось не далее детства. Ибо я и тогда существовал, жил и сознавал свое бытие, заботясь о своем самосохранении, как образе таинственнейшей Единицы, от Которой я произошел; охранял по внутреннему влечению целость чувств моих и в самых малых вещах и в размышлении о них услаждался истиною. Я не хотел обманываться или подвергаться обманам, память у меня была хороша, в речи своей я старался соблюдать изящество, в дружбе находил удовольствие, избегал уныния, не терпел отчуждения и невежества. Чему же не надивиться и чему не нахвалиться в таком одушевленном и оживотворенном существе? Но все это – дары Бога моего; ничего я не дал сам себе; и все это – добро, и все это – я. Итак, благ Тот, Кто создал меня, Сам Он – благо мое, и я в восторге перед Ним от этих благ, которыми пользовался, быв еще мальчиком. Тем только грешил я, что не в Нем Самом, а в себе и в других тварях Его искал удовольствий, всего высокого и изящного, всякой правды и истины; и таким образом впадал в томление и крушение, в смятение и замешательство, в ошибки и заблуждения. Благодарю Тебя, Сладость моя, и слава моя, и упование мое, Боже мой; еще и еще благодарю Тебя за дары Твои, только сохрани их мне. И таким образом соблюдешь Ты меня, и дары, которые Ты мне даровал, умножатся и усовершатся во мне, и сам я пребуду с Тобою; ибо я вот и бытие мое – от Тебя.

Книга вторая

В этой книге блаженный Августин переходит к следующему возрасту и с тяжелым чувством вспоминает о первом виде юношества, то есть о шестнадцатом годе жизни своей, проведенном в родительском доме, после школьных занятий, в баловстве и удовлетворении прихотям. Вслед затем строго и беспощадно осуждает он себя за такое поведение и особенно за ту кражу, которую производил он в то время со своими приятелями.

Глава 1

Хочу теперь припомнить прошлые мои грехопадения и растление души моей, не с тем, чтобы любоваться ими, но чтобы тем более возлюбить мне Тебя, Боже мой. Вспоминая о путях нечестия своего и с горьким чувством размышляя об этом времени жизни своей, я делаю это именно из желания тем крепче возлюбить Тебя, чтобы Ты сделался предметом любви моей, любви необманчивой, неисчерпаемой и неизменчивой, и чтобы Ты собрал меня, растерзанного и разбросанного по частям, воедино, после того, как я, удалившись от Тебя одного, исчезал в рассеянии. Было время в юности моей, когда я сгорал от снедающего меня адского пламени плотских похотей и погрязал в тине тайных любовных похождений; и лицо мое иссохло; и весь я мерзок стал перед Тобою, любуясь только собою и стараясь нравиться любившим меня.

Глава 2

Ив чем же находил я удовольствие, как не во взаимной любви – в том, чтобы любить и быть любиму? Но в этой любви не доставало между любящими душами той меры или сдержанности (modus), которую дает светлый взгляд и доброе направление дружелюбия; напротив того, в первые же годы юности моей – этого самого кипучего родника нечистых плотских вожделений – поднялась во мне буря страстей и омрачила ими сердце мое до того, что я не отличал светозарной чистоты любви от мрачной нечистоты похотения. То и другое волновалось и перемешивалось во мне в беспорядке, увлекая слабый возраст по стремнинам страстей и погружая его в бездну пороков. Гнев Твой тяготел на мне, Господи, но я не замечал и не понимал этого. Я как бы оглох от звука цепей бренности моей и не хотел прислушиваться к ним; это было уже наказание за гордость души моей; и я дальше и дальше удалялся от Тебя, а Ты не останавливал меня; даже постыдными делами своими, на которые был я слишком падок, не стыдился гордиться, как подвигами какими-нибудь, стараясь превзойти других позорным удальством, потому только, что им восхищались в кругу своевольного юношества, а Ты всё молчал. О глупый и пошлый восторг! О бессмысленное удовольствие! И Ты все это терпел тогда, как бы не обращая внимания, а я удалялся от Тебя все дальше и дальше, повсюду посевая для себя пагубные семена болезней и огорчений, гордясь самым отвержением и бессилием своим.

И в ком мне можно было найти тогда человека, который бы принял во мне участие и вывел меня из этого бедственного положения, обратил скоропреходящие удовольствия мои во благо мне и положил конец их обольстительной силе, направив бурные волны возраста моего к берегу супружеской жизни? Здесь нашли бы они себе безопасную пристань (если без того не могли успокоиться), удовлетворяясь целью чадорождения, как предписывает закон Твой, Господи, по которому Сам Ты через нас творишь и образуешь преходящие поколения смертных, силен будучи с кротостью и терпением очистить нас от всяких беспорядков, не имеющих места в вертограде Твоем? Ибо всемогущество Твое – недалеко от нас, хотя мы и удалились от Тебя. О если бы я по крайней мере внял глубже гласу грома Твоего небесного: но таковые (т. е. вступающие в брак) будут иметь скорби по плоти, а мне вас жаль, и хорошо человеку не касаться женщины, и неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене (1 Кор. 7, 1, 28, 32–34). О если бы я выслушал эти слова с большею внимательностью и заботливостью, и, сделавшись скопцом для Царства Небесного (Мф. 10, 19, 12), с большим счастьем ожидал бы объятий Твоих!

Но я, несчастный, сгорал огнем страстей в удалении от Тебя, попрал все Твои законы и не избежал за то праведных наказаний Твоих; и кто из смертных не испытывает этого? Ибо Ты всегда сопровождал меня и милосердием Своим, и строгостью Своею, и все законопреступные удовольствия мои растворял самыми горькими последствиями и какою-то неизъяснимою досадою, заставляя тем самым меня искать удовольствий безупречных; и где бы я мог найти такие удовольствия, нигде не находил их, кроме Тебя, Господи, кроме Тебя, Который созидаешь труд на повеление (Пс. 93, 20), поражаешь и исцеляешь, мертвишь и живишь (Втор. 32, 39; 1 Цар 2, 6), чтобы нам не умереть в отчуждении от Тебя. И где же я был и как долго скитался вдали от истинных утешений дома Твоего? В течение всего шестнадцатого года жизни моей сумасбродство и бешенство плотских похотей, извиняемых бесстыдством и беспутством человеческим, но воспрещаемых законом Твоим, обладало мною, и я совершенно предавался им. Домашние и ближние мои не заботились извлечь меня из этой бездны посредством супружства: они заботились только о том, чтобы я успевал как можно более в науке красноречия и сделался великим оратором.

Глава 3

Ив этом-то именно году прекратились школьные занятия мои. По возращении моем из Мадавра – соседнего города, где положено уже было начало моему путешествию для изучения словесных наук и красноречия, – делались в доме моем приготовления к дальнейшему путешествию из Карфагена, не столько по достаткам и средствам довольно бедного отца моего, гражданина города Тагаста, сколько по его сильному желанию и твердой воле. И кому я это рассказываю? Конечно, не Тебе, Боже мой, но перед Тобою говорю об этом роду моему, роду человеческому, рассказываю я о родительских издержках и заботах для моего образования. К чему и для чего рассказываю? К тому и для того, конечно, чтобы всем и каждому, кто бы ни прочел эти строки, лучше поразмыслить, о чем наиболее должны мы взывать к Тебе, Боже, и чего просить у Тебя, и Ты чему более внимаешь, как не душе, исповедующей Тебя и исповедующейся Тебе, и живущей по вере в Тебя? Кто не превозносил тогда похвалами отца моего за то, что он ничего не щадил для образования сына, несмотря на ограниченность состояния своего и отдаленность моего путешествия, тогда как многие из сограждан его, гораздо более достаточных, не заботились столько о детях своих? Между тем тот же отец мой нисколько не обращал внимания на мое нравственное состояние и чистоту моего поведения, не заботился о том, чтобы я преуспевал в духовной жизни для Тебя; он желал одного только, чтоб я был красноречив, хотя бы оставался без всякого понятия о Тебе, Боже, едином истинном и благом Владыке нивы твоей⁵ – души моей.

На шестнадцатом году, как уже было выше сказано, когда я находился в родительском доме и оставался по домашним обстоятельствам в совершенной праздности, оставив вовсе и школьные занятия, терния похотей покрыли главу мою и не было у меня руки, охраняющей от них. Даже сам отец мой, видя меня в публичных банях достигшим возмужалости, в поре к деторождению, и в тоже время замечая во мне пылкость юношескую, любовался этим и как бы заранее восхищался уже будущим потомством, о чем с восторгом говорил и матери моей; это было не что иное, как состояние опьянения, в котором мир сей, забыв Творца своего, вместо Тебя возлюбил тварь Твою, и, оставив духовное питие святых велений Твоих, погрузился в бездну плотских похотей греховной воли своей. Но Ты в сердце матери положил уже основание храму Своему и начало святому жилищу Твоему. Я был еще в числе оглашенных, и притом с недавнего времени. Поэтому мать моя объята была благоговейным страхом и трепетом; и так как я не был еще в числе верующих, то она боялась за меня, чтобы я не пошел по путям стропотным, по которым ходят отвращающиеся от лица Твоего.

Увы мне! И я дерзаю говорить, что Ты, Боже мой, безмолвствовал, когда я удалялся от Тебя более и более. Правда ли, будто Ты безмолвствовал в отношении ко мне? А чьи же это были слова, как не Твои, слова через посредство матери моей, верной рабы Твоей, этот голос, который доходил от Тебя до ушей моих? Но и этот голос не проникал в мое сердце, и я не внимал ему. Мать моя желала и с особенною заботливостью внушала мне наедине, как припоминаю себе, чтобы я не любодействовал; в особенности же – чтобы удалялся от прелюбодеяния с замужними женщинами. Но эти внушения и советы матери казались мне женскою слабостью и я стыдился следовать им. Между тем это был голос Твой, а я не замечал и не понимал этого; я думал, что эти слова не от Тебя исходят, что она говорит их от себя, тогда как они исходили ко мне через нее именно от Тебя, и в лице ее – сын ее, сын рабы Твоей, раб Твой – уничижал Тебя. Но я всего этого не понимал и стремглав бросался на всякое дурное дело с таким ослеплением, что среди сверстников, с хвастовством рассказывавших о своих дурных поступках, как о каких-нибудь подвигах, и тем более гордившихся ими, чем они были постыднее, мне становилось стыдно, если я отставал от них, так что в этом обществе приходилось краснеть не за пороки, а за добродетель, и потому я пускался на подобные дела не только по пристрастию к ним, но и по соревнованию к удальству и отличию. Что постыднее порока? А я, чтобы избежать стыда, делался порочнее; если же не представлялось мне случая перещеголять приятелей распутством, то я выдумывал то, чего вовсе не бывало со мною, чтобы не показаться в виду других тем презреннее, чем на деле был невиннее, и чтобы непорочности не сочли за пошлость.

Вот с какими спутниками ходил я по путям вавилонским и валялся в грязных нечистотах, как бы в душистых травах и благовонных мазях. А в самой середине этого омута, в котором погрязал я, попирал меня невидимый враг и увлекал меня, потому что я был уклонен в увлечение. И мать моя по плоти, убегавшая из среды Вавилона и только следившая по окраинам его, хотя и увещевала меня к целомудрию, но с другой стороны старалась устроить мою судьбу согласно с желаниями своего мужа, считала вредным и опасным для моей будущности узами супружеской любви смирить и обуздать порывы страстей моих, если уже нельзя было вовсе устранить их. Она боялась, чтобы надежды, подаваемые мною, не были разрушены ранним супружеством; не те надежды, которые возлагала она на Тебя в будущем веке, а надежды на мое в сем веке образование, какое видеть во мне чрезмерно желали и отец и мать: отец, который о Тебе почти ничего не думал, а обо мне ничего, кроме суетного; и мать, которая не только не считала светское образование препятствием к познанию Тебя, но даже полагала, что оно послужит немалому к тому пособием. Так сужу я, припоминая, сколько могу, образ мыслей моих родителей. Таким образом дозволялись мне разного рода удовольствия без всякой сдержанности, разнуздывались во мне различные страсти, и на всем этом ложился мрак, закрывавший от меня, Боже мой, свет истины Твоей; тогда беззаконие и нечестие мое выступало наружу, подобно маслу на поверхности воды.

Глава 4

Закон Твой, Господи, и закон, написанный в сердцах наших, голос которого не в силах заглушить и неправда, конечно, преследует и наказывает воровство. Ибо какой вор равнодушно терпит подобного себе вора? Даже богач не терпит вора, доведенного к тому нищетою.

А я воровал не от бедности, не от крайности, а из презрения к правде и по пристрастию к неправде. Я пускался в воровство таких вещей, каких у меня и гораздо лучших было слишком много. Я воровал не для того, чтобы пользоваться кражею, а находил удовольствие в самом воровстве и грехе. Так, в соседстве с нашим виноградником было дерево груша, вся покрытая плодами, но ни по виду своему, ни по вкусу плодов непривлекательная. И вот я с подобными себе негодными мальчиками отправился туда с тем, чтобы стряхнуть эту грушу и обобрать с нее плоды среди глубокой ночи, а до того времени мы по своему гибельному обычаю шлялись и тешились по улицам и площадям; из чужого сада мы притащили огромную ношу груш, но не воспользовались ими для собственного желудка, а большею частью выбросили их свиньям, хотя кое-что и сами поели; а между тем мы делали это с удовольствием; и чем более что воспрещалось нам, тем более к тому именно мы и стремились. Вот каково сердце мое, Боже, вот каково сердце мое, над которым Ты сжалился и умилосердился, когда оно было на краю пропасти. Пусть же теперь это самое сердце исповедается перед Тобою, чего оно искало в том, чтобы быть мне злым без всякого основания (gratis) и чтобы злобе моей не было иной причины, кроме самого зла, иначе сказать, чтобы быть злым для самого зла. Ужасно и отвратительно зло, и однако же я его возлюбил, я сам возлюбил свою погибель: я возлюбил свои недостатки, свои слабости, свое падение; не предмет своих увлечений, пристрастий, падений, говорю я, нет, а сами слабости свои, само падение, сам грех, во мне живущий, возлюбил я; нечиста же душа моя и греховна, ниспала она с тверди Твоей небесной в эту юдоль изгнания, если услаждается не столько греховными предметами, сколько самим грехом.

Глава 5

Есть своего рода прелесть в прекрасных телах, и в золоте, и в серебре, и во всем тому подобном; для осязания плотского всего приятнее гармония частей; есть и для других чувств соответственно приятные свойства тел. Есть привлекательность и во временных почестях и правах силы и власти, от чего и рождается властолюбие; но ради всего этого не должно удаляться от Тебя, Господи, ни уклоняться от закона Твоего. И жизнь наша, которою мы живем здесь, имеет своего рода заманчивую прелесть по своей собственной красоте и возможности наслаждаться всею земною красотою. Само дружество человеческое, как союз любви, дорого и мило по взаимному единодушию. Но ради всех этих прелестей земных допускается грех, когда при неумеренном стремлении к ним, – как будто бы лучше их ничего не было, – забываются высокие и лучшие блага, – Ты, Господи Боже наш, и истина Твоя и закон Твой. Конечно, и в земных предметах находятся свои удовольствия, но они не могут равняться с Тобою, Боже мой, сотворившим все; ибо в Тебе только одном услаждается праведник, и Ты один составляешь отраду правых сердцем.

Когда спрашивается, по какому побуждению совершено преступление, то предполагается, что оно возможно только или из желания достигнуть так называемых земных благ, или из страха потерять их. Конечно, и эти блага прекрасны и имеют свою цену, но не следует их предпочитать другим благам, высшим и благотворнейшим. Положим, кто нибудь совершил убийство. По каким побуждениям? Или по любви к подруге ближнего своего, или по желанию воспользоваться его богатством, или по нищете, вынуждавшей грабить, чтобы было чем жить, или из опасения от него каких-либо неприятностей, или из мщения за обиду. Неужели кто-нибудь совершил бы убийство без всякой причины, находя удовольствие в самом убийстве? Кто этому поверит? Даже и тот безумный и крайне жестокий человек, о котором говорят, что он был зол и жесток почти без всяких побудительных к тому причин (gratuito potius), сделался таким не без причины, как сказано о нем же: «чтобы от досуга не окостенела рука и не оцепенела душа»⁶. От чего же это? Почему так? Оттого и потому, чтобы путем злодеяния завладеть Римом, достигнуть высших почестей, захватить в свои руки власть, обеспечить свое состояние и таким образом избавиться от преследования законов и выйти из тех затруднительных обстоятельств, в которые он поставлен был и семейным положением своим, и сознанием преступлений своих против общественного порядка. Поэтому и сам Катилина все зло делал, конечно, не из любви к самому злу, а по другим побуждениям, которые заставляли его делать это.

Глава 6

Что же я, окаянный, полюбил в тебе, о постыдное воровство мое, о гнусный поступок мой, совершенный мною ночью на шестнадцатом году моей жизни? Как воровство, ты ничего не представляло собою привлекательного; не было ли в тебе какой-нибудь особенной тайной прелести, заслуживающей упоминания? Прекрасны были плоды, которые мы воровали, потому что они были творение Твое, Источник всякой красоты и Творец всего, Боже благой, Боже – высочайшее благо, истинное благо мое: прекрасны были эти плоды; но не они были привлекательны для окаянной души моей. У меня было много своих гораздо лучших плодов, а чужие рвал я только для того, чтобы нарвать и, нарвав, выбросил их, наслаждаясь затем одним беззаконием, которым досыта восхищался. Если же и отведал их, то само воровство служило им приправой и делало их для меня вкуснее. И теперь, Господи Боже мой, я доискиваюсь того, какое удовольствие я мог находить в этом воровстве; ищу и ничего не нахожу. Не говорю уже о том наслаждении, какое мы находим в мудрости и справедливости, тут не было ничего приятного ни для мысли, ни для воспоминания, ни для чувств, ни для физической жизни; не было тут ни привлекательности для взоров, какою очаровывает нас красота светил на тверди небесной или земля и море со всеми их взаимно сменяющими друг друга явлениями; не было тут и той обманчивой и приятной прелести, какая свойственна порокам.

Так и гордость стремится к высоте, подражая Тебе, Боже; ибо Ты один – над всем и превыше всего. И честолюбие чего домогается, как не почестей и славы, так как Ты один досточтимый перед всем и препрославленный во веки? И суровая строгость властей требует, чтобы их боялись; кого же более всего надлежит боятяся, как не одного Бога, из-под власти Коего никто и ничто не может быть изъято ни в каком случае? И ласки влюбленных ждут взаимности, но ничего нет и не может быть выше Твоей любви, и с другой стороны, ничего не может быть и нет спасительнее, как любить Твою истину, всякий ум превосходящую, и Твою благость, ни с чем несравнимую. И любопытство как будто сходно с любознательностью и жаждет все постигнуть, тогда как перед Твоим всеведением ничто от Тебя не сокрыто. Даже неведение и юродство являются в виде простоты и невинности; а что прямее и непритворнее Тебя, или что незлобивее и неповиннее Тебя, тогда как коварство и злоба, по суду Твоему, сами себе враждебны и сами в себе носят наказание? И праздность как бы покоя и мира ищет; какой же покой и какой мир вернее и надежнее, как не в Тебе, Господи? Роскошь любит окружать себя обилием во всем и ни в чем не видеть недостатка; а в Тебе совершенная полнота и совершенное довольство. Расточительность прикрывается щедростью; но Податель всех благ щедродаровитейший – Ты. Скупость желает всем завладеть; и Ты владеешь всем. Зависть соревнует превосходству; а что превосходнее Тебя? Гнев ищет мщения; чья же месть правосуднее Твоей? Страх тревожит нас при всякой неожиданности и внезапности ударов, направленных на то, что мы любим, заставляя нас остерегаться опасностей и заботиться о безопасности; у Тебя же какая неожиданность, какая внезапность? Или кто отнимает у Тебя то, что Ты любишь? Или где, если не у Тебя, самая верная безопасность? Печаль сокрушает нас при потере тех предметов, в которых мы привыкли находить удовольствие; не от того ли это, что и нам не хотелось бы испытывать никаких потерь, подобно тому, как и Ты их не испытываешь?

Так любодействует душа человеческая, отвращаясь от Тебя, ища вне Тебя того, что в совершенной чистоте может быть найдено только по возвращении к Тебе. Превратно подражают Тебе все уклонявшиеся от Тебя и возносящиеся перед Тобою. Но подражая Тебе и таким образом, они тем самым свидетельствуют, что Ты – Творец всякой твари, и потому ничто не может стать вне всякого отношения к Тебе. Итак, что же мне нравилось в воровстве? И в чем я подражал при этом Господу моему, хотя погрешительно и превратно? Быть может, мне хотелось нарушать закон по крайней мере хитростью, если нельзя было силою, быть может, подобно пленнику, я являл вид ложной свободы, безнаказанно совершая то, что не было позволено, – как бы с каким-то призрачным всемогуществом. Я был тот раб, который бежит от Господа своего и гоняется за тенью. О растление, о чудовищность и уродливость жизни, о глубина смерти! Возможно ли позволять себе то, что не дозволено, ради того только, что это не дозволено?

Глава 7

Что воздам я Господу за то, что душа моя не приходит в ужас и трепет при всех этих воспоминаниях? Возлюблю Тебя, Господи, и возблагодарю, и исповедаюсь имени Твоему за то, что Ты простил мне столько злых и беззаконных дел моих. По благодати Своей и милосердию Своему Ты разрешил меня от грехов моих, так что они не существуют уже для меня. По благодати Своей Ты сохранил меня и от многих других прегрешений, которым остался я непричастен; ибо чего я не мог бы сделать, полюбив зло, для одного зла, без всяких даже сторонних побуждений? И все это, говорю я, прощено мне, и то, что я согрешал по своей воле, и то, до чего Ты не допустил меня. И кто из нас смертных, проникнутый сознанием своих слабостей и своего безумия, осмелится приписывать своим силам свою чистоту, непорочность, свою праведность, с тем, чтобы через то иметь менее побуждения любить Тебя, как бы менее необходимым для нас становилось тогда милосердие Твое, в силу которого прощаешь Ты грехи обратившимся к Тебе и оправдываешь их перед Собою правдою Своею? Даже и тот, кто по зову Твоему, последовав Твоему гласу, избежал всего того, что прочтет обо мне в этой исповеди моей, даже и тот человек не может не признать, что Тот же врач, Который исцелил меня больного, предохранил и его от всякой болезни, или, вернее, от многих болезней, и потому самому столько же, да еще и более, возлюбит Тебя, видя, что Тот, Кто освободил меня от таких тяжестей греховных, Тот Самый не допустил и его до испытания таковых тяжестей.

Глава 8

И какую пользу принесли мне, достойному сожаления, те поступки, воспоминание о которых заставляет меня краснеть, в особенности то воровство, в котором я полюбил само воровство? Именно – воровство, и ничего более, так как и само оно в себе есть ничто, и потому самому достойнее сожаления. И однако же один я не совершил бы воровства; так по крайней мере уверяет меня мое воспоминание; да, один я никогда не сделал бы этого. Стало быть, мне приятно было в этом деле и сообщество участников в воровстве. Мне нравилось не столько само воровство, сколько нечто иное; именно – нечто иное, потому что воровство само в себе – ничто⁷. Что же в самом деле правильнее и вернее? И кто вразумит меня, если не Тот, Кто озаряет светом Своим сердце мое и разгоняет тьму его? И что навело меня на мысль – предаться размышлению об этом, задавать себе вопросы и искать решения их? Если бы я в то время любил плоды, которые воровал, и желал насладиться ими, то я мог бы и один совершить такое беззаконие, для достижения своего личного удовольствия, без участия и возбуждения сообщников. Но так как я не находил в этих плодах удовольствия для себя, то все удовольствие мое заключалось во взаимном сообществе и одобрении участников преступления.

Глава 9

Что это было за расположение души? Конечно, оно было в высшей степени достойно осуждения; и горе мне было, что я имел его. Но что же однако это было? Грехопадения свои кто разумеет? (см. Пс. 18, 13)? Мы смеялись и в душе радовались тому, что обманывали тех, которые не считали нас такими проказниками и вовсе не желали видеть в нас каких-либо пороков. От чего же впрочем находил я удовольствие в совершении воровства не одному, а в товариществе? Не от того ли, что одному не так удобно и не так охотно вдоволь посмеяться? Правда, что одному себе смеяться не приходится; бывают однако с нами случаи, что мы и наедине, когда вовсе никого с нами не бывает, иногда не можем удержаться от смеха, и это бывает с нами тогда, когда что-нибудь представляется или чувствам или душе чрезвычайно смешным. Но я все-таки не решился бы один на воровство и всеконечно не произвел бы его один. Свидетелем тому перед Тобою, Боже мой, служит живое воспоминание души моей. Один я не совершил бы этого воровства, в котором источник удовольствия был не предмет, а само действие воровства; не сделал бы, говорю, потому что во мне вовсе не было к тому желания, и я не сделал бы его один. О пагубное товарищество, о необъяснимое увлечение ума и непонятное обольщение сердца – желание вредить и причинять урон другому из-за одних шуток и забав, без всякой собственной пользы и без всякого побуждения к какой-либо мести, а просто-напросто, как говорится: пойдем, подебоширим; и стыдно становится не быть бесстыдным.

Глава 10

И кто распутает все эти узлы, все эти извилины, все эти запутанности путей неправды и беззакония, так трудных к разгадке? Отвратительны они; и я не хочу более углубляться в них, не хочу более останавливать на них взора своего. К Тебе стремлюсь и Тебя жажду, Правда и Святость Вечная, в благолепнейшей красоте чистейшей светлости и неисчерпаемого довольства. Покой у Тебя ничем не возмутим, и жизнь у Тебя безмятежна. Кто входит в дом Твой, тот входит в радость Господа своего (Мф. 22, 21, 23), и тогда нечего ему уже бояться, и благо ему будет у Благого. Уклонился я от путей Твоих и пошел по распутиям, Боже мой; отошел от Тебя в страну далече, подобно евангельскому юноше блудному, и блуждал там вдали от Тебя в юности моей; оставив дом отеческий, я скитался в стране отчуждения и лишения (см. Лк. 14, 11–32).

Книга третья

Воспоминание о семнадцатом, восемнадцатом и девятнацатом годах того же возраста (юношеского), проведенных в Карфагене, где, доканчивая свое образование, Августин увлекся в дела лобострастия и впал в ересь манихеев. – Ясный взгляд Августина на погрешности и нелепости манихеев. – Матерние о нем слезы и свыше последовавший ответ о его обращении.

Глава 1

Я прибыл в Карфаген; и стали обуревать меня пагубные страсти преступной любви.

Еще не предавался я этой любви, но она уже гнездилась во мне, и я не любил открытых к тому путей. Я искал предметов любви, потому что любил любить; прямой и законный путь любви был мне противен. У меня был внутренний глад пиши духовной, – Тебя Самого, Боже мой; но я томился не тем гладом, алкал не этой пищи нетленной: не оттого, чтобы не имел в ней нужды, – но по причине своей крайней пагубной суетности. Больна была душа моя, и, покрытая струнами, она жалким образом устремилась к внешнему миру в надежде утолить жгучую боль при соприкосновении с чувственными предметами. Но если бы эти предметы не имели души, они могли бы быть любимы. Любить и быть любиму было для меня приятно, особенно если к этому присоединялось и чувственное наслаждение. Животворное чувство любви я осквернял нечистотами похоти, к ясному блеску любви я примешивал адский огонь сладострастия, и несмотря на такое бесчестие и позор, я гордился и восхищался этим, в оспеплении суетности представляя себя человеком изящным и светским. Словом, я пустился стремглав в любовные похождения, которых так жаждал, и совершенно был пленен ими. Милосердный Боже мой! Какою горькою и вместе спасительною желчью растворял Ты для меня эти пагубные удовольствия мои! Чего я не испытал? Я испытал и любовь и взаимность, и прелесть наслаждения, и радостное скрепление гибельной связи, а вслед затем и подозрение, и страх, и гнев и ссору, и жгучие розги ревности.

Глава 2

Меня увлекали еще театральные зрелища, полные картинами из моей бедственной жизни и горючими материалами, разжигавшими пламень страстей моих; и театр сделался любимым местом моих удовольствий, а обольщение – мнимою потребностью души и сердца. Что это значит, что человек любит сочувствовать представляемым в театре печальным и трагическим событиям, тогда как сам не желал бы терпеть их? И при всем том зритель выражает свое участие в этой скорби, и сама скорбь доставляет ему удовольствие. Не жалкое ли это сумасбродство? Конечно, всего более трогается чужими скорбями тот, кто сам испытывал подобные скорби; и тогда как собственные действия обыкновенно называются состраданием, сочувствие к чужим бедствиям называется состраданием. Но, скажите, пожалуйста, какое же может быть сострадание по отношению к действиям вымышленным – сценическим? Зритель нисколько не вызывается здесь ни помочь, а только сочувствует, и тем лучше для актера, чем более возбуждает он соболезнования в зрителе; если при представлении несчастий или неудач давноминувших или вымышленных зритель не чувствует соболезнования, то уходит из театра с ропотом и неудовольствием; если же зритель тронут, то со вниманием и радостью проливает слезы.

Стало быть, мы любим и скорби и слезы. Правда, всякий человек скорее желает радоваться, нежели плакать. Но если никому не хочется страдать, то быть может желательно бывает по крайней мере сострадать? И так как сострадание не обходится без скорби, то по этой-то самой причине любим мы и скорби; отсюда-то и проистекает жизненное начало дружества. Но к чему ведет, к чему клонится такое сострадание? Неужели оно должно исчезнуть в этом кипучем потоке бурных страстей, куда низвергается самопроизвольно, уклоняясь и отвращаясь от света небесного? Неужели же отвергнуть сострадание? Вовсе нет. Мы можем и должны иногда любить скорби. Но берегись сочувствовать худому, душа моя, находящаяся под покровом Бога своего, Бога отцов наших, и препетаго, и превозносимого во веки (Дан. 3, 52–56), берегись сочувствовать худому. Я и теперь сострадаю, но не так, как тогда я в театрах сочувствовал восторгам влюбленных, когда они утопали в позорных наслаждениях; а когда они разлучались или теряли друг друга, то из сострадания к ним сам печалился и сокрушался; и в том и в другом случае я находил удовольствие, хотя все это была одна мечта и выдумка театральная. Ныне же я более сострадаю и соболезную о том, кто полагает свое наслаждение в порочной жизни, нежели о том, кто терпит как бы удары от лишения пагубных удовольствий и от потери мнимого и жалкого счастья. Такое сострадание, конечно, истиннее и справедливее; но оно не доставляет удовольствий, подобно состраданию, испытываемому на театральных зрелищах. Хотя человек, сострадающий несчастью ближнего, конечно, заслуживает похвалы за свое любвеобилие; но в глубине души, по чувству истинного милосердия, он, без сомнения, желал бы, чтобы вовсе не было предметов для его сострадания. Если бы существовала злобная благость (что немыслимо), то в таком только случае и можно было бы представить себе, что существо истинно сострадательное может желать несчастных существ, как предметов для своего сострадания. Итак, есть скорбь достойная похвалы, но нет скорби достойной любви. Только Ты, Господи Боже, любишь души наши и сострадаешь им несравненно чище, выше, святее, чем мы, потому что Тебя не тревожит никакая скорбь, никакая печаль. Но кто может возвыситься до этого?

А я, несчастный, любил тогда печалиться и скорбеть, искал предметов, возбуждавших таковые чувства, и при виде чужих бедствий, вымышленных и фальшивых, мне всего более нравились те действия актеров, которые извлекали у меня слезы. И что удивительного, если я – несчастная, заблудшая овца, отбившаяся от стада Твоего и уклонившаяся от Твоего надзора, бросался куда ни попало? При этом постигали меня те любовные печали, которые впрочем неглубоко потрясали меня, потому что я не желал испытывать на деле таких приключений, на какие любил засматриваться в театре; театральные представления только поверхностно, так сказать, чесали мой слух и мое вообрашение, а затем, как и после царапания ногтями, само собою следовало воспаление опухолей, гниение и страшное разложение. И что это за жизнь моя была, Боже мой?

Глава 3

Но неизменное милосердие Твое не отступало от меня. Великим беззакониям предавался я, святотатственным любопытством оскверняя святыню Твою; оставляя Тебя, я увлекался диавольским наваждением к служению нечистым силам, принося им и нечистые жертвы от злых дел своих; но Ты все-таки вразумлял меня Своими наказаниями! Я дерзал даже во время торжественных празднеств в стенах храма Твоего осквернять себя нечистыми помыслами о плотских вожделениях и заниматься такими делами, которые убивают и тело и душу, коих плоды – смерть: и за то Ты карал меня тяжкими наказаниями. Но эти наказания Твои ничего не значат в сравнении с преступлениями моими, о Ты – неизреченное милосердие мое, Боже мой, убежище мое от тех страшных губителей, среди которых блуждал я, предавшись им всецело, далеко уклонившись от Тебя, возлюбив пути свои, а не Твои, возлюбив свободу ложную!

И сами науки словесные, пользовавшиеся особенным почетом и имевшие свое приложение при тяжбах в судебных местах, преподавались так превратно, что в них лукавство предпочиталось добросовестности. Так велико было ослепление людей, хваставшихся даже своею слепотою. Я был уже юношею совершеннолетним в школе ритора, да и мнения о себе был высокого, и не чужд был напыщенной гордости; но, при всем том, Ты знаешь, Господи, я вел себя довольно сдержанно и вовсе не позволял себе тех извращений, какие производили бессовестные извратители (eversores)⁸, среди которых я жил; я неспособен был к такому бесстыдству. Я обращался с ними и пользовался иногда их дружбою, но дела их, т. е. извращения, всегда были мне чужды, я гнушался словоизвержениями, которыми они с наглым бесстыдством преследовали застенчивую скромность неопытных, приводя их в душевное смущение своим нахальством, и тем услаждали свою злохудожную душу. Такими поступками своими риторы совершенно уподоблялись демонам. И это название их «извратители» (eversores) вполне соответствовало их делам. Ясно, что они сами были прежде извращены злыми духами – этими лживыми и лукавыми обольстителями, втайне насмехавшимися над ними, точно также, как и эти сами риторы, в свою очередь, с такою же лживостью и насмешливостью совращают других людей.

Глава 4

Среди этих учителей, будучи еще юным и неопытным, я изучал сочинение о красноречии, в котором желал отличиться с целью предосудительною и пустою, имея в виду одну пленявшую меня суетность человеческую. Следуя заведенному уже порядку обучения, я дошел до одной книги Цицерона, красноречивому языку которого почти все так много удивляются, хотя уму и сердцу – не столько. Но эта книга его содержит в себе убеждение или побуждение к любомудрию и называется Гортензий (Hortensius). И эта-то книга изменила расположение души моей; и в отношении к Тебе Самому, Господи, я почувствовал перемену и в молитвенных прошениях, и в желаниях, и в обетах. Вдруг, если не вовсе изчезли во мне, то по крайней мере потеряли свою силу все суетные надежды, и я, опытом изведав их пустоту и получив отвращение от прежних пустых занятий своих, со всею сердечною горячностью возжелал вечной мудрости, и стал помышлять о том, чтобы восстать и возвратиться к Тебе. Итак, эту книгу обратил я в свою пользу, только не для усовершенствования себя в красноречии, чего желала мать моя и за что сама платила деньги (так как это было на девятнадцатом году возраста моего, уже по смерти отца, последовавшей за два года пред тем), да и не учила меня книга эта красноречию, а руководствовала к тому, что заключала в себе по своему содержанию.

Как возжелал я, Боже мой, как возжелал я тогда воспарить к Тебе от этой земли; между тем я не знал, что Ты со мною сделаешь! У Тебя привитает мудрость. Любовь же к мудрости называется по-гречески φιλοσοφια (любомудрие), и к этому-то любомудрию завлекло меня так сильно вышеозначенное сочинение. Есть люди, которые прельщают философией, прикрывая этим величественным, лестным и почетным именем свои погрешности; и почти все такие ложные философы замечаются и указываются в этой книге; и тут-то становится ясным то спасительное предостережение Св. Духа Твоего, которое через доброго и верного раба Твоего преподано нам: смотрите, сказано, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира сего, а не по Христу, ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно (Кол. 2, 8, 9). И несмотря на то, что мне эти слова апостольские не были еще тогда известны, как Ты Сам знаешь, свет моей души – меня однако же собственно то порадовало в сочинении Цицерона, что содержание его зажгло во мне непреодолимое желание полюбить не ту или другую секту, но саму мудрость, какова бы она ни была, поискать ее, обрести, воспринять и крепко-накрепко держаться ее: одно только смущало и сокрушаю меня в этом пламенном желании моем – это то, что я не нашел там имени Иисуса Христа. А это имя по милосердию Твоему, Господи, это имя Спасителя моего, Сына Твоего, я научился любить и соблюдать в сердце своем с самого раннего детства, под руководством благочестивой матери моей, передававшей мне эту любовь вместе с молоком своим, которым кормила меня; и все, что не было запечатлено этим именем, как бы ни было само в себе истинно, полно учености и справедливости, не увлекало меня всецело.

Глава 5

Таким образом, я решился обратиться к Священному Писанию, чтобы ближе познакомиться с ним. Но скоро я увидел, что оно непостижимо для гордых умов и недоступно для юношей; оно в одно и тоже время и просто и возвышенно, а по местам покрыто завесою таинственности; и я не мог приноровиться к нему. Я не думал так, как теперь говорю, когда приступал к чтению Писания; на первый раз оно показалось мне не заслуживающим сравнения с прекрасными сочинениями Туллия (Цицерона)⁹. Цицерон был так изящен, красноречив; а Писание, говорю, так просто, положительно, и, казалось мне, даже грубо. Не умея проникать в глубину его возвышенного смысла, я не находил в нем для себя удовлетворительной пищи. Мне не нравилась внешняя оболочка языка его, а внутреннее содержание его было непостижимо для ума моего. Между тем, Священное Писание было такого свойства, что познание его и любовь к нему могли возрастать вместе с возрастом младенцев (см. Лк. 2, 40, 52); но мне хотелось быть смиренным, и, будучи напыщен высокомерием мудрых и разумных (Мф. 11, 25; Мк. 10, 15; Лк. 10, 21), я думал о себе очень много и смотрел на себя свысока.

Глава 6

Жажда истины, не познанной в источнике ее, заставила меня обратиться к философам, и я обратился к этим людям, тщеславившимся сумасбродством, людям слишком плотским и многоглаголивым, в устах коих были растянуты диавольские сети из смешения складов имени Твоего и Господа Иисуса Христа и Утешителя нашего Духа Святого. Эти имена не сходили с уст их, но оставались только на языке и разносились в одних звуках, а сердце их пусто было и далеко от истины. Они распевали только о философии и часто повторяли мне: истина, истина! Но этой истины не было у них, а преподавали одну ложь, не о Тебе только – истой Истине, но и об элементах мира сего – творения Твоего, тогда как и здраво рассуждающих о сем предмете философов я должен был бы пренебречь перед любовью Твоею, Отец мой всеблагой, Источник всякой красоты и высочайшая Красота. О Истина, Истина! Как глубоко вздыхала душа моя по Тебе и как искренно стремился к Тебе дух мой всякий раз, когда они толковали мне о Тебе на словах или в огромных книгах на различные лады! И все это походило на те блюда, в которых мне – алчущему и жаждущему – подносили вместо Тебя солнце и луну и другие прекрасные творения Твои; но это были творения Твои, а не Ты Сам, и притом – не первые творения. Ибо этим материальным творениям Твоим, хотя светозарным и сияющим на тверди небесной, предшествовали духовные творения Твои. Но я и не этих творений, а Тебя Самой, Тебя, Истина вечная, в которой нет изменения и ни тени перемены (Иак. 1, 17), алкал и жаждал; между тем, мне предлагали в этих блюдах большею частью мечты и призраки, не заключавшие в себе никакой действительности. Меня кормили баснями о небе и звездах, о солнце, о луне и т. п., вместо коих лучше уже было бы любить само солнце, саму луну, по крайней мере, для глаз истинных и необманчивых, нежели эти лживые фантастические призраки, обольщающие только душу. Впрочем, так как я о Тебе помышлял и Тебя искал, то воспринимал то, что мне сообщалось; только все, восприемлемое мною, не удовлетворяло меня, потому что составлялось не из тех стихий, которые могли бы насытить душу мою Тобою: эти фантастические мудрования, эти пустые вымыслы не давали мне о Тебе никакого понятия, так что я не столько питался, сколько истощался. Пища во сне весьма похожа на пищу в бодрственном состоянии; но ею не питаются спящие, потому что пребывают во сне. А эти фантазмы даже никакого сходства не имели с Тобою, как я вижу теперь, познав Тебя; это были призрачные ложные дела, не имевшие той верности и несомненности, какую имеют истинные дела, те, которые мы видим плотскими глазами, как земные, так и небесные: мы уверяемся в реальности их наравне с животными четвероногими и летающими; и эти тела реальнее для нас в действительности, чем рисуемые воображением. Но даже предметы, представляемые в воображении, имеют более реальности, нежели составляемые фантазиек), но не существующие на деле, великие и беспредельные призраки, которыми я тогда питался, но не насыщался. Между тем Ты, предмет любви моей, без Которого я не могу быть твердым, не составляешь тел, видимых и невидимых нами на тверди небесной. Ты создал эти тела, но у Тебя есть создания более совершенные. Сколько же далек Ты от фантастических призраков моих, или – правильнее, сколь далеки эти призраки мои от Тебя, – эти фантазмы о телах, которым на деле нет никакого соответствия! В сравнении с этим фантастическим мистицизмом, конечно, реальнее как представления о телах, действительно существующих, так и сами тела эти, хотя все это – не Ты, даже и не душа, составляющая жизнь тел. Конечно, жизнь тел лучше и реальнее самих тел. А Ты составляешь жизнь душ, жизнь жизней, которая живет сама в себе, и не изменяешься, жизнь души моей.

Где же Ты был тогда и в какой дали от меня, Боже мой? Долго на стране далекой блуждал я, в отчуждении от Тебя, живя распутно, и питался рожками от свиней, которых пас (см. Лк. 15, 15, 16). Стократ лучше басенки и рассказы грамматеев и стихотворцев, нежели эти опутывающие сети! Учение и стихотворения (поэтов) и Медея летающая сноснее каких-нибудь пяти элементов, уродливо подделанных под пять каких-то пещер темничных, никогда не существовавших и только убивающих легко вверяющихся этим сумасбродным вымыслам. В учении и стихотворениях поэтов еще нахожу долю истины, а летающую Медею хотя и восхвалял, но не признавал ее за действительность, и если доводилось слышать, что ей воспевали похвалы и другие, то я все-таки не верил ее существованию; между тем всем этим сумасбродствам, о которых сейчас говорено было, верил. О горе мне, горе! До какой степени ниспал я и какими путями низринулся в эту бездну ада! И все это от того, что я, страдая и истаивая от незнания истины, искал Тебя, Боже мой (в чем исповедуюсь перед Тобою, сжалившимся надо мною прежде, нежели я исповедал Тебя), искал Тебя не по смыслу разума, коим Ты благоволил отличить меня от животных, но по влечению плоти. Ты же был глубже моей глубины и выше моей высоты. Я столкнулся с оною женою безумною и предерзкою, о которой упоминается в Принтах Соломоновых, седящею на седалище, при дверях дома своего на стогнах, и призывающею мимоходящих: иже есть от вас безумнейший, да уклонится ко мне, и лишенным разума повелеваю, глаголющи: хлебам сокровенным в сладость прикоснитеся, и воду татьбы сладкую пийте (Притч. 9, 13–17). И она-то уловила меня, блуждавшего вне дома своего и предавшегося плотским похотям, в которых я погрязал, будучи опутан сетями ее.

Глава 7

Яне знал, в чем состоит истина; как бы стрелой пронзали меня глупые обольстители, спрашивая: откуда зло? Ограничивается ли Бог телесными очертаниями и есть ли у Него волосы и ногти? Можно ли считать праведниками тех, которые имели в одно и тоже время много жен, убивали людей, приносили в жертву животных? Я приходил в смущение при таких вопросах, не зная, что отвечать на них; и, удаляясь от истины, думал, что вступаю на путь ее. Я не знал тогда, что зло есть не что иное, как отрицание добра, или – говоря правильнее – зла, как сущности какой-нибудь, вовсе нет. И откуда мне было знать это, когда я созерцал телесными очами физические тела, а умом – фантазмы? Не знал и того, что Бог есть дух, не имеющий членов, растяженных в длину и ширину, и не ограниченный пространством: в пространстве часть меньше целого, а если пространство бесконечно, то каждая определенная часть меньше всего бесконечного, которое и не может быть везде всецело; но не таков дух, не таков Бог. Не знал я также и того, каким именно свойством мы уподобляемся Богу, вследствие чего Писание правильно называет нас созданными по образу Божию (Быт. 1, 27).

Не знал я также и того, в чем состоит истинная внутренняя праведность, определяемая не обычаем, но правосуднейшим законом всемогущего Бога, изменяющая внешнюю форму свою в различных странах и в разные времена, сообразно с местными и временными условиями, но остающаяся в сущности всегда и везде неизменною, – та внутренняя правда, в силу которой были праведниками Авраам, и Исаак, и Иаков, и Моисей, и Давид, и все прославлены Богом. Но есть невежды, которые осуждают этих патриархов и многое в жизни их порицают. Эти судьи судят по своему времени и по-своему измеряют всеобщую нравственность рода человеческого меркою своей нравственности. Они подобны в этом случае человеку, не знающему употребления платья, который вздумал бы на голову надеть сапоги, а на ноги шлем, и стал бы сердиться, что выходит что-то неладно; или купцу, который, при запрещении торговли с утра до полудня, по случаю какого-нибудь праздника, стал бы досадовать, что ему не дозволяют выставлять в это время на продажу товаров, тогда как после обеда до самого вечера не препятствуют этому; или человеку, который, видя, что в одном и том же доме буфетчику и официанту не позволяется делать руками того, что не запрещается всякому другому рабу, и что позволяется делать после обеда то, что запрещается за обедом, стал бы осуждать все это и утверждать, что в одном и том же доме, в одном и том же семействе не должно быть никакого различия, а все для всех должно быть одинаково обязательно или необязательно. Таковы все те, которые выражают свое негодование, когда слышат и говорят, что то самое, что в прежние времена дозволялось праведникам, в нынешнее время не дозволяется, – жалуются, что одним Бог заповедует одно, а другим другое, смотря по обстоятельствам, тогда как и те и другие служили и служат одной и той же правде. А между тем теже порицатели видят, что у одного и того же хозяина, в одно и тоже время, в одном и том же доме, одно дело дается одному, а другое другому члену семейства; видят также, что иногда что-нибудь издавна введенное в употребление через час выводится из употребления; что в одном углу терпится и даже признается законным то, что в другом совершенно справедливо изгоняется и преследуется. Неужели правосудие само в себе так непостоянно и так переменчиво? Конечно нет. Но времена, через которые оно проходит, текут неодинаково, ибо это – времена, таково их свойство. А люди, при кратковременности земной жизни своей, не обладают способностью проникать в дух предшествующих веков и других народов и сопоставлять этот дух с духом настоящего времени, которое переживают сами. Их близорукий взгляд может видеть только то, что в известном обществе, или в известный день, или в известной семье прилично каждому члену, или моменту, или лицу, – но не далее. И насколько они раболепствуют настоящему времени, настолько же соблазняются при созерцании времен давно минувших.

Тогда я не знал и не понимал этого; отовсюду бросались мне в глаза примеры, которые могли бы разъяснить дело, но я был слеп. Я упражнялся в сочинении стихов, но мне нельзя было употреблять в них стопы по произволу, а приспособительно к различным размерам (метрам), по правилам самой метрики (ars metrica), даже в одном и том же стихе нельзя было употреблять всюду одну и ту же стопу. Между тем само искусство стихосложения не терпело дисгармонии, но стремилось к совершеннейшей гармонии. Но я не мог догадаться, что праведность, которой послужили мужи благочестивые и святые, несравненно превосходнее и возвышеннее совмещает в себе единство и разнообразие, будучи едина в своей сущности и для каждого века представляя свойственное ему гармоническое сочетание. И в ослеплении своем осуждал я и порицал благочестивых праотцов, не только проводивших свое настоящее сообразно повелению и внушению Самого Бога, но и по откровению Того же Бога предвозвестивших нам будущее.

Глава 8

Неужели когда-нибудь или где-нибудь считалось неправым и предосудительным любить Бога всем сердцем, и всею душою, и всею мыслью, и любить ближнего как самого себя? Итак, преступления против природы везде и всегда возбуждают отвращение и подлежат наказанию, каковы были преступления жителей Содома. И если бы даже все народы совершали подобные преступления, то все они подлежали бы уголовной вине перед божественным законом, потому что Бог с тем сотворил людей, чтобы им так жить. Тут нарушается тот союз, который должен существовать между нами и Богом, потому что распутством страстей оскверняется та природа, которой Он – Творец. А преступления против нравов человеческих, также должны быть избегаемы, смотря по различию самих нравов, так чтобы взаимный договор государства и народа, утвержденный обычаем или законом, не был нарушаем по прихоти какого-либо гражданина или пришельца. Ибо не терпим всякий член общества, не соответствующий своему обществу. Когда же Сам Бог повелевает что-либо вопреки нравам и договорам человеческим, то эти повеления божественные надлежит исполнять и сообразно содержанию их или восстановить то, что оставлено было, или ввести вновь новые постановления. Если и царь земной имеет право в государстве, им управляемом, давать такие указы и повеления, каких до него да и при нем прежде не было; и если повинуясь ему не нарушают правил взаимного союза государственного, а напротив того, не повинуясь ему, нарушают эти правила, так как главное условие взаимного союза во всяком государстве состоит в пониновении царям и вообще высшей власти, то во сколько более должны мы повиноваться во всем Богу, Царю Небесному, господствующему над всею вселенною и правящему ею, как делом рук Своих, служа Ему с благоговением и все повеления Его исполняя беспрекословно? И как между властями и начальствами в обществах человеческих низшие повинуются высшим и высшие предпочитаются низшим, так и Бог превыше всех и все должно покоряться Ему.

Обратим внимание на злодеяния, в которых выражается сгремление вредить, то поношением, то насилием или по чувству мщения (так враг вредит врагу), или для достижения каких-либо выгод (так разбойник грабит путешественника), или для избежания зла (так вредят тому, кого бояться), или из зависти (так бедняк старается разрушить благоденствие богача или мастер кого-нибудь дела подкапывается под того, в ком видит себе соперника, или из одного удовольствия потешиться чужою бедой – таковы любители гладиаторских зрелищ или насмешники и пересмешники): вот главные пункты неправды, которые сосредоточиваются в тройственной похоти – плоти, очей и гордости житейской, и выражаются или в одной из них или в двух, или и во всех трех, и таким образом преступная жизнь высказывается против трех и семи предостережений¹⁰, совместно составляющих десятиструнную псалтирь десятословия Твоего, Боже превознесенный и сладчайший. Но какие преступления могут быть против Тебя, когда Ты не подлежишь соблазну и развращению? Или какие могут быть злодеяния против Тебя, когда Тебе ничто не можетъ вредить? Но тем не менее Ты преследуешь и наказываешь преступления, совершаемые в обществах человеческих, потому что, поступая против воли Твоей, люди совершают неправду на душу свою, и солга неправда их себе (Пс. 26, 12). Они или извращают природу свою, которая вышла из рук Твоих такой стройною, или сверх меры пользуются тем, что нам дозволено, и тем сами во зло себе употребляют дары Твои, или позволяют себе и недозволенное, и потому самому пользуются им не иначе, как против природы; и таким образом, упорствуя в своих преступлениях, заносят на Тебя пяту свою и думают прать против рожна; или, разрушая общие связи человеческого общества, дерзко вступают в частные соглашения или распри сообразно личным удовольствиям или неудовольствиям. И вот до чего можно дойти без Тебя, Источник жизни, единственный Творец и Управитель вселенной, под руководством одной гордости нашей, не способной познать истины. А потому и обращение к Тебе возможно под условием смирения, и Ты тогда очищаешь нас от злых привычек, умилостивляешься над грехами исповедующихся Тебе, внемлешь стонам узников и разрешаешь нас от тех цепей, которые мы сами наложили на себя, если только мы не возносим против Тебя рогов ложной свободы, желая больше захватить и опасаясь все потерять, любя свое частное благо более, чем Тебя, общее благо всех.

Глава 9

Но между преступлениями, злодеяниями и многими другими неправдами есть еще грехи у людей на пути к усовершению (peccata proficientium, – как бы болезни развития); люди, здраво рассуждающие, с одной стороны, во имя истинного совершенства, осуждают такие проступки, а с другой – смотрят на них снисходительно и даже одобрительно, но с тем же чувством, как на зеленеющую ниву, от которой можно ожидать плодов. Бывают также дела, подобные только по виду преступлениям и злодеяниям, но в сущности не грешные, потому что творцы их ни Тебя, Господа Бога нашего, не оскорбляют ими, ни взаимных отношений общественных не нарушают. Они согласно с духом времени приобретают кое-что на житейскую пользу, но, неизвестно еще, по любостяжании ли; они подвергаются даже исправительным наказаниям от установленной власти, но, неизвестно еще, за злостные ли умыслы. И много есть таких дел, который по суду человеческому не одобрялись, а на суде Твоем оправданы; и много таких, который на взгляд человеческий заслуживают похвалу, а по свидетельству Твоему осуждаются: ибо иное дело – внешняя сторона факта, а иное дело – дух совершителя и направление известного времени. Когда же Ты неожиданно заповедовал что-либо, что в другое время даже запрещал, как несообразное с обстоятельствами того времени, и наоборот запрещал, что в другое время заповедовал, скрывая от нас в тайне самую причину Своего повеления или запрещения, конечно, не без причины, то в сонме людей, право и верно служащих Тебе, усомнится ли кто в том, что как повеление, так и запрещение Твое должно быть исполнено, хотя бы оно кому-нибудь из нас и не понравилось? И блаженны те люди, которые сознают, что эти повеления и запрещения от Тебя исходят. Такие слуги Твои не только поучают нас, как должно пользоваться настоящим, но и предвозвещают само будущее.

Глава 10

Не зная этого, я издевался над святыми рабами и пророками Твоими. А издеваясь над ними, что делал я, как не сам становился посмешищем перед Тобою, мало-помалу и незаметно дойдя до таких нелепостей, что стал наконец верить, будто смоквы плачут, когда их срывают с дерева, а мать их – смоковница – обливается при этом молочными слезами? И если кто из святых съедал эти смоквы, сорванные не им самим, конечно, но преступным действием других, то, приняв их в утробу свою, отрыгал ангелов, даже частицы самого божества, когда вздыхал и стенал на молитве: каковые частицы верховного и истинного Бога оставались бы заключенными в этих смоквах, если бы избранные святые не освободили их своими зубами и чревом. И я, увы, верил, что милосердие более надлежит оказывать плодам земным, нежели людям, на пользу коих они произрастают. И если алчущий, только не манихей, просил пищи, то подававший ему кусок хлеба считался уголовным преступником, заслуживающим уголовное наказание.

Глава 11

И Ты простер руку Твою с высоты и исторгнул душу мою из бездны покрывавшего ее мрака, когда мать моя, верная раба Твоя, оплакивала меня перед Тобою более, нежели сколько оплакивают матери смерть детей своих. Ибо она видела гибель мою; вера ее в Тебя и вдовновение Твое давали ей разуметь это: и Ты услышал ее, Господи, услышал ее, и не отринул слез ее, которые лились из очей по ланитам и орошали собою землю на всяком месте молитвы ее; Ты услышал ее. Ибо откуда тот сон, которым Ты утешил ее, и она уверилась, что я не погибну, и мы будем жить в доме и разделять трапезу вместе по-прежнему; а то она отказалась уже было иметь общение со мною, отвращаясь с презрением от богохульных заблуждений моих? И действительно. Однажды, после молитвенных слез она заснула и во сне увидела себя стоящею на какой-то деревянной скамейке и подошедшего к ней в светлом образе юношу с веселым и самодовольным видом, тогда как она от печали и горести заливалась слезами! И когда юноша этот спросил ее о причине скорби ее и ежедневных слез, не из любопытства, как это видится, а с участием, чтобы помочь ей, и она ответила ему, что оплакивает погибель сына своего, т. е. мою, то он, чтобы успокоить ее, возразил, что сын ее, т. е. я, с нею, и где она, там и я, и тут же сказал ей оборотиться и посмотреть около себя. Оборотившись назад, она увидела меня подле себя, стоящего на той скамейке. Откуда этот сон, как не от того, что Ты внял слезам и молитвам ее? О ты, всемогущая Благость, равно пекущаяся о всяком из нас, как бы об одном и единственном; и столько же о всех, как и о каждом порознь!

Откуда и то, что когда мать рассказала мне это видение, и когда я спокойно ответил ей: «Что же это значит, что и ты скоро будешь тем же, чем я теперь?», то она тотчас же, нисколько не колеблясь, возразила мне: «Нет, нет, сын мой, не я около тебя явилась, а ты около меня, и мне не сказано, где он, там и ты, но сказано, где ты, там и он; стало быть, чем я теперь, тем будешь и ты». И с тех пор она опять начала разделять со мною трапезу. Признаюсь перед Тобою, Господи (сколько могу припомнить и о чем часто вспоминаю), признаюсь, что этим ответом Твоим в устах неусыпнопопечительной матери моей, нисколько не поколебавшейся вследстие лживой изворотливости моей при изъяснении ее сна и так скоро и зорко постигшей в нем истинный его смысл, которого я решительно не понимал, пока она не объяснила мне его, – признаюсь, что я тогда был тронут этим ответом более, нежели самим сном, который для благочестивой женщины был знаменательным пророчеством и для успокоения тогдашних ее тревог должен был послужить утешительною радостью. Ибо девять почти лет протекло с тех пор, как я погрязал в тине нравственных нечистот и во мраке умственных заблуждений, и если пытался иногда восставать, то только глубже падал, между тем как эта вдовица трезвенная, неукоризненная, благочестивая, каких Ты любишь, сколько великодушная в своем уповании, столько наклонная к слезам и вздохам, не переставала во все время молиться обо мне и в слезах обращаться к Тебе. Однако же, время текло, а я не обращался, и хотя молитвы и вздохи ее восходили к Тебе, но Ты все еще попускал мне оставаться во тьме неведения и под гнетом страстей.

Глава 12

Между тем, Ты готовил другой ответ, обстоятельства которого припоминаю теперь. О многом здесь я умалчиваю, и спешу к тому, что более заставляет меня высказаться перед Тобою, а многого и не помню. Итак, Ты явил другой ответ через священнослужителя Своего, некоего епископа, воспитанного в Церкви и опытного в божественных книгах Твоих. Когда мать моя решилась просить этого епископа, чтобы он удостоил меня своей беседы и вразумил заблудшего, опровергнув мои заблуждения, чтобы отучил от зла и научил добру (ибо он делал это, если ему случалось встречать в ком располоположение к тому), то епископ не согласился на это, с благоразумною конечно осторожностью, сколько я узнал впоследствии и заключаю из его ответа. Он ответил матери, что я еще не способен вразумиться истиною, как недавно приставший к еретикам и некоторыми спорными вопросами своими смутивший уже многих неопытных, завлекши их в ту же ересь, о чем он узнал от моей матери. «Оставь его пока, говорил епископ, в том же положении, в каком он находится, и только молись за него Господу: со временем он сам увидит грубость заблуждения своего, которое и отвергнет, и пошлость нечестия своего, от которого и отстанет». Вместе с сим и как бы в доказательство слов своих, епископ указывал на себя, как на пример подобного обращения, ибо в молодости и он заражен был манихейством; он рассказывал, как еще в детстве совращенной матерью своею отдан был манихеям, как все почти книги их не только перечитал, но и посписывал, как наконец само собою стало ясно ему, без всякого постороннего спора и убеждения, что ничего нет гибельнее этой секты и что от нее всячески надлежит убегать; и таким образом избежал ее и обратился на путь правый. Когда же мать, не успокоившись таким предвещанием, со слезами приступила вновь к опытному старцу и не переставала умолять его, чтобы он призвал меня к себе и мудрою беседою направил на путь истины, тогда епископ, как бы с некоторою досадою на такую докучливость, сказал ей: «Ступай себе; живи, как живется; быть не может, чтобы чадо таких слез погибло». Этот последний ответ вместо огорчения произвел самое отрадное действие на сердце матери моей, как сама она часто вспоминала об этом в беседе со мною: ей казалось, что этот ответ был для ней ответом самого неба.

Книга четвертая

Августин сам сознается со скорбью и стыдом‚ что он в продолжение девяти лет продан был секте манихейской‚ и‚ увлекшись сам‚ увлек и других в ту же ересь‚ а кроме того пристращен был вообще к естественным наукам и в особенности к астрологии. – Вспоминает о чрезмерном огорчении своем‚ по случаю внезапной смерти одного из ближайших друзей‚ и по этому поводу вдается в размышление об истинном и ложном дружестве. – Упоминает и о написанных им на двадцать шестом или двадцать седьмом году сочинениях о прекрасном и приличном‚ и о том‚ как легко и без затруднений понимал он сочинения о свободных науках и искусствах и постигал категории Аристотеля почти на двадцатом году возраста своего.

Глава 1

В продолжение этого времени около девяти лет, с девятнадцатого по двадцать восьмой год моей жизни, я обольщался сам и обольщал других, увлекался и увлекал других удовольствиями; открыто я был предан так называемым свободным наукам, тайно – ложной религии¹¹.

В одной сфере я был горд, в другой – суеверен, везде суетен. В шуме света я гонялся за людской славою, за театральными рукоплесканиями, за победными песнями и венками и тому подобными безделицами, а также за чувственными удовольствиями; в области ложной религии я мечтал очищаться от мирских нечистот в обществе с так называемыми избранными и святыми, принося с собою разного рода яства для приготовлешя их в кухонной мастерской ангелов и богов-избавителей: да, я следовал этим нелепостям вместе со своими друзьями, со мною же и через меня обольщенными. Пусть смеются надо мною много о себе думающие, счастливо устоявшие и не отпадавшие от Тебя, Боже мой, а я не перестану исповедовать Тебе позор мой ради славы Твоей. Позволь же мне, молю Тебя, и даруй мне припомнить теперь все прежние грехопадения мои и принести Тебе жертву хвалы. Что я сам по себе без Тебя, как не путник идущий и вождь, ведущий прямо к погибели? А во дни своего благоденствия что я, как не дитя, питающееся Твоим молоком и вкушающее Твою нетленную пишу? И что значит каждый человек, предоставленный самому себе? Итак, пусть смеются надо мною сильные и могучие, мы же, слабые и немощные, будем исповедоваться Тебе.

Глава 2

В эти годы я учил уже других риторике, т. е. науке красноречия, я продавал за деньги искусство победоносной болтливости. Ты знаешь, Господи, что я желал образовать в собственном смысле слова добрых учеников; а бесхитростно учил их словесным хитростям не для того, чтобы вредить невинному, а для того, чтобы иногда дать пощаду и виноватому. И Ты видел издалека, Боже, как изнемогала честность и добросовестность моя на этом скользком пути, и как, подобно вылетающим искрам чистого огня среди подавляющего их дыма, пробивалась она во время моего учительства среди моих сообщников, любящих суету и ищущих лжи. В те годы был я в незаконных, скрепляемых только пылкою и безрассудною страстью, связях с одною (женщиною); и эта женщина была у меня одна, я соблюдал ей верность: здесь-то, собственным опытом, мог я узнать, как велика разница между правильным и законным супружеством, заключаемым ради чадородия, и союзом чувственной любви, где дети если и рождаются, то их встречают неохотно, хотя рожденные уже по природе заставляют родивших любить себя.

Припоминаю еще вот что: вздумалось мне выступить на сцену для состязания в волшебных театральных представлениях. И вот явился ко мне какой-то прорицатель (ha-ruspexis), обещая доставить мне победу за приличное вознаграждение, но я отверг эти гнусные чары и с презрением ответил ему, что хотя бы он обещал мне золотой венок бессмертия, то и в таком случае я не дозволил бы умертвить даже мухи ради такого победного венка. Дело в том, что этот прорицатель для своих тайнодействий умерщвлял животных и этими жертвоприношениями, кажется, хотел вызвать мне на помощь благоприятных духов (daemonia). Но и это злочестие отверг я, Боже сердца моего, не по ревности к святости Твоей, ибо я тогда еще не научился любить Тебя: я умел тогда думать только о предметах чувственной любви. А преданная тленным вещам душа не любодействует ли в отчуждении от Тебя, вверяясь обманам и гоняя ветры? Конечно я не мог допустить, чтобы за меня приносили жертву демонам, хотя сам приносил им жертвы своим суеверием. И что иное значит здесь гонять ветры (Ос. 12, 1), как не за этими падшими духами гоняться: то есть, пребывая в заблуждении, служить для них предметом забавы и посмеяния?

Глава 3

Яне покидал обманчивых бесед с обманщиками – астрологами, которых называют математиками¹²: конечно, при этом не вызывалось духов и не приносилось им жертв, между тем, истинная христианская религия отвергает и осуждает и это. Благо есть исповедоваться Тебе, Господи, и взывать: помилуй меня, исцели душу мою, согрешил я пред Тобою (Ис. 40, 5). Благо есть – не употреблять во зло милосердия Твоего для умножения грехопадений, но всегда помнить слова Господни: вот, ты выздоровел, не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже (Ин. 5, 14). И все это спасение стараются уничтожить вышеозначенные лжеучители, когда говорят: «По указанию самого неба ты неизбежно должен грешить: и Венера так поступает, и Сатурн, и Марс».

А это на обыкновенном языке значит, что человек остается прав – эта плоть и кровь, это тление и прах; а вся вина падает на Творца и Распорядителя неба и звезд. И кто же этот Творец и Распорядитель, как не Ты, Боже наш, высочайшая любовь и правда, Который воздаешь каждому по делам его (Мф. 16, 27) и сердца сокрушенного и смиренного не отвергаешь (Ис. 50, 19).

В то время был один опытный и знаменитый врач, муж проницательного ума¹³, который, занимая должность консула, собственноручно возложил победный венок на больную мою голову, но не как врач. Болезнь, какою я страдал, могла найти врачевание только в Тебе – Целитель душ и телес, Который противишься гордым, смиренным же даешь благодать. Не Ты ли в лице этого старца посетил меня и соблаговолил исцелить душу мою? Так как я сделался домашним его другом и всегдашним собеседником (беседы же наши по своей простоте и откровенности были приятны, а по содержанию – занимательны и важны), то он, узнав из разговоров моих, что я предан был учению астрологов и любил заниматься их сочинениями, стал с дружескою искренностью и отеческой любовью убеждать меня, чтобы я оставил эти басни обманщиков и не терял попусту времени на такие занятия, суетность которых он изведал собственным опытом, и советовал мне употреблять дар Божий на занятия полезные и необходимые. Старец рассказывал мне, что он сам изучал астрологию, думая в первые годы жизни принять ее за средство к содержанию себя, и что если он понимал Гиппократа, то конечно в состоянии был понимать и это учение; однако же впоследствии он оставил астрологию и обратился к медицине, по той причине, что нашел ту науку ложною и обманчивую, и, как честный человек, не захотел жить обманом на счет других. «А ты, продолжал старец, обращаясь ко мне, занимаешься преподаванием красноречия, чем и добываешь пропитание; за эти же пустяки принимаешься по своей охоте, а не по требованию обстоятельств; так поверь же в этом случае мне, так как я нарочито изучал астрологию, надеясь единственно от нее иметь впоследствии средства к жизни». Когда же я спросил его: «Если астрология обманчива, отчего же многие предсказания этой науки сбываются», то он отвечал мне, как мог, именно, что это делается силою судьбы, на все в природе имеющей влияние. Если иногда случается, что прорицатель сходится не только в мыслях, но и в образе выражения с каким-нибудь поэтом, вовсе ему неизвестным, так что бессознательно как бы повторяет текст из его страниц, то нечему также удивляться, если душа человеческая, по непонятному для нее внушению, бессознательно и непроизвольно (non arte, sed sorte) изрекает нечто, сходное с обстоятельствами вопрошающего.

И это событие в жизни моей, это близкое знакомство с таким мужем, каков был опытный и престарелый врач (Виндициан), конечно, было делом Твоего промышления обо мне. Ты наметил в памяти моей те убеждения, до которых я впоследствии дошел самостоятельно. А тогда ни этот врач, ни любезнейший мой Небридий, человек молодой, но весьма честный и благоразумный, который смеялся над астрологическими прорицаниями, не могли убедить меня оставить эту пустую науку, потому что на меня сильно действовал авторитет учителей, а между тем дотоле не находил я несомненных доказательств, что предсказания астрологов, даже справедливые, изрекаются ими случайно, а не по разумному наблюдению над звездами¹⁴.

Глава 4

В эти же годы, возвратившись из Карфагена в Тагаст – на свою родину – и начав преподавание в этом городе¹⁵, вскоре приобрел я там себе любезнейшего друга и товарища по занятиям и сверстника по летам цветущей юности. Вместе мы росли, вместе ходили в школу и вместе развивались. Но он не был для меня, да и не мог еще быть тогда истинным другом, потому что истинными друзьями могутъ быть только люди прилепляющиеся к Тебе и пребывающие в Тебе, будучи связуемы любовью, излитою в сердца наши Духом Святым, данным нам (Рим. 5, 5). При всем том его дружба была для меня очень дорога по причина нашей взаимной горячности и по сходству в образе мыслей. И этого-то юношу, еще не утвердившегося совершенно в вере, я отвратил от истинной веры к суеверным и погибельным басням, из-за которых оплакивала меня мать моя. Уже в душе своей друг мой заблуждался также, как и я; и я не мог жить без него. И вот Ты, преследующий бегущих от Тебя, Бог мщения и вместе источник милосердия, обращающий нас к Себе непостижимыми для нас путями, – вот Ты изымаешь моего друга из сей жизни, после нашей едва однолетней дружбы, – дорогой для меня более всего в тогдашней жизни.

Но кто исчислит чудные дела Твои, Господи, даже в опытах только своей собственной жизни? Что Ты тогда сделал со мною, Боже мой, и сколь неисследима бездна судеб Твоих? Друг мой, занемогши лихорадкою, долго лежал без чувств в предсмертном поту, и когда стали отчаиваться в его жизни, то крестили его в бессознательном состоянии. Я об этом не заботился, будучи уверен, что душа его держится моих внушений, оставаясь чужда тому, что совершалось над бессознательным телом. Между тем, случилось совсем иначе: мой друг пришел в себя, стал поправляться и наконец выздоровел. Тотчас, как только нашел я возможность поговорить с ним (а нашел я эту возможность очень скоро, потому что не отходил от него и мы были почти неразлучны), я вздумал было перед ним посмеяться, в полной уверенности, что и он сам вместе со мною станет смеяться над тем крещением, которое совершали над ним и которое он принимал в совершенном беспамятстве и без всякого самосознания, а между тем твердили ему и сам он твердил, что принял крещение. Но он, пораженный словами моими, отнесся ко мне при этом очень враждебно и с удивительною твердостью и настойчивостью просил меня прекратить этот разговор, если желаю остаться его другом. Пораженный в свою очередь и смущенный такою со стороны его неожиданностью, я отложил все свои рассуждения по этому вопросу до времени полного выздоровления больного, думая возобновить с ним этот разговор впоследствии, когда он совершенно оправится после своей болезни. Но он был восхищен Тобою от безумия моего, чтобы у Тебя спастись к моему утешению; через несколько дней, в отсутствие мое, у него возобновились лихорадочные припадки, и он умер¹⁶.

Этот скорбный удар сокрушил мое сердце; куда ни обращал я взор свой, везде представлялась мне смерть. И отчизна стала для меня в тягость, и дом отеческий – дивным несчастьем; все предметы моего прежнего общения с другом теперь – без него – стали для меня предметом невыразимого мучения. Везде глаза мои искали друга, но не находили, ибо его не существовало уже для меня; и все места сделались для меня скучны и ненавистны, потому что его не было там, и никто не мог уже сказать мне: «Вот, он придет», как это бывало прежде, при жизни его, во время отсутствия. Я сам для себя обратился в великую притчу и стал вопрошать душу свою: Векую прискорбна еси, душа моя, и векую смущавши мя? И она не знала, что отвечать мне. Хотя я и говорил ей: уповай на Бога (Пс. 41, 6), но она неохотно повиновалась: потому что тот друг, которого она так любила и потеряла, был действительнее и лучше того призрачного понятия, уповать на которое ей повелевалось¹⁷. Одни слезы служили теперь для меня утешением и вместо друга моего были отрадою души моей.

Глава 5

Но теперь, Господи, все это прошло, рана моя от времени залечилась. Позволь приблизить слух сердца моего к устам Твоим и услышать от Тебя, как сущей Истины, от чего это слезы так сладостны и так утешительны для несчастных. Или Ты, хотя и вездесущ, далеко устранишь от Себя наши бедствия? Ты пребываешь Сам в Себе, а мы вращаемся в сфере испытаний. И однако же, если бы наши стенания не раздавались перед слухом Твоим, то мы оставались бы совершенно безнадежны. Отчего же горесть жизни дает сладкие плоды, отчего мы находим утешение, когда стонем и плачем, воздыхаем и сетуя скорбим? Быть может потому, что мы надеемся быть услышанными от Тебя? Это так по отношению к молитвам, потому что в них выражается желание быть услышанными. Но неужели тоже самое можно сказать о моем тогдашнем плаче об утраченном друге? Я и надежды не питал, чтобы он ожил, в слезах своих не выражал и желания этого, а только скорбел и плакал. Меня постигло несчастье, вместе с тем оставила меня и радость моя. А может быть и слезы сами в себе горьки и только радуют нас потому, что нам наскучили уже предметы, сначала бывшие источником наслаждения, а потом брошенные нами?

Глава 6

К чему же я распространяюсь об этом? Не время теперь сетований и жалоб, а исповеди перед Тобою. Несчастен был я, несчастна и всякая душа, окованная пристрасием к смертным предметам, терзается она, когда теряет их, и чувствует, как бедна была и тогда, когда обладала ими. В таком состоянии находился я в то время и плакал горько-горько, и в горечи скорби этой находил для себя успокоение. Так несчастен был я, и все-таки печальная жизнь моя была для меня дороже моего дорогого друга. Ибо хотя бы я и желал изменить свою жизнь, но не согласился бы потерять ее, чтобы спасти друга. Не знаю даже, согласился ли бы я ради друга на такую жертву, о какой повествуют про Ореста и Пилада (если только это не выдумка), которые лучше пожелали умереть вместе, нежели жить одному без другого, считая для себя жизнь в разлуке хуже смерти. Но во мне запало какое-то чувство, совершенно противоположное: как тяжела стала для меня жизнь и как ни скучал я ею, но не менее того страшна была для меня и смерть. Нисколько не сомневаюсь, что чем более любил я своего друга, тем более ненавидел смерть, похитившую его у меня, и страшился ее, как лютейшего врага: мне так и представлялось, что она готова истребить всех людей, если не пощадила этого человека. Таких был я мыслей, действительно, помню, как теперь. Вот душа моя и сердце мое, Боже мой; вот глубочайшие мои расположения, сколько помню: виждь, надежда моя, упование мое, чаяние мое, – Ты, Который очищаешь меня от нечистот такого настроения, направляя взоры мои на путь правый, к Тебе ведущий, и исторгая из сетей ноги мои (см. Пс. 24, 15). Да, я удивлялся в то время тому, как это прочие смертные остались в живых, после того, как умер друг мой, которого я любил так, как будто ему никогда не следовало умирать; а еще более дивился тому, как это я остался жив после его смерти, я, который был его двойником (qui illi alter eram). Прекрасно выразился один из поэтов о друге своем, назвав его дражайшею половиною души своей¹³. Я так и думал, что душа моя и душа его составляли одну душу в двух телах; потому-то и жизнь была для меня в тягость, так как не хотелось мне жить половиною жизни, и смерти страшился, в надежде как-нибудь (forte) избегнуть смерти, чтобы и друг мой, столько мною любимый, не умер всецело¹⁹.

Глава 7

Обезумив, не умеющее любить людей по-людски! О глупость человеческая, не знающая меры участия в страданиях человеческих, как это испытал я тогда на себе! Я страдал, вздыхал и стенал, проливал слезы, был постоянно в беспокойстве и тревоге; не было у меня ни покоя, ни благоразумия. Я носился с измученною и истерзанною душою своею и не знал, куда деваться с нею: сама она нигде не находила себе места. Ни прохладные и благоухающия рощи, ни увеселительные зрелища, ни пение и музыка, ни изысканные пиршества, ни удовольствия чувственной любви, ни книги и сочинения, – ничто не помогало душе моей, ни в чем не находила она успокоения. Все тревожило ее, сам даже свет; все в нем было неумолимо и ненавистно, кроме стонов и слез. Только в них одних находила она утешение. Все прочее, к чему ни обращалась она, ложилось на меня тяжелым гнетом. Я знал, что за исцелением и облегчением надлежало обратиться к Тебе, Господи; знал, но не обращался и не мог обратиться, всего более потому, что не имел о Тебе твердого и основательного понятия, когда рассуждал о Тебе, Ты был для меня тогда не тем, чем Ты есть на самом деле, а призрачною мечтою, и заблуждение мое было для меня тогда богом моим. Если я силился вывести душу свою на путь, ведущий к Тебе, в надежде обрести наконец мирное и безмятежное пристанище, то под гнетом суетных мечтаний и заблуждений изнемогала и падала она, и снова увлекала меня в такое несчастное положение, в котором мне нельзя было ни оставаться, ни выйти из него. Ибо куда дух мой уйдет от духа моего? Куда уйду я сам от себя? Куда пойду, где бы не встретиться с собою? Однако же, я бежал из отечества, ибо глаза мои менее искали друга там, где не превыкли видеть его; и я удалился из города Тагаста в Карфаген.

Глава 8

Но время не даром течет и не бесследно проходит для наших чуств; оно творит в душе чудные дела. Так текло и проходило оно со дня на день, а между тем напечатлевало во мне другие образы и другие воспоминания, восстановляя мало-помалу и прежние роды увеселений, коим уступало сокрушавшее меня чувство скорби, но вместе с тем подступали и другие причины печалей и скорбей. Ибо отчего они овладели мною с такою силою, как не от того, что я слишком приучил душу свою к свету, пристрастился к зрелищам и к вещам смертным, как бы к бессмертным? Особенно одушевляли и развлекали меня утехи и забавы других приятелей моих, вместе с коими любовь моя обращалась к тем предметам, которые возлюбил я вместо Тебя; это была страшная мечта и продолжительный обман и душа моя обольщалась и развращалась среди пагубного общества приятелей. А между тем эта мечта не умирала для меня, когда умирал кто-либо из моих приятелей, но оставалась после них. Было в этом обществе еще кое-что, увлекавшее душу мою, например, вместе мы беседовали и шутили при взаимных услужливостях, вместе читали сладкоречивые книги, вместе пустословили, воздавали взаимно дружеские почести, допускали иногда разногласия без ненависти в таком роде, как человек иногда рассуждает сам с собою, с тем, чтобы достигнуть еще большего согласия; или взаимно учили и учились, сожалели об оставляющих наше общество, радовались о вновь прибывающих к нам. – Все эти и сим подобные действия, проистекающие от взаимного расположения, выражавшиеся и в лице, и в словах, и в глазах, и бесчисленными самыми приятными и обязательными движениями, производили такое впечатление, что члены дружеского общества, подобно воску от огня, таяли и сливались как бы в одно тело и одну Душу.

Глава 9

Такова взаимная расположенность друзей, простирающаяся до того, что каждый по совести считает себя неправым, если не отвечает любовью на любовь, не требуя ничего со своей стороны, кроме взаимного сочувствия. Отсюда плач о смерти друга и мрачная печаль, и вместо сладости сочувствия горесть осиротевшего сердца, и от потери жизни умирающих смерть живущих. Блажен, кто любит Тебя, кто любит и ближнего в Тебе и врага ради Тебя. Тот не теряет близких своему сердцу, для кого дороги все ради Того, Кто никогда не перестает существовать, но вечно пребывает. И кто же это, как не Ты, Боже наш, Бог, сотворивший небо и землю и наполнивший их, Который тем и сотворил их, что наполняешь их? Тебя никто не теряет, кроме того, кто сам удаляется от Тебя; а кто удаляется от Тебя, куда стремится или куда бежит, как не от Твоей кротости к Твоему же гневу? Не везде ли встречает он закон Твой в наказании своем? И закон Твой – истина, и истина – Ты.

Глава 10

Боже Сил! обрати ны, и просвети лице Tвoe, и спасемся (Пс. 79, 8). По каким бы путям душа человеческая ни устремилась, кроме пути, ведущего к Тебе, все другие пути ведут ее к печалям; и хотя предметы пристрастия человеческого прекрасны сами в себе как творения Твои, но без Тебя они не поведут душу к Тебе. Все они являются и исчезают, рождаются и умирают, и, появляясь на свет, как бы начинают свое бытие, растут и усовершаются, усовершаясь состариваются, а, состариваясь, умирают и разрушаются; не все состариваются, но все умирают; и все они ничего бы не значили сами по себе, если бы не заимствовали значения своего от Тебя. Когда они появляются и силятся заявить свое существование, то чем скорее растут и усовершаются, тем быстрее спешат к прекращению бытия своего – такова уж их норма, таковы условия их существования. Ибо Ты настолько сообщил им даров Своих, насколько они могли вместить их, не составляя собою целого, а будучи только частями целого, так что все они только в совокупности своей со всею преемственностью своею представляют целое, т. е. все, или вселенную, которой они суть части. Тоже самое бывает и с речью нашею, выражаемою словами. Речь не выходила бы у нас полною, если бы одно слово, прозвучав частью складов своих, не замирало после того, чтобы дать место другому. Да восхвалит же Тебя душа моя за все творение Твое, Тебя, Боже и Творче всего сущего; но да не останавливается она на одном творении, погружаясь в него всецело, всеми чувствами своими. Ибо все в мире сем не вечно, а пагубная привязанность ко всему преходящему терзает душу нашу, которой врождено стремиться к жизни и наслаждаться любимыми предметами. Здесь же не на чем ей остановиться для успокоения своего, потому что все непостоянно и скоротечно, и кто телесным чувством понимает скоротечное, или, поймав, может удержать его? Тупо и медленно для этого телесное чувство по самой своей природе. Оно пригодно для того, для чего и дано, но недостаточно для того, чтобы удержать преходящее от положенного начала до положенного конца. Ибо в слове Твоем, коим все сотворено, читаем и поучаемся: до сего дойдеши, и не прейдеши (Иов. 38, 11; Пс. 103, 9).

Глава 11

Перестань же, душа моя, суетиться, чтобы не заглохло в тебе чутье сердца твоего от тревоги сует твоих. Внемли и ты: Само Слово зовет тебя на путь обращения, и там найдешь ты место успокоения ничем не возмутимого, где нет насильственного перерыва для любви, доколе только существует она. Вот твари: одни преходят, другие приходят, сменяя друг друга, и всеми частями своими составляют дольний мир сей. А куда пойду я, о том говорит слово Божие. Тут утверди стан свой: здесь остановись с полным доверием и расположись со всем достоянием твоим, душа моя, после того, как ты уже испытала ложь и обманы других путей. Вот истина, что только есть у тебя истинного, и ничего не потеряешь; и все ошибки твои исправятся, и болезни исцелятся, и все прошедшее твое преобразуется, и явится в новом свете, и не будет в разладе с тобою и все, с чем ты разлучаешься здесь на время, не оставит тебя навсегда; не останется с тобою, и пребудет у сущего и пребывающего во веки Бога.

И к чему тебе следовать превратным внушениям плоти? Пусть лучше она обратится и последует за тобою. Все чувства плотские прикасаются только к частностям; и ты не знаешь целого, коего они суть части; и однако же, эти частности доставляют тебе удовольствие. Но если бы чувство плоти твоей способно было постигать целое и не представлялся бы для тебя наказанием нормальный образ бытия вселенной, то ты сама пожелала бы, чтобы миновалось все существующее в настоящем, чтобы тем более получить тебе удовольствие во всецелом. Нечто подобное мы испытываем по отношению к речи нашей, воспринимаемой слухом посредством телесного же чувства: тебе конечно неприятна была бы остановка на складах, ты скорее желаешь, перелетев от одних к другим, выслушать всю речь. Так и во всем совокупность частей, из коих слагается целое, если только ты можешь возвыситься до созерцания всецелого совершенства, несравненно приятнее тех же самых частей того же самого целого, при их совершенствах, взятых порознь, а не вместе. Но без всякого сравнения выше и совершеннее всего этого Сам Художник, Который все сотворил, и Этот-то Художник есть Бог наш; Он не сменяется уже никем и ничем, так как и преемника Ему нет.

Глава 12

|сли ты любуешься телами, то восхвали за 1них Бога – Творца их, и перенесись любовью своею к Самому Художнику, чтобы тебе не разочароваться в том, что тебе нравится. Если тебя восхищают души, то люби их в Боге, ибо и они сами по себе не имеют прочного бытия, а все постоянство их в Боге; иначе они погибли бы бесследно. Люби их ради Бога, влеки их к Нему вместе с собою, кого только можешь, и тверди им: «Его возлюбим, Его возлюбим. Он все сотворил и близок к нам. Не думайте, что Он создал твари и удалился; нет; все сотворенное Им пребывает в Нем. Вот, где истина, вот, где мудрость. Он присущ сердцу нашему; но сердца наши уклонились от Него. Опомнитесь, вероломные сердцем, и обратитесь к создавшему вас. Держитесь Его, и устоите; возложите упование ваше на Него, и обретете покой. Куда стремитесь по путям стропотным? Куда стремитесь? Благо, любимое вами, от Него исходит: если оно ведет к Нему, то это благо спасительно; но если незаконно будете любить это благо, оставив виновника его, то оно по закону возмездия обратится вам в пагубу. К чему же вам доселе еще блуждать по путям трудным и неудобопроходимым? Нет там успокоения, где вы его ищите. Ищете его, но не там, где ищете. Вы ищете блаженной жизни в области смерти; нет ее там. Да и каким образом может быть блаженная жизнь там, где и самой-то жизни нет? И вот снизошла к нам эта Жизнь Сама, и претерпела смерть нашу, и умертвила ее преизбытком жизни Своей, и возгремела во всеуслышанье, призывая нас возвратиться к Нему – Жизнодавцу, в то лоно, откуда Он явился к нам, в первобытную девственную утробу, где сочеталась с Ним человеческая телесная и смертная природа наша, чтобы не остаться ей навсегда смертною; оттуда явился Он как жених, выходящий из чертога своего, с восторгом, как исполин, вступающий на путь свой (см. Пс. 18, 6). Он не опоздал, но поспешил вовремя, вопия словом, делами, смертью, жизнью, сошествием и восшествием, вопия, чтобы мы все возвратились к Нему. Он сокрылся от глаз наших, чтобы мы обратились к собственной душе и там нашли бы Его. Ибо Он и удалился от нас, и в тоже время пребывает с нами. Не восхотел долго оставаться среди нас, но и не оставил нас. Он удалился туда, где и всегда был, так как мир чрез Него произошел; и в мире сем был (см. Ин. 1, 10), и в мир сей пришел спасти грешников (см. 1 Тим. 1, 15). Да исповедуется Ему душа моя и да исцелит Он ее, так как она согрешила перед Ним (см. Пс. 40, 5). Сыны человеческие! Доколе же пребудете тяжкосерды (см. Пс. 4, 3)? Неужели и после сошествия к вам жизни не хотите вознестись и жить? Впрочем, куда же вам вознестись, когда вы и без того уже с высоты смотрите и подъемлете на небеса уста свои? Снизойдите, чтобы вознестись, и вознестись к Богу. Ибо вы пали, возносясь против Него». Скажи людям все это, душа моя, чтобы они плакали во юдоли плача и рыдания, и таким образом влеки их вместе с собою к Богу; Духом Божиим будут проникнуты слова твои, если ты скажешь их, пылая огнем любви.

Глава 13

Я ничего этого не знал тогда, и любил красоту дольнего мира, и стремился в бездну преисподней, и говорил друзьям своим: не прекрасно ли все, что мы любим? Что же такое прекрасное? И что такое красота? Что прельщает и влечет нас к тому, что мы любим? Если бы в любимых нами предметах не было красоты и изящества, то они не могли бы привлекать нас к себе. Я наблюдал и замечал, что в делах есть нечто прекрасное (pulchrum) само в себе, как нечто цельное, и есть нечто пригодное (aptum), привлекательное только потому, что соответствует целому и удачно приспособлено к нему, как, например, члены тела по отношению к целому организму, или башмак по отношению к ноге, и тому подобное. И это размышление гнездилось в глубине души моей, и я написал книги о прекрасном и пригодном (de pulchro et apto), кажется, две или три. Тебе известно это, Боже, я же забыл. Этих книг нет теперь у меня, где-то затерялись, сам не знаю каким образом²⁰.

Глава 14

Что же побудило меня, Господи Боже мой, писать об этом предмете именно к Гиерию²¹, некоему оратору римскому, с которым я лично не был знаком, но любил его, потому что он славился своею ученостью, и мне приходилось слыхать его изречения, которые нравились мне? А более я любил его потому, что любили его другие: ему удивлялись и превозносили его похвалами, в особенности за то, что он, будучи сириянин, отлично изучил наперед греческое красноречие, а потом выказал изумительные успехи и в красноречии римском, быв притом весьма сведущ в знании предметов, относящихся к любомудрию. Хвалят человека, – и он заочно делается предметом любви. Неужели язык хвалящего передает эту любовь сердцу слушающего? Нет, это не так; но от любви одного возжигается любовь в другом. Хвалимый, тогда становится предметом любви, когда видно, что похвалы исходят не от льстивого сердца, то есть когда хвалящий любит хвалимого.

Так любил я тогда людей по суду людскому, но не по суду Твоему, Боже мой, неложному. Но от чего любовь, какую я питал к Гиерию, была не такова, какою пользуется какой-нибудь возница или любимый народом фокусник, но гораздо серьезнее, так что и сам я пожелал бы себе такой любви? Но ни за что не пожелал бы я себе той славы или той любви, какою пользуются актеры и фокусники, хвалимые и любимые мною самим; напротив того, я предпочел бы оставаться вовсе в неизвестности, нежели пользоваться такою известностью, и скорее согласился бы подвергнуться ненависти, нежели удовлетворился бы такою любовью. На чем же основывается такое разграничение различных родов любви в одной и той же душе? От чего же любишь в другом то, чего не потерпел бы в себе, хотя каждый из нас – одинаково человек? Как хороший конь служит предметом любви, хотя конечно никто не захотел бы превратиться в коня, так тоже самое должно сказать о комедианте, который одинаков с нами по природе. Итак, в человеке ли я люблю то, чего не терплю в себе, будучи человеком? Велика и неизмерима глубина сам человек, коего впрочем и волосы сочтены у Тебя, Господи, и ни один из них не падает без воли Твоей; но и волосы человека удобоисчислимее, чем те стремления и сердечные побуждения его, которые так многоразличны.

Но этот ритор принадлежал к числу людей, столько любимых мною, что я сам бы желал быть таким же; между тем, я был объят гордостью, увлекался всяким ветром и руководство Твоего промысла было для меня сокрыто. И почему я знаю и почему с уверенностью исповедаюсь Тебе, что я его любил, побуждаемый более любовью его хвалителей, нежели теми делами, за которые его хвалили? Потому что если бы те же самые, которые хвалили его, рассказывая о нем тоже самое, стали отзываться о нем не с похвалами, а с презрением, то не возбудили бы во мне расположения к нему. И таким образом, в существе своем, ни дела не изменились бы, ни человек не переменился бы, а только слова рассказчиков произвели бы иное действие. Вот как непрочно положение души, еще не утвердившейся в истине. Она кружится то там, то сям, подобно звуку, носящемуся в воздухе, и свет для нее закрывается облаком, и истины не видит она. Пример тому перед нами. Я представлял себе сочинение свое чем-то необыкновенным и очень заботился о том, чтобы труд мой дошел до сведения вышеупомянутого мужа. Мне весьма хотелось, чтобы он одобрил мой труд, напротив того, не имея опоры в Тебе, я сокрушался от одной мысли, если мое сочинение ему не понравится. И при всем том я восхищался сочинением своим о прекрасном и приличном, по поводу коего послал к Гиерию, любовался своим взглядом на предмет и удивлялся сам себе, не получая никакого одобрительного отзыва.

Глава 15

Но я еще провидел тогда, что основание и сущность этого заключается в Твоем творчестве, о Всемогущий, творяй чудеса един (Пс. 71, 18): моя мысль занята была только чувственными образами и это прекрасное само в себе, а равно и приличное, состоящее в приспособлении к чему-нибудь, я определял, различал, постраивал и проводил по образцам, заимствованным из мира чувственного. Я обращался и к природе духа, но ложные понятия, какие имел я о духовных предметах, препятствовали мне видеть истину. Сама сила истины бросалась в глаза, но я обращался с трепетным умом от бестелесных предметов к очертаниям, краскам и громадным величинам. Но так как всего этого не мог я усматривать в духовной природе, то пришел к тому заключению, что и души своей не могу я видеть. Любя в добродетели мир, а в пороке ненавидя раздор, я замечал в первом единство, а в последнем – какое-то раздвоение. И в этом единстве представлялась мне душа разумная, обладающая истиною и высочайшим благом, а в раздвоении неразумной жизни я, несчастный, воображал, не знаю, какое-то существо (substantiam), с присущим ему началом зла, которое не только имеет бытие, но и обладает полнотою жизни, а между тем происходит не от Тебя, Боже мой, тогда как Ты – Творец всего. И это единство назвал я Монадою (Monas – единица), как разум или дух, у которого нет пола; а раздвоение – Диадою (Dyas – двоица), выражающеюся враждой в злодеяниях и похотью в преступлениях, – и сам не понимал слов своих. Ибо я тогда не знал и не думал, что как зло не есть какое-нибудь живое начало или существо (substantia), так и сама душа наша не есть высочайшее и неизменяемое благо²².

И как злодеяния являются следствием порочного и бурного состояния вожделевательной силы души, а преступления ведут свое начало от неумеренной наклонности души к чувственным удовольствиям, так заблуждения и ложные понятия оскверняют жизнь при дурном направлении разумной силы души; а она такова и была у меня в то время, когда я не знал еще, что ее необходимо просветить иным светом, чтобы она познала истину, от которой уклонилась, сделавшись не способна сама собою познать ее. Ибо Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Ты, Боже мой, просвещаешь тьму мою (Пс. 17, 29); и от полноты Твоей все мы приняли и благодать на благодать (Ин. 1, 16). И Ты – Свет истинный, Который просвещаешь всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1, 9), у Которого нет изменения и ни тени перемены (Иак 1, 17).

Но я стремился к Тебе и при всем стремлении своем был отталкиваем от Тебя, от жизни к смерти, ибо Ты гордым противишься. А что может быть высокомернее того безумия, с каким мне вздумалось воображать, что я по природе тоже, что и Ты? Я видел себя изменяемым, и эта изменяемость была для меня так ясна и несомненна, что я всячески старался о приобретении мудрости, чтобы из худшего сделаться лучшим, но в тоже время гордость заставила меня лучше вообразить Тебя изменяемым, чем оставаться при той мысли, что я не тоже, что Ты. Итак, я сам себе ставил преграды к познанию Тебя, и Ты противился жестоковыйной гордыне моей: я строил образы телесные, и, будучи плоть, – плоть и обличал в себе, и как ветер, который уходит и не возвращается, не возвращался к Тебе (см. Пс. 27, 39); переходя от одной мысли к другой, я заблуждал среди представлений о том, чего нет ни в Тебе, ни во мне, ни в окружающей меня природе; и эти представления не Твоею истиною создавались для меня, а измышлялись моею же суетностью из области мира телесного. Тогда я говорил вновь обращающимся к Тебе, младенчествующим еще христианам, согражданам своим, которые чуждались меня и не признавали уже своим, не давая впрочем того заметить мне, – говорил им, как болтун и пустомеля: отчего это душа, созданная Богом, впадает в заблуждения, удаляясь от истины? Мне не хотелось сказать прямо: отчего это погрешает Бот? И я готов был скорее утверждать, что Твоя неизменяемая субстанция по необходимости погрешает, нежели признать, что моя изменяемая субстанция произвольно уклонилась от истинного пути и что заблуждения ее служат для нее наказанием.

Мне было лет двадцать шесть или семь около того, когда я писал эти книги (о прекрасном и приличном), перебирая в уме своем чувственные призраки, заглушавшие слух сердца моего; я рапрягал слух свой, чтобы, размышляя о прекрасном и приличном, внимать сокровенной Твоей гармонии и мелодии, вожделенная истина, чтобы, предстоя и внимая Тебе, радостью радоваться, слыша голос Жениха (см. Ин. 3, 29); но тщетно голос заблуждения моего увлекал меня от Тебя в противоположную сторону и я всею тяжестью гордости своей падал все глубже и глубже. Слуху моему Ты не давал радости и веселия и кости мои не могли воспрянуть, не быв уничижены Тобою (см. Пс. 50, 10).

Глава 16

Какую пользу доставили мне попавшиеся мне в руки, на двадцатом почти году жизни, Аристотелевы так называемые десять категорий, о которых с такою гордостью отзывался учитель мой, ритор карфагенский, и другие ученые. С непонятною жадностью бросился я на эти книги, как на что-то чрезвычайное, сверхъестественное, божественное и перечитал и уразумел их сам собою. И когда вступил я в рассуждение об этих категориях с людьми, говорившими, что их можно выразуметь и уяснить себе только с помощью ученейших и самых искусных руководителей, и притом не на словах только, но и при посредстве разных знаков (фигур), на пыли начертываемых²³, то и от этих собеседников услышал то, что сам собою узнал из непосредственного чтения. Мне все было ясно и понятно, когда речь шла о субстанциях, как, например, о человеке; и о частнейших определениях, какова, например, фигура человека; каков рост, сколько ног; и родство, чей брат; или где находится; или когда родился; или стоит ли, сидит ли; или обут ли, вооружен ли; в действительном ли состоянии; или в страдательном положении; и вообще все бесчисленные определения содержатся в этих девяти для примера нами приведенных видах или в самом роде (десятой или, правильнее, первой из десяти категорий) субстанции.

Приносили ли мне какую-нибудь пользу все эти категории? Нет. Они были даже вредны. Ибо я и о Тебе, Боже мой, непостижимо для нас простом и неизменяемом Существе, также рассуждал, думая постигнуть всё по этим десяти предикатам; я силился и Тебя обнять своим умом и подчинить ему, думая, что и Ты определяешься величиною или красотою Своею, которая в Тебе, как в субъекте, содержится точно также, как и в каком-нибудь теле; тогда как Твое величие и Твое великолепие – в Тебе Самом или, лучше, Ты Сам, а величина и красота тела не от самого тела зависит, так как с изменением их оно все-таки не перестает быть телом. Познания мои о Тебе ложны были, да и не могли быть истинными; они были вымыслы моего скудоумия, моего убожества, а не действительное отображение Твоего вседовольства, Твоего всеблаженства. И как Ты заповедал, так и сбылось со мною: земля возрастила мне терния и волчцы, так что с усиленным трудом мог я добывать себе хлеб мой (см. Быт. 3, 17–19).

Какую пользу мне доставило и то, что я около того же времени, сам собою, без всякой посторонней помощи, перечитал все сочинения о так называемых свободных науках и искусствах, какие только имел возможность читать, перечитал и не затруднялся в понимании их, несмотря на то, что в то время порабощен был служению постыдных страстей? Я находил в этом чтении удовольствие и наслаждение, но не постигал, откуда проистекала верность истин, в них заключавшихся. Я подобен был человеку, стоящему спиною к свету и ко всему им освещаемому; поэтому и зрение мое, которым я созерцал освещаемое, не освещаясь светом, оставалось в тени и мраке. А все то, что я без особенного труда, даже без всякого почти руководства, так легко и удобно понимал и в свободных науках красноречия и философии, и в искусствах музыки и поэзии, и в измерениях математических, – все это и всякое знание исходит от Тебя, Господи Боже мой, потому что понятливость ума и проницательность взгляда есть Твой дар; но я иначе думал и приносил жертву не Тебе. Таким образом, все это служило мне не столько на пользу, сколько во вред; потому что я представлял себя полным обладателем лучшей части существа моего и бодрость души своей не для Тебя хранил; но от Тебя удалялся на страну далекую, чтобы там расточать достояние свое на распутные прихоти и блудные (in meretrices cupiditates)²⁴ (Лк. 15, 12, 13, 30).

Да могло ли принести мне пользу и доброе дело, если я пользовался им не надлежащим образом? Я не думал, чтобы эти науки и искусства с трудом доставались даже умам даровитым и усидчивым любителям их, и тогда только уверился в этом, когда вступил с ними в рассуждение о научных предметах, стараясь выяснить их для себя и для своих собеседников; я увидел, что лучшими из них оказались те, которые быстрее, удобопонятливее и проницательнее следовали за моими объяснениями.

Что наконец пользы мне из того, что я вообразил себе, будто Ты, истинный Господи Боже мой, состоишь из светлого и беспредельного тела, а я составляю частицу этого тела? Сумасбродство безмерное! Но так было со мною. И я не стыжусь, Боже мой, исповедаться перед Тобою в этом, взывая к Тебе о помиловании меня, не устыдившись тогда проповедовать людям такие нелепости и изрыгать богохульство против Тебя. Итак, какую пользу доставлял мне тогда ум мой, столь гибкий по отношению к наукам, без помощи всякого учителя понимавший самые неудобопонятные книги, но нелепо и со святотатственным нечестием погрешавший в учении благочестия? И напротив, чем вреден был для младенцев Твоих более тупой ум, если они далеко не уклонялись от Тебя, если они в недрах Церкви Твоей в безопасности оперялись, питались здравою верою и окрылялись любовью к Тебе? О Господи, Боже наш, под кровом крыл Твоих уповаем обрести безопасность свою (см. Пс. 35, 8; 16, 8; Руфь 2, 12); будь же нам заступником и покровителем и руководи нас! Ты не оставляешь и не оставишь нас Своим наказанием (вразумлением) от детства даже до старости: Аз есмь… Аз сотворих, и Аз понесу, Аз подъиму, и Аз спасу вы (Ис. 46, 3, 4; Пс. 70, 17, 18); ибо крепость наша и утверждение наше тогда только крепки и тверды, когда они в Тебе, а без Тебя они у нас слабы и непрочны. Благо наше исключительно в Тебе и все несчастье наше именно в удалении от Тебя. Обрати же нас к Себе, Господи, и мы обратимся к Тебе, с тем, чтобы никогда уже нам не возвращаться от Тебя вспять, так как все благо наше и счастье у Тебя или, лучше, Ты Сам; и нам нечего опасаться, что нам некуда и не к кому будет обратиться по смерти, потому что тогда дом наш – вечность Твоя нескончаемая.

Книга пятая

Двадцать девятый год жизни блаж. Августина: в это время он уверяется в невежестве Фавста-манихея и отлагает надежду найти что-нибудь доброе в секте манихейской; вместе с этим оставляет и Карфаген и отправляется в Рим‚ где преподает риторику; оттуда вызывается в Медиолан для преподавания той же науки; и здесь‚ обратившись к святителю Амвросию‚ при содействии его‚ начинает отрезвляться от своих заблуждений и помышлять о совершенном отречении от манихейства и о присоединении к Православию.

Глава 1

Прими жертву исповеди моей от уст моих, которые Ты создал исповедаться имени Твоему; исцели все кости мои, и скажут: Господи! кто подобен Тебе? (Пс. 34, 10). Исповедь человеческая не открывает Тебе что-нибудь новое, потому что от очей Твоих не укроется сердце замкнутое и руки Твоей не отталкивает жестокость человеческая. Ты смягчаешь ее то милостями, то наказанием, и несть, иже укрыется теплоты Твоей (Пс. 18, 6, 7). Да восхвалит же Тебя душа моя, чтобы возлюбить Тебя, и да исповест перед Тобою милости Твои, чтобы восхвалить Тебя. Все создания Твои неумолкаемо воздают Тебе хвалы, – люди – своими устами, обращенными к Тебе, остальные твари устами созерцающих их, так что пробуждается усыпленная душа наша, смотря на эти твари, Тобою созданные, и, восходя от них к Тебе, дивному их Творцу и Зиждителю: и в этом заключается возрождение и истинная крепость наша.

Глава 2

Пусть бегут от Тебя нечестивцы: Ты видишь их и различаешь эти тени и призраки; и в тоже время все у Тебя прекрасно, одни они составляют позор и безобразие. И чем они могли бы повредить Тебе? Или обесславить владычество Твое, от неба до преисподних праведное и безукоризненное? Куда им бежать от лица Твоего? Или сокрыться от Тебя, чтобы не видеть Тебя, видящего их, и в ослеплении своем оскорблять Тебя, всему Тобою созданному присущего. Оскорбляя Тебя неправедно, они сами получают за то праведное наказание: уклоняясь от милосердия Твоего, попадая праведному суду Твоему и становясь жертвою собственного ожесточения. Они не знают, что Ты воздесущ и не ограничиваешься каким-либо пространством и присущ даже тем, которые удаляются от Тебя. Итак, этим нечестивцам самим надлежит обратиться и взыскать Тебя; ибо не Ты оставил создание Свое, а они уклонились от Творца своего. Пусть они обратятся и взыщут Тебя; Ты же всегда готов на их зов, будучи присущ сердцу их, сердцу людей, исповедающихся Тебе, обращающихся к Тебе и оплакивающих в объятиях Твоих пагубные заблуждения прежних путей своих. Ты охотно отираешь слезы их, а они еще более плачут, и, плача, радуются, потому что Ты, Господи, не то, что подобный нам человек – плоть и кровь; но Ты, Владыка, и Творец, и Спаситель, и Утешитель их. Где же я был тогда, когда искал Тебя? Ты был передо мною, а я удалился и от самого себя; я не находил себя, тем более не мог найти Тебя.

Глава 3

Расскажу теперь, перед лицом Бога моего, о замечательном двадцать девятом годе²⁵ жизни моей. В то время прибыл в Карфаген известный епископ манихейский по имени Фавст, этот могучий ловец диавольский, который многих уловлял своим увлекательным красноречием. Хотя я и одобрял его красноречие, но старался вместе с тем вникать в сущность самих предметов, которые жаждал познать; я обращал внимание не столько на оболочку речи его, сколько на само содержание его сведений, на качество той пищи, которую предлагал мне этот пресловутый мудрец манихейский – Фавст. О нем носилась молва и меня предупреждали, что он был весьма сведущ во всех благородных науках и особенно в свободных образованный. Так как я много перечитал философских сочинений и затвердил их основные положения, то кое-что из них я стал сравнивать с теми вымыслами маниейскими, которые предлагались мне во всем обилии. И что же? Мне показалось более заслуживающим внимания и вероятия перед учением манихейским то, чему учили эти философы, которые толико возмогоша видети, что возмогли уразуметь век (sacculum – этот мир с его преходящими творениями), хотя Самого Творца и Владыку сих не обрели (Прем. 13, 9). Ибо Ты велик и высок над всем и всеми, Господи, и на смиренных призираешь; на горделивых же издалека смотришь (см. Пс. 9; 96, 9; 113, 4–6; 134, 5). Ты доступен только для сокрушенных и смиренных сердцем; смиренным только даешь благодать Свою, а гордым противишься (см. Иак. 4, 6; Пс. 137, 6). Ты для гордых непостижим, хотя бы они, при пытливой любознательности своей, сосчитали звезды и песок, измерили планетные сферы и исследовали пути светил небесных.

Все это исследуют они природным умом своим, который Ты даровал им, многие сделаны ими открытия. Так, они предсказали вперед на многие годы затмения солнца и луны и не обманулись в вычислениях своих; как предсказано ими, так и сбылось; они определили нам правила и законы, руководствуясь которыми мы знаем наперед, в какой год, и в какой месяц года, и в какой день месяца, и в какой час дня, и как велико будет затмение луны или солнца – и сбывается по писаному. Люди, не посвященные в эти тайны, удивляются и приходят в изумление; а имеющие ясные познания об этом и знакомые с наукою о звездном небе восхищаются, приходят в восторг и впадают в высокомерную кичливость. Но по своей преступной гордости, отступая и удаляясь от Твоего света, хотя предусматривают задолго будущее затмение солнца, но в настоящем не видят собственные потемнения. А все это от того, что не с благоговением, не со страхом Божиим, не с должным благочестием испытуют, откуда они получили этот ум, коим все познают и исследуют. И обретая Тебя, как Творца, не вверяются Твоему хранительному о тварях промыслу; но, пересоздав себя по-своему, перестают жить для Тебя и подобно птицам небесным возлетают горе, подобно рыбам морским, преходящим стези морей, пытливо исследуют бездны, и подобно травоядным животным наслаждаются тучными пажитями, так что Ты, Боже, – огонь поядающий, сокрушаешь смертные их заботы, воссозидая их к бессмертию.

Но они не познали истинного пути, не познали Слова Твоего, коим Ты сотворил всё – и то, что составляет предмет их вычислений и их самих, углубляющихся в эти вычисления, и тот ум, посредством которого они выводят свои вычисления, и те самые выводы, или законы, Тобою же предуставленные, над уяснением коих трудятся; и разуму Твоему нет числа (Пс. 146, 5). Сам же Единородный (Христос Иисус) соделался для нас премудростью от Бога, и праведностью, и освящением (см. 1 Кор. 1, 30); и, будучи Богом, соделался для нас же человеком (см. 1 Тим. 2, 5), называя Себя любимым именем Сына Человеческого (во многих местах у евангелистов), и заповедал давать дань кесарю (см. Мф. 22, 21). Не познали они сего пути, коим надлежало им нисходить от своей гордыни к Его смирению, чтобы через Него вознестись к Нему. Не познали они сего пути, считая себя превыше звезд и думая о себе, что они также светлы и чисты, как звезды; и вот ниспали на землю и омрачилось неразумное их сердце. Много оии говорят истинного о творении, но самой Истины – Творца тварей – не обретают, потому что не благочестно взыскуют Его, а если и обретают, то, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих и омрачились в сердцах своих: называя себя мудрыми, обезумели, приписав себе то, что Тебе принадлежит, и в совершенном ослеплении дерзают даже приписывать Тебе то, что собственно принадлежит им, то есть свою ложь усвояют Тебе, сущей Истине, и славу нетленного Бога изменяют в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся; и таким образом переменяют истину Твою в ложь, поклоняются и служат твари, а не Творцу (см. Рим. 1, 21–25).

Много однако же истинного по природе узнал я от философов и находил у них удовлетворительные объяснения относительно чисел и времен года, и самого положения звезд; все это сравнивал я со словами сумасбродного Манихея, который премного об этих предметах писал и болтал. Но я не находил у него сколько-нибудь удовлетворяющих объяснений ни для так называемых солнцестояний или солнцеповоротов, во время которых бывают один раз самые большие дни и самые меньшие ночи, а в другой раз, наоборот, самые меньшие дни и самые большие ночи, ни для среднего между этим времени, когда бывают дни и ночи равны между собою, т. е. так называемых равноденствий, ни для затмений светил, ни вообще относительно всех подобных тому вопросов, которые так удовлетворительно разрешаются в сочинениях философов. Здесь, так сказать, против воли убеждался силою философских доводов; а там в этих несвязных и невежественных вымыслах манихейских, проверенных имевшимся уже у меня запасом познаний, я не мог прийти ни к какому убеждению, кроме того положительного заключения, что учение манихейское, по своей неосторожности, далеко не похоже на учение мыслящих философов.

Глава 4

Неужели же тот, кто обогатился подобными знаниями, тем самым приятен и угоден Тебе, Господи Боже, источник всякой истины? О, несчастен тот человек, который все это знает, но Тебя не знает; напротив того, блажен тот, кто Тебя знает, хотя бы ничего этого не знал! А кто и Тебя и все это познал, тот еще блаженнее, но не вследствие богатства своих знаний, а потому только, что Тебя знает, если, познавая Тебя, прославляет Тебя, как Бога, принося Тебе благодарение, и не вдается в суету своих помышлений. Так, кто сознательно владеет плодовитым деревом и с благодарностью к Тебе, как к Творцу, пользуется его плодами, тот хотя бы и не знал того, насколько локтей возвышается оно над поверхностью земли, насколько углубляется внутрь земли, бесспорно блаженнее того, кто знает его меру и может перечислить все ветви его, но не владеет им и не познал Творца его, чтобы возлюбить Его. Тоже должно сказать и о верующих сынах Божиих, коим предоставлен весь мир с его богатствами (см. Притч. 17, 6), так что они, ничего не имея, всем обладают (см. 2 Кор. 6, 10), пребывая в Тебе, Коему всё служит. Нужды нет, если они не знают даже и того, что такое полярные круги. Безрассудно сомневаться в том, что эти сыны Божии несравненно блаженнее сынов человеческих, которые хлопочут об измерении неба, исчислении звезд, взвешивании стихий, а не заботятся о познании Тебя, Который расположил все мерою и числом и весом (Прем. 11, 21).

Глава 5

Но кому нужен какой-нибудь манихей, рассуждающий о том, без познания чего можно познать благочестие? Ты Сам сказал человеку: се благочестие есть премудрость (Иов. 28, 28), которую можно и не познать при всех научных познаниях; а кто и в научных познаниях не тверд, и, несмотря на это, бесстыдно принимает на себя звание учителя, для того эта премудрость и вовсе недоступна. Ибо проповедание научных позваний, хотя бы они и заключали в себе истину, есть суета мирская; а благочестие состоит в исповедании Тебя и поклонении Тебе. Поэтому еретики эти, уклонившиеся от истинного пути, так много распространяясь о посторонних для них предметах, в которых не имеют твердых познаний, быв уличены в невежестве своем знатоками науки, тем самым несомненно изобличают себя в подобном же невежестве и по отношению к таинственным предметам религиозного знания и подрывают всякое к себе доверие. А между тем они так высокомерны и самоуверенны, что, по их мнению, Дух Святой, Утешитель, Учитель и Руководитель всех верующих в Тебя, лично пребывает в них во всей полноте. Поэтому, когда уличают манихеев в неверности и даже ложности высказываемого ими учения о небе и звездах, о движении солнца и луны – не говоря уже о том, что все это и не относится к религии-то, святотатственная дерзость их простирается до того, что они, проповедуя о том, чего сами не понимают, и притом проповедуя ложь, тем не менее с сумасбродною суетностью гордости все действия свои решаются приписывать личности божественной, в них будто бы пребывающей.

Когда я слышу кого-либо из собратов христиан, ошибающегося в суждениях своих о научных предметах, то я терпеливо и снисходительно смотрю на него и не считаю даже для него вредным, если он, положим, и не знает чего-нибудь о свойствах каких-либо творений, но в тоже время о Тебе, Господи, Творце вселенной, не мыслит ничего недостойного и не верит тому. А вредно ему будет то, если он вообразит себе, что научные познания составляют неотъемлемую принадлежность учения о благочестии и станет упорно утверждать то, в чем сам не тверд и чего даже вовсе не понимает. Подобная слабость может быть терпима в младенчествующем возрасте верующих, доколе они питаются еще молоком матери, а не твердою пищею; когда же новый человек в них приходит в мужа совершенна, тогда они уже вовсе не должны колебаться и увлекаться всяким ветром учения (см. 1 Пет. 2, 2; 1 Кор. 3, 2; 14, 20; Еф. 4, 13, 14, 24). Но кто выдает себя за учителя, вождя и руководителя для тех, которые вверяются его родительству, и с дерзкою решимостью требует от своих последователей, чтобы они признавали его не за обыкновенного человека, но за Духа Твоего Святого, и в тоже время по своему безумию и сумасбродству допускает нелепые вымыслы с очевидною ложью, в которых тут же и обличается, – такой учитель не призванный, но инуде влазяй, согласитесь, не заслуживает ли всякого презрения, а со стороны последователей своих совершенного отречения от него и его лживого учения? Я даже не мог представить себе отчетливо, как можно было из слов манихея (Фавста) изъяснить преемство большей и меньшей продолжительности дней и ночей, саму даже преемственность дня и ночи, ущербы и затмения светил и другие тому подобные предметы, о которых я читал в различных книгах; а если бы, положим, и можно было, то все-таки нельзя было мне быть уверенным, так ли это на самом деле, или не так; между тем, я должен был подчиняться его авторитету по религиозному чувству веры в его святость.

Глава 6

В продолжение целых почти девяти лет, проведенных мною среди томлений и колебаний душевных под влиянием этих людей (манихеев), я ждал и не мог дождаться прибытия этого всеми превозносимого Фавста. Ибо другие манихеи, с которыми вступал я в состязания по предлагаемым мною вопросам о спорных предметах, но от которых не мог получить надлежащих решений, указывали мне на Фавста, как на такого мудреца, с прибытием которого, при свидании и личном собеседовании с ним, все вопросы весьма легко и самым удовлетворительным образом разрешатся для меня, и не только предложенные мною вопросы, но я всякие другие; о чем бы ни спросил я, все разъяснит Фавст и на все даст положительные ответы. И вот он явился наконец и на первый раз показался мне человеком приятным и ласковым, с даром слова увлекательным, так что, рассуждая и о тех предметах, о которых другие говорят речью простою и обыкновенною, он старался быть сладкоречивым до того, что вдавался в болтливую и суесловную напыщенность. Но удовлетворил ли моей жажде любознательности этот, столь приветливый и благопристойный муж, удовлетворил ли этот знаменитый учитель потребности моей в познании самих предметов и притом предметов существенных. Много наслушался я от Фавста рассказов об этих предметах, но сами предметы не представлялись мне лучшими и более истинными вследствие увлекательных и красноречивых рассказов; даже сама размышлявшая о них душа не казалась мне от того умнее, что представлявшее вывеску ей лицо было благовидно и выражалось витиевато. Те же, которые мне рекомендовали и восхваляли Фавста, были плохие судьи и не могли давать надлежащей оценки вещам: они считали его разумным и мудрым потому только, что он увлекал их своим красноречием. Между тем, я знал и таких людей, которые не доверяли даже истине и с подозрением смотрели на нее, если она являлась в наряде слова богатом и роскошном. Но Ты, Боже мой, искусил уже меня дивными и непостижимыми путями; а тому, что Ты именно искусил и вразумил меня, я верю потому, что истина существует, и что нет иного учителя истины, кроме Тебя, где бы и как бы она ни проявлялась. Ты внушил мне, что как красноречие не может служить ручательством за истину, так и простота слова не должна служить уликою во лжи; и наоборот, как истина не зависит от простоты речи, так и ложь – от красоты речи. Истина и ложь, или мудрость знания и невежество заблуждения – это тоже, говоря сравнительно, что пища полезная и пища вредная; а язык красноречивый и не красноречивый – тоже, что сосуды изысканные – городские и простые – деревенские: и в тех и в других сосудах равно может быть предлагаема пища и того и другого рода.

Страстное желание мое, доходившее до жадности, с каким я в продолжение скольких лет ожидал этого человека, конечно, услаждалось и увлекалось патетическими и восторженными разглагольствованиями; я пленялся речью этого человека, так удачно умевшего облекать отвлеченные мысли в наружные формы слова. Я восхищался им вместе с другими и более других хвалил и превозносил его. Но для меня прискорбно было то, что в кругу слушателей я не мог вступить с ним в разговор и предложить ему свои вопросы, которые томили и беспокоили меня, не мог побеседовать о них откровенно и взаимно поменяться с ним суждениями. Когда же представилась для меня к тому возможность, и я улучил время войти с ним в дружескую беседу, так что мы могли уже взаимно сообщать друг другу свои мысли, и когда затем предложены были мною разные вопросы, которые давно уже занимали меня, то я прежде всего заметил, что этот человек не имеет познаний в свободных науках и почти не знаком с ними, за исключением грамматики, и то по заведенному уже и обычному порядку. Но так как он читал некоторые речи Туллия Цицерона и очень немногие из сочинений Сенеки, да притом кое-какие из художественных творений поэтов и произведений своей секты, впрочем, такие только, которые написаны по-латыни языком красноречивым, и так как к тому же присоединялось ежедневное упражнение в разглагольствовании, то ничего тут не могло быть удивительного, если в нем развилась в высшей степени способность к краснобайству, которое становилось у него тем заманчивее и увлекательнее, что приправлялось некоторым остроумием, растворялось приветливостью и вежливостью, а сверх того поддерживалось величавою и благовидною от природы осанкою. Так ли все это, как я припоминаю теперь, Господи Боже мой, Ты, перед Которым открыта совесть моя? От Тебя не утаится сердце мое и воспоминание мое не укроется от Тебя; ибо Ты Сам руководил меня тогда неисповедимыми путями Промысла Твоего и обратил наконец взор мой на нелепые заблуждения мои, выставив их мне на лицо с тем, чтобы я ощутил и возненавидел их.

Глава 7

Да! После того, как этот представитель манихейства достаточно заявил передо мною свое невежество в тех науках, в которых воображали его по преимуществу сведущим, я стал уже отчаиваться в том, чтобы он мог мне разрешить те вопросы, которые занимали меня; между тем, он мог бы достигнуть истины благочестия и познать ее, несмотря на свое невежество в науках, если бы только не был манихеем. Ибо книги манихейского учения наполнены нескончаемыми баснями о небе и звездах, о солнце и луне: я не мог даже и подумать, чтобы Фавст в состоянии был основательно разъяснить все это; мне желательно было знать, есть ли какое соотношение между манихейским учением и тем, что я вычитал о том же предмете из других книг, и где более вероятности, если не положительной достоверности. И когда я предложил этот вопрос на обсуждение и решение Фавста, то он с благоразумною и непритворною скромностью отозвался, что такой вопрос не по силам для него, и что поэтому он не решается входить в рассуждение об этом предмете. Очевидно, что он чувствовал в этом случае совершенное бессилие свое, но и не постыдился сознаться в том; он не был из числа тех говорунов, с какими мне доводилось встречаться, которые готовы были учительным тоном наговорить кучу слов о подобных предметах и ничего не сказать о деле. Его нельзя было упрекнуть в бессовестности: совесть его была, если не безукоризненна в отношении к Тебе, то и не заслуживала положительных упреков в отношении к нему самому. Нельзя сказать и того, чтобы он был совершенный невежда; ему делает честь то, что он не хотел безрассудно вдаваться в споры о таких предметах, которые превышали его силы, и я за это особенно уважал и ценил его. По-моему, сдержанная скромность и сознание в своем незнании лучше кичливой заносчивости и притязаний на знание. Таким и являлся мне Фавст при всех вопросах, более трудных и утонченных.

Итак, когда вся надежда моя на познания от учения манихейского рушилась и мне ничего не оставалось ожидать от прочих учителей этой секты, после того как и сам именитый представитель оной оказался несостоятельным в разрешении многих из вопросов, занимавших меня, тогда я стал заниматься с Фавстом, по его усильному желанию, теми науками, какие преподавал тогда юношеству в Карфагене в качестве ритора: мы занимались с ним или тем, что он желал услышать от меня, или тем, что сам я находил более пригодным для него по его восприимчивости. А все предположения мои, осуществления которых думал я достигнуть в среде этой секты, вконец расстроились после того, как я покороче познакомился с этим человеком и узнал его поближе. Впрочем, я не оставлял еще тогда совершенно этой секты: я решился довольствоваться пока тем положением, в какое поставлен был уже самими обстоятельствами, доколе не представится что-нибудь лучшее. Таким образом тот самый Фавст, который многих безвыходно увлекал в сети своих заблуждений, облегчил мне выход из этих сетей, в которые попался было и я, положив тому начало бессознательно и конечно вопреки своему желанию. Так десница Твоя, Боже мой, в сокровенных путях Промысла Твоего, не оставляла меня, а материнская любовь родительницы моей, денно и ночно проливавшей горячие слезы в теплых молитвах своих обо мне, тем самым приносила Тебе за меня умилостивительную жерву; и Ты творил надо мною чудные дела. Ты сотворил все это, Боже мой, потому что от Господа стопы человеку исправляются, и пути его восхощет зело (Пс. 36, 23). Да и кто иной может подать спасение, кроме Твоей десницы, воссозидающей то, что Ты сотворил?