Kitabı oxu: «Беженцы»

Name: Беженцы
ISBN: 978-5-4461-4318-4

Френк Кастекер, Боб Мур

Şrift:

Серия «Современная история массового насилия»

Refugees from Nazi Germany and the Liberal European States

Edited by

Frank Caestecker and Bob Moore

ISBN 978-5-4461-4318-4 © Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2025

Благодарности

Идея этой книги возникла в ходе двух семинаров, организованных Френком Кастекером в Центре изучения и документирования войны и современного общества (Studie en Documentatiecentrum Oorlog en Hedendaagse Maatschappij (CegeSoma)) в Брюсселе 15–17 января 2004 года и 20 января 2005 года. Оба мероприятия стали возможны благодаря щедрым финансовым взносам Института Гёте, Брюссельского столичного региона, Фонда развития науки и искусства – Влаандерен, Национального фонда научных исследований, Федеральной программы по науке и искусству ((POD) Wetenschapsbeleid / Service Public Fédéral de Programmation Politique Scientifique) и Королевской фламандской академии наук и искусств Бельгии. Семинары проходили при поддержке и содействии Хосе Готовича, в то время директора CegeSoma, а также его сотрудников и научного комитета. В частности, мы хотели бы поблагодарить Анну Бернар и Лут ван Дале, двух членов административного персонала CegeSoma, которые оказывали проекту неустанную и неоценимую помощь. Мы также рады отметить помощь профессора Германа Бальтазара (Университет Гента), профессора Элса Витте (Врийский университет Брюсселя) и Маргареты Хаушильд из Института Гёте в Брюсселе, а также гостеприимство профессора Питера Лагру (Университет Либр де Брюссель) и доктора Руди ван Дорслаера (CegeSoma), которые предоставили нам время и место для редактирования этого тома.

Окончательный вариант книги был подготовлен после того, как Френк Кастекер покинул CegeSoma и в 2005 году занял должность на кафедре современной и новейшей истории в Гентском университете. Успех подобного сборника во многом зависит от готовности авторов сотрудничать, и нам посчастливилось собрать прекрасную группу академических коллег, которые отвечали на запросы и вопросы быстро и с неизменным добрым юмором. Материалы книги дают представление о политике в отношении беженцев в определенное время и в определенном месте. В этой книге политика в отношении беженцев рассматривается с разных точек зрения и с учетом различного исторического опыта беженцев, сотрудников иммиграционной службы, политиков, защитников беженцев и общественного мнения. Хотя они не внесли непосредственного вклада в эту книгу, мы в значительной степени обязаны ряду экспертов в этой области, которые поделились с нами своими соображениями, в первую очередь Луизе Лондон, Штефану Махлеру, Хансу Уве Петерсену и Клаусу Фойгту.

Наконец, мы хотели бы поблагодарить д-ра Марион Бергхан из Berghahn Books за то, что она взяла этот проект на себя и довела его до конца, а также читателей издательства за их бесценные предложения.

Введение

Френк Кастекер и Боб Мур

В XX веке Европа пережила ряд массовых миграций: евреи, спасавшиеся от преследований царских режимов; потрясения двух мировых войн; недавние беженцы – жертвы конфликтов в Африке и на Балканах; попытки массовой миграции в Европейский союз и перемещение внутри его расширенных границ. У всех этих процессов были свои комментаторы и аналитики, но именно беженцы из нацистской Германии 1930-х годов удостоились наибольшего внимания историков, социологов и демографов. Причины этого легко объяснимы. Идея о том, что большое количество людей может быть перемещено из государства с высоким уровнем культуры и развития, такого каким была Германия, противоречит современным представлениям о цивилизации и прогрессе. Но, возможно, есть не менее важный момент. Да, в историографии Европы и Второй мировой войны Холокосту было уделено достаточное внимание. При этом проблемы, связанные с бегством людей из нацистской Германии до 1939 года, воспринимаются лишь как важная предыстория, а это является причиной того, что западноевропейским демократиям и США отведена роль сторонних наблюдателей грядущей катастрофы и только.

Первые публикации о беженцах 1930-х годов появились в конце того же десятилетия с выходом в 1939 году книги сэра Джона Хоупа Симпсона The Refugee Problem. Хотя, несомненно, поводом для ее написания послужили проблемы беженцев из нацистской Германии, она охватывала все движения беженцев после Первой мировой войны, включая бегство армян и русских (после революции 1917 г. – Примеч. ред.) – это первые национальности, ставшие объектом международного внимания в рамках Лиги Наций. Симпсон рассказал о том, как создавалась Нансеновская международная организация по делам беженцев для решения проблемы лиц без гражданства и как эта система была отвергнута в качестве решения проблемы беженцев из Германии после 1933 года. Исследователи часто очень подробно объясняли, как та или иная государственная политика применялась на практике, но могли дать лишь ограниченное представление о том, почему такая политика была сформулирована. Книга Симпсона – единственное академическое исследование, появившееся в период до 1939 года, хотя важную информацию добавили другие публикации того времени, в частности специальный выпуск журнала Annals of the American Association for Political and Social Sciences Американской ассоциации политических и социальных наук за май 1939 года, содержавший серию статей, посвященных отдельным аспектам проблемы беженцев. Во время Второй мировой войны предпринимались попытки проанализировать проблемы беженцев, хотя и без доступа к современным европейским источникам. После 1945 года трагедия Холокоста и угроза третьей мировой войны отодвинули на второй план независимый анализ государственной политики в отношении беженцев в 1930-е годы, и основные публикации по этой проблеме в 1950–1960-е годы исходили от тех, кто непосредственно занимался частной работой по оказанию помощи беженцам. Их анализ зачастую сводился к объяснению того, что было и что не было сделано для жертв нацизма до начала войны. Эти немногочисленные публикации редко содержали критику усилий по оказанию помощи, и большинство из них были направлены на укрепление идеи о том, что и государство, и общество «сделали все возможное».

Первые общие истории Холокоста были посвящены трагической судьбе евреев во время немецкой оккупации и почти не затрагивали период до 1940 года, то же самое можно сказать и о появившихся национальных исследованиях. Академический интерес также был невысоким, за исключением Швейцарии, где в 1953 году опубликовали немецкие документы, подтвердившие факт сговора с этой страной о введении Швейцарией штампа «J» в паспортах прибывающих из Германии. Это разоблачение вызвало общественный резонанс и привело к подготовке официального доклада по заказу швейцарского парламента. Историк Карл Людвиг получил полный доступ к швейцарским дипломатическим архивам, и его исследование заложило основу для исторического анализа швейцарской политики в отношении беженцев 1930-х годов. Несмотря на то что в докладе четко указывалось, что Генрих Ротмунд, глава федеральной полиции, все-таки выступал за введение виз для немцев-евреев и считал, что штамп «J» противоречит интересам Швейцарии, его выбрали в качестве козла отпущения и вынудили уйти в отставку. В результате швейцарская политическая элита избежала излишней критики, и дальнейшего расследования политики в отношении беженцев пришлось ждать два десятка лет.

В 1970-х годах беженцы стали объектом немецких исторических исследований. Германская Демократическая Республика заказала исследования о беженцах-коммунистах, которые впоследствии стали активными основателями восточногерманского государства, а назначение канцлером Западной Германии бывшего политического изгнанника Вилли Брандта также помогло вызвать интерес к изучению беженцев у влиятельного Немецкого научно-исследовательского общества (Deutsche Forschungsgemeinschaft). Первым крупным достижением стал Международный биографический словарь центральноевропейских эмигрантов 1933–1945 годов – масштабный труд по сбору научных данных о политической, культурной и научной элите беженцев. К концу 1970-х годов немецкие исследования беженцев потеряли бóльшую часть поддержки, но остались в руках нескольких увлеченных историков, таких как Патрик фон цур Мюлен, Ханс-Уве Петерсен, Урсула Лангкау-Алекс и Клаус Фойгт, которые продолжили работу по выявлению тех, кто продолжал сопротивляться нацистскому режиму в изгнании. В последнее время эти так называемые Exil-Studien («исследования в изгнании») сместились в сторону изучения культурного и литературного наследия изгнанников и их влияния на послевоенный мир. Интерес к «истории простых людей» в 1980-х годах также прослеживается в Exil-Studien. После первоначальной фокусировки на бегстве политических активистов, интеллектуалов и художников они медленно двигались в сторону большего внимания к массам. Эрнст Лёви, Вольфганг Бенц и Эрнст Лоренц начали изучать тех, кого они называли «простыми людьми» среди иммигрантов, и благодаря этому новому интересу сосредоточились не только на рядовых членах политических организаций в эмиграции, но и на еврейских беженцах. Тем не менее их внимание оставалось сосредоточено на Германии, а страны убежища представляли лишь второстепенный интерес.

Анализ бегства эмигрантов и беженцев из нацистской Германии и политики, проводимой по отношению к ним в странах убежища, находился почти исключительно в руках историков, занимающихся национальной историей стран, принимавших переселенцев. Первый пример тому – Нидерланды, где в 1969 году был опубликован первый том The Kingdom of the Netherlands During World War II. Здесь автор Луи де Йонг, имея беспрецедентно высокий уровень доступа к государственным и частным документам, рассмотрел вопрос о беженцах в более широком контексте голландско-германских отношений, но затем подробно изучил различные еврейские и нееврейские усилия по оказанию помощи. Его цель была ясна и четко сформулирована: открытие и представление широкой общественности действующих лиц, которые определяли политику преследования евреев в нацистскую эпоху. Книга заложила прекрасную основу для будущих дискуссий. Изначально она была оформлена в виде двух докторских диссертаций: в то время как Дэн Мичман размышлял о голландской еврейской общине и проблеме еврейских беженцев 1930-х годов, Боб Мур объединил это с анализом факторов, повлиявших на политику в отношении еврейских и политических беженцев. Будучи англо-голландским историком, он был полностью осведомлен о британской историографии миграции и применил эти знания к голландскому кейсу.

С начала 1970-х годов такие вопросы, как иммиграция и антисемитизм, стали широко обсуждаться в британских исторических и социальных науках, а также возрос интерес к опыту и социальной истории иммигрантов. В это десятилетие появились первые публикации о долгосрочных тенденциях иммиграции в Великобританию и о политике, проводимой сменявшими друг друга британскими правительствами. Многие из них были посвящены перемещению неевропейских народов после Второй мировой войны, но неизбежно опирались на развитие иммиграционной политики в конце XIX – начале XX века, которая была направлена в первую очередь против притока евреев из Восточной Европы. Эта комбинация антииностранных и антисемитских тенденций, которая определила британскую иммиграционную политику в 1930-х годах, хорошо описана, в частности, Колином Холмсом, а новаторская работа Гизелы Лебзельтер об антисемитизме в Соединенном Королевстве дополнена другими, более поздними исследованиями. Первым исследованием, специально посвященным британской политике в отношении беженцев, стала работа Арье Шерман Island Refuge: Britain and Refugees from the Third Reich 1933–1939, в которой анализируется развитие британской политики в отношении беженцев в 1930-е годы, хотя автор и не получил доступ ко многим правительственным источникам. Остин Стивенс в работе Dispossessed: German Refugees in Britain больше сосредоточился на опыте самих беженцев, прибывших в Великобританию в 1930-е годы, но и он сделал те же выводы о характере британской политики в отношении иммигрантов, что в более поздних работах подтвердили такие ученые, как Марион Бергхан и Герхард Хиршфельд. Начиная с книги Бернарда Вассерштейна Britain and the Jews of Europe 1939–1945, проблема беженцев стала подаваться в контексте более широкого анализа Британии и Холокоста. Еще одним заметным дополнением к каноническому подходу стала публикация важной работы Тони Кушнера The Holocaust and the Liberal Imagination: A Social and Cultural History. Несмотря на анализ отношения к Холокосту в целом, в ней также представлен анализ политики британского правительства в отношении беженцев в 1930-е годы и их бедственного положения.

Смещение исследовательского интереса в сторону бегства евреев стало очевидным после публикации книги Френка Кастекера Unwanted Guests: Jewish Refugees and Migrants in the Thirties. Несмотря на подзаголовок («Нежелательные гости». – Примеч. ред.), в этой книге речь шла как о еврейских, так и о политических беженцах из нацистской Германии, но еврейские беженцы заняли центральное место. Более того, говоря о евреях как о мигрантах, исследование было основано на отношении к миграции как части исторического опыта континентальной Европы, отраженного в работах Жерара Нуарьеля во Франции, а также Яна Лукассена в Нидерландах и Джеральда и Сильвии Арлеттаз в Швейцарии. Эти историки проанализировали историю миграции в различных западноевропейских странах, а также исследовали сопротивление коренного населения все более мультиэтническим и мультикультурным обществам в результате колониальной и экономической миграции.

«Кризис убежища» в западном мире в 1990-е годы также послужил толчком к исследованиям истоков национальных политик в отношении беженцев и иммигрантов. В центре внимания таких исследований были евреи – беженцы из нацистской Германии. В первую очередь их рассматривали как беженцев, это был идеальный пример того, как различные интересы, включая гуманитарную заботу о людях, нуждающихся в защите, должны формировать иммиграционную политику и политику в отношении беженцев. В Великобритании анализ политики в отношении беженцев, проведенный Ариэлем Шерманом, был дополнен книгой Луизы Лондон Whitehall and the Jews. 1933–1948: British Immigration Policy, Jewish Refugees and the Holocaust. Луизе Лондон удалось в полной мере использовать рассекреченные к тому времени архивные документы британского правительства для глубокого анализа развития политики. Государственно ориентированный подход Лондон дополнила Эми Готлиб, которая сосредоточилась на усилиях англо-еврейской общины по оказанию помощи беженцам-евреям. Также Лоне Рюниц в своем анализе датской политики в отношении еврейских беженцев внесла неизмеримый вклад в датскую историографию, которая до этого времени занималась исключительно политическими беженцами.

До недавнего времени французские исследования, посвященные политике в отношении беженцев, оставались скудными, и лишь несколько публикаций были сосредоточены в основном на политической деятельности беженцев. Ситуация изменилась с появлением публикаций Вики Карон о политике французского правительства, общественном мнении и действиях местных евреев. Ее исследование показывает, как народные настроения влияли на политику и как политика влияла на настроения общества. Она показывает не только отношение французско-еврейской общины к беженцам, прибывшим из нацистской Германии и Восточной Европы, но и отношение всего французского общества. Исторические исследования Карон в том числе направлены на изучение истоков вишистского антисемитизма в межвоенный период, она также указывает на напряженность внутри французской еврейской общины, которая впоследствии повлияет на реакцию евреев на Виши. В рамках миграционных исследований сильная традиция французской социальной истории с ее акцентом на длительный период имела тенденцию игнорировать политическую историю. Французские историки иммиграции в целом и Жерар Нуарьель в частности сосредоточили свой анализ политических аспектов миграции главным образом на том, как административные круги преобразовывали социальную реальность на долгую перспективу. Это привело к тому, что политическая история, анализирующая конкретные политические решения и их административную реализацию, осталась без внимания. В отличие от этого, в нескольких швейцарских исследованиях политика в отношении беженцев в 1930-е годы рассматривалась очень подробно. Если в 1950-х годах исследования Карла Людвига, посвященные политике в отношении беженцев и иммигрантов, были сосредоточены почти исключительно на федеральном уровне, то историки 1990-х годов обратили внимание на повседневную работу с иностранцами. Глубоко изучалась не только иммиграционная политика государственных структур, включая кантональные и местные власти, но и действия общественных организаций, таких как комитеты помощи беженцам, в частности те, чье сопровождение назначалось еврейским беженцам.

В связи с недавним ростом интереса к Холокосту государственные учреждения играют все более важную роль в стимулировании исторических исследований политики в отношении беженцев в 1930-е годы. В Нидерландах Министерство внутренних дел спонсировало публикацию Joodse Vluchtelingen in Nederland, 1938–1940. Documenten betreffende toelating, uitleiding en kampopname, в которой были опубликованы ранее засекреченные документы, имеющие жизненно важное значение для изучения политики центрального правительства Нидерландов в отношении беженцев в течение двух лет до мая 1940 года. Моральный облик Швейцарии во время Второй мировой войны постепенно разрушался из-за того, что швейцарские историки начали представлять более детальный и объективный анализ этого периода. Ученые наглядно продемонстрировали, что швейцарцы больше не могут считать себя ни героическими спасителями в трагедии Холокоста, ни даже невинными свидетелями; этот вывод сильно поколебал швейцарскую национальную идентичность. Ситуация усугубилась в середине 1990-х годов скандалом со «спящими» счетами в швейцарских банках, который запятнал международную репутацию страны и послужил толчком к серьезному историческому анализу политики Швейцарии в отношении нацистской Германии и преследования евреев. В 1996 году швейцарский парламент проголосовал за проведение исторического расследования по проблеме «спящих» счетов и активов без наследников. Использование новых архивных материалов, недоступных ранее, и комплексный подход позволили углубить наши знания о швейцарской политике в отношении беженцев и иммигрантов. В Дании аналогичная, но менее масштабная исследовательская программа была инициирована правительством. Газетная статья Вильхьялмура Орна Вильхьялмссона, посвященная выдаче датскими властями во время оккупации 21 еврея без гражданства, уничтожила мнение датчан о своей стране как о спасительнице евреев. Аналогичным образом исследование Лоне Рюниц вызвало потребность в переоценке давно сложившегося у датчан представления о своем прошлом. Это привело к тому, что правительство Дании заказало исследование о датской политике в отношении беженцев после 1933 года и позволило Рюниц проанализировать 8000 полицейских досье на беженцев, которые въехали или пытались въехать в Данию после 1933 года. На основе этих отдельных примеров в ее последней книге очень подробно показано, как решения законодательных и исполнительных органов власти ежедневно претворялись в жизнь местными властями на границе и в самой стране. Так исследователи-историки неизмеримо расширили наши представления о реальном отношении европейских государств к политическим активистам и евреям, бежавшим из нацистской Германии.

К новому тысячелетию во всей Европе исторические исследования, посвященные политике в отношении иммигрантов, определенно переключили внимание с политических вопросов на еврейских беженцев. Признание Холокоста важнейшим явлением XX века в Европе следует поставить в заслугу этому сдвигу парадигмы. Также движущей силой этого изменения можно считать общий сдвиг в историографии Холокоста и переоценку его значения для нацизма. Большинство европейских обществ были вынуждены задуматься о том, что они отвели себе роль сторонних наблюдателей в преследовании и спасении евреев в эпоху нацизма.

Необходимость международной и транснациональной перспективы

Историография, посвященная беженцам 1930-х годов и политике западных государств в отношении них, по-прежнему в значительной степени основана на национальной перспективе, причем каждая страна создает свои собственные нарративы и анализирует происходящее. Такие национальные исследования почти всегда предваряются кратким обзором обширной литературы о нацистской Германии, в которой подробно рассматриваются характер и масштабы преследований. Однако в исследованиях по нацистской Германии мало внимания уделяется тому, как преследуемые в конечном итоге покидали страну. Более того, влиянию политики эмиграции и высылки, проводимой различными ведомствами гитлеровской Германии, на их бегство уделялось лишь незначительное внимание. Лишь недавно было признано, что неудачи этой эмиграционной политики могут стать ключом к пониманию извилистой дороги в Освенцим.

Некоторые авторы публикаций использовали ключевую информацию о нацистских преследованиях как основу для периодизации, что дало возможность провести анализ того, как расселялись еврейские беженцы. Авторы выделяют национальную иммиграционную политику в качестве одного из факторов, объясняющих случившееся, но лишь приводят примеры из истории той или иной страны, не приступая к сравнительному анализу сходств и различий между национальными политиками. Историография политики в отношении беженцев из нацистской Германии редко дает обзор, выходящий за рамки национального кейса. Международное изменение политики в отношении беженцев также игнорируется. Если международный режим в отношении беженцев и обсуждался, то лишь для того, чтобы проиллюстрировать, как национальная политика в отношении беженцев отражалась в позициях национальных представителей на международных форумах. Исключением является Клаудена Скран, которая подошла к международному режиму беженцев в межвоенный период с ненациональной точки зрения, но ее очень оптимистичный анализ сосредоточился в основном на правовом изменении этого режима. В ее анализе международный режим в отношении беженцев межвоенного периода рассматривается как предшественник Женевской конвенции 1951 года, которая ввела идею особого режима для беженцев в рамках иммиграционной политики страны. Рассматривая правовые изменения, Скран концентрируется почти исключительно на международной арене и уделяет мало внимания внутренним факторам в различных странах, предоставивших убежище. Таким образом, ей нечего сказать о том, как этот международный режим повлиял на суровую реальность большинства беженцев в 1930-е годы. До сих пор практически не исследовалось, как международный режим беженцев влиял на национальную политику, как политика отдельных государств зависела от политики их соседей и подвергалась постоянному сравнению на протяжении всего периода, когда все правительства стремились сделать свою политику одинаково или, в идеале, чуть менее гостеприимной, чем другие. Такое сравнение неизбежно осложнялось тем, что ни в одной стране не существовало единой политики, а был целый комплекс мер, связанных с гражданством, проживанием, въездом и трудоустройством, которые в совокупности и составляли иммиграционную политику. Более того, как будет показано в данном анализе, ни одна из стран не выступила в 1930-е годы с политикой, основанной на одном и том же наборе принципов, предписаний или законодательной истории, не говоря уже об общей практике обращения с иностранцами.

Цель данного исследования – провести сравнительное изучение политики в отношении беженцев в 1930-е годы среди либеральных государств Европы: Бельгии, Дании, Франции, Люксембурга, Нидерландов, Швейцарии и Великобритании. Таким образом, фокусирование на европейских либеральных демократиях намеренно исключает информацию о приеме беженцев из нацистской Германии в фашистской Италии, Испании и Португалии. В качестве страны убежища с либеральным режимом до 1938 года можно было бы считать и Чехословакию, но сведения о ее политике в отношении беженцев в настоящее время настолько ограниченны, что существенные сравнения невозможны. Акцент на странах с либеральным режимом основан на современной теории социальных наук о том, что либеральные нормы влияют на политику в отношении иностранцев и что эти нормы являются ключом к пониманию ограничений в миграционном контроле. Однако очевидно, что эти самые современные нормы и либеральные ценности имеют гораздо более длительный срок существования, чем это можно предположить с точки зрения социологов. Либерализм XIX века вызвал нормативную революцию, которая оказала длительное влияние на способы функционирования государства и не в последнюю очередь на весь вопрос иммиграционной политики. Таким образом, период, когда эти либеральные ценности подверглись серьезной атаке – 1930-е годы, – является хорошим периодом для проверки прочности этих норм.

Все рассматриваемые здесь страны, за исключением Соединенного Королевства, имели общую сухопутную границу с Германией. Континентальные европейские страны столкнулись с общими проблемами в своей иммиграционной политике, поскольку их «зеленые» границы было сложнее контролировать, чем британские морские границы. Однако Великобритания также была включена в список, поскольку она являлась самой важной европейской державой в то время и поскольку ее решения имели далекоидущее влияние: создание в рамках Мюнхенских соглашений условий для появления такого явления, как беженцы, и контроль над доступом к обширной Британской заморской империи и, в частности, к Палестинскому мандату. Великобритания также стала важной страной убежища в последние годы мира, но она могла проводить иную, более избирательную политику в отношении иммигрантов и беженцев, чем ее континентальные соседи. Скандинавские государства Норвегия, Финляндия и Швеция, окруженные Атлантическим океаном и Балтийским морем, в 1930-е годы не были странами, которые в первую очередь рассматривались для предоставления убежища, поэтому они не были включены в данное сравнительное исследование, за исключением случаев, когда их политика влияла на развитие событий в Дании, единственной скандинавской стране, имеющей общую границу с Германией.

Период, охватываемый данным исследованием, был намеренно выбран таким образом, чтобы он заканчивался началом всеобщей европейской войны в сентябре 1939 года. Такая периодизация обусловлена стремлением исключить любое телеологическое обсуждение (когда отвечают на вопросы «зачем?», «с какой целью?». – Примеч. ред.) политики 1930-х годов в связи с последующим коллективным изгнанием и уничтожением евреев нацистами. Хотя в 1930-е годы обсуждался так называемый Мадагаскарский план, он не имел под собой никакой реальной основы до краха Франции в 1940 году, а люблинская схема «переселения» была сформулирована только после успеха польской кампании. Политику в отношении жертв довоенного нацистского режима необходимо анализировать в соответствующем историческом контексте. Разработчики политики в 1930-х годах еще не могли знать, какие ужасы обрушатся на евреев в оккупированной нацистами Европе после 1940 года.

В центре внимания этой книги – сравнительный обзор основных изменений в политике в отношении беженцев, реализованные либеральными западноевропейскими государствами в 1930-е годы. В части I основное внимание уделяется национальным тематическим исследованиям признанных экспертов в соответствующих областях. Книга начинается с главы Сюзанны Хайм, в которой дается обзор международного режима беженцев в 1930-е годы. Она анализирует половинчатые усилия либеральных демократий по выработке согласованного ответа на кризис беженцев. Ее статья выходит за рамки формального режима в отношении беженцев, описывая также то, что она называет «неформальный международный режим в отношении беженцев», который повлиял на исход евреев из нацистской Германии. Хайм объясняет, как евреи в Германии взаимодействовали с обширной неформальной сетью институтов, желающих ускорить, облегчить, замедлить или остановить их эмиграцию.

Три следующие статьи представляют собой национальные тематические исследования, каждое из которых имеет свой подход. Лоне Рюниц рассматривает отдельные случаи беженцев, просивших убежища в Дании. Эти беженцы либо бежали из нацистской Германии из-за преследований в связи с Rassenschande («осквернение расы» – термин, использовавшийся в нацистской расовой теории и закрепленный в дискриминационных Нюрнбергских законах о запрете браков и внебрачных отношений между евреями и неевреями. – Примеч. ред.), либо рассчитывали обосноваться в Дании, поскольку вступили в брак с датскими гражданами (или собирались это сделать). На основе анализа отдельных случаев она приходит к выводу, что датские власти не считали этих беженцев достойными, и показывает, как Копенгагену удалось отказать большинству из них в убежище. Рюниц также дает представление об административной иммиграционной практике. Рутинный контроль над иммиграцией трудно анализировать, поскольку развивающаяся административная юриспруденция в основном осуществляется несколькими высокопоставленными чиновниками и редко фиксируется на бумаге. Таким образом, разделительную линию между мигрантами и беженцами, а также между различными группами беженцев трудно провести как тогда, так и сейчас, и остается множество серых зон, которые могут быть выявлены только в результате кропотливого детального исследования.

Вики Карон дает широкий обзор приема еврейских беженцев во Франции в период с января 1933-го по сентябрь 1939 года. Используя большое число источников, включая газеты, государственные документы и архивы еврейских благотворительных организаций, она анализирует иммиграционную политику Франции и то, в какой степени беженцы из нацистской Германии получали более благоприятный прием по сравнению с другими иммигрантами. Она отмечает колебания во французской политике в отношении беженцев и фокусируется на том, как эта политика осуществлялась на местах. Она рассматривает многочисленные институты, вовлеченные во французскую политику в отношении беженцев, будь то законодательные, исполнительные или судебные органы, и обнаруживает сложную картину, показывающую, как трудно было французскому государству разработать политику, чтобы справиться с давлением на своих границах. Хотя порой французские власти были полны решимости не пускать иммигрантов, не имеющих приглашения, им пришлось смириться с постоянным проникновением беженцев и с либеральным или просто прагматичным противодействием политике, полностью исключающей въезд.

Третий национальный пример – швейцарский. Регула Луди дает очень широкую картину политики в отношении беженцев, анализируя ее без отрыва от многолетнего беспокойства швейцарской элиты по поводу меняющегося мира. Их одержимость национальной идентичностью, выражавшаяся в антисемитизме и антибольшевизме, служит фоном для понимания политики в отношении беженцев из нацистской Германии – политики, которая на протяжении 1930-х годов развивалась в сторону все более жесткого режима и в конечном итоге закрытия границы для еврейских беженцев в 1938 году.

Эти четыре главы под различными углами зрения демонстрируют, что парадигма миграционного контроля, ориентированная на государство и составляющая основной фокус данного сборника, должна быть контекстуализирована с учетом действий и отношения также и других действующих лиц: политических партий, гуманитарных организаций и гражданского общества в целом. Эта более широкая картина политической системы необходима для понимания изменений в иммиграционной политике и политике в отношении беженцев. Сами беженцы также должны рассматриваться как участники этого процесса, поскольку они реагировали как на нацистские преследования, так и на меры, принятые для предотвращения их въезда в страны убежища, используя любые доступные каналы, как законные, так и незаконные, чтобы обойти механизмы контроля.

Следующие четыре главы дают представление о политике в отношении беженцев и иммигрантов за пределами Европы. Здесь книга отходит от фокусировки на либеральных режимах, чтобы подчеркнуть, насколько ограниченными были возможности беженцев за пределами Европы. Патрик фон цур Мюлен вкратце описывает, как беженцы из Германии находили приют в Латинской Америке. Беженцам редко предлагали убежище, их принимали как обычных иммигрантов, которые должны были приносить пользу принимающей стране. Однако к концу 1930-х годов политики в Латинской Америке стали выделять беженцев как нежелательных иммигрантов, поскольку они были евреями, политически ненадежными или не соответствовали желаемому экономическому профилю. Однако неэффективность или коррумпированность латиноамериканской бюрократии означала, что большое количество беженцев все же могло эмигрировать в эти страны.

Авива Халамиш описывает британскую иммиграционную политику в отношении Палестины и (ограниченный) вклад сионистов в эту политику. Хотя сионисты выступали за «репатриацию» всех евреев в Палестину по идеологическим соображениям, на практике они проводили гораздо более прагматичную политику с учетом экономических и политических ограничений, продолжая настаивать на Палестине как долгосрочном решении для евреев Центральной Европы. Этот идеологически обоснованный ответ на кризис с беженцами, хотя и заведомо нереалистичный, был задуман как рычаг для создания еврейского государства в Палестине. К сентябрю 1939 года 60 000 беженцев из Великой Германии нашли убежище в Палестине. Это было больше, чем разрешали британские власти, но в основном являлось результатом нелегальной иммиграции, организованной сионистами (иногда в сотрудничестве с нацистами). Готовность немецких евреев бежать на самодельных лодках и нелегально въезжать в Палестину свидетельствует об отчаянии беженцев в конце 1930-х годов. Это в еще большей степени относится к тем, кто уезжал в Шанхай, – эпизод, особенно показательный с точки зрения отсутствия (легальных) альтернатив для евреев, желающих покинуть Германию. Стив Хохштадт описывает иммиграционную политику Шанхая и указывает на причины, по которым это международное поселение до начала Второй мировой войны оставалось единственным местом в мире, куда немецких евреев пускали без визы.

Бат-Ами Цукер анализирует иммиграционную и политику Соединенных Штатов в отношении беженцев. Здесь также беглецы из нацистской Германии не считались привилегированной категорией в иммиграционной политике. Очень жесткие критерии приема означали, что беженцев принимали относительно мало. Только в 1938 году президент Рузвельт взял на себя инициативу использовать свои административные полномочия, чтобы немного приоткрыть дверь. Это оказалось незначительной уступкой лобби, выступающему за беженцев.

В заключительной главе первого раздела книги Клаудия Курио наиболее ярко иллюстрирует отчаяние евреев, рассматривая случаи с детьми, которых родители отправили за границу, чтобы их спасли незнакомцы. Она рассматривает прием несопровождаемых детей-беженцев в четырех странах, чтобы сделать сравнительные выводы. Ее исследование подчеркивает возможности, открывающиеся перед политиками, и демонстрирует особенности каждой отдельной страны, делая акцент на контрастах между ними.

Часть II книги написана Френком Кастекером и Бобом Муром и представляет собой попытку сравнительного подхода к политике в отношении беженцев в 1930-е годы в целом. Чтобы сделать это эффективно, первая глава посвящена подробной предыстории политики в отношении иностранцев и беженцев, разработанной с середины XIX века и далее. Они сформировали основные прецеденты и обычаи, на которых основывалась политика 1933 года. Следующие главы разделены в хронологическом порядке. В каждой главе показаны как схожие черты, так и контрасты в реакции различных государств на нацистскую политику преследования и на факт давления количества беженцев на их границы. Все европейские страны столкнулись со схожим вызовом со стороны нацистской Германии, но способы решения этих проблем часто различались. Сравнение каждого из национальных примеров проливает свет и обогащает их. Еще анализ показывает взаимодействие между различными национальными иммиграционными политиками, а также между эмиграционной политикой Германии и иммиграционной политикой стран убежища.

Часть I
Национальный и международный анализ политики в отношении беженцев из нацистской Германии

Глава I.1
Международная политика в отношении беженцев и еврейская иммиграция под сенью национал-социализма

Я благодарна Френку Кастекеру, Альриху Мейеру и Бобу Муру за советы и комментарии к рукописи этой статьи.

Сюзанна Хайм

Большинство из примерно 500 000 евреев, проживавших в Германии на момент захвата власти нацистами в 1933 году, поначалу не рассматривали возможность эмиграции, поскольку не ожидали, что режим продержится долго. Однако уже через несколько лет это отношение изменилось. Хотя в численном выражении эмиграция из нацистской Германии не была столь масштабной по сравнению с другими потоками беженцев, она вызвала серьезные изменения в правовых системах и государственной политике основных стран убежища. Это не только повлияло на их политику управления миграцией, но и отразилось на доступе жителей к рынку труда, а также на правилах социального обеспечения.

Исключив евреев из так называемой Volksgemeinschaft («Народной общности», то есть сплоченной общими целями нации. – Примеч. ред.) и определив их как неполноценных и имеющих меньше прав, гитлеровский режим инициировал радикальное изменение международного порядка и поставил под угрозу хрупкое равновесие политической системы в межвоенной Европе. Немцы вернули себе право не просто исключать «иностранцев», желающих въехать на территорию Германии, но пошли гораздо дальше и заявили, что часть их «собственного» национального населения «не немецкой крови» и, следовательно, не является частью этнической общности, что считалось необходимым условием для полноценного гражданства. Эта политика запустила серьезный кризис, вынудив другие государства разгребать последствия пересмотра немецкой концепции гражданства и решать проблемы тех, кто был вытеснен из Германии. Сложившаяся ситуация в конечном итоге повлекла за собой разрушение такого инструмента предотвращения международных конфликтов, как система защиты меньшинств, и привела к распространению авторитарных методов в демократических странах.

До тех пор пока соседние с Германией страны признавали национальные интересы и определение гражданства как основы суверенитета национальных государств и не хотели вступать в открытую конфронтацию с нацистским государством, они могли только пытаться справиться с последствиями этого германского переосмысления.

Исходя из национального понимания гражданства и предположения, что проблема беженцев носит временный характер, они рассматривали беженцев без гражданства, то есть лиц без гражданства и евреев, вынужденных покинуть Германию, как главную проблему, поскольку этих людей нельзя было никуда репатриировать. Страны, наиболее пострадавшие от наплыва беженцев, отреагировали на кризис усилением пограничного контроля, изобретением различных ограничений для беженцев, живущих в стране, и, наконец, созданием лагерей для содержания «нежелательных» приезжих.

Основной тенденцией миграционной политики была и остается защита национальной территории от нежелательной иммиграции, независимо от того, что это означало бы для беженцев или для международного климата. В сомнительных случаях национальные интересы и общая установка на уступчивость и потакание Германии (даже до Мюнхенского соглашения 1938 года) превалировали над гуманитарными соображениями и хорошими отношениями с менее могущественными соседями. Такого рода национальный «эгоизм» также был отчасти реакцией на неспособность международных институтов справиться с кризисом. Старые инструменты управления международной миграцией, которые были достаточно эффективны в борьбе с потоками беженцев в предыдущие годы, больше не работали. Причиной тому был не только мировой экономический кризис, который изменил всю систему и значительно усложнил процесс превращения беженцев в рабочую силу. Система защиты меньшинств хотя бы наполовину соблюдалась лишь до тех пор, пока великие державы навязывали ее новым государствам, возникшим на руинах великих империй, в качестве предварительного условия их независимости. Однако германские евреи не рассматривались как национальное меньшинство (у евреев не было своих национальных автономий, они просто имели гражданство или подданство различных стран мира. – Примеч. ред.), и великие державы даже не пытались оказать на Германию такое же давление, какое они оказывали на более мелкие государства Центральной Европы. Именно этот факт впоследствии подтолкнул такие государства, как Польша и Румыния, последовать примеру Германии и попытаться вытеснить свое еврейское население, превратив таким образом проблему немецких беженцев в общеевропейскую. Другой традиционный инструмент международной политики в отношении беженцев, Нансеновская международная организация по делам беженцев, никогда не участвовала в оказании помощи немецким беженцам по причинам, которые станут очевидными из позднейшего изложения.

Сегодня новые формы миграционного и пограничного контроля инициируются согласованными действиями министров внутренних дел (или государственных секретарей) либо международными встречами специальных полицейских сил. Однако в 1930-е годы создание инструментов миграционного контроля едва ли было скоординированным процессом принятия решений. Правительства, как правило, разрабатывали (миграционную) политику независимо друг от друга, а зачастую и вопреки друг другу. Однако иногда миграционная политика корректировалась на региональном уровне, и обычно национальные интересы не определялись враждебно по отношению к другим государствам. Было предпринято несколько попыток решить кризис беженцев с помощью международных соглашений. Основными шагами на пути к скоординированному на международном уровне решению кризиса беженцев, о которых пойдет речь в этой главе, были:

• учреждение поста Верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев (еврейских и других), прибывших из Германии в октябре 1933 года;

• Временное соглашение о статусе беженцев, прибывающих из Германии, подписанное в 1936 году;

• официальная конвенция, определяющая некоторые основные права беженцев, – была утверждена два года спустя, в феврале 1938 года;

• Эвианская конференция в июле 1938 года – последняя попытка найти международное решение кризиса беженцев до начала войны.

В то время как некоторые историки рассматривают эти соглашения как свидетельство существенного прогресса в достижении международного консенсуса, большинство авторов отвергают Лигу Наций как слабый институт, неспособный предложить беженцам какую-либо существенную защиту. Рассмотрение исключительно этих попыток найти новый консенсус по миграционным правилам, однако, ограничило бы анализ классическим набором аспектов международной политики, таких как международные институты, соглашения и дипломатические усилия, другими словами, официальным режимом беженцев. Различные косвенные средства, используемые для ограничения и контроля миграции, а также сами беженцы, их институты и их реакция на миграционные ограничения были бы проигнорированы. Тем не менее, международный режим для беженцев сформировался скорее в результате сочетания многих формально не связанных между собой действий по защите предполагаемых национальных интересов (Германии или других стран), чем действий международных институтов.

Помимо официальных структур, существовало то, что я бы назвала неформальным международным регулированием в отношении беженцев. На различных уровнях и в различных учреждениях – от еврейских общин до гестапо – политика в отношении беженцев формировалась субъектами, которые формально не были ни взаимосвязаны, ни скоординированы. Тем не менее их действия часто были взаимозависимы и оказывали влияние на то, что происходило на международном уровне. Приведу лишь несколько примеров: барьеры, установленные в странах убежища для защиты национального рынка труда или интересов определенных профессиональных групп, изменили миграционные потоки и часто вынуждали беженцев, недавно прибывших в одну страну, к дальнейшей эмиграции. Путем создания лагерей содержания под стражей и милитаризации контроля над морскими путями администрация Британской подмандатной территории приняла ответные меры против попыток сионистов нелегально вывезти евреев из Германии в Палестину. Гестапо с помощью создания специального управления валютного контроля (Центральное имперское управление по расследованию валютных операций (Devisenfahndungsamt) было создано Германом Герингом в 1936 году. Оно подчинялось гестапо – Тайной государственной полиции и имело главной целью предотвращение вывоза эмигрантами и евреями из Германии валюты. Должность главного валютного инспектора занял лично Рейнхард Гейдрих, который в мае 1941 года, в силу того что эмиграция из Германии прекратилась, распустил управление. – Примеч. ред.) и других инструментов пыталось контролировать передвижения, контакты и действия беженцев и вынуждало евреев, которые хотели покинуть страну и вывезти свои активы, обходить ограничительные законы и положения.

В этой главе кризис беженцев 1930-х годов будет проанализирован как история развития национальных и межнациональных инструментов контроля над миграцией. Этот процесс необходимо рассматривать как с формальной, или институциональной, так и с неформальной точки зрения. Такое разграничение двух уровней делает ранее невидимых участников, таких как отдельные беженцы и организации по оказанию помощи, узнаваемыми в качестве субъектов международной политики; оно также основано на комплексном понимании миграционной политики, выходящей далеко за рамки прямых средств контроля миграции.

Верховный комиссар – новый институт на хрупком фундаменте

Когда в 1933 году началась принудительная миграция из Германии, не существовало международной организации, «по определению» отвечающей за беженцев. Традиционная структура Лиги Наций по делам беженцев, Нансеновская международная организация по делам беженцев, не была уполномочена заниматься какой-либо новой группой. Ее миссия ограничивалась русскими беженцами (после революции, Гражданской войны и последующего голода). Распространение ее мандата на новые группы беженцев потребовало бы внесения поправок в соглашение о создании организации, как это пришлось делать, в частности, в отношении армянских беженцев в 1920-х годах. Такую поправку было бы трудно получить, и она в любом случае не устроила бы советское правительство, которое отвергло бы Нансеновскую организацию за ее якобы антисоветскую политику поддержки русских беженцев. Однако Лига Наций не только надеялась вовлечь Советский Союз в процесс по разрешению нового кризиса с беженцами, но и хотела, чтобы он присоединился к ней, – что и произошло в 1934 году. Усиление значения Нансеновской организации угрожали бы этим надеждам. Как бы то ни было, в начале 1930-х годов Лига Наций в значительной степени утратила свой авторитет. В то же время Европа все еще боролась с экономическим кризисом, и беженцы рассматривались в основном как нежелательное бремя, а не как преимущество для внутренних рынков труда.

Другим международным институтом, традиционно занимавшимся миграционной политикой, была Международная организация труда (МОТ, International Labour Organization, ILO), которая рассматривала проблему беженцев на одной из своих международных конференций летом 1933 года, но только в той мере, в какой она затрагивала национальные рынки труда. Глава МОТ Альберт Томас рассматривал проблему беженцев в целом как вопрос расселения «избыточного населения», а контроль над миграцией – как основу «рациональной демографической политики». МОТ заказала исследование по этой проблеме. Однако, согласно немецким источникам, Генеральный секретарь Лиги Наций даже не счел резолюцию МОТ по беженцам из Германии достойной доведения до сведения стран – членов Лиги.

Дискуссии о необходимости создания нового учреждения для беженцев из Германии начались весной 1933 года, но ни одна страна не настаивала на этом, поскольку такой шаг мог оскорбить немецкое правительство. Немцы обычно утверждали, что евреи, покидающие Германию, не были лицами без гражданства (обычными подопечными Нансеновской организации) или вообще беженцами, поскольку, по данным Министерства иностранных дел Германии, они уехали из Германии в страхе потерять свои привилегии. Германия все еще была членом Лиги Наций и могла наложить вето на любые действия Лиги в отношении беженцев, такие как учреждение должности Верховного комиссара. Осенью 1933 года Германия вышла из Лиги, но любое аннулирование членства вступало в силу только через два года. Обеспокоенные снижением авторитета Лиги, Генеральный секретарь, а также многие члены Лиги надеялись, что немцы отменят свое решение, если намеченные реформы международной организации будут соответствовать их требованиям. Таким образом, среди членов Лиги существовал консенсус в отношении того, что инициатива по созданию нового учреждения, занимающегося беженцами, прибывающими из Германии, не имеет шансов, если правительство Германии не даст на это согласия, по крайней мере молчаливого. Спустя долгое время и с большой неохотой голландское правительство наконец выступило с инициативой создания института Верховного комиссара по делам беженцев из Германии, при этом неоднократно подчеркивая для немцев, что это следует рассматривать не как критику Германии, а исключительно как меру самообороны.

Тот факт, что никто не хотел идти на конфронтацию с немцами, привел к компромиссу, который с самого начала ослабил Управление Верховного комиссара. Во время предварительных обсуждений немецкий представитель в Лиге дал понять, что Германия воздержится от своего права вето только в том случае, если новый орган по делам беженцев не будет официальным учреждением Лиги. Таким образом, антиеврейская политика Германии не могла стать темой для обсуждения на Генеральной ассамблее Лиги. Эта просьба имела далекоидущие последствия: вновь созданная Верховная комиссия оставалась учреждением, не подотчетным самой Лиге, а комиссар не имел права отчитываться о своей деятельности перед Генеральной ассамблеей Лиги. Таким образом, Верховная комиссия оставалась несколько маргинальным институтом в кругах Лиги. Это «дистанцирование» даже приобрело конкретную форму с предложением Генерального секретаря Лиги Жозефа Авеноля, чтобы комиссар проживал в Лозанне, на известном удалении от штаб-квартиры Лиги в Женеве. Из-за нежелания стран – членов Лиги финансировать новое учреждение оно поддерживалось почти исключительно за счет частных средств, в основном еврейских организаций. Верховный комиссар получил из фонда Лиги 25 000 швейцарских франков на организационные цели, но это был всего лишь займ, который должен был быть погашен в течение года. Такими ограничениями Авеноль надеялся успокоить немцев, которые собирались покинуть Лигу.

В итоге первым Верховным комиссаром был назначен Джеймс Г. Макдональд, гражданин США. Его выбрали в основном потому, что эта кандидатура могла бы быть принята немцами. Макдональд имел тесные контакты с Германией и выражал свои симпатии к этой стране, защищая ее от обвинений в военных зверствах в ходе Первой мировой войны. На самом деле правительство США выступало против назначения гражданина США на пост Верховного комиссара, опасаясь, что это может подорвать иммиграционную политику Соединенных Штатов. Инициаторы создания нового института в рамках Лиги надеялись, что этот выбор позволит привлечь Государственный департамент США к усилиям по решению проблемы беженцев, даже несмотря на то, что США не являются членом Лиги. При поддержке Американской ассоциации внешней политики, председателем которой он был в течение многих лет, Макдональд в течение нескольких месяцев лоббировал создание Высшей комиссии. Однако в основном на него оказывали давление еврейские организации, и в определенном смысле создание отдельного учреждения, занимающегося вопросами беженцев, было их достижением.

Хотя Верховный комиссар не был подотчетен Генеральной ассамблее Лиги, он должен был отчитываться перед руководящим органом. В состав Комиссии входили представители 12 государств: Бельгии, Великобритании, Дании, США, Франции, Италии, Нидерландов, Польши, Швеции, Швейцарии, Чехословакии и Уругвая. Большинство правительств ожидали без огромных заявлений, что их представители сделают все возможное, чтобы направить беженцев в другие страны. Реальный интерес к деятельности Верховной комиссии проявили только страны, принявшие значительное количество беженцев, но они лишь хотели использовать ее как инструмент для избавления от «своих» беженцев. Франция, например, была убеждена, что единственная задача Верховного комиссара – расселение: быстрая эвакуация беженцев из принимающих стран. Французский делегат Анри Беранже выразился прямо: «Франция – это “коридор”, а не “пристанище”» («La France c’est un passage, pas un garage»).

Помимо руководящего органа, для оказания влияния на политику Верховного комиссара был создан Консультативный совет, состоящий из представителей организаций, занимающихся оказанием помощи беженцам. Несмотря на конкуренцию между различными организациями, Совет играл важную роль в оказании поддержки беженцам в практических вопросах. Более того, наиболее влиятельные организации в Совете, такие как Американский еврейский объединенный распределительный комитет (American Jewish Joint Distribution Committee, AJDC, «Джойнт» – организация, оказывающая помощь евреям, живущим за пределами США, которые находятся в опасности или испытывают нужду), Палестинское еврейское колонизационное общество (Palestine Jewish Colonization Association, PICA, или ICA), сыграли важную роль в финансировании Верховного комиссара, в то время как государства, представленные в руководящем органе, отказались нести какое-либо финансовое бремя. Одной из главных проблем, которую должен был решить Макдональд, был перевод еврейской собственности из Германии, что позволило бы еврейским эмигрантам начать новую жизнь за границей. Главным препятствием, мешавшим деятельности Верховного комиссара, был тот факт, что ему не хватало поддержки со стороны государств – членов Лиги, а немцы отказались даже принять его. Они утверждали, что их антиеврейская политика была внутренним делом не только из принципа, но и потому, что они не желали идти на какие-либо компромиссы в вопросе экспорта еврейских активов, поскольку, согласно их антисемитской пропаганде, евреи достигли своего богатства только за счет эксплуатации и обмана германских неевреев. В результате Макдональд практически ничего не мог сделать для ускорения решения этой конкретной проблемы и, как следствие, уделял больше внимания другим аспектам проблемы беженцев.

В 1935 году, после двух разочаровывающих лет пребывания на посту, Джеймс Макдональд подал в отставку. Он не смог договориться с немецким правительством и не добился особых успехов в содействии расселению беженцев в зарубежных странах. Макдональд – не единственный, кто был разочарован результатами собственной работы. Некоторые видные еврейские лидеры выразили недовольство его «безынициативностью и слабыми усилиями» и прокомментировали, что Макдональд «поставил себе в заслугу реальную помощь, оказанную еврейскими организациями». Задолго до его отставки, в сентябре 1934 года, организации по оказанию помощи в Великобритании и Франции рассматривали возможность прекращения финансирования бюджета комиссара и хотели, чтобы он ушел в отставку. После отставки Макдональд, тем не менее, продолжал заниматься работой с беженцами; он стал членом Консультативной комиссии по делам беженцев при президенте США, а после Второй мировой войны служил послом США в Израиле.

Ограничение труда и политика лишения собственности

В первые месяцы пребывания Гитлера на посту канцлера соседние страны принимали беженцев и пытались разместить их, хотя бы на временной основе. Когда нацистское правительство оказалось более стабильным, чем предполагалось вначале, и стало ясно, что беженцы еще долго не вернутся в Германию, отношение общества к ним в принимающих странах стало более враждебным. Из-за экономического кризиса и высокого уровня безработицы беженцы рассматривались прежде всего как угроза национальным рынкам труда. Поэтому одними из первых мер по ограничению притока беженцев стали ограничения именно на доступ к рынку труда. В ряде стран трудоустройство иностранцев должно было быть одобрено государством, и оно не разрешалось при наличии местных работников. В конце декабря 1934 года один из сотрудников Верховного комиссара сообщил о ксенофобской атмосфере в Нидерландах, основанной на «общем ощущении… что в течение нескольких лет страну заполонили иностранцы, которые нечестно конкурируют на рынке труда». В то время как Министерство иностранных дел Нидерландов выразило сочувствие положению беженцев из Германии, «департаменты экономики и социального обеспечения в настоящее время ведут своего рода экономическую войну с иностранной рабочей силой, что, конечно же, является очень прискорбным разрывом с либеральными традициями страны». В Дании правительство высказало аналогичные опасения по поводу конкуренции, которую немецкие беженцы представляют для датских безработных. В начале 1935 года сотрудник Верховной комиссии сообщил из Австрии, что «только в очень редких случаях выдавались разрешения на трудоустройство беженцев из Германии». По словам представителя Американского еврейского объединенного распределительного комитета осенью 1934 года, в нескольких европейских странах весьма усилилась ненависть к иностранцам и беженцам. Иногда даже некоторые представители еврейских общин в странах убежища занимали позицию против беженцев, опасаясь, что их собственное положение может пострадать с ростом антисемитизма, якобы спровоцированного огромным количеством еврейских беженцев из Германии.

Ужесточение политики ограничений в странах убежища сопровождалось эскалацией нацистской антиеврейской политики, направленной на то, чтобы вытеснить еще больше евреев из рейха. После беспорядочной череды злодеяний в первые месяцы правления режима сотрудники СД и гестапо, стремившиеся найти решение так называемого еврейского вопроса и постепенно взявшие на себя инициативу в руководстве антиеврейской политикой в нацистской Германии, сосредоточились на принуждении молодых евреев к эмиграции. В 1934 году СД изложила свою позицию в следующем заявлении:

Для евреев условия жизни должны быть ограничены – не только в экономическом смысле. Германия для них должна быть страной без будущего, где остатки старых поколений могут умереть, а молодые не могут жить, так что стимул для эмиграции остается жизненно важным.

Таким «стимулом» было прежде всего уничтожение материальной базы существования немецкого еврейства.

Нацистская политика изгнания евреев была противоречивой с самого начала. Некоторые бюрократические меры и преследования, направленные на изгнание евреев из Германии, на самом деле препятствовали их эмиграции. В частности, лишение евреев собственности с помощью налогов, сборов, профессиональных ограничений и запретов, а также ограничительные правила, касающиеся перевода имущества в другие государства, превращали эмигрантов в «нежелательных» людей, которые с точки зрения иммиграционных властей принимающих стран, скорее всего, станут «общественным бременем».

Как и еврейские художники и журналисты, которым не разрешалось вступать во вновь созданные профессиональные организации (имеется в виду Имперская палата культуры (Reichskulturkammer, RKK), организация, объединявшая всех творческих работников рейха, созданная в 1933 году. – Примеч. ред.), открытые только для «арийцев», еврейские рабочие были исключены из Arbeitsfront (Deutsche Arbeitsfront, DAF, Германский трудовой фронт), Объединенный профсоюз работников и работодателей, созданный в мае 1933 года на базе NSBO (Nationalsozialistische Betriebszellenorganisation, Национал-социалистической производственной организации)). DAF заменил все разгромленные нацистами профсоюзы, а еврейских рабочих в него не принимали изначально. – Примеч. ред.), официальной рабочей организации. Страховые и больничные пособия могли получать только члены Arbeitsfront. Вследствие этого, а также после увольнения евреев с государственной службы и запрета работать по ряду профессий уровень безработицы и обнищания среди немецкого еврейства значительно вырос. Как отмечал Герберт Штраус, «если учесть небольшие займы и другие формы социальной помощи в расчете числа лиц, получающих поддержку, то в 1935 году до 33 % немецко-еврейского населения, возможно, получали ту или иную форму социальной помощи – около 52 000 евреев получали помощь от государственной системы социального обеспечения». Так обстояли дела еще за несколько лет до начала так называемой деиудаизации немецкой экономики в 1938 году.

В то время как немецкое правительство лишало все больше евреев возможности зарабатывать на жизнь, оно также не давало им возможности начать новую жизнь за границей. В 1934 году сумма денег, которую эмигранты могли взять с собой за границу, была сокращена до 2000 RM (рейхсмарок. – Примеч. ред.) вместо 10 000 RM. Одним из важнейших инструментов лишения беженцев собственности был налог на побег из рейха (Reichsfluchtsteuer). Этот налог существовал с 1931 года и был призван ограничить эмиграцию состоятельных людей и защитить стоимость германской валюты. Поэтому он распространялся и на тех, кто покидал страну добровольно. Однако с 1933 года этот налог был направлен в первую очередь против еврейских эмигрантов, которые были вынуждены оставлять часть своего имущества в Германии при выезде из страны. Первоначально налог взимался только с тех, кто зарабатывал более 20 000 RM в год или владел имуществом стоимостью более 200 000 RM: они были обязаны платить 25 %-ный налог на побег из рейха. В 1934 году налоговая база изменилась и стала включать тех, кто владел 50 000 RM в любое время с 1931 года. В последующие годы порог налога постепенно снижался, тем самым расширяя круг тех, кто подлежал налогообложению. Тем, кто не мог заплатить налог, отказывали в разрешении на выезд из страны. Эмигрантам было предписано перечислить свои деньги на специальный счет, к которому они не имели доступа. С него они получали только небольшие суммы на повседневные траты. Таким образом, даже относительно состоятельные люди вынуждены были снизить уровень жизни. В 1936 году было создано Управление валютного контроля, которое значительно ужесточило слежку за финансовыми делами эмигрантов.

В то же время СД пыталась влиять на жизнь еврейского населения, препятствуя любым так называемым ассимиляционным тенденциям среди еврейских лидеров и одновременно поощряя сионистов, поскольку они рассматривались как движущая сила эмиграции. Таким образом, эмиграция евреев в Палестину поддерживалась нацистскими властями – по крайней мере до тех пор, пока появление еврейского государства там казалось маловероятной перспективой. Однако после того, как комиссия Пиля (Королевская комиссия по Палестине, которая была создана для расследования жестоких арабских восстаний, пришла к выводу, что британский мандат более не действует. – Примеч. ред.) предложила создать в Палестине еврейское государство рядом с арабским, эта политика изменилась. В ноябре 1937 года сотрудники отдела II 112, отвечавшего за антиеврейскую политику СД, резюмировали, что до этого момента «главной задачей» СД было подавление всех «ассимиляционных тенденций» в немецком еврействе. Однако в будущем, когда Министерство иностранных дел Германии займет позицию против создания еврейского государства, СД больше не должна будет поддерживать сионистов. Это изменение политики должно было держаться в секрете от евреев. Важнейшим моментом было разъяснить евреям, живущим в Германии, что единственным выходом является эмиграция.

Соглашение Хаавара, заключенное в августе 1933 года между министром экономики Германии и представителями сионистов из Германии и Палестины, позволило еврейским эмигрантам вывезти в Палестину хотя бы часть своего имущества и в то же время способствовало экспорту немецких товаров в эту местность. Для германского правительства ожидаемая выгода для внешней торговли была главным мотивом для подписания соглашения. Среди еврейских организаций возникли серьезные разногласия. С одной стороны, утверждалось, что соглашение косвенно поддерживает немецкую экономику и подрывает еврейский бойкот немецких товаров, организованный специальным комитетом, размещавшимся в Нью-Йорке. С другой стороны, сионисты утверждали, что активы немецких евреев, переведенные в Палестину, были крайне необходимы там для организации жизни еврейского населения.

В середине 1930-х годов подобные планы по переводу еврейских денег в другие страны, помимо Палестины, обсуждались еврейскими организациями в Германии и за рубежом. Британский сионист и владелец универмага Саймон Маркс разработал план организации эмиграции от 60 000 до 100 000 молодых немецких евреев. Их поселение в Палестине и других странах должно было финансироваться за счет пожертвований, собранных среди евреев за пределами Германии. Еврейский банкир Макс Варбург, член Имперского представительства немецких евреев (Reichsvertretung der deutschen Juden), имевший сравнительно хорошие отношения с президентом Рейхсбанка (Reichsbank, Центральный банк Третьего рейха) Яльмаром Шахтом, представил другой план. Согласно Варбургу, активы и имущество еврейских эмигрантов в Германии могли быть выделены в качестве обеспечения кредитов, предоставляемых эмигрантам трастовой компанией, которая должна быть создана в Лондоне. Варбург рассчитывал, что учредителями этой компании станут богатые и влиятельные еврейские деятели, такие как Энтони де Ротшильд, лорд Берстед и Саймон Маркс. План Варбурга в определенной степени подвергся той же критике, что и соглашение Хаавара, а именно: он должен был способствовать экспорту немецких товаров. Объединенный вариант плана Маркса и «плана Варбурга» обсуждался между членами Имперского представительства, с одной стороны, и делегатами Рейхсбанка, имперским министром экономики и имперским министром внутренних дел – с другой. Немецкие власти рассчитывали увеличить за счет такого соглашения экспорт. Однако по разным причинам переговоры зашли в тупик. Пока активы эмигрантов на заблокированных счетах уменьшались за счет так называемого налога на выезд (условием выезда было внесение каждым евреем суммы от 1000 до 2000 фунтов стерлингов на банковский счет. На эти средства компания Хаавара закупала немецкие товары для экспорта из Германии в Палестину. После прибытия на место репатриант должен был получить эквивалент внесенной в Германии суммы в палестинских фунтах. При этом германское правительство забирало половину денег от продажи еврейской собственности. Позднее аппетиты нацистов выросли, и к 1938 году «эквивалент», получаемый эмигрантом, не превышал 10 % исходной суммы. – Примеч. ред.), в качестве обеспечения кредитов за рубежом можно было использовать лишь небольшие суммы. Ограниченные результаты, достигнутые в рамках соглашения Хаавара, не оправдывали оптимистичных перспектив перевода крупных сумм, заложенных в «плане Варбурга». Кроме того, после того как эмигранты покидали страну, их оставшееся в Германии имущество считалось бесполезным в качестве залога для получения займа в иностранной валюте. Специальное соглашение действительно облегчало перевод денег, но только в очень ограниченном масштабе. К 1934 году ограничения на перевод денег за границу сделали практически невозможным отправку денег из Германии немецким гражданам в другие страны. Это коснулось, в частности, нескольких тысяч еврейских детей, чье поступление в школы за пределами Германии уже не могло быть поддержано их семьями. Вероятно, в результате переговоров Макдональда с немецким рейхсбанком в конце 1934 года был создан так называемый образовательный клиринг, позволявший евреям переводить деньги своим детям, посещавшим школы или учебные центры за рубежом.

Темпы «ариизации» («деевреизация» (нем. Entjudung) – политика насильственного изгнания евреев из общественной жизни, деловой и научной сфер и жилья в нацистской Германии. – Примеч. ред.) стали ускоряться, поскольку все больше и больше евреев были вынуждены продавать свои предприятия и активы, причем почти всегда по ценам гораздо ниже их реальной рыночной стоимости. Растущее обнищание евреев в Германии делало возможную эмиграцию все более проблематичной. Финансовые ограничения, наложенные на немецких евреев и особенно на потенциальных эмигрантов, в сочетании с ограничениями на рынке труда в принимающих странах – все это осложняло жизнь потенциальным еврейским эмигрантам.

Реорганизация еврейской общины

В то время как значительное число евреев так или иначе готовилось покинуть Германию, немецкие еврейские организации все еще колебались в вопросе поощрения эмиграции. Наиболее влиятельной из них была Центральная ассоциация граждан Германии иудейского вероисповедания (Centralverein deutscher Staatsbürger Jüdischen Glaubens, CV). CV подчеркнула необходимость борьбы с антисемитизмом в Германии и решительного противостояния растущей дискриминации. Первые реакции CV на нацистский режим, как и Имперского союза еврейских ветеранов войны (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten), чередовались с протестами против антисемитских нападок, заявлениями о патриотической преданности и попытками преодолеть последствия антиеврейских мер. Обе организации выступали против сионизма и опасались подорвать позиции евреев в Германии, способствуя эмиграции. Уже весной 1935 года CV предупреждала, «что не следует без необходимости усиливать нервозность необдуманными лозунгами об эмиграции». Большинство лидеров CV, по крайней мере на ранней стадии нацистских преследований, считали профессиональную переподготовку правильным способом решения проблемы евреев. С помощью так называемой передислокации (Umschichtung) они хотели компенсировать запрет евреям на определенные профессии, такие как академические должности и торговля, и направить их в те профессии и сферы экономики, где им еще разрешалось работать (чаще всего речь шла о каких-то ремеслах или неквалифицированном труде в сельском хозяйстве. – Примеч. ред.).

Постепенно фокус работы еврейской общины смещался в сторону новых задач. Обучение, передислокация, экономическая поддержка и консультации по вопросам эмиграции стали основными направлениями деятельности как национальных, так и международных еврейских организаций в Германии. Несмотря на все предыдущие конфликты между сионистами и несионистами, перед лицом растущей общей угрозы обе стороны сблизились. На практическом уровне CV, «Рейхсбунд» (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten, Имперский союз еврейских солдат-фронтовиков) и Сионистская федерация Германии (Zionistische Vereinigung für Deutschland) сотрудничали в различных новых учреждениях, созданных для облегчения кризиса, с которым столкнулась еврейская община. Хотя многие еврейские лидеры не рассматривали эмиграцию как «решение» для немецкого еврейства в целом, они пытались удовлетворить потребности тех, кто не видел будущего в Германии.

Новая ситуация вызвала масштабную реструктуризацию немецких еврейских организаций. В апреле 1933 года было создано Центральное управление по экономической поддержке евреев (Zentralstelle für jüdische Wirtschaftshilfe), а несколькими днями позже – Центральный комитет помощи и восстановления (Zentralausschuß für Hilfe und Aufbau), объединивший все еврейские организации, занимавшиеся вопросами социального обеспечения, эмиграции и образования. Целью Центрального управления было открыть новые возможности для евреев, вытесненных из экономической жизни, содействуя им в смене профессии или подготавливая их к эмиграции. Хотя в центре внимания должна была находиться консолидация еврейской жизни в Германии, эта задача не решалась догматически.

17 сентября 1933 года было создано Имперское представительство немецких евреев – зонтичная организация, целью которой было удовлетворить потребность в более мощном представительстве еврейских интересов перед нацистскими властями. Сионистское движение, традиционно пользовавшееся лишь незначительной поддержкой немецкого еврейства, после прихода нацистов к власти неуклонно росло и сыграло решающую роль в организации эмиграции, особенно для еврейской молодежи. В течение короткого периода сионисты создали или расширили инфраструктуру для организации и подготовки эмиграции в Палестину: центры сельскохозяйственного обучения для еврейской молодежи, курсы иврита, занятия по еврейской истории и географии Палестины, а также дискуссионные кружки, посвященные политическим перспективам сионизма.

Самопомощь и эмиграция

Несмотря на огромные усилия, еврейские организации смогли помочь лишь ограниченному числу эмигрантов. Они пытались сосредоточить свою работу на тех, у кого было мало шансов самостоятельно организовать (и профинансировать) эмиграцию. Многие другие, у кого были финансовые средства и родственники за границей, которые могли бы им помочь, уехали по собственной инициативе. В 1930-е годы организация собственной эмиграции стала занятием на полный рабочий день, и это помогает объяснить, почему многие евреи переезжали из маленьких городов в большие: как для облегчения процедур, так и для того, чтобы избежать преследования со стороны местных нацистов. Потенциальным эмигрантам приходилось обращаться в огромное количество агентств, чтобы получить все необходимые документы. Нередко заявление отклонялось из-за того, что срок действия подтверждающих документов истек или требовались другие документы, прежде чем оно могло быть рассмотрено. В поисках убежища эмигранты связывались с дальними родственниками, даже если никогда не были знакомы с ними лично, и просили у них финансовых гарантий, денег или другой поддержки. В конечном счете берлинское гестапо ограничило этот отчаянный поиск родственников за границей, запретив евреям писать письма иностранным гражданам с такой же фамилией просто из-за жалоб неевреев, получавших такие письма.

На практике запреты на работу иммигрантов в странах убежища означали незаконную работу (а значит, риск неприятностей с властями) или зависимость от организаций, оказывающих помощь. Поэтому иммигранты развивали своего рода черную или неформальную экономику, в которой женщины играли важную роль – чинили одежду мужчинам-беженцам, чьи жены остались в Германии, производили игрушки, одежду или другие вещи, которые можно было продать без магазина, принимали беженцев в качестве квартирантов или выполняли секретарскую работу в комитете спасения. Они проводили курсы по шитью, вязанию, кулинарии или декоративно-прикладному искусству, например аранжировке цветов. Обычно женщины охотнее, чем мужчины, соглашались на работу, которая не имела ничего общего с их предыдущим опытом.

Эта неформальная экономика иногда также поддерживалась еврейскими иммигрантскими организациями или организациями помощи в принимающих странах. Они пытались убедить коренное население в том, что беженцы не обязательно являются экономическим бременем и что иммигранты могут стать хотя бы частично независимыми от субсидий, продавая товары и услуги в своей среде. В других случаях, однако, еврейские общины принимающих стран также рассматривали иммигрантов из Германии как конкурентов и писали в Hilfsverein (речь о Hilfsverein der Deutschen Juden, Союзе помощи немецких евреев – одной из крупнейших еврейских благотворительных организаций, созданной в 1901 году для помощи евреям Восточной Европы и Азии. – Примеч. ред.), чтобы предотвратить дальнейшую иммиграцию в «свою» страну.

Если смотреть в целом, то в еврейских семьях, в общинах и даже на международном уровне происходил обмен знаниями, деньгами, оказывалась практическая поддержка, что было жизненно важно для эмиграции многих евреев из Германии. Эта сеть имела свои параллели и среди организаций еврейских беженцев. Сразу после прихода нацистов к власти несколько международных организаций сосредоточили свое внимание на оказании помощи немецким евреям. Наряду с большинством немецких еврейских лидеров эти организации разделяли идею о том, что Umschichtung (специфический немецкий термин для данного процесса. Буквально переводится как «перераспределение», «перегруппировка», «перемещение». В контексте описываемых событий означал изменение социально-экономического положения евреев в Германии. – Примеч. ред.) было правильным ответом на бедственное положение немецких евреев и что эмиграция была возможностью для молодых евреев, но не могла рассматриваться как общее решение. Тем не менее «Джойнт» помог деньгами значительному числу немецких евреев, эмигрирующих из Германии, и совместно с HICEM (Hebrew Immigrant Aid Society, Еврейским межправительственным комитетом по европейской миграции), ICA и Еврейским агентством организовывал транзит в другие страны и пытался предоставить возможности немецким евреям за рубежом. Они тесно сотрудничали с немецкими еврейскими организациями, чтобы организовать «упорядоченную эмиграцию» из Германии и создать систему отбора тех евреев, которые, как считалось, больше всего нуждались в финансовой помощи и убежище.

Временное соглашение 1936 года

В феврале 1936 года Лига Наций назначила сэра Нила Малкольма, отставного британского генерала, Верховным комиссаром по делам беженцев из Германии. Малкольм находился в еще более слабом положении и был менее предан этой задаче, чем его предшественник Макдональд. Будучи председателем межсоюзнической военной комиссии в Германии после Первой мировой войны, Малкольм имел хорошие контакты с немецкой аристократией и высокопоставленными военными, хотя и не говорил по-немецки. Тем не менее он был совершенно неопытен в вопросах беженцев, но это была не единственная причина для претензий в его адрес. По словам Майрона Тейлора, представителя США на конференции в Эвиане, Малкольм

выполняет работу Комиссии Лиги в то время, которое он может освободить от своих обязанностей главы Компании Северного Борнео <…> Главное достоинство сэра Нила в том, что он беспрекословно подчиняется приказам британского Министерства иностранных дел и секретариата Лиги и даже не пытается действовать самостоятельно.

Сразу же после вступления в должность Верховного комиссара в феврале 1936 года Малкольм приступил к организации конференции, которая в итоге состоялась в Женеве 2–4 июля 1936 года. По ее итогам было объявлено о «Временном соглашении о статусе беженцев из Германии», которое гарантировало им некоторые основные права, предоставленные русским беженцам за много лет до этого. В документе, вступившем в силу 4 августа 1936 года, под термином «беженец из Германии» понималось «любое лицо, которое было поселено в этой стране, не имеет иного гражданства, кроме немецкого, и в отношении которого установлено, что юридически или фактически оно не пользуется защитой правительства рейха». Таким образом, евреи польской национальности, проживавшие в Германии на протяжении десятилетий, были лишены защиты (речь идет о германоязычных евреях, родившихся на территории Германской империи, которая после 1918 года была включена в состав Польши, и по месту рождения получившие польские паспорта, а также о детях этих евреев. Они не знали польского языка и переселялись вглубь Германии, которую считали своей родиной. – Примеч. ред.). В соответствии с соглашением Хаавара беженцы из Германии должны были получить удостоверение личности, действительное обычно в течение одного года (с возможностью продления еще на шесть месяцев), которое позволяло им выезжать за границу и возвращаться в страну, где было выдано удостоверение личности. Однако такое удостоверение выдавалось только лицам, «законно проживающим» в соответствующей стране на дату вступления в силу Соглашения. В качестве переходной меры удостоверение личности могло быть выдано и беженцам, нелегально проживающим в стране, если они сообщали о себе властям в течение определенного срока, «который будет определен соответствующим правительством». На практике интерпретация Временного соглашения национальными властями лишь облегчила положение тех, кто успел покинуть Германию сравнительно рано, но не отменила механизм, продолжавший способствовать нелегальной иммиграции. Это отвечало требованиям большинства правительств. Они были готовы решать проблемы беженцев, уже находящихся в их странах, но не хотели давать никаких гарантий в отношении будущих прибытий, поскольку конечного предела потенциальной европейской проблемы беженцев не существовало.

В соответствии с Соглашением высылка беженцев запрещалась, «если только такие меры не продиктованы соображениями национальной безопасности или общественного порядка». В случаях, когда беженцу, находящемуся под защитой международного соглашения, сообщали, что он должен покинуть страну, ему предоставлялся «подходящий период» для принятия необходимых мер. При определенных условиях беженцы могли быть даже высланы обратно в Германию: например, если «они были предупреждены и отказались принять необходимые меры, чтобы отправиться в другую страну или воспользоваться мерами, принятыми для них с этой целью». Соглашение не содержало положений, касающихся выдачи разрешений на работу или социального обеспечения и помощи. Поскольку эти вопросы были включены в конвенцию 1933 года о беженцах из России, тот факт, что такие фундаментальные вопросы были оставлены без внимания, показывает, насколько ограниченным был международный консенсус в отношении проблемы беженцев. Правительство Чехословакии, соответственно, отказалось подписать Соглашение, утверждая, что местная практика предоставления убежища более благоприятна для беженцев. Временное соглашение подписали восемь государств: Бельгия, Дания, Франция, Великобритания, Норвегия, Нидерланды, Испания и Швейцария.

Соглашение ни в коей мере не отвечало требованиям организаций по оказанию помощи беженцам. Представитель «Джойнт» раскритиковал документ как слишком расплывчатый, «излишне осторожный» и «нуждающийся в уточнении». Такие термины, как «законно проживающий на их территории» или «подходящий период», не были точно определены и, следовательно, могли быть истолкованы в ущерб беженцу. Подчеркивание того, что сертификат «не должен противоречить какому-либо закону или постановлению, регулирующему надзор за иностранцами», ослабляло воздействие соглашения, и, читая между строк, можно было понять, как обойти его положения.

Организации беженцев, такие как Центральный союз немецкой эмиграции (Zentralvereinigung der deutschen Emigranten), объединяющий немецких беженцев, независимо от того, покинули ли они страну из-за политических или расовых преследований, обратились с просьбой об амнистии для всех тех, кто был выслан из страны убежища и в настоящее время проживает там нелегально. Союз предложил создать консультативную комиссию, в которой были бы представлены организации беженцев и которая определяла бы, следует ли рассматривать данное лицо в качестве беженца. Кроме того, беженцы должны были получить эффективную защиту от репатриации в Германию и право обжаловать свою возможную высылку в другую страну. Международная конференция за право убежища, организованная в Париже в июне 1936 года, даже потребовала, чтобы беженцы были свободны в выборе места жительства и способа заработка.

Оценка этого соглашения немецкой стороной, как ни удивительно, была пренебрежительной. Министерство иностранных дел Германии полагало, что их представители в Женеве добились пропагандистского успеха, не принеся никаких жертв ни в отношении рынка труда, ни в финансовых или экономических вопросах. Это Соглашение не имело таких далеко идущих планов, как конвенция 1933 года о беженцах, которой занималась Нансеновская организация.

Конвенция 1938 года

Менее чем через два года на международной конференции по делам беженцев, которая проходила в Женеве с 7 по 10 февраля 1938 года, определение «беженцев, прибывших из Германии» было расширено. Теперь этот термин явно включал лиц без гражданства, которые покинули Германию по тем же причинам, что и беженцы немецкой национальности. Если во Временном соглашении 1936 года речь шла почти исключительно о беженцах немецкой национальности, то конвенция, утвержденная в 1938 году, укрепила права лиц без гражданства, которые ранее находились в гораздо более слабом положении. Согласно дополнительному пункту, из сферы защиты исключались «лица, покидающие Германию по причинам исключительно личного характера». Фактически это должно было гарантировать, что только мигрант, вынужденный покинуть страну из-за политических, расовых или религиозных преследований, будет находиться под защитой Соглашения, в то время как те, кто покинул Германию из-за проблем с уголовным или налоговым законодательством, были предоставлены сами себе. Расплывчатые термины оставляли значительное пространство для интерпретации и вызвали дебаты на конференции в феврале 1938 года о том, кто может считаться «добровольным эмигрантом». Герхарт Ригнер, сотрудник Всемирного еврейского конгресса в Женеве, раскритиковал расплывчатую формулировку о «чисто личном удобстве», которая, по его словам, удовлетворяла желания бельгийских и швейцарских делегатов и могла вызвать некоторые проблемы. Швейцарский представитель Генрих Ротмунд, глава федеральной полиции, хотел, чтобы даже экономические причины трактовались как «личные»; французский делегат, однако, ответил, что евреи, чье имущество было конфисковано в Германии, несомненно, должны рассматриваться как беженцы. Чтобы предотвратить неправильное толкование термина «чисто личное удобство», организации беженцев лоббировали создание контрольного органа, комиссии для предотвращения любого злоупотребления конвенцией. Это стремление действительно было включено в заключительное заявление конференции.

Согласно Конвенции, беженцы не подлежали высылке обратно в Германию, «если только они не были предупреждены и не отказались без уважительной причины принять необходимые меры для переезда на другую территорию или воспользоваться мерами, принятыми для них с этой целью». По сравнению с Временным соглашением в текст Конвенции были добавлены слова «без уважительной причины». Возможно, Ригнер имел в виду это дополнение, когда рассматривал данный пункт как далеко идущее ограничение права государств депортировать беженцев в Германию. Только Нидерланды, по его словам, настаивали на праве отправлять беженцев обратно в Германию. Кроме того, в отличие от Соглашения 1936 года, Конвенция 1938 года содержала статью об условиях труда. При определенных обстоятельствах ограничения по защите рынка труда должны были быть отменены для беженцев, которые проживали в стране не менее трех лет, состояли в браке с гражданином этой страны или имели детей, обладающих гражданством страны проживания. Эта статья, как и большинство пунктов Конвенции, была взята из ее предшественницы 1933 года, Нансеновской конвенции о беженцах. Новой, однако, была статья 15, предусматривающая профессиональное обучение для подготовки беженцев к эмиграции в зарубежные страны. По словам Ригнера, тот факт, что эти правила теперь были распространены и на беженцев из Германии, стал одним из главных достижений конференции. Тем не менее он опасался, что статья об условиях труда, от которой выиграет большинство уже состоявшихся беженцев, может снизить шансы будущих беженцев быть принятыми вообще.

Конвенцию, одобренную на этой встрече, подписали только семь государств: Бельгия, Великобритания, Франция, Дания, Испания, Норвегия и Нидерланды – и у каждого из них были оговорки по отдельным статьям. Более того, только первые два государства ратифицировали Конвенцию до начала войны в сентябре 1939 года. Датское правительство не ратифицировало Конвенцию до окончания Второй мировой войны. Как полагает Ханс Уве Петерсен, «причины кроются в развитии вопроса о беженцах в последующий период, с одной стороны, и в позиции Норвегии и Швеции – с другой». Дания обычно брала за точку отсчета другие скандинавские страны и не хотела рисковать, идя на уступки в отношении беженцев, если правительства других стран могли занять более жесткую позицию.

Государства, подписавшие Конвенцию 1938 года, сделали несколько оговорок в отношении положений, касающихся труда и равного обращения с беженцами и иностранцами, прежде всего потому, что образование и другие права обычно предоставлялись иностранцам на основе взаимности. Кроме того, Нидерланды отказались подписать пункт, ограничивающий высылку беженцев в Германию. Великобритания же заявила, что определение «общественного порядка», которое может быть использовано в качестве причины для высылки беженца, включает «вопросы, связанные с преступностью и моралью». Конвенция вступила в силу 27 октября 1938 года. По дополнительным соглашениям условия Временных соглашений 1936 года и Конвенции 1938 года были распространены на беженцев из Австрии, а 17 января 1939 года – на беженцев из районов, уступленных Чехословакией Германии (Судеты). Различные оговорки, а также неконкретные формулировки некоторых пунктов оставляли национальным иммиграционным властям множество лазеек для обхода соглашений. Их реализация в каждой стране во многом зависела от восприятия иммиграции обществом.

В определенном смысле Временное соглашение и Конвенцию 1938 года можно рассматривать как попытку заинтересованных правительств справиться со взлетами и падениями общественного мнения о беженцах и сохранить суверенитет в области политики в отношении беженцев. Оба международных соглашения определяли, кто должен считаться «беженцами из Германии», а также их права. Это включало в себя ограничение того, кому эти права должны быть предоставлены, и четкий сигнал о том, что эти уступки не будут сделаны для будущих беженцев, прибывающих из Германии или других стран. Таким образом, участвовавшие в соглашении правительства надеялись отпугнуть не только самих беженцев, но и правительства рейха и других антисемитских государств, которые стремились изгнать еврейские меньшинства. Однако соглашения не смогли стать достаточно сильным сигналом, поскольку было слишком очевидно, что государства, участвовавшие в них, проявляли некоторую непоследовательность. Таким образом, условия соглашений оказали гораздо большее влияние на беженцев, чем на германские власти.

Основной целью соглашений была стабилизация ситуации с эмигрантами путем сдерживания будущих беженцев и повышение шансов на интеграцию тех, кто уже находится в стране убежища, а также укрепление инструментов государств по «защите» от предполагаемых «фальшивых беженцев». В некоторых государствах это должно было быть достигнуто путем интеграции добровольных организаций в процедуры, используемые для проведения различия между «настоящими» беженцами, заслуживающими убежища, и теми, кто прибыл по «чисто личным причинам». Оценивая Конвенцию 1938 года, Тартаковер и Гроссманн писали в 1944 году:

В целом, несмотря на некоторые недостатки, эта конвенция считалась важным шагом на пути к легализации статуса беженцев, и было настоятельно рекомендовано распространить ее на всех эмигрантов и ратифицировать всеми демократическими государствами. Но кроме этих юридических достижений было сделано не так уж много.

Совсем недавно Клаудена Скран вынесла аналогичное суждение. Несмотря на осторожность формулировок, ее взгляд на политику в отношении беженцев в межвоенный период и на роль, которую Лига Наций играла в этих процессах, скорее положительный. Она считает Лигу «форумом для сотрудничества и источником инноваций», не в последнюю очередь потому, что международный режим беженцев, установленный в 1930-х годах, «привел к оценке беженцев как особой категории лиц, заслуживающих преференциального обращения».

Как видно из текущей дискуссии о международном уголовном праве, изменения в международной правовой системе обычно начинаются с уклончивых заявлений. Юридическая практика в таких случаях в основном определялась политической конъюнктурой и господствующими общественными настроениями. Таким образом, расплывчатая терминология может также использоваться ограничительным образом в ущерб интересам беженцев. Конвенция представляет собой декларацию о намерениях, не содержащую обязательств. Ее можно было бы использовать в качестве общего руководства по обращению с беженцами, но она оставляла бы достаточный простор для толкования или даже уклонения от него.

Даже если на международном дипломатическом уровне конвенции рассматриваются как прогресс, их во многих отношениях было недостаточно для защиты беженцев, особенно после событий 1938 года. В июле того же года, накануне конференции в Эвиане, среди организаций беженцев был распространен информационный бюллетень, в котором анализировались результаты предыдущих конференций. Согласно этому тексту, конференции были организованы в полицейском духе и с «резиновыми» параграфами. Даже Конвенция 1938 года не давала беженцам возможности заявить о своих правах. Большинство формальных улучшений, гарантированных конвенцией на бумаге, на практике оказались иллюзорными, когда после аншлюса европейские страны закрыли свои границы для беженцев из Австрии и вернули нелегально прибывших обратно на границу.

Конец «упорядоченной эмиграции»

События 1938 года привели к фундаментальным изменениям на всех уровнях международной политики в отношении беженцев. Нерешительные попытки создать общие стандарты, предпринятые в рамках соглашений 1936 и 1938 годов, были сметены новой волной беженцев после аншлюса Австрии. Немедленной реакцией почти всех потенциальных стран убежища стало поспешное закрытие границ и изобретение более жесткого иммиграционного контроля. Более подробно об этом рассказывается в другом месте, поэтому здесь мы обозначим лишь некоторые общие тенденции. Новые ограничительные правила в разных странах были дополнены внутренними инструкциями отказывать в визе тем, кто был или хотя бы казался евреем, поскольку их подозревали в желании остаться на постоянное место жительства даже по истечении срока действия визы. Более того, реакция на нелегальных иммигрантов стала гораздо более жесткой. Как следствие, беженцы, а иногда даже те, кто их поддерживал, подвергались более высокому риску привлечения к уголовной ответственности и тюремного заключения.

Наблюдалась общая динамика, направленная на скорейшее введение новых ограничений, причем всегда с учетом того, чтобы не отставать от политики соседних стран. Тем не менее некоторые попытки скоординированной реакции на новый кризис беженцев предпринимались. Самая известная из них – Эвианская конференция, состоявшаяся в июле 1938 года. Представители 32 государств были приглашены президентом США Франклином Рузвельтом для решения проблемы беженцев, вызванной аншлюсом. Однако большинство участников с самого начала заявили, что не желают менять свои ограничительные иммиграционные законы. Дипломатия и желание не обидеть немцев определили повестку дня конференции, а также итоговую декларацию, в которой не было открытой критики в адрес антиеврейской политики Германии. Результаты оказались еще более разочаровывающими, поскольку конференция не только не достигла своей первоначальной цели, но, напротив, инициировала цепную реакцию дальнейших закрытий границ.

В истории международной политики в отношении беженцев эта конференция тем не менее является знаковым событием. Ее можно рассматривать как попытку создать новый инструмент управления миграцией – под руководством не Лиги Наций и ее Верховного комиссара по делам беженцев, а правительства США. Единственным конкретным результатом конференции стало создание Межправительственного комитета по делам беженцев (МКБ) под председательством американского юриста Джорджа Рабли, друга Рузвельта. Его главной задачей было начать переговоры с немецким правительством, чтобы сделать возможной передачу еврейских активов для финансирования поселения немецких евреев за границей. Первоначально немцы отказались даже принять Рубли. Однако после ноябрьского погрома (Хрустальной ночи 9–10 ноября 1938 года) между Рабли и Шахтом в Лондоне прошли секретные переговоры. Основной причиной, по которой немцы изменили свое решение, стал валютный кризис, разразившийся после погрома. На протяжении всего 1938 года предпринималось несколько попыток облегчить эту проблему – в ущерб евреям. В рамках «Четырехлетнего плана» Геринга были предприняты различные шаги по конфискации еврейской собственности, особенно валютных счетов и обязательств.

В январе 1939 года Шахт ушел в отставку с должности имперского министра экономики и был заменен Гельмутом Вольтатом, экспертом по валютным операциям «Четырехлетнего плана» и ответственным за конфискацию еврейской собственности в Европе. После нескольких месяцев переговоров был согласован план эмиграции евреев из Великой Германии, согласно которому 150 000 из примерно 600 000 «расовых евреев» должны были эмигрировать в течение трех лет, а их родственники последовать за ними, как только те обоснуются за границей. Для финансирования этого плана предполагалось создать две организации: немецкое правительство должно было создать трастовый фонд из 25 % еврейской собственности в Германии для содействия эмиграции; параллельно за пределами Германии должна была быть создана «частная международная корпорация для финансирования расселения беженцев». В соответствии с моделью соглашения Хаавара, деньги трастового фонда должны были использоваться для оплаты дополнительного немецкого экспорта. Оставшиеся еврейские активы должны были остаться в Германии и использоваться, в частности, для поддержки 200 000 немецких евреев, которые, как предполагалось, были слишком старыми или не подходили для эмиграции по другим причинам. Для немецких властей преимущество плана заключалось в предполагаемом увеличении экспорта и возможности стимулировать эмиграцию бедных евреев. Хотя обе стороны согласились с основными положениями плана, они не подписали соглашение. Немцы не хотели, чтобы стало известно, что они вообще вели переговоры с Межправительственным комитетом по делам беженцев (МКБ); в то время как в еврейских кругах МКБ встретил сильные возражения. Они опасались, что создание вышеупомянутой корпорации и предварительное финансирование эмиграции еврейскими банкирами усилит антисемитскую теорию о существовании «международного еврейства». Поэтому были подписаны два разных меморандума, независимых друг от друга, и каждая сторона заявила, что готова выполнить лишь свою часть устного соглашения.

Несмотря на успешные переговоры, план так и не был реализован. Причина этого до конца не ясна. Вероятно, со стороны еврейских представителей были слишком сильные оговорки. По словам Иегуды Бауэра, такие организации помощи, как «Джойнт», не смогли выделить дополнительные крупные суммы для предполагаемой Корпорации поселений. Это учреждение было создано только после того, как в результате длительных обсуждений за несколько недель до начала войны все усилия по упорядоченной эмиграции оказались бесплодными. Еще одной причиной провала плана Шахта – Рабли стало то, что МКБ столкнулся с большими проблемами в поиске мест для переселения еврейских эмигрантов.

Помимо Эвианской конференции, было предпринято несколько незначительных попыток международного сотрудничества, но не в масштабах гораздо более амбициозной инициативы Рузвельта. Участвовавшие в ней европейские правительства не пытались решить кризис с беженцами, а просто координировали свою иммиграционную политику. Этим вопросом должны были заниматься полиция и эксперты в области безопасности или в лучшем случае дипломаты низкого ранга, и никакие еврейские организации или организации по делам беженцев к процессу не привлекались. Норвегия, Швеция и Дания сотрудничали в ограниченных масштабах. После аншлюса эти три страны ввели обязательную въездную визу для австрийцев. Хотя скандинавы решили координировать свою политику в отношении беженцев, методы идентификации, применяемые норвежской пограничной полицией, не были, по-видимому, приняты Данией или Швецией. В мае 1938 года датские пограничные службы получили указание отказывать беженцам, которые не могут вернуться в страну происхождения и не имеют разрешения на въезд в Данию. Исключения должны были делаться для политических беженцев – термин, который явно исключал евреев.

Весной 1939 года, когда план Шахта – Рабли уже провалился, представители Бельгии, Люксембурга, Нидерландов и Швейцарии собрались в Брюсселе на секретную встречу. Все они одинаково описывали ситуацию, жалуясь на якобы невыносимый приток беженцев после аншлюса и особенно после Мюнхенского соглашения и аннексии Судетской области. Меры, принятые для решения проблемы, были примерно одинаковыми, хотя Швейцария, представленная Генрихом Ротмундом, оказалась наиболее изобретательной в отношении сдерживания беженцев: швейцарские власти пригрозили заключить в концентрационный лагерь беженцев, не подчинившихся приказу покинуть страну. Все участники встречи согласились с тем, что с проблемой нелегальной иммиграции нужно бороться путем высылки нелегальных иммигрантов. Голландские власти высылали даже детей и жаловались на колонны из сотен беженцев, систематически организуемые немецкими агентствами. По словам голландского представителя на конференции, даже еврейская община Амстердама враждебно реагировала на нежелательных иммигрантов. Между тем правительство рассматривало их как «нежелательных иностранцев», которые могут быть высланы независимо от их национальности. Конференция, очевидно, не имела значительных последствий, не говоря уже о каком-либо влиянии на практический контроль на границах, который в любом случае был очень строгим. Главным эффектом стала взаимная уверенность в том, что подобная практика является общепринятой и служит средством обеспечения национальной безопасности.

Немецкие власти извлекли свои собственные уроки из провала Эвианской конференции и растущих трудностей с изгнанием евреев. Они усилили давление на евреев с целью заставить их покинуть страну, а гестапо иногда даже поддерживало их бегство. После ноябрьского погрома устранение евреев из немецкой экономики происходило еще более жестко, чем раньше. Геринг, как глава «Четырехлетнего плана», заявил, что теперь его ведомство будет координировать этот процесс. В качестве «положительной стороны» погрома он отметил, что стало абсолютно ясно, что «еврей не может жить в Германии». 1 февраля 1939 года (по другим данным – 24 января 1939 года. – Примеч. ред.) в Берлине была создана Центральная имперская служба по делам еврейской эмиграции (Reichszentrale für jüdische Auswanderung). Несмотря на централизацию бюрократических процедур, после погрома эмиграция становилась все более хаотичной. После аншлюса гестапо все чаще прибегало к незаконной высылке евреев, переправляя их через границу в Швейцарию, Люксембург или Францию, а также в Нидерланды или Литву. В ответ на эту практику по всей Европе был усилен пограничный контроль, а с января 1939 года в еврейские паспорта стали ставить красный штамп «J», что значительно затрудняло эмиграцию. Таким образом, немецкая политика принудительной эмиграции повлияла на политику демократических государств и превратила евреев в то, чем они и так были для гестапо, а именно в полицейскую проблему.

Растущее давление, вынуждавшее евреев покидать страну, заставляло их искать новые варианты отъезда и часто делало их жертвами шантажа. После погромов было арестовано около 30 000 еврейских мужчин. Чтобы добиться их освобождения из концлагерей, их женам приходилось доказывать, что они имеют конкретные планы по эмиграции. Таким образом, процветал черный рынок паспортов, виз, пароходных билетов и разрешений на посадку. Чтобы покинуть страну, евреи должны были узнать, где границы слабо контролируются, как подкупить гестаповцев, консулов или турагентов или где купить поддельный паспорт. Как обычно бывает при подобных сделках, не было возможности призвать мошенников к ответу, когда они продавали недействительные билеты или визы или крали деньги, которые обещали нелегально вывезти за границу. Более того, германские евреи перестали верить в организованную, упорядоченную программу эмиграции к ужасу международного сообщества, которое стремилось найти именно такое решение. Роберт Т. Пелл, сотрудник Государственного департамента, который в качестве заместителя Джорджа Рабли принимал участие в переговорах с Шахтом и Вольтатом, весной 1939 года посетил Германию и встретился с представителями немецкого еврейства. Его отчет, направленный президенту Рузвельту, свидетельствует о том, насколько немецкие евреи были разочарованы плохими результатами международной политики в отношении беженцев и что для них время сотрудничества в организации упорядоченной эмиграции прошло:

[Лидеры Имперского представительства евреев] откровенно рассказали о кораблях с их единоверцами, которые направляются в разные стороны, например в Шанхай, Средиземное море и Карибский бассейн. Они сказали, что должны вывезти своих людей, независимо от того, ослабнет напряжение или нет. В любой момент может произойти инцидент, который поставит под угрозу жизнь их людей. Они не могли позволить себе рисковать и поэтому были готовы поддаться давлению тайной полиции и уговорам судоходных компаний и вывезти своих людей без документов и без определенного места назначения. Я убеждал их, что таким образом они приносят больше вреда, чем пользы, что они наносят ущерб нашим усилиям по открытию мест в Латинской Америке, но они смеялись мне в лицо. После шести лет работы с этой проблемой они стали очень жесткими. Они не верят в обещания. Слишком много обещаний было нарушено.

Заключение

С момента прихода нацистов к власти стало ясно, что прежняя система управления вопросов беженцев себя изжила, а вновь назначенный Верховный комиссар по делам беженцев так и не смог разработать жизнеспособную альтернативу. Впоследствии страны убежища отреагировали в соответствии со своими национальными интересами и попытались установить иммиграционные барьеры. Хотя эти реакции и не были скоординированы, они были негативно связаны друг с другом: ни одно из заинтересованных правительств не хотело отставать в соблюдении иммиграционных ограничений, чтобы не превратить страну в последнее доступное убежище для беженцев, которые были отвергнуты повсюду.

После неразберихи первого времени немецкие власти сосредоточились на содействии еврейской эмиграции, но, лишив евреев собственности, они еще больше усложнили их эмиграцию, особенно для тех групп, от которых СД хотела избавиться в первую очередь, – пожилых людей и бедных. Они пытались преодолеть это созданное ими самими противоречие в своей политике, усиливая давление на евреев с помощью различных форм преследования. Правительство Германии отрицало какую-либо ответственность за кризис с беженцами и отказывалось участвовать в каких-либо поисках международных решений.

Еврейские несионистские организации в нацистской Германии неохотно отказались от своих возражений против эмиграции, но быстро ухудшающееся положение евреев привело к масштабной перестройке жизни еврейской общины и созданию целого ряда новых институтов экономической поддержки и профессиональной переподготовки. Однако многие еврейские беженцы покинули страну самостоятельно и без серьезной институциональной поддержки. Им пришлось полагаться на свои семейные связи, свою изобретательность и удачу, чтобы начать новую жизнь за границей. Принимающие страны, власти Германии, немецкие и международные еврейские организации, а также отдельные еврейские беженцы – все они по-своему отреагировали на кризис с беженцами, вызванный антиеврейской политикой Германии. Ни одно из этих учреждений не было полностью независимым, и они даже сотрудничали друг с другом в ограниченных масштабах. Усилия Верховного комиссара, как оказалось, не имели особого значения для беженцев на этом раннем этапе нацистского правления.

На двух конференциях 1936 и 1938 годов принимающие страны попытались формально закрепить статус беженцев, но в итоге добились лишь того, что уже было гарантировано русским беженцам в 1933 году. Помимо недостатков в защите беженцев, оба международных соглашения подтвердили взгляд на беженца как на жертву неблагоприятных обстоятельств, которая, возможно, заслуживает преференций, но не имеет права на них претендовать. Договаривающиеся стороны подтвердили принцип невмешательства в якобы внутренние (германские) дела и недвусмысленно настаивали на «праве государств регулировать право на проживание», хотя и несколько ограничили права государств на высылку беженцев.

Эвианская конференция преследовала гораздо более высокие цели, но не смогла реализовать свои основные амбиции. Тем не менее Рабли как глава Межправительственного комитета добился большего, чем два Верховных комиссара, которых никогда не принимал ни один высокопоставленный представитель Германии. План Шахта – Рабли был первой попыткой компромисса, который предусматривал хотя бы ограниченные обязательства Германии. Вероятно, не случайно Геринг отдал приказ о создании Центральной имперской службы по делам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) – ключевого учреждения политики СД по вытеснению евреев из Германии – в то же самое время, когда его представитель Вольт вел переговоры с МПК о четко определенной программе эмиграции.

Продолжая вести переговоры с МПК, немцы исключали возможность любого консенсуса в международной политике в отношении беженцев, каким бы ограниченным он ни был. Политика СД, направленная на изгнание евреев из страны с полным пренебрежением к дипломатическим последствиям, в итоге оказалась гораздо более «эффективной», чем переговоры Вольтата с МКБ, которые он вел в то же время. Обе нити эмиграционной политики сошлись в кабинете Геринга, и политика жестокой высылки возобладала. Вследствие закрытия международных границ гестапо нелегально переправляло евреев в соседние страны или поддерживало еврейские агентства в организации подпольных или плохо оборудованных перевозок в Палестину и другие пункты назначения, часто в ужасных условиях. Организации по оказанию помощи, которые в первые годы нацистского правления гарантировали финансовую поддержку беженцам, теперь достигли своего предела. Они пытались смягчить наиболее жестокие последствия государственной политики в отношении беженцев, но при этом играли амбивалентную роль, участвуя во все более жестком отборе беженцев и предлагая размещать их в лагерях, – план, долгосрочные последствия которого после начала войны вряд ли можно было предвидеть и которые уж точно не предполагались. После ноябрьского погрома беженцы были предоставлены сами себе, полагаясь на семейные и общественные связи и удачу в попытках найти выход из Германии и убежище в соседней стране или за границей.

Глава I.2
Датские иммиграционные власти и проблема Rassenschande

Лоне Рюниц

Немецкий еврей Альфред Л. бежал в Данию в апреле 1937 года из-за продолжающихся преследований в Германии и того, что он был помолвлен с «арийской» женщиной, на которой хотел жениться. Они работали в одной фирме, и их отношения начались летом 1935 года. В связи с Нюрнбергскими законами они официально разорвали помолвку, но тем не менее тайно продолжали отношения. Об этом стало известно гестапо, и они потеряли работу. Когда друг сообщил Альфреду Л., что его вот-вот арестуют, он решил покинуть Германию и выбрал в качестве убежища Данию, поскольку у его невесты были датские родственники.

Сразу же после прибытия Альфред Л. обратился в полицию и попросил убежища. При этом он объяснил, что его невеста скоро приедет и что они намерены пожениться как можно скорее. Министерство юстиции отклонило просьбу, и ему сообщили, что он должен покинуть Данию в течение трех месяцев. В июне Альфреду Л. предложили работу в Копенгагене, и он подал заявление на получение разрешения на работу, но Министерство юстиции оставило в силе предыдущее решение, и ему было приказано уехать в установленный срок. Через несколько недель супруги поженились, что сделало невозможным их возвращение в Германию. Тот факт, что Альфред Л. женился, несмотря на то что министерство отклонило его ходатайства о предоставлении убежища и разрешении на работу, усугубил положение властей. Министерство подчеркнуло, что он не может быть признан политическим беженцем, но дало Альфреду два месяца отсрочки для поиска путей реэмиграции. За него ходатайствовали уважаемые граждане, но безрезультатно. Решение было окончательным. Решение министерства поддержали частные комитеты помощи, поскольку брак был заключен после того, как Альфреду отказали в виде на жительство, и в сентябре пара была вынуждена покинуть Данию, чтобы попытать счастья в Швеции. Можно предположить, что именно этот случай стал причиной того, что в октябре 1937 года Министерство юстиции опубликовало циркуляр, в котором рекомендовало соответствующим органам власти воздерживаться от проведения брачных церемоний между гражданами Германии, если такой брак запрещен немецким законодательством. Для усиления убедительности циркуляр специально цитировал выдержки из положений о браке, содержащихся в Нюрнбергских законах.

Через Министерство иностранных дел и местную прессу датские власти были полностью осведомлены о том, что нарушение Нюрнбергских законов сурово карается в Германии. Кроме того, Министерство юстиции и государственная полиция располагали копиями этих законов и декретов и приводили их в исполнение. По идее, люди, бежавшие из Германии из-за нарушения законов об «осквернении расы», подпадали под определение беженца, введенное социал-демократическим министром юстиции К.К. Штайнке в начале 1937 года. Тогда он определил беженца как человека, способного обосновать, что из-за своих политических убеждений, религии, расы или идеологии он подвергается угрозе значительного наказания или заключения в концентрационный лагерь, если возвращается в Германию. Однако это определение было призвано не создать прецедент, а скорее объяснить обстоятельства, при которых определенное количество таких беженцев уже получило убежище в Дании. В апрельском выступлении по радио, посвященном «проблеме эмигрантов», Штайнке объяснил общественности вопрос «осквернения расы» в Нюрнбергских законах. Арийцы, вступающие в брак с евреями, были не лучше политических беженцев, а санкциями за такое «преступление» были аннулирование брака и тюремное заключение. Внебрачные связи между евреями и арийцами также карались тюремным заключением. Несмотря на это, Штайнке выразил серьезные сомнения по поводу позиции Дании в отношении немецких граждан, пытающихся избежать этого закона и других немецких законов путем эмиграции. По его мнению, Дания не имела ни юридического, ни морального обязательства предоставлять им убежище. Взять на себя такое обязательство было бы невозможно для небольшой страны. По данным государственной полиции, на тот момент в Дании находилось 845 еврейских беженцев, а общее число беженцев из Германии составляло 1512 человек. Это первое официальное заявление по вопросу о беженцах было вызвано растущим недовольством общественности по поводу секретности административной практики и количества беженцев в Дании. С одной стороны, левое крыло, то есть датские коммунисты, нападали на коалиционное правительство социал-демократов и социал-либералов за его бесчеловечность, прежде всего в отношении беженцев-коммунистов, а с другой стороны, правое крыло, незначительное число датских нацистов и часть оппозиционной прессы обвиняли правительство и министра, позволивших тысячам и тысячам евреев и коммунистов поселиться в Дании, в излишней снисходительности.

В парламентском заявлении, сделанном в ноябре, Штайнке еще раз подчеркнул, что нарушение Нюрнбергских законов не является основанием для предоставления убежища в Дании. Подразумевается, что в противном случае Дания должна была бы предоставлять убежище всем, кто покинул Германию из-за законов о стерилизации или потому, что они были (считались) евреями. Тот факт, что общие законы одного государства были признаны неразумными некоторыми его жителями, не мог привести к предположению, что другое государство должно предоставить им привилегии как политическим беженцам, поскольку они нарушили такие законы. Правительство пыталось принять во внимание гуманитарные соображения, но их нужно было взвесить с учетом особого положения Дании, ее размеров и последствий создания прецедента. Никто это заявление не оспорил.

Однако это был косвенный ответ председателю еврейской организации помощи Карлу Лахманну, который за несколько недель до этого попросил провести переговоры с Министерством юстиции о позиции правительства по отношению к жертвам Нюрнбергских законов. Впоследствии комитеты по делам беженцев попросили представить свои предложения. В результате была выработана рекомендация, согласно которой граждане Германии должны быть поставлены в равные условия с политическими беженцами, если они нарушили Нюрнбергские законы, заключив брак в Дании. Но только при условии, что до церемонии бракосочетания им не было прямо отказано в получении вида на жительство (как в случае с Альфредом Л.). Кроме того, было предложено считать политическими беженцами граждан Германии, которые состояли в постоянных отношениях до 15 сентября 1935 года и продолжали их, несмотря на Нюрнбергские законы. Условием в таких случаях было то, что они могли подтвердить продолжительность отношений и что они покинули Германию из-за серьезной угрозы их безопасности. Эти предложения стали результатом компромисса между организациями помощи и Министерством юстиции после частных обсуждений данного вопроса. Первоначально Карл Лахманн хотел включить в список членов смешанных браков, которые подвергались преследованиям и испытывали серьезные опасения за свое дальнейшее существование в Германии. Это было слишком далеко идущим решением для министерства, и предложение было отклонено.

Компромиссные предложения были более приемлемыми, тем более что они подразумевали, что данные пары должны были получить вид на жительство до свадьбы, чтобы быть признанными политическими беженцами. Поскольку вопрос о равенстве жертв Нюрнбергских законов и политических беженцев был поднят потому, что еврейские беженцы испытывали серьезные трудности с получением вида на жительство, и учитывая, что подобные браки были фактически запрещены недавним циркуляром Министерства, выбранная формулировка была довольно странной. Однако она показывает, что организации по оказанию помощи не пришли к единому мнению относительно того, следует ли предоставлять нарушителям Нюрнбергских законов статус политических беженцев. Второе предложение, касающееся пар, состоящих в длительных отношениях, не вызвало у министерства никаких проблем. Как заявил один из чиновников, трудности с сохранением таких отношений в Германии означают, что подобных случаев будет немного. В итоге министерство, что очень характерно, решило не брать на себя никаких общих обязательств. Каждый случай должен рассматриваться по существу.

Йоханнес Ф. («ариец») и Августа Е. (еврейка) подпадали под условия второй рекомендации. Они жили вместе с 1929 года, и у них было двое детей, что подтверждает этот факт. Причина, по которой они не поженились, заключалась в том, что жена Йоханнеса Ф. не давала согласия на развод. Летом 1938 года на их отношения обратили внимание немецкие власти, и Йоханнес Ф. получил повестку о явке в Германский рабочий фронт (так в оригинальном тексте книги. Возможно, речь идет о каком-то трудоустройстве или переводе, однако надо учитывать, что нарушителей Нюрнбергских законов обычно вызывали не в «профсоюз», а в гестапо. Впрочем, возможно, Йоханнес Ф. был каким-то функционером DAF, и руководство хотело получить от него объяснения, прежде чем передать дело в тайную полицию. – Примеч. ред.). В тот же день семья нелегально пересекла датскую границу. Поскольку Йоханнес Ф. был бывшим членом социал-демократической партии, он немедленно связался с социал-демократическим комитетом помощи в Копенгагене и попросил признать его политическим беженцем, но получил отказ, поскольку комитет не признавал нарушение Нюрнбергских законов основанием для предоставления убежища! Тогда Йоханнес Ф. обратился в комитет помощи неарийским христианам, но там ему сказали, что не смогут помочь семье, если они не получат вид на жительство. Визит в еврейский комитет оказался не лучше, поскольку Йоханнес Ф. был язычником. После этих неутешительных известий семье удалось въехать в Швецию, но они была немедленно возвращены в Данию и задержаны полицией по делам иностранцев. Во время допроса в полиции Йоханнес Ф. попросил разрешить ему подать заявление на получение предварительного вида на жительство, пока он и его семья не найдут способ эмигрировать в Южную Америку. Он самым решительным образом заявил, что не вернется в Германию живым. Без каких-либо средств, без помощи или поддержки со стороны комитета по делам беженцев судьба семьи была быстро решена. Менее чем через две недели после пересечения границы их отправили обратно в Германию.

Несмотря на циркуляр Министерства юстиции, несколько беженцев, названных «осквернителями расы», получили разрешение на проживание в Дании, чтобы иметь возможность заключить там брак, так как их иммиграция была обусловлена браком. В ноябре 1938 года одна пара подала в министерство заявление о заключении брака. Симон Б. (еврей) и Гретхен Х. (без обозначения вероисповедания) познакомились в 1930 году, а в 1933 году обручились. Они планировали пожениться вскоре после этого, но из-за смерти в семье свадьба была отложена. Они продолжили отношения после Нюрнбергских законов, но в 1936 году были арестованы и обвинены в «осквернении расы». Гретхен Х. провела в тюрьме всего три дня, а Симон Б. – два месяца. Во время суда им обоим пришлось поклясться, что они не вступали в половую связь с момента введения расовых законов, поэтому их оправдали. Через несколько месяцев их снова арестовали, но отпустили через три дня из-за отсутствия доказательств. В ноябре 1936 года пару арестовали в третий раз. Для освобождения им пришлось подписать заявления о разрыве отношений. После освобождения Гретхен уехала в Нидерланды. Симон Б. остался в Германии, но несколько раз навещал ее. Его постоянно преследовало гестапо и снова и снова допрашивало. В августе 1938 года его в очередной раз вызвали на допрос. В связи с многочисленными арестами евреев в то время он решил покинуть свой дом и попросил убежища в Бремене. Когда ему сообщили, что гестаповцы приходили к нему домой, чтобы арестовать его, он решил бежать из Германии и присоединиться к Гретхен в Нидерландах. Поскольку он был евреем и не имел при себе приглашения от голландских граждан, ему было отказано во въезде. Тогда он попробовал въехать в Данию, и 12 августа 1938 года ему удалось пройти пограничный контроль. Десять дней спустя Гретхен последовала за ним, и была подана просьба о предоставлении временного убежища. Датско-еврейский комитет по оказанию помощи и комитеты по сотрудничеству считали, что из-за истории преследований пара должна быть признана беженцами. Однако в беседе с представителями полиции по делам иностранцев представители комитетов подчеркнули, что их следует держать в неведении, чтобы они не пытались поселиться в Дании. Временная защита была признана достаточной, чтобы Еврейский комитет мог помочь им в поисках страны для окончательного поселения.

Симону повезло – у него были богатые родственники в США, и вскоре после приезда он получил от них письменное свидетельство под присягой. Кроме того, он был уроженцем Нидерландов, а значит, мог попасть в список голландских квот на получение американской визы. Однако для того чтобы они оба могли получить визу в США, они должны были пожениться. Министерство юстиции сообщило им, что будет готово выдать разрешение на брак, как только они смогут доказать, что их виза вот-вот будет выдана. Для пущей убедительности полиция по делам иностранцев связалась с американским посольством, чтобы убедиться, что виза будет получена. В посольстве сообщили, что Министерство юстиции обычно не разрешает браки, запрещенные национальными законами, и прежде чем дать разрешение, нужно быть абсолютно уверенным, что ничто не помешает эмиграции. Поэтому полиция потребовала, чтобы Гретхен и Симона немедленно вызвали на медицинское освидетельствование. Когда в Министерстве юстиции убедились, что все документы в полном порядке, Симон и Гретхен получили разрешение на брак, а через несколько недель покинули Данию.

Ни один беженец по мотивам «осквернения расы» не получил официального политического статуса. Как и большинству еврейских беженцев, прибывших в Данию во второй половине 1930-х годов, им была предоставлена отсрочка для получения визы в другую страну. Причина нежелания Дании предоставлять право убежища нарушителям Нюрнбергских законов была очевидна. Такое признание было бы равносильно санкции на постоянное поселение и, кроме того, привлекло бы новых беженцев. Поэтому эту реакцию следует рассматривать в более широком контексте политики в отношении беженцев того времени; общая цель этой политики заключалась в том, чтобы не допустить превращения еврейских беженцев в иммигрантов.

Как и большинство других либеральных государств, Дания проводила различие между так называемыми политическими иммигрантами и еврейскими иммигрантами. На практике это означало, что последним не предоставлялось убежище, если они не могли убедить власти и организации по оказанию помощи в том, что им будет угрожать серьезная личная опасность по возвращении в Германию. До принятия Нюрнбергских законов и событий 1938 года лишь немногие еврейские беженцы могли соответствовать этим критериям. Однако в 1933 и 1934 годах власти относительно либерально относились к постоянному продлению вида на жительство, при условии что беженцы имели действительный паспорт и не обременяли государственную казну. С другой стороны, получить разрешение на работу было крайне сложно, если только иммигрант не был полезен с точки зрения интересов Дании. Это было связано не только с депрессией и высоким уровнем безработицы в то время. По мнению начальника полиции, отказ в разрешении на работу еврейским беженцам приведет к их добровольной реэмиграции. Это мнение, конечно же, было верным. Самые находчивые беженцы находили способы попасть в другие страны, пока границы еще оставались открытыми, Дания упустила шанс приобрести их знания, капиталы и способность создавать новые рабочие места.

К моменту принятия Нюрнбергских законов датские власти уже стали заметно менее щедрыми при выдаче разрешений на проживание еврейским беженцам. Причин для такого изменения политики было несколько. Рост антисемитского насилия в Германии летом 1935 года мог привести к новому притоку беженцев. Кроме того, угрозы нацистов заключить в лагеря всех беженцев, вернувшихся в Германию, делали репатриацию невозможной. Наконец, аналогичные ограничения в других европейских и зарубежных странах означали, что реэмиграция становится еще более затруднительной. Таким образом, властям пришлось смириться с тем, что некоторым из первых беженцев удастся остаться на месте, и в то же время постараться не допустить, чтобы у новых беженцев сложилось впечатление, что им разрешат задержаться в Дании на какое-то время. Для этого было заключено неофициальное соглашение с организациями помощи, испытывающими экономические трудности. Чтобы получить разрешение на работу для беженцев раннего периода, комитеты должны были согласиться с тем, что выдача вида на жительство для новых беженцев будет ограничена. В мае 1936 года один из министерских чиновников предложил сразу же отказывать в выдаче вида на жительство немецким евреям, если власти считают, что они намерены поселиться в Дании. Вынашивал ли беженец такие намерения, определялось более или менее субъективной оценкой Департамента по делам иностранцев и государственной полиции. Это могло произойти, например, если планы на будущее казались туманными, если беженец обращался за разрешением на работу, делал инвестиции в Дании или приобретал недвижимость.

По этой же причине власти не очень-то жаловали браки между беженцами и датскими гражданами – как смешанные, так и полностью еврейские. Это считалось верным признаком намерения поселиться в стране. В соответствии с законом о датском гражданстве, иностранки получали гражданство, выходя замуж за датчанина, и после заключения брака власти были бессильны. Однако есть несколько примеров, когда предпринимались меры по предотвращению таких браков путем отказа будущей невесте во въезде в Данию. Были также случаи, когда женщин высылали из страны, когда они сообщали чиновникам о своих брачных планах. Государственная полиция и Министерство юстиции прилагали серьезные усилия, чтобы отговорить мужчин-беженцев от брака с датскими гражданами, информируя их о том, что брак не дает им никаких привилегий при получении вида на жительство или разрешения на работу. Власти также пытались отговорить датских женщин от брака с еврейскими беженцами. Некоторые из женщин, вынашивавших подобные планы, были натурализованными гражданами, и, согласно закону о гражданстве, они могли потерять свое гражданство, если выйдут замуж за иностранца. Это была серьезная угроза, и поэтому власти часто могли предотвратить такие браки. Это фактически изменило административную практику, поскольку ранее иностранцам, вступающим в брак с датчанами, выдавались разрешения на проживание и работу. По словам министра юстиции, такая либеральная практика привела к мошенничеству и бракам по расчету. Источники не подтверждают это заявление, ведь большинство браков, о которых идет речь, продлились всю войну и привели к рождению нескольких детей – по крайней мере, если беженцам удавалось остаться в Дании!

Ничто в источниках не указывает на то, что Министерство юстиции проводило какие-либо различия между смешанными браками и браками между двумя евреями в своих решениях по собственному усмотрению. Курт А. и Гельмут В. женились на датчанках-нееврейках. Курт А. потерял работу в Германии вскоре после прихода Гитлера к власти, и летом 1935 года ему предложили работу в Дании. В сентябре 1935 года он женился. В соответствии с административной практикой того времени ему должны были выдать разрешение на проживание и работу. Однако он не подал заявление на получение разрешения на работу, тем самым серьезно нарушив датский закон об иностранцах. В результате ему было отказано в выдаче вида на жительство, и он получил уведомление о необходимости покинуть страну. Из-за беременности жены его пребывание в стране некоторое время терпели, но в 1937 году он был вынужден покинуть семью. Естественно, поскольку брак означал нарушение Нюрнбергских законов, паре не позволили поселиться в Германии. В последующие годы Курт А. передвигался между скандинавскими странами, останавливаясь в Дании по три месяца. Министерство юстиции отклонило все его просьбы, и в декабре 1939 года он был вынужден эмигрировать в США, оставив жену и ребенка.

Хельмут В. ни в чем не нарушал датское законодательство. До приезда в Данию в январе 1936 года он был арестован за «притеснение немецких рабочих», а после освобождения ему было предписано покинуть Германию. Поскольку его сестра и шурин были датскими гражданами, он подал заявление на получение вида на жительство и разрешение помогать им в бизнесе. Ходатайство было отклонено. Во время предыдущего визита в Данию он познакомился с датчанкой, и в апреле 1936 года они обручились, после чего было подано новое прошение, в котором впоследствии было отказано. Хельмуту В. было дано уведомление за один месяц, чтобы подготовиться к реэмиграции. Несмотря на отказ в выдаче вида на жительство, через две недели пара поженилась, и было подано третье прошение с тем же отрицательным результатом. В мае молодоженам пришлось уехать в Испанию, чтобы больше никогда не возвращаться в Данию.

Авраам Н. и Рихард Р. столкнулись с аналогичными трудностями в отношениях с властями после женитьбы на датских еврейках. Оба они прибыли в Данию в 1935 году, и обоих несколько раз выдворяли из страны, несмотря на браки и многочисленные мольбы их жен, обращенные к министру юстиции. В случае с Абрахамом Н. причиной сурового обращения с ним стало то, что он допустил небольшие нарушения закона об иностранцах, изредка помогая своему тестю обслуживать клиентов в семейном бизнесе, а у него было разрешение только на ведение счетов. В результате он лишился разрешения на работу. Ему сообщили, что это нарушение означает, что он не получит новое разрешение и должен будет покинуть страну. После нескольких тщетных попыток изменить это решение Авраам был вынужден вернуться в свой родной город Данциг в июне 1938 года после более чем трехлетнего пребывания в Дании, оставив жену и двоих детей. В ноябре 1938 года ему удалось пройти пограничный контроль, но ему снова было отказано в виде на жительство, и в марте 1939 года он снова оказался в Данциге. В мае он предпринял новую попытку вернуться в Данию, но получил отказ во въезде и в третий раз вернулся в Данциг. В марте 1940 года новый министр юстиции наконец выдал Аврааму Н. предварительный вид на жительство, чтобы подготовиться к реэмиграции. Как и большинство еврейских беженцев в стране в то время, он оказался в затруднительном положении из-за войны и получил гражданство только после 15 лет проживания.

Преступление Рихарда Р. заключалось лишь в том, что он женился, несмотря на то что ему было отказано в виде на жительство. Он имел венгерское гражданство, но родился в Германии и никогда не ступал на территорию Венгрии. Он не был бременем для государственной казны, не предпринимал попыток получить разрешение на работу и не нарушал никаких законов или правил. Его жена занималась индивидуальной трудовой деятельностью и могла его содержать, однако государственная полиция и Министерство юстиции были убеждены, что он намерен обосноваться в Дании и что именно он является реальной движущей силой бизнеса его жены. Несмотря на то что за ним велось строгое наблюдение, полиция так и не застала его на месте преступления. Однако ему отказали в продлении вида на жительство, и он был вынужден постоянно находиться в разъездах: из Венгрии в Данию, во Францию, обратно в Данию, обратно во Францию, в Швецию, обратно во Францию и затем в Бельгию, пока в Дании его окончательно не настигло начало войны. К этому времени многочисленные расходы на поездки разорили бизнес его жены.

В октябре 1938 года границы страны были закрыты для евреев из Германии и других регионов Центральной Европы, где антисемитские преследования могли привести к массовой эмиграции. Это означало, что евреи должны были обращаться за специальным разрешением на въезд в Данию, и такое разрешение выдавалось только в том случае, если у человека была виза в третью страну или он имел очень тесные родственные связи с Данией. Таким образом, бывшие граждане Дании могли получить предварительный вид на жительство для себя и своих детей. Однако супруги мужчин не могли получить такой вид на жительство. Прежде чем женщинам разрешалось въехать в Данию, они должны были либо подписать заявление о том, что не будут ходатайствовать о получении вида на жительство для своих мужей, либо им сообщали, что их супруги не могут рассчитывать на то, что последуют за ними до получения визы. В результате несколько уроженок Дании предпочли остаться в Третьем рейхе со своими семьями, что в итоге привело к фатальным последствиям. Датские власти, несомненно, считали свою оборонительную политику в отношении беженцев успешной. Число еврейских беженцев в Дании никогда не превышало 1000 человек, не считая молодежи из организации «Гехалуц» (сионистская международная организация, целью которой была подготовка еврейской молодежи к поселению в Палестине. – Примеч. ред.), совершавших алию (репатриацию. – Примеч. ред.) в Палестину.

Глава I.3
Невольное убежище: Франция и дилемма нелегальной иммиграции, 1933–1939 годы

Вики Карон

С 1933 по 1939 год политика Франции в отношении беженцев из Центральной Европы претерпела полную трансформацию. В первые месяцы после захвата Гитлером власти 30 января 1933 года французская политика в отношении беженцев была необычайно либеральной. В отличие от других западноевропейских стран, Франция приветствовала беженцев из Германии. Камиль Шотан, министр внутренних дел, вместе со своим коллегой на набережной Орсе Жозефом Поль-Бонкуром издал директивы французскому посольству и консульствам в Германии об отмене визовых требований для беглецов. Пограничной полиции было приказано беспрепятственно пропускать беженцев, а немецким эмигрантам был дан особый статус. Отчасти такая щедрость объяснялась тем, что кризис в Германии, как ожидалось, будет недолгим и что лишь небольшая часть из 525 000 немецких евреев действительно эмигрирует. Но она также была обусловлена дипломатическими факторами. В глазах французских государственных деятелей триумф Гитлера и последовавшие за ним репрессии против евреев и политических диссидентов, казалось, подтверждали обоснованность жесткой позиции в отношении Германии, которую Франция практически в одиночку отстаивала с 1919 года. Предоставление убежища жертвам «тевтонского варварства» казалось небольшой платой за благосклонность со стороны международной общественности, на которую рассчитывала Франция теперь, когда мир столкнулся с нацистской угрозой. В результате такого либерального отношения из 60 000–65 000 лиц, бежавших из Германии в 1933 году, во Францию прибыло не менее 25 000 человек, и около 85 % из них составляли евреи.

Однако к концу 1930-х годов этот либерализм полностью исчез. В значительной степени это отступление было вызвано депрессией в экономике. Как только началось прибытие беженцев, ассоциации, представляющие торговцев, ремесленников и представителей свободных профессий, особенно врачей и юристов, в Париже, а также Эльзасе и Лотарингии, начали поднимать шум и крик о том, что беженцы представляют собой «нечестную экономическую конкуренцию».

Чутко реагируя на требования своих клиентов из среднего класса, французский парламент и администрация начали принимать законы, жестко ограничивающие право иностранцев и даже натурализованных граждан работать по вышеперечисленным профессиям. Более того, к концу 1930-х годов соображения безопасности, и особенно страх, что беженцы могут втянуть Францию в нежелательную войну с Германией, еще больше подтолкнули правительство к закрытию границ. Несмотря на официальные заявления о том, что Франция останется страной убежища, в 1938–1939 годах, когда кризис с беженцами в Центральной Европе достиг особых масштабов, правительство приняло крайне суровые декретные законы (законы, принятые администрацией, а не парламентом), которые практически сводили на нет предоставление убежища и предусматривали суровые наказания, включая тюремные сроки, для нелегалов.

Однако эти законы не достигли своей цели – закрыть границу. У французов просто не хватало людей для охраны всей протяженности границы не только с Германией, но и с Бельгией, Люксембургом, Швейцарией и Италией, поскольку эти страны тоже стремились перебросить своих беженцев к французам. А в начале 1939 года французы столкнулись с дополнительным кризисом, когда около полумиллиона беженцев хлынули и через испанскую границу в связи с поражением республиканцев в гражданской войне в Испании. Таким образом, несмотря на усиление пограничного контроля, десятки тысяч беженцев из Центральной Европы пересекли границу Франции в 1938–1939 годах. Действительно, к декабрю 1938 года, по оценкам, во Франции находилось до 60 000 таких беженцев, почти все они были нелегалами. Как объяснял один французский журналист в мае 1939 года: «В силу своего географического положения эта страна <…> обречена принимать большую часть эмигрантов из Центральной Европы, которые знают, что наши тюрьмы предпочтительнее гитлеровских концентрационных лагерей».

От либерализма к консервативным репрессиям, 1933–1935 годы

Для того чтобы рассмотреть механизмы, разработанные французским правительством для преодоления кризиса беженцев в 1938–1939 годах, и их трагическое влияние на судьбу спасавшихся от нацистов людей, полезно рассмотреть методы отбора, применявшиеся французскими чиновниками в начале 1930-х годов для определения права на получение статуса беженца. Предоставив беженцам из Германии особый статус весной 1933 года, что стало возможным благодаря готовности французских еврейских организаций оплатить все расходы, связанные с их обустройством, французское правительство дало понять, что рассматривает этих людей как именно беженцев, а не как экономических мигрантов. О том, насколько необычайно либеральными были эти положения, свидетельствует директива министра иностранных дел Франции Жозефа Поля-Бонкура французским консульствам в Германии «приветствовать самым щедрым образом и в самом либеральном духе просьбы о визах, поданные евреями», включая нансеновских беженцев – русских, греков, армян и других, ставших апатридами после Первой мировой войны и находившихся под защитой Нансеновской организации при Лиге Наций, которая выдавала им проездные документы и удостоверения личности. Министр внутренних дел Камиль Шотан также призвал французскую пограничную полицию выдавать беженцам вид на жительство и удостоверения личности «без затруднений» и пошел настолько далеко, что полностью отменил обычный визовый режим, разрешив беженцам въезжать во Францию без виз, при условии, что они явятся в полицию в течение 20 дней. Неимущим беженцам должны были бесплатно выдавать удостоверения личности, а для беженцев, желающих перевезти свое имущество во Францию, отменялись таможенные пошлины. Условием этих положений было подчинение беженцев французским законам и запрет на политическую деятельность на территории Франции.

Однако французское правительство быстро отступило от этой либеральной позиции в ответ на растущую волну протестов среднего класса по поводу «нечестной конкуренции» со стороны немецких беженцев, многие из которых, особенно в течение нескольких недель после захвата власти Гитлером, смогли вывезти свои активы из Германии и открыть бизнес во Франции. Уже в июле 1933 года Министерство иностранных дел заявило, что беженцев больше нельзя принимать «массово в нашей стране», а в октябре либеральные визовые условия были отменены вовсе. Беженцам вновь было предложено обращаться за визами во французские консульства в Германии, а французским консульским работникам было предписано быть более разборчивыми при выдаче виз. Более того, теперь было решено полностью исключить статус беженца для некоторых категорий лиц. Во-первых, беженцы восточноевропейского происхождения, которые составляли до 50–60 % въезжающих во Францию, должны были считаться экономическими мигрантами и подлежали репатриации в страну происхождения. В декабре 1933 года было также решено, что отныне Франция будет принимать только беженцев, способных доказать наличие значительных независимых средств, поскольку министр труда, несмотря на прежние обещания, теперь заявил, что в нынешних экономических условиях беженцам не могут быть выданы разрешения на работу. Более того, беженцам из третьих стран также было отказано в визах, чтобы отучить соседей Франции выталкивать этих людей через границу. И наконец, несмотря на многочисленные дипломатические донесения об ухудшении положения немецких евреев, французским консульствам в Германии, а также французской пограничной полиции было предписано выдавать визы или удостоверения личности только тем лицам, которые смогут доказать, что они подверглись физическому насилию или им угрожает непосредственная опасность.

В дополнение к этим «внешним» мерам проверки были усилены и «внутренние» механизмы, в частности полицейский надзор на границе с Германией, и беженцам вообще запретили селиться в Эльзасе и Лотарингии, если у них не было там родственников или если они не считались неконкурентоспособными по отношению к местным бизнесу или рабочей силе. Восточноевропейских беженцев из Германии, уже находившихся во Франции, начали принудительно репатриировать в страны происхождения с помощью Comité National, еврейского комитета по делам беженцев. Более того, в конце 1934–1935 годов консервативные правительства Пьера-Этьена Фландена и Пьера Лаваля, стремясь резко сократить число иностранных рабочих, начали жесткие репрессии против всех иностранцев, не имевших статуса беженца. Получение и обновление удостоверений личности стало более сложным делом. Иммигрантов без трудовых договоров, которые не могли продемонстрировать независимые финансовые возможности, арестовывали по обвинению в бродяжничестве и заставляли уезжать.

6 февраля 1935 года администрация издала новый декрет-закон, согласно которому удостоверения личности иностранцев отныне действительны только в том департаменте, где они были выданы, а иностранцы, впервые запрашивающие удостоверения личности, должны предъявить доказательства их легального въезда в страну, что могли выполнить лишь немногие беженцы. Чтобы обеспечить соблюдение этого требования, 31 октября 1935 года правительство издало еще один закон-указ, который предусматривал строгое тюремное заключение сроком от шести месяцев до двух лет за неподчинение приказу о высылке.

Хотя эти репрессии не были направлены конкретно на беженцев, те были очень уязвимы, так как у большинства из них не было разрешения на работу, и лишь немногие могли соответствовать требованиям к месту жительства для продления удостоверения личности. В ноябре 1934 года сотрудники «Джойнт», главной еврейской организации по оказанию помощи, отметили, что уведомления о высылке рассылаются беженцам из Германии в рекордном количестве, и предупредили, что 15 000–17 000 беженцев грозит «массовая высылка». Беженцы стекались в префектуру полиции, известную как «дом слёз», пытаясь добиться продления срока действия постановлений о выдворении или высылке. Однако эти попытки, как правило, не увенчивались успехом, и тысячам беженцев было приказано покинуть страну. Тем, кто отказывался, грозил арест и тюремное заключение, а после освобождения они сталкивались с перспективой снова пройти весь цикл выдворения, высылки, ареста и тюремного заключения, поскольку у них не было возможности легализовать свой статус. По словам одного из экспертов по правовым вопросам Лиги за права человека и гражданина, если не отменить декретные законы, «тюрьма станет единственным убежищем для политических беженцев во Франции». Организации беженцев также сообщили о резком росте числа самоубийств среди беженцев, столкнувшихся с постановлениями о высылке.

Франция приняла еще один контингент немецких беженцев – тех, кто бежал после Саарского плебисцита 13 января 1935 года, который вернул Саар, находившийся под 15-летним мандатом Лиги Наций, под суверенитет Германии. Хотя прием Францией саарских беженцев в целом описывается в благоприятном свете, этот процесс был проведен настолько неуклюже и с таким безразличием к судьбе людей, что стало ясно, насколько далеко Франция отступила от своей либеральной позиции 1933 года. Поскольку многие жители Саара были французскими гражданами или работали на благо Франции, а также поскольку Франция обладала исключительными правами на Саарские угольные месторождения в соответствии с мандатом Лиги Наций, в конце 1934 года была заключена сделка, согласно которой Франция предоставит убежище 6000–8000 беженцев, которые, как ожидалось, покинут страну в случае прогерманского голосования, а Лига Наций предоставит финансовые кредиты для окончательного расселения этих беженцев, предположительно в Латинской Америке. Тем не менее в первые дни после голосования, когда стало ясно, что число просителей убежища будет намного больше, чем ожидалось изначально, министр внутренних дел Франции по собственной инициативе и без консультаций с другими заинтересованными министерствами распорядился закрыть границы. Эта мера привела в ярость министра иностранных дел Франции, поскольку она нарушала обещания, данные Францией в Лиге Наций, предоставить убежище тем жителям Саара, «которые в силу своих настроений и политических взглядов имеют основания опасаться возвращения Саара в состав рейха». Это решение привело его в ярость еще и потому, что свело на нет напряженные усилия его консульского персонала в Саарбрюккене, который день и ночь работал над проверкой беженцев и выдачей виз тем категориям, которые имели право на убежище, поскольку теперь даже обладателям виз отказывали на границе. Хуже всего, что это решение имело тяжелые последствия для самих беженцев. На границе женщины бросались под грузовики, чтобы не быть отправленными обратно, а несколько полицейских покинули свои посты, пораженные душераздирающими сценами.

Хотя граница в конце концов была вновь открыта, пограничная полиция, действуя по указанию министра внутренних дел, продолжала отказывать большому количеству обладателей виз. Согласно отчету Министерства иностранных дел от 13 марта 1935 года, к этой дате на границе появились 12 063 человека с визами, но только 5538 были приняты, и еще 586 из них было отказано после прохождения процедуры проверки в одном из фильтрационных лагерей, которые были построены вблизи границы. Несмотря на относительно небольшой приток беженцев, французское правительство было твердо уверено, что даже этим беженцам, за исключением нескольких сотен, приехавших с финансовыми средствами, позволявшими независимое существование, не должно быть позволено остаться. Как объяснил министр труда Л.-О. Фроссар в июне 1935 года: «Важно избегать любых мер, которые могли бы создать впечатление, что положение саарцев стабилизируется на нашей территории, чтобы защитить права нашей страны перед Лигой Наций, от которой зависит окончательное решение проблемы саарских беженцев».

Консервативные администрации Фландена и Лаваля даже ожидали, что 10 000–12 000 немецких беженцев, которые все еще оставались на французской земле, должны будут уехать, несмотря на то что французские дипломаты прекрасно знали, что эмигрантов, вернувшихся в Германию, часто отправляли в концентрационные лагеря. Более того, после наплыва саарских беженцев правительство твердо заявило, что больше не будет принимать беженцев, независимо от обстоятельств. Когда в 1935 году министр внутренних дел был предупрежден о том, что немецкие граждане, приговоренные к стерилизации, могут просить убежища во Франции, он приказал полиции и префектам «всеми возможными способами противодействовать въезду этих людей в нашу страну». А после принятия Нюрнбергских законов в сентябре 1935 года, которые лишили немецких евреев гражданства и сегрегировали их по расовому признаку, Министерство иностранных дел приняло меры, чтобы эти декреты «не спровоцировали приток немецких граждан, особенно евреев, не говоря уже об иностранных евреях, проживающих в настоящее время в Германии». Консульских работников призвали выдавать визы только с особой осторожностью, а пограничный контроль был усилен, «чтобы пресечь любые попытки нелегальной иммиграции». Как пояснили в Министерстве иностранных дел, «кажется излишним настаивать на неудобствах и рисках этой новой эмиграции, следующей за исходом 1933 года, последствия которого мы теперь смогли полностью оценить».

Межпартийное управление Народного фронта, 1936–1937 годы

Столь жесткая позиция была значительно смягчена Народным фронтом, который победил на выборах в мае 1936 года. Народный фронт, в который вошли многие ведущие активисты Социалистической партии, выступавшие за беженцев, такие как Мариус Муте, Жюль Мок, Саломон Грумбах и сам Леон Блюм, ратифицировал несколько соглашений, которые позволили стабилизировать и улучшить положение беженцев, уже находящихся во Франции. В октябре 1936 года была ратифицирована Конвенция Лиги Наций от 28 октября 1933 года, которая предоставила нансеновским беженцам проездные документы и удостоверения личности, обеспечивающие им защиту от произвольного выдворения и высылки, а поскольку Франция недавно согласилась относиться к саарским беженцам наравне с нансеновскими, им тоже было разрешено остаться во Франции. В соответствии с этим соглашением нансеновским беженцам были предоставлены обширный набор социальных льгот, включая статус наибольшего благоприятствования в отношении права на социальную помощь (страхование от безработицы и болезни, пенсии и т. д.), выплаты по инвалидности в случае несчастных случаев на производстве, право посещать французские учебные заведения и, самое главное, право на работу. Затем Народный фронт приложил все усилия, чтобы распространить эти же льготы на немецких беженцев в преддверии запланированного Лигой Наций слияния УВКБ (Управления Верховного комиссара по делам беженцев) ((UN)HCR, (United Nations) High Commissioner for Refugees) с Нансеновской организацией. В начале июля 1936 года Франция вместе с шестью другими странами подписала разработанное Верховным комиссаром соглашение под названием «Временное соглашение о статусе беженцев, прибывающих из Германии», которое предоставляло немецким беженцам многие из тех же прав и социальных льгот, что и нансеновским, а вскоре после этого правительство приняло президентский указ от 17 сентября 1936 года. Согласно этому указу, беженцы, прибывшие из Германии в период с 30 января 1933 года по 5 августа 1936 года, должны были быть амнистированы, независимо от того, легально ли они въехали в страну, а для проверки претендентов на новый статус беженца была создана Консультативная комиссия, куда вошли активисты, защищающие интересы беженцев, и авторитетные немецкие беженцы.

Конечно, эти меры не получили такого развития, как хотелось бы активистам движения. Беженцев восточноевропейского происхождения по-прежнему игнорировали, а Народный фронт оказался не в состоянии гарантировать немецким беженцам право на работу, несмотря на свое первоначальное намерение сделать это, поскольку профессиональные организации среднего класса, а также партнеры социалистов по коалиции по-прежнему решительно выступали против такого шага. Тем не менее Народный фронт стремился предоставить немецким беженцам как можно больше разрешений на работу, а также впервые проявил готовность рассмотреть альтернативные схемы расселения, такие как направление беженцев во французские колонии или в малонаселенные регионы юго-западной Франции, где существовала потребность в сельскохозяйственной рабочей силе. Он также стремился ускорить натурализацию беженцев и других иностранцев в попытке увеличить число тех, кто имел право на военную службу.

Но самым серьезным недостатком этих инициатив было то, что они не связывали правительство обязательствами в отношении будущих беженцев, и в этом отношении Народный фронт строго придерживался жесткой политики своих предшественников. Незадолго до подписания Женевского соглашения Жан Лонге, главный делегат Франции на конференции, заявил, что обязательства Франции по отношению к беженцам будут распространяться только на «лиц, которые в настоящий момент являются беженцами», но не на будущих переселенцев, и в циркуляре от 14 августа 1936 года Роже Саленгро, министр внутренних дел, заявил, что Женевское соглашение «имеет целью стабилизировать существующее положение беженцев, амнистировав прошлое (легализовав положение тех, кто уже находится в стране. – Примеч. ред.), но не берет на себя никаких обязательств в отношении будущего, которые связаны с принятием будущих потоков эмиграции». Нежелание правительства брать на себя обязательства по отношению к будущим просителям убежища было вызвано ожиданием того, что возобновление репрессий против немецких евреев приведет к очередному массовому исходу. Поэтому, пытаясь заставить УВКБ направлять беженцев в менее «насыщенные» страны, Министерство иностранных дел сохранило жесткую визовую политику, а Саленгро поручил французской полиции «самым абсолютным образом предотвращать каждый новый прием беженцев, прибывающих из Германии, но чье положение является нерегулярным [т. е. без визы или паспорта]». В действительности политика Народного фронта в отношении беженцев была основана на компромиссе: чрезвычайно либеральные условия предоставления убежища, включая амнистию, должны были быть предоставлены беженцам, уже находящимся во Франции, но только при условии, что будущие новички будут исключены, независимо от обстоятельств, которые могут вынудить их бежать.

Трещины в этом компромиссе начали появляться уже в 1937 году из-за опасений продолжения нелегальной иммиграции. Хотя статья 4 декрета от 6 февраля 1935 года, запрещающая беженцам менять место жительства без разрешения префекта, была отменена в октябре 1936 года, в марте 1937 года это положение было восстановлено для трех пограничных департаментов – Нижний Рейн, Верхний Рейн и Мозель. Как объяснил один из агентов Сюрте Насьональ (Sûreté Nationale, национальной безопасности Франции), немецкие беженцы представляли собой серьезную угрозу, и он проинструктировал префектов этих департаментов «быть особенно строгими к германским подданным, которые слишком часто хотят поселиться вблизи своей страны происхождения, в местах, где их массовое поселение опасно во всех отношениях». Иностранцы, переехавшие в регион с октября 1936 года, должны были подвергнуться проверке, а те, кого сочтут «нежелательными», должны были быть переселены вглубь страны. Более того, французские дипломаты ожидали ухудшения ситуации с оттоком населения из Германии. В декабре 1937 года французский консул в Нюрнберге отметил, что все более строгое применение нацистами Нюрнбергских законов «может только ускорить эмиграцию, которая наблюдается в последние месяцы».

Но больше всего либеральным аспектам политики Народного фронта в отношении беженцев угрожал тот факт, что проблема немецких еврейских беженцев была неразрывно связана с растущим притоком нелегальных еврейских иммигрантов из Восточной Европы. Летом и осенью 1937 года, по оценкам полиции, в страну нелегально въехало от 15 000 до 18 000 иммигрантов, из которых до 80 % составляли восточноевропейские евреи. Несмотря на резкий всплеск антисемитизма в Восточной Европе в конце 1930-х годов, французское правительство упорно отказывалось признать беглецов оттуда беженцами, опасаясь, что такое признание может спровоцировать эмиграцию сотен тысяч, а возможно, и миллионов евреев. В июле 1937 года министр внутренних дел Маркс Дормуа выступил против «риска массовой иммиграции нежелательных лиц» и настаивал на том, что ни при каких обстоятельствах эти новые люди не будут иметь права на политическое убежище. Эти переселенцы из Восточной Европы, по его мнению, не спасались от политических преследований, скорее они стремились улучшить свое экономическое положение и при этом представляли конкурентную угрозу для французского бизнеса и ремесленных профессий, особенно в крупных городах. Поэтому Дормуа призвал пограничную полицию «удвоить бдительность, чтобы предотвратить въезд всех иностранцев с неурегулированным статусом» и поручил полиции выслать всех иммигрантов, которые проскользнули в последние месяцы.

Чтобы справиться с растущей угрозой нелегальной иммиграции, Шотан назначил новым заместителем государственного секретаря по иммиграции Филиппа Серра, видного депутата-радикала. Главной задачей ведомства Серра, официально созданного 18 января 1938 года, была разработка общего устава для иностранцев, который бы проводил различие между «полезными» и «нежелательными» иммигрантами, и создание механизма для реализации этих новых правил. Предполагалось создать три новых совета: Высший совет по делам иностранцев, который должен был координировать иммиграционную политику различных министерств и определять, кому из иммигрантов следует предоставить статус постоянного беженца; Консультативную комиссию по делам беженцев (по образцу существующей Консультативной комиссии), в которую должны были входить активисты, выступающие за беженцев и проверяющие досье иностранцев, просящих убежища; и Комиссию пограничного надзора, которая должна была координировать иммиграционную политику на границе.

Чтобы раз и навсегда решить раздражающую проблему подпольной еврейской иммиграции, Серр вместе со своим начальником, известным этнологом и экспертом по иммиграции Жоржем Моко, разработал радикальный план – переселить всех нелегальных восточноевропейских еврейских иммигрантов, которые жили в Париже, в крупные сельскохозяйственные общины, которые должны быть созданы в обезлюдевших регионах юго-запада Франции. Хотя префекту полиции эта идея понравилась из соображений безопасности, Серр и Моко сочли ее привлекательной из-за предполагаемых экономических выгод. Прежде всего, они надеялись, что переезд еврейских беженцев в сельскую местность ослабит конкуренцию между еврейскими иммигрантами и французскими рабочими. В то время как в прошлом эта проблема решалась путем высылки, нынешняя администрация, объяснил Моко, надеялась решить ее «систематическим и гуманным способом».

В феврале и марте 1938 года Серр и Моко провели переговоры с французской еврейской общиной и «Джойнт», чтобы убедить их оплатить этот план. По сути, Моко предложил еврейским лидерам ультиматум: либо они подчиняются плану и оплачивают массовый переезд населения в провинции, либо финансируют репатриацию этих иммигрантов обратно в Восточную Европу. Если еврейские лидеры подчинятся, Моко рекомендовал «Джойнт» выделить 20 миллионов франков на запуск проекта. Взамен он обещал, что всем беженцам, направленным в сельскохозяйственные центры, будут выданы разрешения на работу в сельском хозяйстве и предоставлен статус политического беженца. После переселения беженцам будет запрещено покидать центры; в противном случае, предупредил Моко, они будут «безжалостно изгнаны». Беженцев, отказавшихся покинуть города, а также тех, кого сочтут непригодными для сельскохозяйственных работ, постигнет та же участь. Наконец, чтобы амнистия не способствовала дальнейшему притоку евреев из Восточной Европы, Моко предупредил, что отныне убежище будет предоставляться только известным политическим активистам, но не евреям.

Еврейская община, не желая участвовать в репатриации своих единоверцев, в конечном итоге согласилась на этот план, и «Джойнт» выделил около 3 миллионов франков на его финансирование. Однако ухудшение международного климата в 1938–1939 годах, а также крах правительства Народного фронта разрушили все надежды на то, что план Серра будет реализован. Уже в марте 1938 года Министерство иностранных дел предупредило, что считает любое распространение статуса беженца на переселенца из Восточной Европы опасным прецедентом, который может способствовать дальнейшей иммиграции. Министерство иностранных дел также выступало против создания иммиграционного статута, утверждая, что существующий подход, основанный на рассмотрении каждого конкретного случая, является более ограничительным и, следовательно, более желательным. Наконец, после вторжения нацистов в Австрию и Чехословакию, ожесточенных антисемитских репрессий в самой Германии, кульминацией которых стала Хрустальная ночь, а также установления антисемитских режимов в Италии, Польше, Румынии и Венгрии, администрация лидера Радикальной партии Эдуара Даладье, пришедшая к власти в апреле 1938 года, полностью отказалась от инициатив Народного фронта и вернулась к жесткой стратегии 1934–1935 годов.

Возобновление преследования: международный кризис 1938–1939 годы

Сразу после аншлюса в марте 1938 года казалось, что Франция может вернуться к щедрой политике предоставления убежища, поскольку правительство Леона Блюма, ненадолго вернувшееся к власти, разрешило австрийским беженцам въезжать в страну исключительно по транзитным визам, при условии, что они зарегистрируются в полиции в течение двух месяцев. Однако эта щедрость полностью испарилась, когда 10 апреля к власти пришел Даладье. Всего два дня спустя министр иностранных дел Даладье Жорж Бонне приказал французским консульствам в Австрии «больше не выдавать визы австрийским подданным», а французским консульствам по всей Центральной Европе было предписано «прекратить приток во Францию беженцев австрийского происхождения», если только у этих людей уже не было американских виз.

У французов также не возникало никаких сомнений в отношении статуса беженцев для 200 000 австрийских евреев, ставших жертвами нацистского режима принудительной высылки и экспроприации.

Эта жесткая визовая политика дополнялась внутренними репрессиями беспрецедентной жестокости, кульминацией которых стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. В середине апреля министр внутренних дел Альбер Сарро приказал полиции устроить облавы на австрийских беженцев в Париже и его окрестностях, а 30 апреля он издал распоряжение об усилении полицейского надзора за австрийскими беженцами, чтобы «избежать массового и неконтролируемого вторжения эмигрантов всех мастей». Австрийцам, прибывшим после 14 марта, было приказано явиться в полицейское управление в течение 48 часов, независимо от того, были ли у них визы, выданные французскими консульствами. Там они должны были заполнить анкеты о членах своей семьи, своих финансовых средствах и любых родственных связях, которые могли иметь во Франции, а в их паспортах ставился специальный штамп. Австрийцы, прибывшие без документов, должны были находиться под усиленным наблюдением, а все неавстрийские беженцы (т. е. выходцы из Восточной Европы) должны были быть высланы в соответствии с политикой, разработанной в 1933 году.

Краеугольным камнем этих внутренних репрессий стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. Несмотря на неоднократные заверения Серра в том, что этот закон «ни в малейшей степени не угрожает традиционным правилам французского гостеприимства» и что единственной целью правительства было отсеять преступные элементы от тех, кто действительно заслуживает убежища, на самом деле жесткая визовая политика в сочетании с жестким внутренним контролем полностью отрицала право на убежище. В попытке заставить нелегалов покинуть страну закон-указ предусматривал, что иностранцы, не имеющие виз или удостоверений личности, или те, кто имеет фальшивые документы, будут подвергаться строгим штрафам в размере от 100 до 1000 франков и автоматическому тюремному заключению сроком от одного месяца до одного года, и впервые такие же санкции были применены к лицам, оказывающим помощь нелегалам. Невыполнение приказа о высылке также влекло за собой более суровое наказание, чем в прошлом. Если раньше максимальный срок тюремного заключения за это нарушение составлял шесть месяцев, то теперь минимальный срок был установлен в шесть месяцев, а максимальный был увеличен до трех лет. Декрет-закон также усложнил процедуру продления вида на жительство и удостоверения личности, так иностранцам, въезжающим во Францию или уже находящимся в стране и не имеющим возможности продлить эти документы, грозило принудительное возвращение (refoulement – меры на границе, не допускающие въезд в страну иностранного лица, не имеющего права на пребывание. – Примеч. ред.) или выдворение (expulsion – запрет продолжать пребывание иностранному лицу, нарушившему закон. – Примеч. ред.).

Наконец, если раньше высылка была прерогативой министра внутренних дел, то теперь эти полномочия были распространены на полицию и префектов, и они должны были получить дополнительное финансирование для усиления пограничного контроля.

Впрочем, декретный закон включал две статьи, якобы призванные гарантировать право на убежище для настоящих беженцев, но эти меры либо остались мертвой буквой, либо не были реализованы немедленно. Согласно статье 10, вновь прибывшие имели право подать заявление о статусе беженца в полицию в течение 48 часов после пересечения границы, а статья 11 предусматривала, что иностранцы, которые были высланы, но не могли уехать, поскольку ни одна страна не желала их принять, должны были быть отправлены не в тюрьму, а в специально отведенное место жительства под надзором полиции. Но что касается статьи 10, то лишь немногие беженцы были готовы заявить о себе пограничной полиции, опасаясь, что их прошения будут отклонены. Если они не выполняли это требование в течение 48 часов, то автоматически становились нелегалами и теряли право на административное слушание, если впоследствии получали приказ о высылке. Более того, хотя целью статьи 11 было избежать повторения сценария 1935 года, когда тысячи иностранцев, которых не удалось выслать, оказались в тюрьме, министр внутренних дел с большим подозрением относился к альтернативам высылке, таким как лагеря для интернированных, опасаясь, что подобные меры позволят этим людям остаться на французской земле на неопределенный срок. Таким образом, только когда тюрьмы вновь переполнились, министр принял меры по осуществлению статьи 11.

К лету 1938 года стало ясно, что эти жесткие меры безопасности увенчались определенным успехом. Всего через несколько дней после вступления в силу декретного закона Эмиль Кан, вице-президент Лиги за права человека и гражданина, рассказал о повальных арестах беженцев в Париже:

Пройдите мимо префектуры полиции. Несчастные, которых заставили прийти сюда, с трепетом ждут, что кто-нибудь их вызовет. Их группами заталкивают к анонимным государственным служащим, которые одним словом решат их судьбу. Не допускается никаких обсуждений и никаких объяснений: «Такой-то? Принудительное возвращение. Такой-то? Изгнание. У вас есть 48 часов, чтобы уехать».

Более того, из-за усиления пограничного контроля еврейские организации сообщали, что беженцев, у которых не было документов, массово отправляли обратно, даже в Германию. Как с горечью отмечал Страсбургский еврейский комитет, еврейские беженцы теперь стояли перед мучительной дилеммой: «В Германии их ждет концлагерь, во Франции – угроза тюрьмы за нелегальный въезд». И наконец, на Эвианской конференции 6–15 июля 1938 года Франция успешно уклонилась от любых дальнейших обязательств по предоставлению убежища беженцам. Конференция была созвана по настоянию президента Франклина Делано Рузвельта в попытке вверить австрийских беженцев юридической защите Верховного комиссара, чтобы обеспечить им статус, аналогичный тому, который был предусмотрен Временным соглашением о статусе беженцев, прибывающих из Германии, 1936 года. Хотя Франция согласилась провести у себя эту конференцию – решение, принятое во время министерства Блюма в начале года, – администрация Даладье не собиралась уступать американскому давлению. Как заявил Жан Бертуэн, директор Национальной службы безопасности и начальник штаба Сарро, на межминистерском совещании по подготовке к конференции в Эвиане, Франция не может больше принимать австрийскую иммиграцию, «какой бы минимальной она ни была». В страну должны быть допущены только беженцы, уже имеющие визы в другие страны, особенно в США. Все остальные, кого он назвал «отходами всей австрийской или немецкой иммиграции», должны были быть «выдворены без пощады». Франция, по его мнению, была «перенасыщена», и удивительно откровенно признав, что права на убежище больше не существует, он добавил, что «Франция ни при каких обстоятельствах не может согласиться на безоговорочное открытие своих границ для отдельных лиц только на основании их заявления о том, что они являются беженцами». На самой конференции Беренже, который был вновь назначен руководителем французской делегации, почти дословно повторил мнение Бертуэна.

Эти усилия по предотвращению дальнейшего притока беженцев в конечном итоге зависели от стабилизации международной политической ситуации и наличия альтернативных убежищ в случае обострения кризиса беженцев. Но осенью 1938 года международная политическая ситуация резко ухудшилась, и, как показала Эвианская конференция, альтернативных убежищ более не существовало. Поэтому когда сотни тысяч людей были изгнаны из своих домов в результате Судетского кризиса, Хрустальной ночи, Чешского кризиса 1939 года, а также установления антисемитских режимов в фашистской Италии и Восточной Европе, эта жесткая политика должна была подвергнуться испытанию новым давлением на границы Франции.

Первым ответом Франции на обострение кризиса стало ужесточение существующих ограничений. Французским консульствам по всей Центральной Европе снова было приказано выдавать визы только с особой осторожностью. После Судетского кризиса в конце сентября, который завершился подписанием Мюнхенских соглашений и признанием передачи этой части чешской территории под контроль нацистов, французы выдали всего 310 виз, несмотря на то что ожидалось бегство 50 000 человек. Более того, в конечном итоге французы выдали только 100 виз, причем только политическим, а не расовым беженцам, несмотря на гораздо большее число последних. Французская реакция была настолько скупой, что даже британцы жаловались, что «от Франции как союзника Чехословакии можно было бы ожидать более щедрого вклада в решение этой проблемы, чем они, похоже, сделали до сих пор».

Франция не стала смягчать визовую политику и после Хрустальной ночи 9–10 ноября, когда нацисты начали беспрецедентное по жестокости нападение на 350 000 евреев, оставшихся в Германии, в отместку за убийство немецкого дипломата в Париже 7 ноября 17-летним юношей-беженцем Гершелем Гриншпаном. После этого погрома, организованного правительством, евреям, не успевшим скрыться, грозило заключение в концлагерь и даже смерть. Осознав, что события приняли драматический оборот, несколько французских дипломатов обратились к своему правительству с просьбой ослабить жесткую визовую политику и пограничный контроль. Как отметил французский консул в Нюрнберге в отношении немецких евреев:

Все иностранные государства закрывают свои границы и отказывают им в убежище. Если правительства великих демократических держав останутся глухи к призывам этих несчастных и не примут немедленных мер по оказанию им помощи, то, несомненно, единственным прибежищем немецких евреев станет смерть, и в ближайшие дни будет зарегистрирована волна массовых самоубийств.

Однако эти призывы остались без внимания. Жорж Бонне не был склонен отступать от жесткой визовой политики. Действительно, после введения немцами новых паспортных ограничений вишенкой на торте стало размещение на паспортах немецких евреев красного штампа с буквой «J» как гарантии, что они не вернутся (в реальности этот штамп практически лишил евреев возможности выехать в другие страны. Его создали по согласованию со Швейцарией, с которой у Германии было безвизовое соглашение. Теперь у швейцарских властей была возможность отличить еврея и закрыть ему доступ в страну. – Примеч. ред.), французским консульствам в Германии было предписано проявлять бóльшую строгость, чем когда-либо, поскольку немецкие евреи, которым было разрешено въехать на территорию Франции, уже не могли быть высланы.

Французская пограничная полиция, только что получившая новые полномочия в соответствии с законом-декретом от 12 ноября 1938 года, также получила строгое предписание отказывать всем беженцам без документов. Более того, Сарро начал отказывать даже обладателям виз, что не повторялось со времен Саарского плебисцита. Как он объяснил в служебной записке пограничной полиции и префектам, эта мера была необходима «для защиты от угрозы массовой иммиграции нежелательных элементов, которые считают своим долгом обманывать наших консулов относительно продолжительности и истинных причин своего пребывания в нашей стране». В то же время Сарро разослал срочные телеграммы префектам северо-восточных приграничных провинций с указанием запретить въезд немецких еврейских детей, несмотря на недавние заверения Даладье в том, что Франция примет их. Как объяснили представители администрации, если бы началась война, эти дети были бы брошены своими семьями и стали бы подопечными государства. Аналогичным образом правительство отклонило просьбу главного раввина разрешить поселить в Эльзасе 200 пожилых немецких евреев на том основании, что такие люди представляют собой угрозу безопасности.

Наконец, эта жесткая пограничная политика была дополнена новыми репрессиями против беженцев, уже находящихся в стране. В сентябре во время мюнхенской мобилизации в Париже и его окрестностях снова проводились облавы на беженцев, а 12 октября министр внутренних дел приказал выслать всех беженцев без виз и паспортов, которые не заявили о себе на границе, – мера, явно направленная на избавление страны от австрийцев, не выполнивших закон, принятый 2 мая 1938 года. В то же время правительство расширило список департаментов, запрещенных для поселения беженцев. Кроме того, новый декрет от 12 ноября усложнил для иностранцев заключение браков с французскими гражданами, что было направлено на искоренение «светлых браков», а статья 25 этого декрета-закона предписывала создание специальных центров, где иностранцы, считающиеся опасными для национальной безопасности, но не подлежащие высылке, должны были содержаться под усиленным наблюдением. Также были объявлены суровые наказания для тех, кто нарушил еще один декрет от 17 июня 1938 года, который вводил новые ограничения, включая квоты и требование пятилетнего проживания, для иностранцев, желающих заниматься коммерцией – единственной сферой экономической деятельности, все еще открытой для беженцев. И в очередной попытке приструнить беженцев, не имеющих виз для выезда за границу, весной 1939 года министр внутренних дел приказал пассажирским компаниям продавать билеты только лицам с визами на руках, поскольку слишком много беженцев проскальзывали во Францию по транзитным визам или международным транзитным картам (документы, выдаваемые пассажирскими компаниями путешественникам, которые должны были проехать через третьи страны на пути к конечным пунктам назначения).

Какими бы строгими ни были эти меры безопасности, они не могли перекрыть границу; не могли они и заставить беженцев, уже находившихся во Франции, покинуть ее. Во-первых, нацисты были полны решимости изгнать евреев из Австрии и Германии, и они буквально сбрасывали их через границу, к ужасу министра иностранных дел, который неоднократно протестовал против таких действий. Согласно одному из отчетов «Джойнт» за июль 1939 года, немецкая полиция часто направляла беженцев к границе ночью, а затем ждала, пока «сменится охрана или когда с помощью какой-то хитрости охранников заставят покинуть этот участок границы, не поставив на их место никакого караула». Кроме того, задача выдворения беженцев, уже находящихся в стране, оказалась не легче, чем охрана границы. Западноевропейские соседи Франции также не желали принимать новых беженцев, и всякий раз, когда французы перебрасывали беженцев через границу, те просто выгоняли их обратно, что стало называться игрой в международный пинг-понг. Наконец, большинство беженцев пришли в такое отчаяние, что их не останавливала даже перспектива тюремного заключения во Франции. Итогом этой ситуации стало огромное количество нелегалов. К концу 1938 года, по оценкам, 42 000 из почти 60 000 еврейских беженцев из Центральной и Восточной Европы, находившихся во Франции, попали в страну нелегально, а среди недавно прибывших эта доля была еще выше.

Такой наплыв нелегальных иммигрантов сильно напрягал внутренние механизмы, созданные для решения этой проблемы. Автоматические тюремные сроки, предусмотренные декретом от 2 мая, означали, что тысячи беженцев снова отправлялись в тюрьму. Согласно отчету Министерства юстиции, представленному парламенту 25 января 1939 года, к тому моменту около 8405 беженцев были заключены в тюрьму за те или иные нарушения декретных законов, что обошлось налогоплательщикам в 1 770 954 франка. В то же время административный аппарат, занимавшийся вопросами беженцев, был плохо оснащен, чтобы справиться с огромным потоком. Беженцы, пытающиеся урегулировать свой правовой статус или получить продление стандартного двухнедельного вида на жительство, вынуждены были выстаивать многодневные очереди в префектуре полиции в Париже, и, как отметил один из комитетов беженцев, «жизнь сотрудников полиции превратилась в ад, поскольку каждый из них должен ежедневно общаться с несколькими сотнями людей и рассматривать их дела». Судьи тоже были перегружены, иногда они рассматривали до 60 дел в день. Но больше всего перегружало систему то, что беженцы, выйдя из тюрьмы, были вынуждены вернуться к подпольному существованию, поскольку у них не было возможности урегулировать свой правовой статус. Таким образом, они оказывались в ловушке, которую критики указаных законов назвали «адским круговоротом»: рецидивистов «направляли к границе, где их останавливала соседняя страна; [и] потом их снова сажали в тюрьму». По иронии судьбы, приговаривая беженцев к вечной преступной жизни, правительство уменьшало их шансы на выезд, поскольку люди с судимостью теряли право на получение въездной визы в другие страны.

У беженцев, пытавшихся вырваться из этого «адского круговорота», было только два варианта: самоубийство или обращение к разветвленной сети жуликов, изготавливавших фальшивые паспорта и визы, – путь, который в конечном итоге приводил их к более тяжелым преступлениям. Существовали целые мошеннические сети, почти всегда возглавляемые иностранцами, которые часто работали в тандеме с коррумпированными латиноамериканскими консульствами. Они вымогали у отчаявшихся беженцев огромные суммы денег за документы, которые обычно оказывались недействительными.

И наконец, законы-указы провалились потому, что сотрудники правоохранительных органов начали отказываться приводить в исполнение меры, которые они считали жестокими и несправедливыми. Безусловно, в мотивации некоторых чиновников помогать беженцам сыграла свою роль и обычная коррупция. В одном нашумевшем случае на юге Франции был арестован инспектор полиции, который переправлял беженцев из Италии через границу якобы в обмен на огромные взятки и даже сексуальные услуги. Но многие полицейские руководствовались простыми соображениями гуманности. Пограничная полиция, по данным организаций беженцев, часто закрывала глаза на то, что несчастные пробираются через границу. По данным «Джойнт», «даже если полицейские видели некоторых из этих нелегалов, они были настолько тронуты их бедственным положением, что не подчинялись приказам своих начальников отправить этих людей обратно, а вместо этого доставляли их в ближайший еврейский комитет по делам беженцев».

Pulsuz fraqment bitdi.