Kitabı oxu: «Победа вопреки Сталину. Фронтовик против сталинистов»

Несколько предваряющих слов

Тема «Сталин и война» в современной России и на Западе давно стала своеобразной классикой.Наговоренно много, еще больше написано и вранья, и апологетики, и совсем мало правды.

В незатухающей дискуссии важным аспектом является обсуждение полководческой деятельности И.В.Сталина. Очевидно, это объясняется тем, что Сталин во Второй мировой войне был соратником Рузвельта и Черчилля, Верховным Главнокомандующим Красной Армии и, соответственно, руководил Ставкой. Еще не успели смолкнуть пушки, как Сталин ловко взобрался на пьедестал «великого стратега и полководца».Заметим, уже 24 июня 1945 года в парадной речи по случаю Победы Жуков назвал Сталина великим полководцем, под предводительством которого Красная Армия разгромила гитлеровскую Германию.Через 30 лет маршал обозвал своего Верховного штафиркой ¹.Чему же верить? Хрущев со страшным шумом сбросил Генералиссимуса с высокого пьедестала. Брежнев пытался возродить культ «великого полководца» – не получилось…После Отечественной войны прошло более 65 лет. Пора было бы наконец разобраться, кто есть кто, но пока не выходит…

В своей книге автор высказывает на этот счет свою позицию фронтовика, бывшего капитана Красной Армии, свидетеля и активного участника крупных боевых событий Великой Отечественной войны. Конечно, я не претендую на истину в последней инстанции.

В предыдущей книге «Ржевская мясорубка» ² я частично рассказал о том, что собой представляет сталинская стратегия, превратившая, например, три главных сражения под Ржевом в кровавую бойню.В предлагаемой книге я продолжаю затронутую ранее тему.

В ответ на соловьиные трели придворных историков о «великом полководце» назову три самых главных его стратегических просчета.

В первый день войны – бездарные директивы во фронтовые округа, в 1941—1942 годах ошибочное предвидение направлений главного удара противника.Никто не посмел опровергнуть ошибок диктаторского мышления «стратега». Во сколько человеческих жизней оно обошлось – один Бог знает, да молчит.

Фактически никакой принципиальной стратегии у Сталина не было.Его стратегия заключалась в одном жесточайшем требовании: «Воевать любой ценой!» Это означало воевать, не считаясь с людскими жизнями и потерями боевой техники. Так сражалась Красная Армия под Москвой, под Ржевом, на Днепре, под Кенигсбергом, так брали Берлин.В таком ключе состояла полководческая деятельность Сталина.Она не выходила за стены Кремля и Ставки. Верховный ни разу не выезжал на фронт – «кабинетный полководец». К сожалению, до сих пор засекреченные документы Ставки не позволяют в полной мере раскрыть действий Верховного, в том числе Сталинградскую операцию.

Если фронтовая операция (их было более 300) заканчивалась успехом, Сталин записывал ее на свой счет, если случалались неудачи, тут же следовали расправа за расправой и находился «козел отпущения».Подумать только, было расстреляно более 100 генералов, отдувавшихся за промахи Сталина. Удивительно, что исключением из правил Верховного стали неудачи в сражениях подо Ржевом. Впрочем, это не помешало ему получить маршальское звание.

Малую толику деяний «великого стратега» история все же запечатлела. ЗАПОМНИТЕ!

Семь миллионов погибших солдат и офицеров Красной Армии, из них пять миллионов захоронено в братских могилах безвестными; около пяти миллионов – военнопленных, из которых свыше двух миллионов загублено в немецких лагерях и почти столько же – в советских; два с половиной миллиона искалеченных до конца жизни инвалидов с горестной судьбой в условиях жизни при советской власти (в одном из приложений об этом рассказано более подробно); полтора миллиона дезертиров. Дезертирство в Красной Армии продолжалось даже в 1945-м победном году, около одного миллиона «своих» солдат и офицеров расстреляно «своими», часто без суда и следствия, особистами и смершевцами.

Наконец, скажем о беспрецедентной в истории так называемой «фильтрации» (проверке на лояльность), затеянной Сталиным еще в 1941 году. За время войны и после нее в специальных лагерях гулаговского типа прошло «проверку» более 10 млн мужчин и женщин. Бывшие советские военнопленные, окруженцы, самый разный люд, живший на оккупированной территории, «дышавший вражеским воздухом».

Многие, не прошедшие «проверку», избитые и забитые, которых заставляли каяться и подписывать липовые показания, шли этап за этапом в лагеря ГУЛАГа или на расстрел. Об этом существует немало свидетельств, о чем я рассказываю в своей книге. Итоговая цифра всех погибших в ВОВ составляет 27—30 млн человек.

Вот он, далеко не полный перечень цены Победы «великого стратега и полководца».

Нынче вовсю шумят витязи на Руси, не без чарки припоминая «битвы, где вместе сражались они», величают высокого предводителя, называют его творцом Победы, символом Отечества! Так и хочется сказать: «Опомнитесь от беспамятства, господа! Так ли было на самом деле?»

Но я уверен, найдутся читатели, которые зададут (с иронией или без) справедливый вопрос о подлинном творце Победы, которые напомнят «десять сталинских ударов».

Белорусский историк Владимир Бешанов написал честную книгу, в которой подробно рассказал о сражениях Красной Армии с врагом, которые советские пропагандисты окрестили «десятью сталинскими ударами».То были действительно лучшие удары по врагу(1944—1945). Однако, когда читаешь цифры потерь Красной Армии в этих ударах, приведенные автором, волосы становятся дыбом. Опять же, воевали любой ценой, не умением, а количеством.

Теперь пришло время назвать подлинных творцов Победы.

Подо Ржевом летом 1942 года Андрей Филимонович Куприянов, первый наш комдив рассказал нам, первым его солдатам следующее.Осенью 1941-го он привез из Омского военного училища тысячу 18-летних необстрелянных курсантов спасать Москву. Все они полегли на подмосковных полях.Всего тогда защищали Москву тысячи курсантов из 70 военных училищ страны. Ценой своих жизней они спасали столицу. Их подвиг еще ждет своего летописца.

ВОТ ОНИ – ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

Что известно современному поколению о 400 солдатах, повторивших подвиг Александра Матросова? Среди них был сержант Иван Алексеев из 220-й стрелковой дивизии. Я знал этого парня.

ВОТ ОНИ – ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

Как мало мы знаем о тех героях, солдатах и офицерах, остановивших под Смоленском наступление немцев на Москву на два месяца.Сколько их положили там свои головы?

ВОТ ОНИ – ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

Высокой чести творца Победы заслуживает простая женщина—белорусская партизанка, убившая Кубе, нацистского гауляйтера оккупированной Белоруссии.

Список подлинных творцов Победы на фронте и в тылу в Отечественную войну – бесконечен.

Не могу обойти стороной упрощенный взгляд современного поколения россиян на роль союзников в совместной борьбе с гитлеровской Германией.

«Мы бы и без них победили!» Нет! Немецкие историки считают,что они проиграли войну по трем причинам. Это стратегическая союзная авиация, ленд-лиз и неожиданное упорное сопротивление русских. Сказанное недалеко от истины.

Несколько слов о «неожиданном сопротивлении Красной Армии», которого, по утверждению некоторых историков, якобы не было в 1941 году.Самые большие потери немцы понесли во время войны с Красной Армией. Летом 1941 года вермахт потерял 742 тыс. солдат. Тогда как в войне против Польши, Франции, Англии, Норвегии, Бельгии, Голландии, Дании и Балканских стран Германия потеряла 418 805 своих солдат. Чтобы закончить разговор о наших союзниках, приведу один малоизвестный пример. Во время доставки по ленд-лизу на кораблях в Советский Союз военной техники погибло в море более шести тысяч американских и английских моряков.

Вот они – творцы победы!

После окончания войны Сталин обманул весь мир, собственный народ, нас – фронтовиков.Он назвал заведомо заниженные цифры погибших.Так поступил «вождь народов» ради дутой славы «полководца». Партийные чиновники обещали, что государство позаботится о мертвых, но и это стало ложью. Через 20—30 лет, убедившись в обмане, ветераны и молодежь, дети и внуки погибших взяли в руки лопаты. За прошедшее время «поисковики» (школьники старших классов, молодые рабочие, студенты) откопали на полях бывших сражений десятки тысяч останков советских воинов и достойно их захоронили.

И последнее, о чем нельзя не сказать. В России произошло невиданное событие.Два московских издательства – «Аст-Астрель» и «Яуза-ЭКСМО» – буквально одним залпом выпустили более 10 книг двух авторов – авиаинженера из Самары Марка Солонина и крупнейшего американского военного историка Дэвида М.Гланца. В качестве примера назову несколько их книг.

Появление в печати произведений Марка Солонина и Дэвида М.Гланца открывает новую страницу в отечественной военно-политической литературе. Это серьезное чтение, оно захватывает дух, зовет к глубокому размышлению, переосмысливанию многих ранее «непререкаемых» истин. Подобных книг российская военная историография не знала.

Молодой друг, «племя младое, незнакомое», если ты захочешь узнать, как было на самом деле в годы Великой Отечественной войны, как победила Красная Армия, прочти названных мною авторов. Их книги, не сомневаюсь, приблизят россиян к лучшему пониманию темы «Сталин и война».

Борис Горбачевский

Марк Солонин. «22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война».М. ЭКСМО-Яуза, 2007.

ДэвидМ. Гланц. Крупнейшее поражение Жукова. Катастрофа Красной Армии в операции «Марс» 1942 г. М.: Аст-Астрель, 2008.

Глава первая
В годы Великой Отечественной войны. Личные впечатления.
Три истории, приключившиеся за неделю до войны, и еще
кое о чем…

«Выше правды нет ничего».

Ф. М. Достоевский

В первые дни войны

За несколько дней до 22 июня я сдал последний школьный экзамен. Жили мы тогда в Подмосковье, в дивном историческом месте – Кусково. Близко от столицы. Недалеко от нашего двухэтажного деревянного дома был лес. Чуть дальше – великолепный парковый ансамбль, бывшее поместье знаменитого вельможи екатерининских времен – графа П. Шереметева, где прекрасно сохранился дворец с великолепным убранством, богатейшим собранием картин русских и западных мастеров, с уникальной коллекцией русского фарфора XVIII века. Около парка – озеро с крошечными зелеными островками, приютом лебедей. Встреча с ними всегда радовала.

22 июня, утром, я еще купался в озере, наслаждаясь летним солнечным, тихим воскресным днем, теплой водой.

Примерно, за неделю до начала войны, когда я вернулся из Москвы домой и показал маме аттестат зрелости, она, поздравив с окончанием средней школы, вручила мне повестку из военкомата. Еще через день я прошел медицинскую комиссию и узнал, что меня определили в морскую пехоту. В то время Красная Армия как раз создавала первые подразделения морских пехотинцев. На мой вопрос военкому: «Как быть, я же не умею плавать?» – он рассмеялся и ответил: «Научат!» После этого, наверное не в первый раз, рассказал старую байку о человеке, который не хотел идти в воду, пока не научится плавать. Велел постричь волосы и в понедельник, 23-го, прийти с вещами.

В назначенный день я пришел. Военкомата – не узнать. Шум, звонки, беготня, выкрики, споры. Все коридоры и лестницы забиты молодежью. Это добровольцы: они рвутся на фронт. Вышел военком и громким голосом всем сказал: «До вас, ребята, еще дойдет очередь. Война началась только вчера». Стало известно, что Президиум Верховного Совета СССР объявил мобилизацию тринадцати возрастов по четырнадцати военным округам страны. Как мы поняли, призывались люди, прошедшие ранее службу в Красной Армии. Всех добровольцев, а вместе с ними и меня, отправили по домам до особого распоряжения.

Трудно забыть «тот самый длинный день» и самую короткую ночь в году. Особенно полдень…

В полдень папа, мама и я ждали объявленного выступления В. М. Молотова. Все мы расселись вокруг столика с радиоприемником – в то время редкостью в советской семье – и молча ждали, когда стрелки часов достигнут двенадцати… Каждое слово наркома иностранных дел раздирало душу, добиралось до сердца, и оно учащенно билось. Правда, тогда я еще не очень осознавал страшную беду, навалившуюся буквально в одно мгновение на страну. Отчего же та беда не пронзила сразу мою душу? То ли по молодости, то ли от слепой веры в советскую печать? Никак не мог представить, как же это так: вчерашние друзья стали вдруг заклятыми врагами.

Я родился в спокойное мирное время. О войне мое поколение знало только из книг и фильмов. Большинство и книг, и фильмов прославляло Красную Армию, а песни, которые мы пели у костров в пионерских отрядах, представляли в своем воображении победные подвиги в битвах с врагом. Я, как и многие мои сверстники, сразу не мог в полной мере осмыслить происшедшее, тем более что почти два года власть и печать убеждали народ в том, что Германия – наш лучший друг, а вот «американские плутократы и английские вероломщики» – злейшие враги. Что же случилось? Всего неделю назад ТАСС опровергало якобы ложные слухи, будто Германия собирается напасть на нас… И вдруг?..

Все потеряли голову: мама и папа словно оцепенели. Папа беспрерывно курил. Мама, обняв меня, плакала. Почему? Хотя с того дня прошло около семидесяти лет, в память врезались те первые суровые слова: «Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…» Заканчивалось выступление так: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». И все… Как понять сказанные высокие слова?

Почему вчерашний друг, в адрес которого было произнесено столько теплых и радушных слов, внезапно напал на страну? Были ли все же претензии или нет? Напала ли на нас Германия без объявления войны? Когда придет победа? Почему наше дело правое? Вопросы, вопросы и все без ответов.

Германские претензии – что известно о них? Впервые «Декларация Гитлера», правда в сокращенном виде, появилась на Западе в газете «Нью-Йорк таймс» 22 июня 1941 года.

Впервые правда о сосредоточении советских войск на границе появилась в печати в 1986 году, то есть спустя 45 лет после 41-го. Лишь тогда мы узнали о том, что незадолго до нападения Германии на СССР в Красную Армию тайно призвали более 800 тыс человек. Это официальные данные. А вот и мое личное свидетельство. В 1941 году я ежедневно, ожидая на станции электричку на Москву, видел, как пути были забиты воинскими эшелонами. В мае и в первой половине июня их с каждым днем становилось все больше. Через открытые двери вагонов солдаты перебрасывались шутками. Когда же один из составов двигался первым, солдаты обычно прощались так: «До встречи в Берлине!»

Миллионы людей «от Москвы до самых до окраин», слушая наркома иностранных дел, не могли не задуматься о судьбе отцов, мужей и сыновей, с которыми, как все понимали, они очень скоро расстанутся, и может быть, навсегда. Мне вспоминались услышанные в тот день на улице две фразы: «Будет большая кровь…» и «Я верю в товарища Сталина». И еще: в те первые военные дни советские люди не в шутку, а всерьез спрашивали друг друга (об этом мне рассказал папа): «Почему немецкие солдаты не сдаются Красной Армии?», или: «Почему немецкий рабочий класс не поднял восстание против Гитлера?», или: «Как мы должны относиться к немцам, когда Красная Армия вступит на территорию Германии?» Сегодня это звучит смешно… Да, а тогда советским людям так долго «промывали мозги» о классовой солидарности, о войне малой кровью на чужой территории. Будем снисходительны к тем, кто задавал тогда, в 41-м, наивные вопросы.

Что же в те дни происходило на границе? Приведем отрывок из письма бывшего фронтовика Модеста Марковича Маркова в газету «Известия»: «За две недели до войны нас собрали в доме комсостава и прочитали лекцию: «Германия – верный друг Советского Союза». Танки поставить на консервацию, боеприпасы сдать в артсклад. Я прибежал в парк в 00 часов 30 минут. В небе гудят самолеты. Настроение у всех веселое: начались маневры. Первый бомбовый удар – по складу. Крики: «Это учебные цементные бомбы!» Второй заход – и удар по соседнему батальону. Крики: того-то убило, тому-то оторвало ноги… Только тогда мы поняли, что это война» ³.

Еще два коротких письма.

П.Черняев: «Я был дежурным по части, когда началось. Небо чистое, без туч, а стоял гром. Их артиллерия била через нас по Гродно. Мы были без оружия, и летчики это видели. Они прямо крыльями нас резали. Бронетанкетки, почти не стреляя, давили солдат. А нам и в воробья стрельнуть нечем. Комполка Чумакову оторвало ноги, но он успел скомандовать: «Спасайтесь, кто как может!» Только в живых уже были единицы».

С.Зубенко: «Сержант Володя Капустин погиб в первый день под Граево. Захлебываясь кровью, пытался оправдаться, что не смог сделать больше того, что сделал. Его последние слова: «Не мы проиграли, не рядовые».

Из эфира неслись хриплые голоса, часто похожие на военные команды, дробь барабанов, гремели победные фанфары. Во всем этом радиошуме звучала, в основном, немецкая речь. Что-то удавалось в ней разобрать и понять. В школе я изучал немецкий. Германские войска дошли до Минска, ворвались в Прибалтику, шли на Москву, Ленинград, Киев.

Когда я рассказал об услышанном папе, он не поверил и переспросил: «Может быть, ты чего-то не понял, в чем-то ошибся?» Я повторил сказанное. Он ужасно расстроился и все говорил: «Как же так это могло произойти? Где Красная Армия? Как Сталин допустил такое?» Тут же попросил скверными известиями ни с кем не делиться, пока не появятся официальные сообщения. Вскоре власти приказали всем гражданам сдать радиоприемники.

Черную радиотарелку, прикрепленную к стене, мы не выключали круглые сутки: а вдруг сообщат что-то важное, «В последний час». С волнением прислушиваюсь к сообщениям Совинформбюро, созданного на второй день после начала войны. Их передавали дважды в день – утром и вечером, а затем повторяли много раз.

Прошло всего несколько дней боевых действий, а тон фронтовых сводок, как ни старались их отлакировать, не успокаивал. Во-первых, воевали на нашей, а не на чужой территории, как нас об этом не раз заверял товарищ Сталин; во-вторых, как кинокадры, то возникали, то исчезали различные направления сражений, за которыми следили миллионы людей.

Вот первая сводка советского Генштаба, вроде бы радостная, как мы теперь знаем, неправдивая: «22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные заставы на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только на гродненском и крыстопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два – в 15 км и последнее – в 10 км от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов».

На четвертый день войны, 26 июня, в газете «Красная Звезда» была напечатана первая статья Ильи Эренбурга «Гитлеровская орда». Так начал свой творческий путь лучший публицист в годы войны, любимец фронтовиков. 24 июля на страницах «Красной Звезды» появилось первое стихотворение Константина Симонова «Презрение к смерти». 6 августа в этой же газете опубликовано второе его стихотворение – «Секрет победы». Так начал свой творческий путь один из лучших фронтовых поэтов. Запомнились на всю жизнь строки поэта: «У храбрых есть только бессмертие, смерти у храбрых нет!»

На девятый день войны прозвучала информация о четырех основных направлениях: минское, луцкое, новгород-волынское, барановическое… На двадцатый день объявлены уже новые направления: полоцкое, бобруйское, могилев-подольское. Все новые и новые направления… Это тревожит, чаще мрачнеют людские лица. Все труднее понять горькую реальность. Враг прет и прет. Все ближе к Москве, Ленинграду, Киеву. Куда делись самолеты, о которых так красочно писали поэты и звучали песни – о героических «красных соколах»?

Совсем недавно во многих Дворцах культуры, в заводских клубах люди внимательно разглядывали красочные плакаты ГЛАВПУРа, и сердца их наполнялись гордостью. Еще бы… Один артиллерийский залп советской дивизии, как утверждалось в тех плакатах, в два раза мощнее залпа дивизии противника. А какого – догадайся? Случилась война. Выкатили пушки артиллеристы – беда, снаряды словно улетели в небеса.

27 июня, на пятый день войны, появилось объявление о создании Государственного Комитета Обороны. В его руках отныне была сосредоточена вся власть в стране. Председателем Комитета стал И.В. Сталин.

С каждым днем войны люди начинают все больше понимать, что означает на деле исчезновение одних и появление новых направлений… Сводки столь кратки, нелогичны, неясны, а газеты в основном трубят о первых героях-летчиках, о подвигах танкистов, давших достойный отпор агрессору. А агрессор-то уже занял Белоруссию, Прибалтику, часть Украины, Молдавию. Как возможно такое осмыслить?

От народа скрывают окружение целых армий, корпусов, дивизий, пленение тысяч и тысяч командиров и бойцов. Слухи о трагизме положения на фронтах точно кружили в воздухе, и люди их перехватывали, задавая друг другу один и тот же вопрос: «Когда наступит перелом?» Крупицы жестокой правды о происходящей катастрофе Красной Армии все же просачивались в общество, и они леденили души.

В печати появилась более эластичная терминология: «движение», «вклинились», «бились до конца», «отошли на новый оборонительный рубеж», «успешно отбивают атаки врага», «смена позиций» и т.п. В отечественной историографии Великой Отечественной войны уже давно существует новое лингвистическое обобщение, якобы объясняющее первый страшный период войны, «стратегическая оборона». Неужели современные российские историки предполагают, что их ложь, как и всякая ложь, имея длинные ноги, сможет обогнать правду?

21 июля впервые на Москву обрушились бомбы. Через неделю в сводках Совинформбюро исчезли старые направления: полоцкое, псковское, новгород-волынское, бобруйское, но осталось смоленское… Опять немыслимое смущение, тяжелая боль в сердце. Исчезли житомирское, коростеньское, белоцерковское направления. Стало понятно: Житомир, Коростень, Белая Церковь – в руках у немцев…

Как же сами немцы оценивали начало войны? Теперь это стало известно. Первые ее дни оказались для них легкими. Об этом свидетельствует начальник Генерального штаба вермахта – Франц Гальдер. Вот что он записал в дневнике: «Наступление наших войск, по-видимому, явилось на всем фронте полной тактической внезапностью. Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох и в казарменном положении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения частей, для чего в настоящее время есть полная возможность. Военно-морское командование также сообщает о том, что противник, видимо, застигнут врасплох. В последние дни он совершенно пассивно наблюдал за всеми проводившимися нами мероприятиями и теперь сосредотачивает свои военно-морские силы в портах, очевидно опасаясь мин.

Командование ВВС сообщило, что наши воздушные силы уничтожили 800 самолетов противника. Нашей авиации удалось без потерь заминировать подходы к Ленинграду с моря. Немецкие потери составляют до сих пор 10 самолетов. Командование группы армий «Юг» доложило, что наши патрули, не встретив сопротивления, переправились через Прут… Мосты в наших руках… Охрана самой границы была, в общем, слабой… После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям… На ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов… Представляется, что русское командование, благодаря своей неповоротливости, в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению… Организованное сопротивление отсутствует».

В первый же день войны я поехал в город к своему другу Марку Подобедову. Их семья, как и моя, незадолго до войны переехала из Харькова в Москву. Мы с Марком учились в одной школе и в одном классе. По дороге я подошел к единственной газетной витрине в Кусково, просмотрел «Правду». Не поверил глазам, вновь просмотрел все четыре страницы. Как нелепо выглядит главная партийная газета страны. Началась война, а в газете за 22 июня о ней ни слова.

Встретили меня Подобедовы тепло. Все говорили о начале войны. Никто не понимает, зачем Гитлер напал на Россию? Это же самоубийство Германии! Отчим Марка, уже далеко не молодой, религиозный человек, воевавший еще в Первую мировую, зло и неприкрыто заявил: «Нашествие немцев – это божье наказание великому грешнику за его злодеяния. Оно дорого нам обойдется». Все поняли, кого он имеет в виду, говоря о «великом грешнике». Я не стал возражать, хотя не очень соображал, в чем грешны простые люди? Старший сын Женя – инженер на авиационном заводе – рассказал, что в ближайшие дни они начнут перебазироваться на восток. Младший сын Марк – хронический астматик, к армии непригоден. Но он остро переживает беду и собирается поехать копать противотанковые рвы.

Через два дня я вновь поехал в Москву. Побывал в горкоме комсомола на улице Архипова. Меня включили в список комсомольцев – для участия в сооружении вокруг Москвы оборонных рубежей. Затем я направился в центр города.

Я иду по главной улице – имени Максима Горького: от центра до Белорусского вокзала. Перед входом на Красную площадь – усиленная охрана. На улицах появились военные патрули, немецкого красного полотнища со свастикой на здании германского посольства больше не видно, а оно само закрыто. Какие-то люди сгружают тяжелые мешки с песком и закрывают ими широкие окна-витрины магазинов. Куда ни поглядишь – окна в квартирах на случай бомбежки обклеены крест-накрест бумажными полосами. Появились первые указатели путей к бомбоубежищам. Как странно: всего третий день войны, а город быстро приспосабливается к новым условиям жизни. Как там, наверху, – так же?

На площади Пушкина дети играют в войну. Я остановился и прислушался к их разговору. Те же, как всегда до войны: «синие» и «красные». Мальчики – разведчики, а девочки – санитарки. Уговор: «Чур, санитарок не убивать». Так ли поступят немцы?

Захожу в книжный магазин. Плакат со словами «Пусть крепнет советско-немецкая дружба» исчез, а других пока не видно. Видимо, ждут указаний? Зато на книжных витринах появились книги о русских полководцах, о русской доблести в прошлом. В основном, как я заметил, раскупают именно эти книги. Можно увидеть первые стенды с карикатурами и шаржами – произведения талантливых художников Бориса Ефимова и Кукрыниксов. Теперь известно, что Геббельс их включил вместе с Эренбургом в список лиц, подлежащих повешению, разумеется, после победы немецкой армии.

Много военных, как правило, в новенькой форме. Я еще слабо разбираюсь в воинских различиях. Проходят маршевые роты, идут в основном к Белорусскому вокзалу.

В субботу вечером к нам в Кусково приехал старый друг папы Ханаан Затучный – журналист. В прошлом они вместе работали, и папа переживал за его сломанную карьеру и судьбу. О ней стоит кратко рассказать. В 1937 году Затучный – главный редактор «Донецкой правды». В один из летних вечеров к нему в редакцию позвонил товарищ, сотрудник местного управления НКВД, и попросил его выйти на пару минут. Рискуя собственной жизнью, он сообщил Затучному, что ночью за ним «придут». В редакцию главный редактор не вернулся. Он тайно прожил больше трех лет в Москве на улице Покровского у своей родной сестры. А те, кто «за ним пришел», ни с чем ушли, и человек «затерялся»…

В этот вечер Затучный столько нам рассказал. Он лучше нас был осведомлен о положении на фронте. Назвал причины первых поражений Красной Армии. Рассказал и об уничтожении немцами в захваченных городах еврейского населения, о чем – с первых до последних дней войны —печать молчала.

Кстати, мы не знали, «кто есть кто»: например, кто первый комиссар армии, кто руководит органами информации и печати? Лев Захарович Мехлис – начальник Главного Политуправления Красной Армии, главные редакторы газет: «Известия» – Лев Ровинский, «Красной Звезды» – Давид Ортенберг, директор ТАСС – Яков Хавинсон, зам. директора «Совинформбюро» – Соломон Лозовский – «еврейский букет», пошутил Ханаан. Вот Геббельсу пища…

Перед уходом Ханаан рассказал о том, что уезжает в Алма-Ату. Он сошелся с женщиной, помощником городского прокурора. Она обещала ему поменять паспорт, а он поклялся прожить с ней до конца войны.

Папа спросил Ханаана:

– Ты не боишься оказаться ее заложником, если у вас не сложится жизнь?

– У меня нет другого выхода, – ответил Затучный. – В Москве у сестры или у своих в Подмосковье я больше оставаться не могу. Рискованно. Начинается суровое военное время.

Когда мы расставались, Ханаан высказал оптимистический взгляд на ход войны: «Гитлер плохо знает Сталина. Этот азиат положит миллионы мужиков в солдатских шинелях. Ему это не впервые, но загонит фюрера в гроб…»

В первые дни войны появились в печати стихи Лебедева-Кумача:

 
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой,
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!
 

Стихи эти, вышедшие под названием «Священная война», вскоре стали главной песней войны. Обычно ее пели стоя, как гимн. Так и называли долго войну – «священной», «народной», «Великой», «Отечественной». Название «Великая Отечественная война» появилось значительно позже. Впервые так была названа война с фашистами в приказе Верховного Главнокомандующего 1 ноября 1944 года ⁴.

Два подвига

В начале июля отца назначили начальником большой стройки на Урале, в городе Кыштыме. За семь месяцев надо было построить графитовый комбинат. В то время графит применяли в основном для изготовления артиллерийских снарядов и производства карандашей. Пройдет немного времени – без графита не обойтись и атомному реактору. В то первое военное время одни районы, где добывали графит, уже заняли немцы, а другие оказались под угрозой быстрой оккупации.

С удостоверением, подписанным наркомом, по распоряжению Государственного Комитета Обороны папа с помощниками выехал на Урал. В конце июля и мы с мамой вместе с сотрудниками Наркомата промышленности строительных материалов (где папа руководил добычей нерудных ископаемых) и их семьями потащились в товарных вагонах в Кыштым. Добирались «малой скоростью» и приехали туда в середине августа.

Что больше всего поразило меня в пути? Нас часто обгоняли длинные составы с зарешеченными окошками в вагонах. Двигались они с большей, чем мы, скоростью не на запад, а все – на восток. Из окошек неслись громкие крики. «Нас везут в лагеря! Нас везут в лагеря! – кричали люди. – Мы хотим на фронт: защищать Родину! Передайте, объясните Сталину. Он не знает». И опять: «Мы знаем, нас везут в лагеря, а не на фронт!»

Часто нас обгоняли санитарные поезда. На остановках, где мы оказывались рядом, я старался разговорить сестер, санитаров. Пытался узнать хоть каплю правды о событиях на фронте. Однако все, к кому я обращался, уходили от ответа. Видимо, им запрещали вступать в какие-либо разговоры на эти темы с посторонними. С первой же встречи город, куда мы приехали, мне понравился. Весь зеленый, чистый, с большим лесом вокруг, с речкой, с добродушными и трудолюбивыми жителями. Многие из них были заядлыми охотниками, рыболовами и грибниками. Папа нам приготовил просторную крестьянскую пятистенную избу. В ней я прожил до декабря 41-го года, пока не ушел в армию.

Приехав в Кыштым, на другой день я отправился в военкомат. Военком взял меня на заметку и, учитывая мое среднее образование, пообещал отправить в военное училище, как только получит место. Вскоре такой момент наступил, и я поехал поступать в Челябинское танковое училище. Медицинская комиссия в танкисты меня не пропустила. Оказалось, что я дальтоник (чего я до тех пор о себе не знал), что у меня сильнейшее плоскостопие и слабое сердце. Сколько я просил: «Поймите, какое значение имеет дальтонизм! На фронте же нет светофоров!» Врачи и слышать ничего не хотели и выставили меня в коридор. Училище мне понравилось. Никакой муштры. Курсантов учили водить танки, драться с танками противника, преодолевать на них водные преграды, спасать при необходимости машины и себя… Прямо с завода на новеньких танках курсантов отправляли на фронт.

Вернувшись в Кыштым, я рассказал военкому о своей неудаче. Он успокоил: «В танкисты не подошел – станешь артиллеристом, не выйдет из тебя пушкарь – будешь командовать пехотой, в армии дел много».

Велено ждать.

В сентябре я пошел работать учеником токаря на оборонный завод. Как он возник в Кыштыме – это случай особый и в то же время типичный для того героического времени, когда люди на фронте и в тылу пытались спасти Отечество. Вот как это произошло. Где-то через полтора месяца после начала войны в Кыштым приехали 28 евреев. Простые, скромные люди. Некоторые из них – религиозны. Они покинули родной Киев, когда к городу приближались немцы.

В Киеве они все трудились на кроватной фабрике. Среди них были токари, слесари, инструментальщики, гальваники. Фабрика изготовляла известные в довоенные годы металлические кровати с никелированными спинками, перетянутые железной сеткой. Директором ее был тридцатидвухлетний инженер Леня Уманский. Он закончил Киевский политехнический институт, где учился вместе с моим двоюродным братом. Из украинцев мало кто поехал с ними. Зачем? Они рассуждали так: «Мы не евреи. Що нам зробе нимець?»

Энергичный Леня достал открытые платформы, погрузил на них станки, инструменты, провода, даже смазочные материалы. Свободных мест почти не оказалось. Все же рабочие с семьями как-то устроились. Брать с собой барахло Леня запретил. Разрешил взять одни продукты. На девятнадцатый день киевляне прибыли в Челябинск. Их направили в Кыштым. В первый же день, пока рабочие, их жены и дети разгружали платформы, Леня отправился к секретарю горкома партии. Он познакомил того с идеей, родившейся в пути, – создать завод по изготовлению снарядов для танков. Положил на стол секретаря папку с расчетами. «Мы просим от города, – сказал Леня, – малого: площадку, а еще лучше какое-либо старое, но готовое помещение, семьдесят рабочих карточек и броню для всех, кто работает на заводе».

Шла война, и всякий, от кого что-либо, даже самое малое, зависело, должен был в считаные дни, а скорее, в считаные часы принимать решения, находить выход в самой сложной ситуации. На следующий день секретарь разыскал Леню и объявил ему: «Мы нашли помещение – старые конюшни бывшего конного завода. Другого ничего нет. Приводите их в порядок. Надеюсь, вы справитесь. Остальное, что вы просите, получите. Успеха вам. Всякий не то что день, а час дорог. Отечество в опасности!»

«Отечество в опасности!» – эта фраза, в те дни впервые публично произнесенная Сталиным, стала своеобразным магическим заклинанием, паролем, выражением веры в победу не только на фронте, но и в тылу. С ней просыпались и ложились спать, с ней провожали мужей и сыновей на фронт, с ней пробирались партизанскими тропами в тыл врага, с нею шли в бой.

За два месяца двадцать восемь киевских евреев, их жены, сыновья-подростки и шестнадцать русских уральцев очистили конюшни, построенные, как тогда шутили, при царе Горохе, от затвердевших, как сталь, громадных куч кизяка, починили прохудившиеся кое-где крыши, перестроили действительно просторные помещения, утеплили их, забетонировали пол, установили станки, провели электросеть и водопровод. Сложностей оказалось много. Помогли челябинцы.

Через короткое время заместитель Лени – Семен Тонковер – построил столовую, роскошные по тому времени туалеты, душевую, крольчатник. Он поехал в пригородный совхоз и договорился о прямом обмене товара на товар. Завод чинил трактора, сеялки, а совхоз подбрасывал за это картошку, лук, морковь. В день выдачи первой оборонной продукции совхозники привезли в подарок заводчанам свинью весом килограммов на восемьдесят.

В ноябре прибыли в Кыштым военпреды для приема готовой продукции – болванок снарядных головок для танковых пушек. В первый месяц их изготовили всего сто штук. Когда в конце 41-го я покидал завод, он выдавал за две смены – каждая по двенадцать часов 1200 снарядных головок. Умножьте приведенную цифру на 30 рабочих дней в месяц – работали без выходных, – и получится тридцать шесть тысяч. В 42-м, как писала мама мне на фронт, их выпускали втрое больше. Чудо!

Несмотря на скудное питание, скверные фронтовые новости, вечный страх за воевавших детей и родных, люди молча, порой стиснув зубы, выполняли свои обязанности, искали в себе и в других все новые и новые резервы и – что уж совсем удивительно – находили их. И никто, ни один человек, не считал то, что удавалось сделать, подвигом. Вот почему, пока союзники не открыли второй фронт, так народ называл свой тыл. Благородная цель, как свидетельствует история, способна на многое. Она готова пробудить в человеке сверхчеловеческую энергию, наделить его титаническими силами. Так было!..

О моих братьях

Пришло время поведать читателю еще об одной истории. На примере двух моих братьев я хотел бы показать – какова роль судьбы в жизни человека. За неделю до войны я получил последнее письмо от моего двоюродного брата Марка. Уже больше года он служил в Красной Армии. Мать Марка, моя любимая тетя Берта, родная сестра папы, жила тогда в Киеве. Она уговорила знакомого военкома оставить сына служить в Киевском военном округе. Часто приезжала к сыну в часть. Марка несколько раз отпускали на несколько дней домой «погостить». Вдруг приказ – дивизию, где он служил, срочно перебросили поближе к границе.

Второй двоюродный брат, Игорь, жил в Харькове у тетки. Мать его умерла, когда мальчику исполнилось семь лет, а отец, ленинградский писатель Владимирский, узнав в 1937 году, что в «большом доме», то есть в НКВД, на него заведено «дело», испугался ареста и повесился. За «бедного» призывника некому было замолвить слово. Его призвали в армию в 1940 году и отправили служить на Дальний Восток, где он благополучно провел всю войну, дослужился до старшего лейтенанта, в августе 1945 года участвовал в Маньчжурском походе против японцев и остался жив. После войны окончил в Москве Академию бронетанковых войск и, до выхода в отставку, в чине полковника командовал на Украине танковым полком.

Иначе сложилась судьба Марка. До войны военная цензура не так жестко следила за солдатскими письмами. В последнем письме Марк рассказывал мне о своей части, которая стояла недалеко от границы. Он и его товарищи почти круглые сутки возводили новую линию обороны. На границе чувствовалась «напряженка». Солдаты видели, как немцы подводят к ней все новые и новые части.

Между тем, как мы теперь знаем, после июньского сообщения ТАСС, чтобы придать этому обманному заявлению достоверность, «полководец» приказал: все части, придвинутые к границе, привести в небоеспособное состояние, снять моторы с самолетов, танков, якобы на профилактику, личный состав отправить в лагеря на учения неподалеку от границы. Буквально за несколько часов до начала войны Кремль приказал: «На провокации не отвечать!» Такая «мудрость» товарища Сталина обошлась Красной Армии дорого. Марку оставалось служить один год. Сразу же, как демобилизуется, он собирался приехать ко мне. В детские годы и позже мы очень дружили. Часто встречались в Киеве, в Харькове. Марк мечтал поступить в Киевский политехнический институт. Вышло все по-другому. Началась война, и Марк пропал.

Ненадолго прерву повествование о брате и расскажу еще одну историю. Беда пришла в нашу семью после занятия немцами осенью 1941-го Киева. Берта, старшая сестра папы Лея, их дети и внуки еле-еле выбрались из города. Там остались дядя Арл, муж Леи, их дочь с мужем и трехлетним Вовочкой, а также другие родственники. Дядя Арл, немолодой, очень уважаемый всеми человек, сумел убедить семейное окружение не покидать Киев. Он видел армию кайзера в 1918 году. «Немцы – интеллигентные люди, приличные и аккуратные, – говорил он. – Все обойдется». Дядины родственники были простые, скромные, честные евреи-ремесленники. Они набивали пустые папиросные гильзы табаком, изготовляли или продавали скобяные изделия, занимались парикмахерским или портняжным делом. Дочь дяди Арла, Ривка, трудилась на швейной фабрике мастерицей по вышивкам. Религиозные заветы они выполняли с душой, в точности. Газет не читали, радио не слушали. Впрочем, если бы они читали газеты или слушали радио, разве прочли бы или услышали хоть одно слово о зверствах немецкой армии над еврейским населением? Разве не дошел бы до них хоть намек, обращенный к евреям: «Уходите, спасайтесь!» Многие украинцы, с которыми работала Ривка, призывали не верить слухам об убийстве евреев в Житомире, Виннице, Бердичеве. Она уговаривала себя: «Может, действительно что-то преувеличено в слухах о немецких зверствах?»

В качестве примера приведу маленькую историю, рассказанную мне моим товарищем. После войны он посетил родное местечко в Белоруссии, где он родился и прожил детские годы. За несколько дней до вступления оккупантов в местечко местный булочник Янкель обошел еврейские семьи и попросил у них муку, мак, масло. Он решил спасти евреев, для чего собирался угостить немцев необыкновенно вкусными маковыми булочками.

Немецкие танки и мотоциклы появились скоро. На главной улице танкистов и мотоциклистов встретили Янкель и самые уважаемые евреи. Он вручил им на огромном блюде груду булочек. Колонна на несколько минут остановилась, и, уплетая аппетитные булочки, солдаты двинулись дальше. О «спасибо» не могло быть и речи.

– Вот видите, видите! – не унывая, радостно воскликнул Янкель. – Какой я молодец! Я вас спас! Вы видели, как аппетитно ели господа танкисты мои булочки?

Украинцы, ушедшие на главную улицу для встречи победителей, гоготали: «Що придумали жиды!»

На следующий день в местечко вошла зондеркоманда. Она сожгла всех евреев и Янкеля в молельном доме. Сколько сохранилось аналогичных историй… Много!

Как стало известно после войны, лишь десять процентов еврейского населения сумели эвакуироваться. А вообще, при стремительном наступлении немцев в 1941 году не была организована эвакуация населения из городов и сел Украины, Белоруссии, Молдавии, Прибалтики, Ленинградской области и др. В первую очередь бежали партийные и советские работники, сотрудники НКВД, предварительно перебив всех заключенных. История со смоленским партийным архивом, в полном виде попавшим в руки немцев, наглядный тому пример.

Судьба дяди Арла, Ривки, ее мужа и Вовочки оказалась трагичной. В сентябре 1941-го, они, в числе тринадцати моих киевских родственников, погибли в Бабьем Яре.

Меня не покидает мысль: Сталин в тот жуткий 1941-й, хотя ему самому в то время было не до спасения своих «братьев и сестер», особенно евреев, прежде всего спасал собственную власть. Он знал об истреблении немцами еврейского населения. За годы войны на оккупированной немецкой армией советской территории было убито 2,5 миллиона евреев, и он отнюдь не собирался их спасать.

Вождь предполагал, скорее радовался такому ходу событий – подарку от Гитлера. «Чем больше – тем лучше», – считал он. Великолепная политическая находка: всю черную кровавую работу по очистке Советского Союза от евреев выполнят нацисты. Этого им никогда не простят западные страны, мировая общественность и, конечно, сам еврейский народ. Он же, Сталин, окажется другом и спасителем евреев. Кроме того, мыслил генсек, нельзя сбрасывать со счетов и такое обстоятельство: «истребление еврейства надолго отвлечет мировое общественное мнение от московских процессов в предвоенные годы, от ГУЛАГа и так далее»…

Фактически так и произошло. Победа над гитлеровской Германией во Второй мировой войне спасла еврейский народ от окончательного уничтожения. Никто не отрицает того, что одним из организаторов этой Победы оказался Сталин. Правда, существует и иная точка зрения: выиграли войну мы не благодаря, а вопреки Сталину. Она напоминает сегодня позицию немецких генералов, утверждающих, будто Германия проиграла войну благодаря Гитлеру. Спор на эту тему будет продолжаться. По мере рассекречивания документов высказанная мною версия находит все большее подтверждение.

Вернемся же к истории Марка. На третий день боев полк, в котором служил Марк, был разгромлен. Много командиров и красноармейцев попало в плен, в том числе и Марк. В первую же ночь, когда охрана военнопленных еще не была налажена, Марк с двумя товарищами бежал. Их никто не искал. Зачем? Немецкие дивизии стремительно двигались на восток. Десятки тысяч пленных загоняли, как скот, на специально отведенные участки земли, окружали их колючей проволокой, по углам выставляли пулеметы, ставили часовых с автоматами и пересчитывали несчастных по головам, в основном для доклада наверх.

До конца 1942 года Гитлер не разрешал военнопленных Красной Армии отправлять в Германию, а их насчитывалось к тому времени – подумать только – более трех миллионов.

В октябре—ноябре 1941 года немцы освободили более 300 тыс. военнопленных: украинцев, белорусов и прибалтов. Небольшую часть военнопленных – «женихов» и «мужей» – они передали сельским женщинам. Остальные, большая часть, были отправлены подыхать в лагеря. В основном это русские солдаты. Основная масса военнопленных – теперь точно известно – погибла за зиму 1941/42 года. Нацисты фактически погубили почти весь кадровый состав Красной Армии. Согласно еще одной моей версии, такой факт должен был радовать Сталина. Как он считал, сами немцы уничтожили чуть не всех свидетелей его личного позора.

В последние годы, пытаясь реабилитировать «гениального» вождя, некоторые российские официальные историки утверждают, будто Верховный Главнокомандующий поступил так, то есть пожертвовал кадровой армией, во имя того, чтобы выиграть время для перебазирования промышленности из центральных районов СССР на восток. Сама эта версия кощунственна. Но допустим, если ее принять, то тогда зачем же брошенную на произвол свою армию, которую он готовил два десятилетия, в случае пленения солдат и командиров объявил предателями?

Почти два месяца Марк с товарищами пробирался на запад; двигаться на восток – они хорошо понимали – им до своих не дойти. Однажды беглецы наткнулись на патруль немецкой полевой жандармерии. Одного из них убили. Вскоре оставшиеся двое достигли польской земли. Их взял в батраки богатый поляк. Два года они «отпахали» на его усадьбе. Он выдавал военнопленных за поляков, добыл для них за взятку документы. В 1943 году немецкие комендатуры в польском генерал-губернаторстве разослали приказ: «За укрывательство беглых русских военнопленных и евреев – расстрел!» На следующее утро, после получения в гмине ⁵ под расписку грозного циркуляра, испугавшийся пан вызвал батраков в горницу. Он прилично угостил их, снабдил на дорогу салом, хлебом, луком, солью, обул в приличные чоботы, одел в телогрейки и попрощался с ними.

Теперь их путь лежал на восток. Шли, в надежде выйти на партизан. Думалось, что на Украине стало спокойнее. Когда вступили на украинскую землю, они еще не знали, насколько она вся, точно щупальцами, опутана оккупационными властями, вплоть до каждой деревни. На дороге дежурили полицаи из местных, а в деревнях контролировали жизнь селян местные старосты. Встреченный ими старик лесник не обрадовал ребят своим рассказом. Шли по ночам, определяя путь по звездам. Главное, чтобы погода не подводила. Опять вроде бы удача… Где-то, поближе к Киевщине, они встретили партизанскую разведку. Ситуация сложилась, как в советском фильме Юрия Германа «Проверка на дорогах». Строгий допрос, а затем «проверка в деле». В перестрелке с карателями Марка ранило в ногу, а его товарищ погиб. Партизаны ушли, не дождавшись Марка, и он остался один.

Спрятавшись в глубокой лесной чаще, перевязав ногу, он провел там весь день, а ночью, опираясь на крепкую палку, направился, как ему казалось, в сторону Киева. Он не ошибся. Через несколько суток, еле живой, с распухшей ногой, он приблизился к деревне Колосенки, километрах в ста двадцати от Днепра. Опять вроде удача: знакомая деревня. Он сразу ее узнал. В детстве их с братом привозили сюда на лето. Вечером, кустами, Марк дополз к избе Трофима, у которого они не раз жили, и тихо постучал в дверь.

Впустив раненого в полутемные сени, Трофим осветил сальным огарком его лицо и тотчас признал своего дачника. Перекрестившись, он обнял солдата, помог ему войти в горницу, успокоил. Его жена, баба Мавра, накормила Марка, напоила его горячим травяным чаем, а потом принялась за рану. Обмыла ее, обмазала разбухшую ногу каким-то домашним варевом, обвязала ее чистыми, теплыми тряпками.

Четыре дня Марк провел, спрятавшись на сеновале в сарае. На пятый растерянный Трофим залез на сеновал и, поклонившись, попросил Марка простить его. Оказалось, он больше не может находиться у Трофима. На следующий день, как сообщил Трофиму староста, в деревню придут немцы. Четверых староста определил к нему на постой. Опять прощание, точно как в Польше. Трофим снабдил Марка на дорогу шматом сала, вареной картошкой, луком, от бабы Марфы передал баночку с варевом для лечения ноги. По темноте отпустил парня с богом. С того дня след Марка пропал.

Откуда же стала мне известна вся эта история?

После войны, когда тетя Берта вернулась в Киев, к ней на Подол, где она жила, неожиданно приехал Трофим. То ли он на всякий случай оберегал себя? Не выдал ли он Марка немцам – вот этого нам не дано узнать! То ли действительно с добрыми и честными намерениями, но он поведал матери все, что знал о ее сыне? Берта поехала к нему в деревню. Наняла бричку. Вдвоем с Трофимом они где объехали, а где обошли пешком все леса, поля, обследовали все военные шляхи. Обходили во всей округе хату за хатой, показывали селянам фотографии Марка в гражданской одежде и в военной форме. Искали хоть какой-нибудь указующий, пусть еле приметный знак, холмик над могилой. Ничего… Сколько таких, как Марк, так называемых «без вести пропавших» лежит в земле и по сей день – неизвестно где? И память о них после смерти близких уходит навеки в небытие…

Глава вторая
Как товарищ Сталин обманывал своих «братьев и сестер»?

 «Стоит ли недоумевать, что в первые недели войны миллионы красноармейцев были убиты, ранены или взяты в плен? Пора, наконец, признаться хотя бы самим себе, что не любовь к Родине и Сталину все-таки победила в этой войне, а ненависть к врагу».

Марк Солонин

Выступление Сталина 3 июля 1941 года

На двенадцатый день войны, наконец, вождь обратился по радио к своим «братьям и сестрам». После его выступления кое-что стало яснее, что-то еще более запутанно, но в целом общая картина начала войны выглядела драматически. Миллионы людей в Советском Союзе и во всем мире с нетерпением ждали этого выступления. Насколько я помню, большинство восприняли его с глубоким облегчением, приняли поначалу сталинские слова как программу действий в борьбе с фашистскими захватчиками. Но, опомнившись, задумались. Стали вновь и вновь задавать сами себе вопросы. Например, почему проиграны приграничные сражения? Сколько лет с самых высоких трибун народ уверяли, что «советская граница на замке»! Или такой естественный вопрос: «почему немцы так быстро наступают, а Красная Армия еще быстрее, чем противник, отступает»? и несет потери гораздо большие, чем немецкая армия. – Такого история до сих пор не знала. (Опять же по слухам.) Неужели враг так силен? Где наши «соколы» и танковые армады – о них столько сложено стихов, написано песен, сказано гордых слов!

Господи, кого спросить, кто ответит?

В момент нападения Германии 21 июня Красная Армия имела в западных округах 3,3 млн солдат. Располагала 25 479 танками, из них 13 718 – в западных округах. Из 4906 современных танков 2454 – Т-34 и КВ – неуязвимые в то время для немецких танков, только Киевский особый военный округ располагал 4,3 тыс. танков, это означало, что он имел больше танков, чем вся наступающая армия. Один этот округ имел 2000 самолетов, то есть половину всех воздушных сил Люфтваффе. Почти половина из них – самолеты современной конструкции. В наступление на СССР немцы бросили 4,3 млн солдат, то есть на миллион больше, чем имела советская сторона. Это было тогда их единственным преимуществом. Так по крайней мере думают некоторые историки сегодня, забывая о том, что на главных направлениях наступающих концентрация их сил превышала части Красной Армии в 4—6 раз.

Оставалось одно – верить сталинским словам и печати. Принято считать, что сталинское выступление прозвучало в самый тяжкий час войны. Но диктатор не сделал бы этого, если бы не считал, что наступил подходящий момент. К 1 июля уже было мобилизовано 5 млн 350 тыс. человек. Именно 3 июля мобилизацию временно приостановили. По численности Красная Армия примерно в 8,5 млн офицеров и солдат превзошла немецкую.

Диктатор постоянно скрывал от народа свою кремлевскую жизнь и многие события внешней и внутренней политики. Одно из них – секретные протоколы между СССР и Германией. На их основе Сталин и Гитлер поделили между собой так называемые «сферы влияния». После чего диктатор тотчас приступил к захвату новых территорий, входящих в сферу влияния СССР: Восточная Польша, прибалтийские страны, Западная Украина, Молдавия, Северная Буковина…

Сталин умело и ловко дозировал информацию. Частично прибегал к демагогии и фальсификации фактов и цифр. При этом он определял, что могут знать и чего не желательно знать его подданным. Например, зачем «братьям и сестрам» знать о том, что Сталин и Гитлер – основные виновники Второй мировой войны? Почему Сталин и его политические и военные советники допустили разгром Красной Армии в первые же дни войны?

В своем выступлении вождь оправдывал заключение договора с немцами, который якобы Советскому Союзу дал полтора года отсрочки от войны. А дальше выходило все логично и понятно: Гитлер вероломно нарушил договор и неожиданно напал на Советский Союз. Дальше же даже ленивый мог заметить, что в сталинской логике не сходятся концы с концами.

Гитлеровское нападение действительно оказалось вероломным, а вот неожиданным его никак нельзя признать. В своем выступлении Сталин признал, что 170 вражеских дивизий были придвинуты к советским границам и, отмобилизованные, находились в полной боевой готовности. О какой же тогда «неожиданности» может идти речь? Договор же с Гитлером был заключен, по мнению многих историков, только с одной целью – спровоцировать Вторую мировую войну. Приведем несколько фрагментов сталинского выступления : «Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, – сказал вождь, – несмотря на то что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы».

«Когда же Красная Армия остановит врага?» – спрашивали люди и не могли ответить. Еще фраза из выступления: «В бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов…» Вот и ответ на заданный вопрос. Значит, скоро наступит перелом и захватчики будут выброшены с советской земли… В те, первые, дни войны «братья и сестры» искренне верили словам вождя. Но давно известно, насколько они были далеки от правды. В первые десять дней войны немцы захватили или уничтожили почти 75 % боевой техники Красной Армии, включая танки, самолеты, артиллерию, стрелковое оружие. Мог ли кто-либо поверить тогда, что такое в принципе немыслимое событие могло произойти? Как мало мы знали о фронтовых делах, но так всем тогда хотелось верить товарищу Сталину.

Не обошел в своем выступлении Сталин и причин первых поражений. Оказывается, вся немецкая армия была полностью отмобилизована, а наша – нет. Получается что-то непонятное? Хитрит вождь. А дело заключалось вот в чем: немецкая армия была приведена в боевое состояние, а наша – нет. Почему? Одна из основных причин поражения Красной Армии в начальный период войны, как объяснил Сталин, заключается в неожиданном наступлении агрессора. В реальности: могут ли войска ждать внезапного нападения? Что же они в таком случае делают? И для чего существуют? Нападение же без объявления войны – элементарная практика в современной истории. Разве аналогичным образом в августе 1945 года советские войска не напали на Японию?

Нападение на СССР, верно, оказалось внезапным. Но как понимать эту внезапность? Знанием намерений противника обладали многие – от Сталина до пограничных округов. Известно, что эту информацию запрещали распространять. Внезапность заключалась в том, что войска своевременно не привели в боевую готовность, командование армий на главных направлениях удара было ошеломлено громадным превосходством противника. Большая часть командующих округами не знала планов обороны государственной границы, с развертывания войск до начала военных действий.

В современной литературе уделяется большое внимание «внезапности» как главной причине поражений советских войск. «Вследствие малодушия Сталина», Красная Армия «пребывала в момент германского нападения в состоянии благодушия». Некоторые историки отмечают эффективность дезинформации, к которой постоянно прибегали фашистская дипломатия и пропаганда. По мнению историка И.Дюлльфера (ФРГ), «недостаточно полная оценка возможных намерений вермахта» оказалась действенной в развязывании и ведении им Второй мировой войны». В обстановке жестокой шпиономании в СССР Гитлеру удавалось успешно обманывать Сталина. Он, например, уверял «вождя» в том, что немецкие войска, изготовившиеся напасть на СССР, якобы находятся вблизи дружеской державы, так как англичане подвергали их в Центральной Германии атакам с воздуха.

Внезапность 22 июня означала не только потерю большей части кадровой армии, но и огромных материальных запасов, пространства и времени, резкое изменение сил в пользу противника. Это позволило вермахту осуществить «блицкриг», на который Гитлер поставил, в какой раз, основную ставку для разгрома Красной Армии. Некоторые историки, ссылаясь на причину внезапности вторжения, утверждают, что якобы это не позволило развернуть армию для контрнаступления. В последующем в отечественной историографии возобладала точка зрения о «внезапности». В сталинском понимании они приняли его концепцию об «объективных» (главных) и субъективных (второстепенных) причинах поражений Красной Армии. Однако при внимательном рассмотрении все «объективные» причины, по существу, являются субъективными. СССР отнюдь не был обречен на жестокие поражения 1941—1942 годов и безмерные потери.

Сталин постоянно до войны призывал армию и народ быть готовыми ко всяким неожиданностям, в частности и в его знаменитом выступлении 5 мая 1941 года, а в реальной действительности вторжение противника проспал…

В воспоминаниях Г.К.Жукова, К.К.Рокоссовского, Н.Н.Воронова, К.С.Москаленко, генерала Л.М.Сандалова показано, правда чуть-чуть, о растерянности Сталина и его окружения накануне и в начале войны. Известно, что известие о взятии немцами Минска привело его на два дня к уходу от власти, к бегству на свою Кунцевскую дачу. В сложной ситуации под Москвой, когда передовые немецкие части в начале октября 1941 года находились в 13—15 километрах от нее, Г.К.Жуков вспоминает, что Сталин находился, как никогда раньше, в полной растерянности.

Вероятно, что приказы, как в первый период войны и в последующем – №270, №272 – были порождены личным тяжким психологическим состоянием Верховного Главнокомандующего, который в них выдал единственный выход из создавшегося, и не раз, тяжелого положения на фронте. Но вернемся к сталинскому выступлению 3 июля.

В нем товарищ Сталин, обращаясь к «братьям и сестрам», объяснял, как им следует вести себя с захватчиками. «При вынужденном отходе частей Красной Армии, – сказал Сталин, – не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывоза его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которые не могут быть вывезены, должны безусловно уничтожаться!!!»

И еще сказал вождь: «В занятых врагом районах надо создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага, и всех его пособников преследовать и уничтожать на каждом шагу… Мы должны создать народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защитить свою свободу, свою честь и свою Родину». Похоже, пламенный призыв сочинен в истерическом ужасе: все сожгите, взорвите, отравите – всю страну уничтожьте.

Из выступления Сталина было не трудно сделать два вывода. Во-первых, что Красная Армия и дальше станет отступать, но до каких пределов? И, во-вторых, непонятно было, как можно было выполнить указания вождя при столь стремительном наступлении противника, и особенно той части населения, которая попадает в оккупацию. Ведь люди как-то должны жить…

Мне однажды рассказал ветеран вот такую историю. Его отец, коммунист, председатель еврейского колхоза, собрал весь скот и вместе с односельчанами – это происходило в Белоруссии – пытался угнать его от наступающей немецкой армии, то есть выполнить указание товарища Сталина. Несколько раз колхозников со стадом нагоняли немцы. И приказывали им вернуть скот обратно. «Это теперь принадлежит Германии, это наше!» – говорили им немецкие офицеры. Но отец сумел оторваться от захватчиков и привел коров, лошадей, баранов, коз в Казахстан. Но то был удачный случай. Многочисленные попытки уничтожить хлеб, зерно, горючее, угнать паровозы, вагоны, демонтировать заводы и фабрики и отправлять их в восточные районы страны не всегда удавались. А где-то люди не желали так поступать.

В качестве примера приведем предполагаемую ситуацию, сложившуюся в результате оккупации в одной из деревень, скажем, на Украине или в Белоруссии… Приезжают немцы в деревню и по совету селян назначают старосту. Попробуй – откажись. Вскоре в селе останавливается немецкая кавалерийская часть. И тут же следуют поручения: кто-то стирает белье, кто-то вывозит навоз из конюшен, кто-то работает судомойками или официантами в офицерской столовой, кто-то выкапывает картофель, делится с немцами, кто-то трудится на мельнице, кто-то плотничает или подковывает на сельской кузнице подковы немецким лошадям – попробуй откажись!

Учительница немецкого языка в сельской школе не по своей воле служит переводчиком, а троих молодых парней назначили в полицаи – попробуй откажись? Но наступит время, когда возрожденная Красная Армия придет в эту деревню. И смершевцы начнут разборку: «кто есть кто»? Учительницу расстреляют, старосту и полицаев отправят в ГУЛАГ, и не только их. И ту женщину, что стирала солдатское белье, и судомоек, и даже «похоронщика», мужика, хоронившего сельчан-колхозников.

Заглянем в дневник Йозефа Геббельса, который высоко оценил речь Сталина как великолепный пропагандистский документ и какое-то время даже изучал его. Что же записал этот «самый великий лжец в истории человечества» в дневнике за 3 и 4 июля 1941 года:

«…3 июля 1941 года. Большая шумиха в связи с подготавливаемым бегством Сталина из Москвы… Аман занимается уже созданием крупных газет в оккупированных областях. «Фелькишер беобахтер» в Москве – вот это было бы кое-что новое!

4 июля 1941 года. Вчера сильные налеты английской авиации на Северную и Западную Германию. На Восточном фронте: кольцо под Новогрудком плотно замкнулось. Надо ожидать колоссальных трофеев… На остальных участках фронта непрерывно продолжается продвижение… Но русские сражаются все же очень упорно и ожесточенно… Наши потери к масштабу операций все же еще незначительные. Великолепное положение на Центральном фронте. Здесь враг становится также менее устойчивым… Русские несут большие потери в самолетах. Они не отваживаются больше совершать ночные налеты на наши восточные города. Их союзником является пока еще славянское упрямство. Но и оно в один прекрасный день исчезнет. Сталин ранним утром держит речь: защитительная речь дурной совести, пропитанная глубоким пессимизмом. Он описывает всю серьезность положения, призывает саботировать наше продвижение и предостерегает от паникеров и распространяемых вражеских слухов… За границей, прежде всего в США, а также и в Лондоне, видят положение Москвы в мрачном свете. Думают, что начинается одна из величайших в истории битв на уничтожение. Потери русских в Белостокском «котле» чудовищны… Удар по Москве… Кажется, что сопротивление красных по всему фронту медленно сламывается… Сталин призвал сжигать урожай и запасы. Мы отвечаем на это совершенно открыто, что России нечего ожидать от нас после поражения и мы оставим ее подыхать с голоду. Вероятно, это охладит чересчур горячие головы.

Каждые полчаса поступают новые известия. Дикое, возбуждающее время. Вечером кинохроника готова… Еще полчаса подремал на террасе», – заканчивает запись этого дня Геббельс.

Сколько бахвальства… В то же время Геббельс начинает понимать, что война в России – не прогулка, не легкие победные сражения во Франции и Польше.

Как я заметил, в Москве царило глубокое беспокойство, непонимание причин произошедших разгромов первого эшелона Красной Армии, а порой какой-то необъяснимый страх и растерянность. В то же время в те первые часы, трагические дни войны я нигде не слышал ни одного упрека в адрес власти. Скорее, росла какая-то еще не осознанная до конца безличная злость. Война застала и старшее, и младшее поколение, вероятно, каждого человека врасплох. Кто-то не успел закончить школу или институт, кто-то не сыграл вовремя свадьбу, не съездил проститься к умирающей матери, кто-то, работая без отдыха три года, наконец собрался было в отпуск, а кто-то вовремя не управился с садом или огородом… Список неоконченных, незавершенных дел можно продолжать бесконечно – война ворвалась в жизнь людей так неожиданно…

Нередко и по сей день люди на Востоке и на Западе, особенно молодежь, которые интересуются прошедшей войной, задают вопрос: «Знал ли заранее Сталин о решении Гитлера напасть на Советский Союз?» Знал! Все знал!

По подсчетам историков, за год – полтора года (1940—1941) советское руководство из различных источников получило более двухсот предупреждений о подготовке гитлеровской Германии к войне. Это и американский Госдепартамент, и английское правительство. Это и разные дипломатические каналы, и разведка, и советские пограничные войска, и антифашистские круги в Западной Европе.

Диктатор – теперь-то точно известно – преступно пренебрег всеми полученными донесениями, не сделал необходимые политические и военные выводы. Не обезопасил «братьев и сестер», не привел вовремя Красную Армию в боевую готовность. Его же политические и военные советники, в условиях всеобщего страха и угодничества, созданных диктатором в стране и армии, не перечили ему, молчали, безропотно соглашались с ним.

«Война, – пишет Уинстон Черчилль, – это по преимуществу список ошибок, но история вряд ли знает ошибку, равную той, которую допустил Сталин…»

В связи со сказанным Черчиллем небезынтересно выглядит поведение советского посла в Лондоне Майского. После беседы с ним в британском МИДе 13 июня 1941 года, где ему сообщили о предстоящем нападении Гитлера на СССР, Майский же сообщил в Москву: «Вся картина… кажется мне более чем гипотетической… Я по-прежнему считаю германскую атаку на СССР очень маловероятной».

Сталин больше всего опасался того, что малейшая неосторожность или провокация лишит его всяких шансов на оттяжку сроков начала войны, которая ему так была необходима.

Сравним подходы Сталина и Черчилля к разведывательным донесениям. Сталин редко читал первоисточники, чаще разведдонесения игнорировал, рассматривая их как дезинформацию. «Он верил Гитлеру больше, чем себе», – шутили разведчики. Требовал от советников по разведке (Берия, Меркулов, Голиков) составлять сводки на основе первоисточников. Голиков, составляя сводки, как правило, делил их на два листа. В первом он приводил сообщения, достойные внимания, во втором – якобы дезинформацию. Сталин часто, принимая своих помощников, грубо обрывал их, не принимал их самых серьезных аргументов о грозящей опасности.

Уинстон Черчилль стал премьер-министром в самые трудные дни Британии, когда на страну обрушилась огромная воздушная мощь Германии, а Гитлер активно готовился к операции «Морской лев» – высадке вермахта на Остров.

Черчилль посчитал, что разведывательные сведения для него – одно из самых главных средств управления в войне с нацистами. Поручил предоставлять ему все первоисточники. А уж что важно или нет – он будет решать сам. Так он смог, например, «вычислить» подготовку нападения на СССР. На основе одного из них (6 апреля 1941 года) Черчилль предостерег Сталина. Сталин не принял английского посла. Тот получил от наркома иностранных дел через 3 недели известия, что он сообщил о них Сталину.

«Главное командование располагало информацией относительно немецких планов нанесения удара по советским войскам севернее Припятских болот, а также о наступлении особо сильными танковыми клиньями из района Варшавы и севернее ее с задачами разбить силы русских в Белоруссии и т.д. Почему же советский Генштаб сосредоточил довольно сильные группировки войск в белостокском и львовском выступах? Не надо быть стратегом, чтобы ответить на этот вопрос. Даже беглый вгзляд на конфигурацию советско-германской границы (линии будущего фронта) показывает возможность использования белостокского и львовского выступов для нанесения здесь многообещающих концентрических ударов по немцам. Генштаб не мог не использовать такой шанс. Но, как известно, с времен сражения при Каннах (216 год до н.э.) манящий выступ при определенных условиях может превратиться в пожирающий «котел». Именно в таких «котлах» оказались войска Красной Армии. Триумф германского командования стал одновременной трагедией сотен тысяч советских воинов».

Со 2 февраля 1941 года была начата перегруппировка немецких войск с целью нанесения удара по СССР. Сталин знал о сосредоточии сил и средств с немецкой стороны. Благодаря разведывательным источникам он с большим опережением знал, что Германия готовит войну. Знал он и срок ее начала. По сей день продолжаются споры о том, почему, располагая исчерпывающей информацией, он не подготовил страну к обороне, не принял единственно логичного в этой ситуации решения – привести армию в боевую готовность? ⁶

Возможно, он стремился «переиграть» Гитлера и был уверен, что это ему удастся. Он безгранично верил в колоссальную мощь Красной Армии: чаще всего, и по сей день, историки предполагают, будто Сталин был уверен в том, что, пока Гитлер не расправится с Англией, он не посмеет развязать войну на два фронта.

После окончания войны французский историк профессор Картье, обратившись к изучению архивных материалов Нюрнбергского процесса, нашел в них документы, подтверждающие заблуждения Сталина. Наконец, провал его ставки на страны «Оси» при полном разрыве со странами демократии. Об этом сохранились воспоминания его соратников.

Хотел бы обратить внимание читателя на два вопроса. Даже невозможно представить себе, как развернулись бы в дальнейшем события во Второй мировой войне, если бы Гитлер согласился на требование Сталина и Советский Союз присоединился бы к странам «Оси». Огромное счастье, этого абсурда не произошло. В данном случае трудно определить, кто оказался мудрее: Гитлер или Сталин? И второй вопрос: думаю, что Сталин, абсолютно уверенный в победе над Гитлером, делал все возможное,что было в его силах, чтобы оттянуть начало войны. Сам же изо дня в день готовился обрушиться на фашистскую Германию. Об этом свидетельствуют многие факты, о которых за последние годы рассказали российские и западные историки в своих книгах (Виктор Суворов, Борис Кузнецов, Иоахим Гофман, Марк Соломон, В.Данилов, А.Афанасьев и др.).

До самой последней минуты Сталин старался уговорить себя, что Гитлер не нападет. Даже когда 22 июня в 5 часов 30 минут утра посол Германии Шуленбург вручил Молотову ноту об объявлении Германией войны СССР, нарком иностранных дел самым нелепым, жалким образом неясно, на что он рассчитывал, стал его убеждать в отсутствии концентрации войск Красной Армии на границе, уговаривал, как ребенок, что любые сложности в межгосударственных отношениях возможно при доброй воле уладить дипломатическим путем.

Одним из самых крупных просчетов Сталина перед началом предстоящей войны, о которой он не раз говорил в своих выступлениях, было обезглавливание Красной Армии. В выступлении вождь, разумеется, ни словом не обмолвился об этом трагическом событии, о своем преступлении.

По мнению Хоффманна, в сложной внешнеполитической обстановке Вооруженные силы СССР были «до основания потрясены сталинскими чистками». Это было «болезненным проявлением, формой коллективного сумасшествия». Он отвергает ложь о советских маршалах-шпионах, допускает стремление Сталина укрепить свою власть с помощью этих убийств. Ясно одно: «Если бы не разгром военных кадров, – утверждал генерал А.В.Горбатов, – мы немца не то что до Волги, до Днепра не допустили бы». «Без тридцать седьмого года, – по мнению А.М.Василевского, – возможно, не было бы вообще войны в сорок первом году. Уничтожение большей части командиров и в значительной мере, как следствие резкое ослабление армии, обнаруженное в советско-финляндской войне, решительно ускорили нападение Германии и ее союзников на СССР». «Финская война, – вспоминал Василевский, – была для нас большим срамом и создала о нашей армии глубоко неблагоприятные впечатления за рубежом».

До войны в Красной Армии создана была и в начальном периоде активно поддерживалась «идеальная» система управления войсками. «Идеальная» для «уничтожения» своих же войск. Лучшей системы не мог бы придумать ни один Гитлер. Работала она так. Когда немцы наступали, командир советского полка докладывал обстановку в штаб дивизии и ждал приказа, что делать дальше. Дивизия передавала сведения в штаб армии и ждала команды, что делать дальше. Армия в штаб фронта, оттуда – в Ставку. Ставка докладывала Сталину и только после принятия им соответствующего решения разрабатывала план действий. Этот план доводился до фронтов, там разрабатывали свои планы и посылали их в армию и т.д. Короче, все это занимало от 6 до 10 дней.

В день нападения гитлеровской армии на СССР премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль выступил в палате общин и произнес свою историческую речь о поддержке России в борьбе с нацизмом. Сталин никогда не верил Черчиллю, но поверил Гитлеру. Пришлось менять оценки. Он внимательно прочел речь Черчилля и все донесения посольства и разведки из Лондона. Велел опубликовать речь британского премьера в самом кратком изложении.

В мемуарах «Вторая мировая война» Черчилль приводит небезынтересный эпизод:

«В августе 1942 года я впервые услышал от Сталина: «Никто из нас никогда не доверял немцам. Для нас с ними всегда был связан вопрос жизни или смерти».

Это ложь! Можно привести много сталинских высказываний противоположного характера.

Самое удивительное – поведение диктатора в ночь на 22 июня 1941 года: несмотря на точные данные разведки о сроках начала войны, а также информацию, полученную за несколько часов до нападения от двух немецких перебежчиков, он не рассказал «братьям и сестрам», как он это самое «вероломное нападение» проспал…

Как товарищ Сталин проспал нападение немецкой армии на его страну

В книге «Воспоминания и размышления», много лет спустя изданной без купюр, Г.К.Жуков описал это событие: «В 3 часа 15 минут 22 июня на многие советские города, крупные железнодорожные узлы, порты, на военные аэродромы обрушился град бомб с армад немецких самолетов. В 3 часа 30 минут начался артиллерийский обстрел на протяжении всей немецко-советской границы. А товарищ Сталин сладко спал в окружении охраны на даче в Кунцево. Нарком приказал мне звонить Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец, слышу сонный голос генерала Власика, начальника управления охраны:

– Кто говорит?

– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

– Что? Сейчас? – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.

– Будите немедленно: немцы бомбят наши города, началась война. – Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

– Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

– Вы меня поняли? – Опять молчание.

– Будут ли указания? – настаиваю я. Наконец, как будто очнувшись, Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит по ВЧ с Киевским округом.

– Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро» ⁷.

Заседание Политбюро началось в 5 часов 45 минут утра и продолжалось более 3 часов. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руке ненабитую табаком трубку. Жуков и Тимошенко доложили обстановку. Сталин неожиданно спросил:

– Не провокация ли это немецких генералов?

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? – ответил Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, – сказал Сталин и, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство». (Любопытный диалог, не правда ли?)

Сталин в первые часы войны

Поведение Сталина в первые часы войны непостижимо абсурдно, безрассудно. Оно явно свидетельствует, что он поверил в личное ему письмо Гитлера, полученное им незадолго до начала войны. Он цеплялся бессильно за малейшую соломинку, способную предотвратить происшедшее. Мы не говорили о публикации ТАСС от14 июня 1941 года. Речь идет прежде всего о нелепых попытках связаться с Гитлером, о стремлении Молотова по поручению Сталина попытаться выяснить у немецкого посла Шулленбурга, не является ли случившиеся провокацией немецких генералов Гитлера. Сталин никак не мог понять, что произошло непоправимое.

Обратимся к воспоминаниям генерала Мерецкова. Он рассказывает в них о тревожной обстановке, царившей в высших кругах Красной Армии накануне войны. «Уже 21 июня, – вспоминает Мерецков, – военное руководство вело себя так, как если бы война начнется уже завтра». Мерецков отправился поездом в Ленинград в ночь на 22 июня. Накануне отъезда из Москвы он встретился с министром обороны С.К.Тимошенко. Прочитаем дальше о том, что об этой встрече рассказывает Мерецков:

«Меня вызвал к себе мой непосредственный начальник, нарком обороны, находившийся последние дни в особенно напряженном состоянии. И хотя мне понятна была причина его нервного состояния, хотя я своими глазами видел, что делается на западной границе, слова наркома непривычно резко и тревожно вошли в мое сознание. Тимошенко сказал тогда:

– Возможно, завтра начнется война! Вам надо быть в качестве представителя Главного командования в Ленинградском военном округе. Его войска вы хорошо знаете и сможете при необходимости помочь руководству округа. Главное – опять же, не поддаваться на провокации.

– Каковы мои полномочия в случае вооруженного нападения? – спросил я.

– Выдержка прежде всего. Суметь отличить реальное нападение от местных инцидентов и не дать им перерасти в войну. Но будьте в боевой готовности. В случае нападения сами знаете, что делать».

Странно, опять опасение каких-то «провокаций»! (На которые огонь сразу открывать нельзя!) Если бы страна готовилась только к обороне, то любые разговоры о «провокациях» были бы бессмысленны. Приказ должен быть простым и коротким: «Нападающего противника уничтожают!» Или, например, вечером 21 июня нарком Военно-морского флота адмирал Кузнецов отдал приказ трем флотам и двум флотилиям: «Оперативная готовность номер один, немедленно!» (Кстати, оперготовность №1 объявляется после оперготовности №2, которая и была объявлена 19 июня 1941 года, но об этом историографы не любят вспоминать ⁸).

Рассмотрим три первых директивы, посланных из Кремля в военные округа накануне 22 июня 1941 года.

Директива №1 составлена после трехчасового обсуждения с военными в сталинском кабинете 21 июня 1941 года. Она предупреждала войска о том, что в течение 22—23 июня не исключено нападение немцев. Возможно, оно произойдет с провокационных действий. Поэтому, находясь в полной боевой готовности, следует не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Передача в приграничные округа началась в зашифрованном виде после 11 часов вечера и закончилась, по словам Жукова, в 00 часов 30 минут 22 июня. В штабы армий, корпусов и дивизий она поступила к двум часам ночи и гораздо позже. Успеть что-либо реальное сделать никто не сумел: до начала наступления немцев оставалось считаное время. Сталин же, успокоившись, отправился к себе на Кунцевскую дачу и лег спать, опять же, понадеялся на принятое им решение.

Директива №2 появилась утром 22 июня, после того как Сталин познакомился с нотой Гитлера. Все же военные его убедили, что речь идет не об отдельных «провокациях», а о самой настоящей войне.

«Мощным ударом бомбардировщиков и истребительской авиации, – в ней говорилось, – уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск…» Директива требовала – разбомбить порты Мемель и Кенигсберг… И вновь в сталинской редакции старый мотив: «…Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить». Идиотизм! Но кто в состоянии это объяснить в тот день?

Директива эта, подписанная Тимошенко, Жуковым ⁹ и Маленковым, отправлена была из Москвы в 7 ч. 15 минут утра, то есть через пару с лишним часов после вторжения вермахта. На фронт поступила между 9 и 10 часами утра. За прошедшее время после начала вторжения немецкие войска, легко перейдя пограничную полосу, двинулись в трех направлениях: на Москву, Киев и Ленинград… В мемуарах, написанных после войны, немецкие генералы говорили о слабой охране советской границы, о полной неготовности Красной Армии ни обороняться, ни наступать. Кто виноват? Об этом «братьям и сестрам» не следует думать.

В этот же день была выпущена Директива №3. В ней впервые появились требования «войскам перейти в контрнаступление для разгрома противника и выхода на его территорию, где к исходу 24 июня уничтожить главные вражеские группировки». Наконец, Сталин милостиво разрешил войскам перейти границу (уже не существующую) «и вести действия, не стесняясь границ». Директиву эту отправили из Москвы 22 июня около 9 часов вечера. Поступила она на фронты с 10 часов вечера до полуночи 23 июня. Все три Директивы смело можно сравнивать с холостым выстрелом. Как их принял фронт – понятно. Они свидетельствуют о том, что ни Сталин, ни его политические марионетки, ни военные – никто из них не знал действительной фронтовой обстановки. Не понимал, что там происходит, а значит, не было никакого управления войсками в условиях неожиданного нападения. Скажите, как мог такое рассказать «братьям и сестрам» Сталин?

Первый день войны был потерян и, точнее, проигран вермахту.

В катастрофическом положении в эти дни оказались войска приграничных округов не на отдельных участках, а на огромном пространстве, простиравшемся от Балтики до Черного моря. Иначе говоря, «нелепые, а точнее, преступные распоряжения» Сталина стали главной причиной неотмобилизованности наших войск и внезапности удара противника.

А на фронтах (Северном, Западном и Юго-Западном) происходило вот что… Несколько зарисовок-рассказов очевидцев и участников боев.

О деморализации армии, об отсутствии всякого руководства рассказывают солдаты. Так, по свидетельству Ф.Я.Черона, попавшего в плен 27 июня 1941 года, его, находившийся в стадии формирования, артиллерийский противотанковый полк дислоцировался в 25—30 км от Белостока, в местечке Михалово. К 15 июня в части было около 900 человек с 40 винтовками для караульной службы. На 50 полученных за неделю до начала войны машин-полуторок приходилось только 12 водителей. Противотанковые пушки в часть так и не поступили. Ф.Я.Черон вспоминает: «В 4 часа утра 22 июня по приказу все бросились в лес и стали прятаться под кустами и за деревьями. Через 30 минут стало ясно, что никто за нами не гонится. Вот тут-то нам объявили, что немцы перешли границу и двигаются в нашем направлении. После нескольких часов в лесу было объявлено, что можно возвращаться. Без всякого строя, группами побрели в часть. Порядок и дисциплина рассыпались на глазах. Никто больше не выстраивал нас. Открыли вещевой склад, и всем разрешалось брать все, кто что хочет. Было около 11 часов дня. Командного состава не было видно. До сих пор не представляю, куда делись командиры. Красноармейцы бродили бесцельно и не знали, что делать».

Вероятно, старшие командиры просто испугались ответственности и не знали, как воевать с 900 невооруженными и необученными солдатами, которые даже не держали в руках винтовок. Младшие командиры безуспешно пытались организовать солдат. Создавшийся хаос перешел в неорганизованное бегство. Далее Ф.Я.Черон пишет: «…везде шли, ехали, бежали люди, спасаясь от немцев. Вместо армии шла толпа. Где-то недалеко от Барановичей и рядом со Слонимом дороги от Бреста и Белостока сходились клином в большом лесу. Там собралось несколько сот машин, если не тысячи. Многие машины были уже с пустыми баками. Здесь впервые я увидел попытку какого-то полковника остановить бессмысленное бегство. Он стоял в кузове машины, кричал, что это позор, что мы должны организовать оборону. Вероятно, он сам был сконфужен, потому что обороняться было нечем. Только единицы подходили к машине, где стоял полковник, и слушали его. Основная масса народа стала отходить и высматривать, куда бы уйти. Большинство военных не имело оружия… Армии больше не существовало. Были разъединенные группы в пять, шесть и больше человек. Ими кишели леса и поля Белоруссии. Под вечер 24 июня уже встречались солдаты, переодетые в гражданскую одежду и без оружия. Голод брал свое, и все деревни, которые встречались им на пути, стали полны выпрашивающими что-либо поесть у местного населения. В большинстве случаев ничего не было, кроме воды. Вероятно, деморализованные солдаты о плене не думали и сдаваться в плен не собирались. Однако, если солдат брошен командиром и нет оружия, как воевать?

Аналогичное положение было характерным для всех участков советско-германского фронта. Моральный дух армии, особенно окруженных частей, быстро падал. Многие командиры кончали жизнь самоубийством или сознательно шли под пули – искали смерти. Разрушалось понятие о воинском долге и чести, об армейской морали и этике. Можно привести много свидетельств о том, что «некоторые командиры стали снимать свои шпалы и кубики и зарисовывать их невыгоревшие на солнце контуры чернильными карандашами, якобы опасаясь привлечь блеском знаков различия вражеских снайперов, политруки также поспешно расставались со своими нарукавными нашивками – звездочками».

Приведем еще документ —«Сообщение НКВД СССР №41.303 в ГКО»:

«…6 июля у Ново-Мирополя потерпела поражение, понеся большие потери людьми и материальной частью, 199-я стрелковая дивизия… Во время паники, создавшейся в подразделениях при наступлении противника, командование не сумело предотвратить бегство. Управление штаба дивизии разбежалось. Командир дивизии Алексеев, зам. командира по политчасти Коржев и нач. штаба дивизии Герман оставили полки и с остатками штаба бежали в тыл. Командир дивизии полковник Алексеев, зам. командира дивизии по политчасти полковой комиссар Коржев и нач. штаба дивизии подполковник Герман арестованы и преданы суду военного трибунала.

Заместитель народного комиссара внутренних дел Союза ССР Абакумов».

По данным бывшего члена политбюро ЦК КПСС Александра Яковлева, за годы войны в Советской Армии было расстреляно 954 тыс.и солдат и офицеров – почти миллион человек! Если считать все эти расправы справедливыми, то получается, что русские – самый подлый и трусливый народ, ведь такого процента казненных за предательство и малодушие не знала ни одна другая армия!

О том, что происходило в жаркие июльско-августовские и сентябрьские дни на фронте, подробно рассказал Марк Солонин.

Во главе Ставки на всякий случай был поставлен Тимошенко ( если придется искать «козла отпущения»), хотя без разрешения Сталина, скромного члена Ставки, военные не могли ступить и шага. В этот же период, до ноября 1941 года, имя Сталина редко упоминается в газетах, нигде не видно его портретов.

Наконец, Сталин понял, что произошло. Он больше не верил в свою армию, а точнее, в ту, что фактически в основном сдалась вермахту. Отсюда родилась странная фраза: «У нас нет военнопленных, у нас есть предатели, изменники».

Сохранились воспоминания о том, что Г.К.Жуков предлагал Сталину обрушить предварительный удар по сосредоточенным на советской границе войскам вермахта. Сталин категорически отверг это предложение. Как завороженный коброй, повторял и повторял: «Не поддавайтесь на провокации…» Откуда появилось это слово в его лексиконе? Обратимся к личному письму Гитлера Сталину 14 мая 1941 года. Приведем небольшой отрывок из этого письма, которое «заколдовало» Сталина:

«При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами. Уверяю Вас честью главы государства, что это не так. Со своей стороны я тоже с пониманием отношусь к тому, что Вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск. Таким образом, без нашего желания, а исключительно в силу сложившихся обстоятельств, на наших границах противостоят друг другу весьма крупные группировки войск. Они противостоят в обстановке усиливающейся напряженности слухов и домыслов, нагнетаемых английскими источниками. В подобной обстановке я совсем не исключаю возможность случайного возникновения вооруженного конфликта, который в условиях такой концентрации войск может принять очень крупные размеры, когда трудно или просто невозможно будет определить, что явилось его первопричиной. Не менее сложно будет этот конфликт и остановить. Я хочу быть с Вами предельно откровенным. Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы. Речь идет всего об одном месяце. Примерно 15—20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы. При этом убедительнейшим образом прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И, само собой разумеется, постараться не дать им никакого повода. Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи…».

Коротко познакомим читателей с «Директивой Гитлера об объявлении войны Советскому Союзу». Долгие годы Сталин и после него советские вожди скрывали этот документ от «братьев и сестер», не публиковали его в печати. Ныне всякий желающий может узнать, как Гитлер объяснял нападение на СССР. Каковы же, в сущности, были претензии Гитлера к СССР, ради которых фашисты ринулись на Россию? Перечислим основные:

– нарушение договора обязательств о разделе сфер влияния: в первую очередь это касается Литвы, захваченной Москвой;

– попытка оккупации Финляндии;

– грандиозная концентрация советских войск на западной границе, где сосредоточено было, по данным немецкой разведки, более 160 дивизий;

– захват советскими войсками Бессарабии, Северной Буковины;

– стремление русских ввести войска в Болгарию;

– попытки России укрепиться на Дарданеллах;

– подрывные действия советского правительства в Болгарии и Румынии;

– активное участие Советской России в югославском конфликте, организация в Югославии государственного переворота;

– антинемецкие акции в Советском Союзе.

Больше всего, как мне кажется, характеризует личные взгляды Гитлера в связи с решением напасть на СССР письмо, написанное им накануне 22 июня 1941 года Муссолини. Приведу из него один абзац. Но мне кажется, он очень важен для понимания настроения Гитлера в тот момент, когда он после долгих раздумий решал окончательно порвать со Сталиным. Историки до сих пор, пытаясь объяснить начало войны, задают вопрос: кто кого «обыграл», Сталин Гитлера или Гитлер Сталина? Речь идет в основном о сроках. К сожалению, до сих пор любые документы, которые бы пролили свет на данную историческую ситуацию, вряд ли в скором времени станут рассекреченными. Вернемся к письму Гитлера.

«Я чувствую себя, – пишет Гитлер, – внутренне снова свободным… Сотрудничество с Советским Союзом при всем искреннем стремлении добиться окончательной разрядки часто тяготило меня. Ибо это казалось разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прошлыми обязательствами. Я счастлив, что освободился от этого морального бремени» ¹⁰.

В военно-исторической литературе утверждается, что Генштаб якобы допустил крупный просчет, разместив основные запасы материальных средств вблизи государственной границы. Как известно, они с первых часов войны оказались в зоне огневого воздействия противника. Через две недели войны около 200 складов с горючим, боеприпасами и вооружением оказались на территории, захваченной немцами. Положение усугублялось еще и тем, что значительное количество материальных средств войска, отступая, вынуждены были уничтожать.

К середине июля 1941 года из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромленными, 70 дивизий потеряли свыше 50% своего личного состава и техники. Особенно жестокие потери понесли войска Западного фронта. Из общего числа разгромленных на советско-германском фронте дивизий 24 входили в состав этого фронта. В катастрофическом положении оказались и остальные 20 дивизий этого фронта. Они потеряли в силах и средствах от 50 до 90%. За первые три недели войны Красная Армия лишилась огромного количества военной техники и вооружения. Только в дивизиях (без учета усиления боевого обеспечения) потери составляли около 6,5 тыс. орудий калибра 76 мм и выше, более 3 тыс. орудий противотанковой обороны. За первые три недели войны Юго-Западным фронтом было уничтожено 1933 вагона боеприпасов и 38 047 т горючего. Как это ни прискорбно признавать, размещение материальных средств вблизи границы не было простым просчетом, а диктовалось необходимостью эффективного обеспечения наступающих войск, точнее, планировавшегося наступления.

К концу 1941 года Красная Армия потеряла практически весь первый стратегический эшелон – наиболее подготовленные кадровые войска. Только военнопленными, как это теперь установлено, около 3,9 млн человек. К 10 июля немецкие войска продвинулись в глубь советской территории: на главном, Западном, направлении – на 450—600 км с темпом продвижения 25—35 км в сутки, на Северо-Западном направлении – на 450—500 км с темпом 25—30 км в сутки, на Юго-западном направлении – на 300—350 км с темпом 16—20 км в сутки. Для сравнения: потери вермахта за этот период составили около 40% танков от первоначального состава, из них 20% – боевые потери, 900 самолетов на Балтике – 4 минных заградителя, 2 торпедных катера и 1 «охотник». В личном составе потери вермахта, по немецким данным, составили около 100 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Такие потери немцев хотя и превышали значительно их потери в предыдущих боях в Западной Европе, однако ни в какой мере не были сопоставимы с потерями советских войск.

В связи со сказанным возникает вопрос: в чем причина трагедии 22 июня? Среди многих факторов обычно называются «ошибки», «просчеты» советского военно-политического руководства. Но при более внимательном рассмотрении некоторые из них оказываются вовсе не наивными заблуждениями, а следствием вполне продуманных мероприятий с целью подготовки упреждающего удара и последующих наступательных действий против Германии. Этому стратегическому замыслу и был подчинен принцип оперативного построения войск первого стратегического эшелона. На деле же войну пришлось начинать в условиях мощного неожиданного удара со стороны противника неорганизованными оборонительными действиями. К тому же войсками, практически повсеместно застигнутыми врасплох ¹¹.

Многие годы «начало войны» в отечественной историографии замалчивалось. Только в последние годы, особенно накануне праздника 60-летия Победы, в российской печати появилось много материалов, посвященных трагедии 1941 года. Однако, увы, в полной мере история начала войны до сих пор не раскрыта. В первую очередь это объясняется засекречиванием многих архивных документов: политбюро, Ставки, Генштаба, КГБ и СМЕРШ. А сколько уничтожено документов, сколько подделано!

К сожалению, в генеральских мемуарах, за исключением отдельных из них, слабо затрагивается история 1941-го. Я редко встречал в войсках 1942—1945 годов солдат, оставшихся в строю после первого года войны. Офицеры кое-кто уцелел, и я с ними общался, стараясь понять их тяжелый начальный военный опыт. Но они, как правило, уходили от разговора.

За прошедшее время вышли из печати книги, достойные внимания читателя, во многом объясняющие, что на самом деле произошло в начале войны. Среди них особую ценность представляет сочинение русского историка Бориса Соколова и немецкого историка Иохима Гофмана. (Борис Соколов. «Красный Колосс. Почему не обедала Красная Армия?» М.: Изд-во «Яуза», «Эксмо», 2007; Иохим Гофман, «Сталинская война на уничтожение. Планирование, осуществление, документы». М.: Изд-во «АСТ», «Астрель», 2006.)

Трудно переоценить значение публикации скрытого долгие годы документа под названием «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Вот как оценивает «Соображения» известный прогрессивный российский историк Юрий Афанасьев: «Этот документ, как говорится в одной из последних его публикаций, «представляет собой рукопись объемом 15 страниц стандартной бумаги для пишущей машинки, написанную черными чернилами генерал-майором А.М. Василевским. Под документом указаны места для подписей наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С.К.Тимошенко и начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова. Однако документ ими не подписан». Согласно другим публикациям, этот документ был представлен Г.К.Жуковым на рассмотрение И.В. Сталину. У нас этот документ впервые был опубликован с сокращениями в 1992 году Н.В. Киселевым, а полностью – в 1993 Ю.А.Горьковым. Вопросы в отношении «Соображений» сводятся главным образом к тому, когда, какого числа и кем этот документ был написан, кто какие поправки в нем делал, носил ли он рабочий, действующий характер или же разрабатывался лишь «на всякий случай», как один из вариантов стратегии в предстоящей войне. В целом же документ не столько вызывает вопросы, сколько ставит новые проблемы перед исследователями. «Соображения» не оставляют сомнений в том, что примерно с весны 1941 года советское руководство переориентировалось от стратегии обороны на широкомасштабную подготовку упреждающего удара по Германии. Даже если допустить, что документ не был действующим, поскольку якобы никем не был подписан, то и в этом случае проблемы остаются: отмобилизование войск, их скрытое сосредоточение на западной границе, разоружение укрепрайонов на старой границе, передвижение военных складов на запад, широкое строительство аэродромов вблизи западной границы – эти и многие другие факты и события мая – июня 1941 года разворачивались в точном соответствии с предписаниями «Соображений».

Зарубежные и многие авторитетные российские историки считают, что Сталин, начиная, по крайней мере, с весны 1941 года, окончательно настроился на упреждающий удар по Германии. Более того, в самых последних публикациях в России по истории Второй мировой войны приводятся довольно убедительные обоснования на тот счет, что «идея упреждающего удара против Германии была единственно реальной и вполне правомерной». И еще более определенно: «Упреждающий удар спас бы миллионы жизней и, возможно, привел бы намного раньше к тем же политическим результатам, которым страна, разоренная, голодная, холодная, потерявшая цвет нации, пришла в 1945 году, воздвигнув Знамя Победы над Рейхстагом». Чтобы уж не было никаких сомнений на сей счет, делается окончательный вывод: «И то, что такой удар нанесен не был, что наступательная доктрина, тщательно разработанная в Генеральном штабе Красной Армии и начавшая осуществляться в мае—июне 1941 года не была реализована, возможно, является одним из основных стратегических просчетов Сталина». В результате почти полный разгром и пленение двух фронтов: сначала Западного в июле 1941 г., затем, в августе – Юго-Западного; разгром летом и осенью более 300 наших дивизий, насчитывавших свыше 5 млн человек; потеря каждую неделю по 30—35 дивизий; уничтожение противником за три недели 3500 самолетов, 6000 танков, более 20 000 орудий и минометов – столь грандиозная катастрофа могла произойти, очевидно, не только из-за отдельных, пусть и крупнейших, просчетов, не из-за примитивно трактуемой внезапности ¹².

Глубочайшим образом раскрыл трагическую историю 1941-го самарский историк, а точнее инженер-авиационщик Марк Солонин ¹³. Он пошел дальше публицистики Резуна-Суворова. Суворовский «Ледокол» вызвал многочисленную полемику, критические взгляды, но позиция автора в нем занимает большое место. Я не придерживаюсь той точки зрения, которую подкрепляют слова Юрия Фельштинского:

«Среди казенщины и банальщины идей и людей, чьи книги вы никогда не отличите друг от друга, если вырвете титульные страницы написанных ими томов, работы Виктора Суворова «Ледокол» и «День М» – явление выдающееся. И именно потому, что автор этих книг никогда и ни в чем не убедит многочисленную армию историков-профессионалов, я пишу эти строки – в защиту истории, в защиту истины, в защиту автора столь неординарных книг. Пишу с благодарностью и с ревностью, поскольку и сам довольно давно, еще до того как в «Русской мысли» стали появляться статьи В.Суворова, пришел к выводу, что, «конечно же», Сталин сам собирался напасть на Гитлера. И только так можно объяснить его поведение 1939—1941 годов» ¹⁴.

Марк Солонин потратил пятнадцать лет, почти не пользуясь архивными данными, чтобы раскрыть и показать реальную действительность 22 июня и позже – на всех основных направлениях наступления противника.

Виктор Суворов так характеризует его книгу: «Марк Солонин совершил научный подвиг, и то, что он пишет, и то, что он делает, – это «золотой кирпич» в фундамент той истории войны, которая когда-нибудь будет написана».

Не станем пересказывать содержание книг Марка Солонина. Оно доступно для всех. И заинтересованный читатель может сам к ним обратиться. Игра стоит свеч!

Что же собой представляет этот «золотой кирпич»? Приведем статью Марка Солонина, опубликованную им в журнале «Огонек». В ней изложены основные выводы автора о причинах трагического начала войны. Привожу статью в сокращении:

«То, что случилось 22 июня 1941 года, стало началом самой крупной и, пожалуй, самой позорной катастрофы за весь период советской истории. И хотя советская пропаганда это чувство стыда, позора пыталась на протяжении десятилетий смыть, изгнать – причем в полном соответствии с желанием самого народа! – эта тема подсознательно до сих пор не дает нам покоя. Советская пропаганда предложила народу версию, прямо противоположную правде, но очень удобную: многократно превосходящий противник набросился на беззащитную страну, мы были не готовы, одна винтовка была на двоих и так далее. Эти абсурдные тезисы давно опровергнуты цифрами и фактами (абсолютное превосходство было в 1941 году как раз у СССР над вермахтом – не только в живой силе, но и в технике). Однако они настолько въелись в российское сознание, что их повторяют даже те, кто своими глазами видел сотни тысяч бойцов и командиров, добровольно сдававшихся в плен, и фронтовые дороги, заваленные новехонькой брошенной техникой. Это нежелание сказать себе правду о войне до сих пор является чем-то вроде общего комплекса…

А правда, которую так не хочется признать, такова: множество советских людей, запуганных и доведенных до нищеты сталинским режимом, потерявших нравственные и моральные ориентиры, в 1941 году не хотели воевать и погибать за ТАКУЮ власть. За власть, которая лишила человека всех прав и свобод. Это и была самая страшная неожиданность, с которой режим столкнулся в 1941 году. Я уверен, что разгром Красной Армии в 41-м произошел именно потому, что большая часть действующей армии просто отказалась воевать. Скажем так: и не умела, и не хотела…

Строго говоря, нужно наконец понять, что у нас с 41-го по 45-й была не одна, а две войны. Совершенно разные войны. Это потом уже позорная и героическая, Отечественная, усилиями пропаганды были слиты в одну.

Просто фашистский режим оказался еще более жестоким, чем советская власть. Сталину достался именно тот противник, с которым он мог справиться: еще более бесчеловечный, бесконечно далекий от представлений о гуманизме и правах человека. И поэтому Отечественную войну, которая началась примерно на рубеже 1942 – 1943 годов, действительно выиграл народ, который, однако, воевал и погибал не за усатого и не за мировую революцию, а за себя, мстя за погибших в плену товарищей и замученную гитлеровцами семью. И не благодаря, а вопреки режиму дошел в 45-м до Берлина» ¹⁵.

«Писатель Даниил Гранин, выступая по случаю Дня Победы (в 2001 году), сказал, – пишет Марк Солонин, – что все объективные условия были в пользу победы Германии, которая, казалось бы, не могла не победить, но – победила Россия! Потому, мол, что мы боролись за Родину и за высокие идеалы. (Идеалы эти настолько виртуальны, что я не запомнил, как их обозначил Гранин.)»

Убедительнее выглядит позиция Марка Солонина, чем писателя Даниила Гранина.

Прав ли Марк Солонин? Прочитав его книги, я полностью разделяю авторские суждения. Меня смущает только формулировка, выраженная автором в трех словах: Марк Солонин в ней утверждает, что «армия не воевала» – вот и ответ на вопрос: «Что произошло в 1941 году?» Думаю, что это не совсем так. Действительно, большая часть армии «не воевала», добровольно сдавалась в плен. Но некоторые воевали, пытались остановить захватчиков хоть на день, хоть на несколько часов или минут. В изданных мемуарах описаны сотни примеров мужества командиров и бойцов, сложивших головы в полях под Белостоком, Витебском, Минском, Белой Церковью, Уманью, Киевом, Новгородом, Ленинградом, под Москвой. В историю войны золотыми буквами вписана борьба Брестской крепости. Многие из погибающих героев, уверен, говорили так: «Товарищ Сталин, мы так Вам верили!»

Армия, в которую я пришел на фронт после военного училища, была другая, сформированная после 22 июня 1941 года.

Глава третья
Как не надо воевать: «Любой ценой»

«Первое, чему следует научить новобранца, – что его главнейший долг состоит в повиновении вышестоящим без совещаний с собственной совестью».

Уильям Ченнинг, из биографии Наполеона I

Солдатская беседа

Накануне праздника Победы, 6 мая 1999 года, газета «Ржевские вести» напечатала очерк Н.Ладыгина и Н. Смирнова под названием «Так надо воевать!». Привожу его с небольшим сокращением:

«Десять дней, с 30 июля по 8 августа, 220-я стрелковая дивизия под командованием полковника С.Г.Поплавского, с переданными ей отдельной стрелковой бригадой и танковой бригадой, безуспешно штурмовала сильно укрепленные опорные пункты врага – Бельково, Свиньино и Харино.

При атаках на эти деревни необходимо было преодолеть низкую, поросшую кустарником местность, которая после сильных дождей превратилась в труднопроходимую трясину. В ежедневных неоднократных атаках наши части несли огромные потери. Бои принимали затяжной характер. Танки и небольшие стрелковые подразделения, прорвав первую траншею врага, ворвались в Бельково, но успеха не достигли.

5 августа группа бойцов 376-го полка из батальона капитана Ф.И.Таранца во главе с политруком С.И.Выжимовым стремительным броском ворвалась на окраину Белькова и уничтожила 6 вражеских дзотов. Фашисты отсекли группу основных сил пулеметным и минометным огнем. Все 18 человек погибли.

9 августа атаку лично возглавил командир дивизии полковник Станислав Гилярович Поплавский. Генерал армии С.Г.Поплавский об этом эпизоде в своих мемуарах вспоминал так: «Меня вызвал к телефону командующий войсками фронта И.С.Конев, находившийся на командном пункте 30-й армии.

– Почему не используете приданную вам танковую бригаду? – спросил он.

– Почти все танки застряли в болотах, – ответил я.

– Так вытаскивайте их сами и ведите в атаку, а за ними подтяните пехоту.

К повторной атаке удалось подготовить только 4 машины. Выполняя приказ командующего в буквальном смысле, я сел в ведущий танк, приказав командиру 673-го стрелкового полка подполковнику Максимову пойти за нами и броском овладеть Бельково. Должны были перейти в наступление два других полка».

Танки не имели возможности маневрировать в условиях болотистой местности, но головной танк с Поплавским, умело ведомый командиром танка И.Воронцовым, достиг северо-западной окраины Белькова. Остальные три танка двигались еще по нейтральной полосе.

В то время немцы плотной завесой артиллерийского и минометного огня отсекли нашу пехоту от танков, и Поплавский по рации приказал экипажам танков вести огонь с места. Но при развороте танк Воронцова провалился одной гусеницей в глубокую траншею. Машина прочно осела днищем на грунт. Поплавский по радио сообщил об этом Максимову, но тот был ранен и выбыл из строя. К танку начали подбираться небольшие группы гитлеровцев. Открыв люк, танкисты забросали врага гранатами.

Возможно, враг решил захватить экипаж живым. Командир танковой роты, находившийся в этом танке, добровольно вызвался добраться к своим, но по дороге погиб. Три члена экипажа и комдив Поплавский до наступления темноты отбивались от наступавших гитлеровцев. Все уже были ранены. На всякий случай обменялись адресами и договорились, что тот, кто останется в живых, напишет родным погибших.

Еще днем командир 653-го стрелкового полка И.А.Курчин приказал своему начальнику штаба Г.В.Сковородкину организовать ударную группу и лично возглавить освобождение танкового экипажа. Группе Сковородкина удалось огнем отсечь противника от танка и в течение дня удерживать его на расстоянии.

С наступлением ночи батальон 673-го стрелкового полка под командованием майора Н.И.Глухова подобрался к танку и совместно с группой Сковородкина вывел экипаж с комдивом в расположение дивизии. Глухов передал Поплавскому приказ командующего фронтом Конева немедленно доложить о себе с наблюдательного пункта соседней бригады. Через полчаса Поплавский был уже на НП бригады и начал докладывать, после нескольких фраз связь прервалась. Затем начальник штаба 30-й армии генерал Г.И.Хетагуров, успокаивая Поплавского, сказал: «Берите управление дивизией в свои руки».

12 августа в 11 часов дня 653-й и 673-й полки ворвались в Бельково. С 12 по 21 августа дивизия в жестоких боях дошла до Ржева, овладела деревней Опоки, полевым аэродромом, где было захвачено 15 исправных самолетов противника ¹⁶. Велики были потери наших частей. Так, в 653-м стрелковом полку во второй половине августа оставалось около 300 бойцов, в бою за аэродром погиб и командир 653-го полка И.А.Курчин. В дивизионной газете «За Родину!» была напечатана заметка «Бить врага, как танкист Воронцов!», где рассказывалось, как в бою за один сильно укрепленный вражеский пункт танкист Иван Воронцов ворвался на мощном танке в деревню и уничтожил гитлеровцев. Но вот машина правой гусеницей застряла в немецкой траншее. Враг торжествовал! Но танкист Воронцов в неравном бою отстреливался 12 часов, истребил 18 гитлеровцев, уничтожил 3 блиндажа, в упор расстрелял трех немцев, пытавшихся взорвать танк».

Прочитав очерк, я вспомнил крошечный эпизод в батальоне выздоравливающих, где я пробыл больше месяца после ранения в 1942-м подо Ржевом. Просматривая армейскую газету, я прочел статью под названием «Так надо воевать!». Под вечер, во время перекура, затеяли традиционный разговор «за жизнь». Оказалось, не обошли вниманием статью и другие солдаты. Любопытно, что газета эта попала к нам из другой армии: ее принесли раненые – из 220-й стрелковой дивизии. Попал я в медсанбат, а затем в батальон выздоравливающих из 215-й стрелковой дивизии.

О чем пошел разговор?

Первый солдат: «Уж больно неверно писаки обозначили статейку».

Второй солдат: «А ты, Иван, как бы ее обозначил?»

Первый солдат: «Ежели по правде, то я бы обозначил ее так: «Так – не надо воевать!»

Третий солдат: «Ишь, выдумщик!»

Кажется, на последнем восклицании беседа оборвалась. Да, честно говоря, всех больше интересовало известие о завтрашнем приезде из медсанбата врачей на предмет «выявления» годных к отправке на передовую.

Перед сном тогда я подумал: «Прав ли первый солдат? Какой здравый смысл побудил комдива забраться в танк? Разве он верил в то, что машина целехонькой доберется по непролазной грязи до Бельково? Неужели он предполагал, что лишь один его мужественный поступок, не лишенный серьезного риска, воодушевит бойцов и они проявят смелые и решительные действия?»

Свои неоконченные рассуждения о том событии я быстро позабыл. Напомнила о нем почти через 60 лет ржевская газета. Пройдя многие баталии, хлебнув их горькую чашу, я решил к нему вернуться и мысленно поддержал первого солдата из той давней беседы.

Чтение генеральских мемуаров, книг местных ржевских авторов, знакомство с материалами Тверского объединенного государственного и Ржевского краеведческого музеев позволяют представить картину знаменитого июльско-августовского наступления в 1942 году, так называемую Ржевско-Сычевскую операцию. В официальной историографии России, вплоть до сегодняшних дней, серьезных оценок ее нет. Военные историки стараются не касаться этого малоприятного факта в истории Великой Отечественной войны.

Полководцы, возглавлявшие ту операцию (И.С.Конев, Г.К.Жуков), в своих воспоминаниях о ней ограничиваются скудными строками. Впрочем, много ли известно случаев, когда сами полководцы рассказывали бы о своих поражениях? В историческом очерке о «Боевом пути 31-й армии», в составе которой воевала 220-я дивизия, – одни панегирики. Не говорю уж об академическом труде «История Второй Мировой войны 1939 – 1945». На страницах двенадцатитомного издания можно прочитать о победах Красной Армии, а вот о ее поражениях, вероятно, авторы решили, пусть расскажут потомки.

Мучительный вопрос, на который я пытался найти ответ, состоял в том, чтобы выяснить: были ли предприняты попытки изменить сроки наступления? Известно, что внезапно разбушевавшиеся нескончаемые дожди за короткое время превратили всю зону боевых действий в непроходимую трясину. Понятно, что лишь Конев и Жуков могли добиться разрешения Ставки – изменить время проведения операции. Они этого не сделали. Верно, Западный фронт перешел в наступление на несколько дней позже Калининского, но это не меняет сущности вопроса.

Отдельные западные военные историки, описывая сражения на Восточном фронте, касаясь боев на ржевско-вяземском плацдарме, не в состоянии понять, почему русские полководцы так неразумно поступили – не дождались более благоприятных погодных условий в районе предстоящих боев. Ведь тем самым они практически лишили наступающие войска поддержки авиации и танковых сил, а также частично и артиллерии. Но эти историки не учитывают два принципиально важных обстоятельства: советскую тоталитарную систему, от которой неотделимы были Красная Армия и характер русского солдата, привыкшего безрассудно повиноваться. Что касается отечественных военных историков и генералов, воевавших подо Ржевом, то в своих воспоминаниях они, как правило, оказались больно «забывчивыми» или попросту «вралями».

А как понять Георгия Константиновича Жукова, который в ноябре—декабре 1942 года предпринял наступление на Ржев (операция «Марс») в еще более неподходящих условиях (снег, пурга, мороз, обледенение дорог)?

Слово о русском солдате

Итак, роковое решение принято… Пять армий, авиация, танковые бригады, артиллерийские полки приведены в движение. Подумаем вот над чем… Начиная наступление, на что надеялись новые «Александры Невские», «Суворовы», «Кутузовы»?

Почему я так назвал наших генералов? Известно, что в современной России, как и вчера, широко культивируется память о войне 1812 года. Не случайно в Москве фактически заново воздвигнут знаменитый храм Христа Спасителя, в свое время построенный на средства народа в честь победы России над Наполеоном. В 2007 году в Москве положено начало подготовки к празднованию 200-летия с начала Отечественной войны 1812 года. Есть еще одна причина, почему мы припомнили великих русских полководцев. Многие воевавшие подо Ржевом генералы были награждены за военное искусство орденами, носящими их имена.

Известно, что ордена эти Сталин ввел в военные годы. Было ли достаточно оснований награждать ими нынешних полководцев?

На что надеялись командиры, начиная операцию?

На Бога? В одном лишь случае: если он прекратит безобразия в подведомственной ему Природе. По такому случаю можно было бы и выпить чарку водки. Но чуда не произошло! Полные тщеславия, безмерной гордыни и уверенности в себе после разгрома немцев под Москвой, они серьезно переоценили собственные возможности наступать и недооценили возможности противника – обороняться.

Я, например, удивлен таким фактом. Когда командующему Западным фронтом Г.К.Жукову сообщили о генерал-полковнике Вальтере Моделе, новом командующем 9-й немецкой армией, оборонявшей ржевско-вяземский плацдарм, он легкомысленно, с шуткой, отозвался о произошедшей перемене: «Модель, значит? Будем бить Моделя» – так пишет Г.К.Жуков в своих мемуарах. Вышло наоборот! Вальтер Модель, руководя обороной на ржевско-вяземском плацдарме, показал высокие полководческие качества. Не случайно Гитлер назвал его «Львом обороны».

Неужели советские командиры думали, что самолеты без радиосвязи и новейших навигационных приборов, в условиях нелетной погоды и в присутствии сильной немецкой авиации и их зенитных частей, завоюют небо над полем боя, а значит, смогут защитить наступающих? Этого не произошло!

Может быть, танки сумеют преодолеть бездорожное пространство от исходных позиций до немецкой обороны и уничтожат вражеские огненные точки, помогут десантировать пехоту, прикроют ее своей крепкой броней? Этого не произошло!

В 1942 году, как ни бахвалилась советская печать, расхваливая в пропагандистских целях качество отечественного оружия, это было далеко от правды. Мы, солдаты, знали истину, но, зная, что за расхваливание немецкой техники грозит трибунал, – молчали. Наш прославленный ППШ, с очень неудобным для снаряжения дисковым магазином, по всем параметрам уступал немецкому «шмайсеру»; громоздкая, с длинным штыком винтовка XIX века конструкции Мосина уступала немецкому карабину. Устаревший, с водяным охлаждением пулемет «максим» доставлял пулеметчикам немало забот, особенно в летнее время, а с текстильной лентой – в непогоду. Ручной пулемет Дегтярева запомнился бывшим пулеметчикам разве что непомерным для этого вида оружия весом. Когда на вооружении немецкой пехоты появился компактный скорострельный МГ-42, нашим атакующим батальонам мало оставалось шансов уцелеть под его (до 1000 выстрелов в минуту) огнем. С таким пулеметом с удачно расположенной позиции в считаные минуты можно было истребить целый батальон.

Как всегда, командармы и комиссары были твердо уверены в высоком чувстве долга и патриотизме командиров и рядовых. Так ли вышло?

Основная надежда, которую начальство не афишировало, была на русского солдата, на его выносливость, способность выдерживать любые физические и психологические нагрузки. Это и произошло, но эффект оказался невысоким.

Сутками без сна, без приличной пищи, без налаженного быта, неделями немытый, завшивленный, постоянно на холоде или на морозе, под дождями или снегом, на собственных ногах – от Москвы до Берлина – в бесконечных маршах и переходах, порой до 40—50 километров за день или ночь, годами лишенный женской ласки, скверно одетый, испытывая постоянное насилие над собой командиров и комиссаров, вечную боязнь особистов – скажите, солдат какой армии мог бы выдержать все это?

Солдат под Бельково не обманул начальство, безропотно шел в атаки по колено в воде, падал мертвым на мокрую холодную землю, и никто его по-людски не хоронил ни тогда, ни позже.

Солдат, идя в атаку, фактически оставался один на один с противником, знал, что ему уже не помогут ни Бог, ни командиры, ни свои самолеты, танки и артиллерия.

Пытаясь понять и осмыслить это ненормальное жизненное явление, которое сюжетно смело можно сравнить со знаменитой картиной художника Карла Брюллова «Гибель Помпеи», я подумал вот о чем. И там, в бушующем океане лавы, и здесь, на поле боя, души людей были полны отчаяния и полной обреченности. Я бы назвал бои под Бельковым безумием, граничащим с преступлением. Думаю, что в дни боев за Ржев советские генералы в первую очередь обманывали себя и других. На это больших способностей не требуется.

Во всех демократических странах законом установлены сроки, после которых правительство обязано рассекретить государственные тайны. В России давно вышли сроки давности информации о Великой Отечественной войне, но многие архивные материалы недоступны и по сей день. Одна из причин этого – «белые пятна» в истории Отечественной войны. До сих пор они либо не раскрыты полностью, либо мы о них мало знаем.

Бои за Бельково

Расскажу об одном из них, ставшем известным совсем недавно: о боях 220-й дивизии за три деревни – Бельково, Свиньино, Харино, – расположенные в шести-семи километрах севернее Ржева. Они составляли один из укрепленных пунктов противника на пути к городу.

К борьбе с немцами дивизия подготовлена была наилучшим образом. Насчитывала 14 тыс. командиров и бойцов. В ее распоряжении находились: танковая бригада (примерно 50 танков), отдельный артиллерийский полк, особая курсантская бригада, несколько дивизионов реактивных минометов. Сила! Она превышала обороняющуюся сторону: в людях – в 8—9 раз, в танках – в 50, в артиллерии – в 4—6 раз. Дивизия имела богатый боевой опыт. Она прошла огненный 41-й год, защищая Витебск и Сычевку, гнала врага от Москвы на запад.

Командовал дивизией полковник Станислав Гилярович Поплавский, кадровый командир Красной Армии. В 41-м – майор, командир полка. Отличился в январских боях в 42-м западнее Ржева – в знаменитых Мончаловских лесах. Вопрос состоял в одном – умело или неумело распорядятся на поле боя «Александры Невские», «Суворовы» и «Кутузовы» людским и боевым превосходством над немцами, сумеют ли проявить военное мастерство?

В первый же день наступления, уже на рассвете, пошел дождь, затем перешел в ливень. Интересно, где находились синоптики? Быстро вся земля превратилась в черную грязную кашу и практически стала непроходимой. Вода в реках, озерах, ручьях вышла из берегов и разлилась, затапливая все вокруг. Правда, следует заметить, что наши самолеты-штурмовики успели совершить один вылет и постарались проутюжить немецкие траншеи.

Сохранились отдельные воспоминания ветеранов, участников боев за Бельково. Они раскрывают общую картину сражения «без зонтиков» над головой. Вот что в них рассказано: попытки саперов построить так называемые «дороги-лежневки» оказались неудачными. Под тяжестью танков, орудий они глубоко уходили в раскисшую землю. Вся местность была залита водой. Люди, пушки, лошади застревали в грязи. Приходилось вручную веревками вытаскивать лошадей и пушки из топи. Пехота фактически осталась без поддержки танков и артиллерии.

Так устроено на войне: никуда не деться солдату от непогоды. Под Бельково почти во все дни боев солдаты жили и воевали под дождем, «сушились» под ним, «спали» под ним, утром, если удавалось, разводили небольшие костры и немного возле них согревались. На всей местности, где днем и ночью шел бой, не сохранилось никаких строений, где можно было хоть ненадолго укрыться от мокроты.

Попробуем кратко передать хронику боевых действий.

Первый день – 30 июля.

Наступают два полка. Успеха нет. Потери наступающих – велики. Поле боя покрылось первыми трупами.

Второй день – 31 июля.

Сколько бы солдаты ни проклинали небо за дождливую погоду, ни просили сменить «гнев на милость» – оно осталось безразличным к их просьбам. Комдив ввел в бой все три стрелковых полка. Изнемогая, пытаясь справиться с грязью, артиллеристы старались не отставать от пехоты с 76– и 45-миллиметровыми пушками, поставив их на прямую наводку. Несмотря на ураганный огонь– артиллерийский, минометный, пулеметный, солдаты врываются в восточную часть Бельково, захватывают крайние избы и очищают их от немецких автоматчиков. Но сильный огонь из не уничтоженных дзотов в глубине деревни заставляет их отойти. За второй день боев дивизия потеряла 340 человек убитыми и 714 ранеными.

Третий день – 1 августа.

5:00 утра – три полка (653, 376 и 673-й) атакуют Бельково. Сильное зрелище – девять батальонов, двадцать семь рот… Безрезультатно…

5:50 утра – немцы открывают сильный артиллерийский огонь и идут в контратаку на позиции 653-го полка. Две роты пехоты и кавалерийский эскадрон. Контратака отбита, а солдаты 653-го занимают юго-восточную окраину деревни. (Командир полка – подполковник И.А.Курчин.)

7:00 утра – 376-й полк атакует северо-западную, а 673-й северную окраину Бельково. Обе атаки отбиты противником.

11:30 утра – батальон немецкой пехоты под прикрытием артиллерийского огня вновь пытается прорвать позиции 653-го полка, но, не добившись цели, отходит.

3:00 дня – после 15-минутного артиллерийского налета на позиции противника (на большее время не хватило снарядов) 376-й и 673-й полки вновь идут вперед, но, не дойдя сто метров северо-западнее – до Бельково, залегают. Преодолеть огонь противника не удается. На поле боя еще больше трупов. Все длиннее становятся вереницы раненых, бредущих по размытым дорогам в медсанбат. В ночь на 2 августа в дивизию приходит пополнение – 486 рядовых. Половина из них – плохо обученные новобранцы.

Четвертый день – 3 августа. На рассвете после небольшой артиллерийской подготовки и сильного залпа двух дивизионных реактивных минометов, почему-то выпущенного по Свиньино, новый яростный бросок солдатских цепей на Бельково, за ним – еще и еще…

К двум часам дня приказано отойти. Предполагается мощный удар реактивных минометов. В 3:20 прозвучал залп четырех дивизионов по Бельково. Впустую. Огнем обработана не северная, как следовало, а восточная часть деревни. Много недолетов. Сразу же после поистине громового залпа «катюш» комдив, не оценив полностью его результаты, бросает в бой вновь все три полка и на этот раз – восемь танков.

Преодолел глубокий ручей перед деревней, прорвался в Бельково лишь один из Т-34, – лейтенанта Григория Павловича Ештокина. Об этом подвиге писала дивизионная газета. Остальные застряли в болотной грязи и стали фактически мишенями для немецкой артиллерии.

6:00 вечера – несмотря на сильное сопротивление, солдаты добираются до северной окраины Бельково и врываются в Свиньино. Кажется, вот-вот противник, не выдержав напора атакующих, дрогнет и отступит. Комдив уверен в успехе. Но в эти решающие минуты со стороны Ржева в небе появляются «юнкерсы». Бомбовые удары и пулеметные очереди, обрушившиеся с воздуха на пехоту, заставляют ее отступить, рассеяться по полю.

«Куда делись наши «ястребки»?» – матерятся солдаты. Заползают в щели с водой, прижимаются к грязной земле, обняв обеими руками каски. Слезы застилают глаза от горечи. Колоссальные фонтаны рыже-бурой земли разбрасывают по полю разорванные на части тела, летят вокруг вверх головы, руки, ноги. Когда закончится бомбежка? За первой появляется новая волна немецких самолетов. Все повторяется.

Полковник Поплавский позвонил командарму и спросил его: «Почему наша авиация не работает?» Тот в сердцах ему ответил: «На моем наблюдательном пункте находится командующий фронтом, вот ты его и спроси!» В голосе командарма комдив почувствовал какой-то хитренький смешок. «Ладно, – решил комдив, – обойдемся без самолетов». Не вышло.

Ночью подвели итоги боев за четыре дня. Дивизия потеряла, как было установлено, 817 человек убитыми и 3083 ранеными. Несмотря на пополнения, в полках сохранялось всего по 100—150 человек.

Если иссякает запас веры, что происходит? Зная известный приказ № 227 и что ожидает солдата за самовольный уход с поля боя, тем не менее многие солдаты под всяким предлогом стремились его покинуть, ссылались на немыслимую усталость, невыдерживающие нервы и страх, на жуткую погоду, кровавый понос, общее недомогание, на всяческую хворь. Солдаты искали и иные пути скрыться от смерти: помогали раненым, связистам, да и просто прятались – где и как только могли.

В 220-й дивизии в полутора-двух километрах от передовой располагался заградительный отряд с пулеметами – 100 человек. Кроме того, во всех полках сформировали группы автоматчиков в помощь заградотряду ¹⁷.

В первые дни выступления покинувших передовую выискивали. Старались силой оружия вернуть в строй. Позже – судили, отправляли в штрафные роты, расстреливали.

Известно, по далеко не полным данным, с 31 июля по 8 августа, то есть за десять первых дней боев, передний край бросили (а кое-кто оставил и оружие) 547 человек. 386 из них – солдаты 220-й дивизии. Позорный факт для чести армии! Начальство старалось его скрыть. Если распространить эти цифры в масштабах фронта, нетрудно определить, что убегали тысячи.

Вновь атаки, атаки… С короткими перерывами они следуют одна за другой. И так – до 12 августа – четырнадцать дней.

Давно поле боя – от исходных позиций до Бельково (пятьсот-шеcтьсот метров) – названо «Долиной смерти».

Грязные, заросшие, немытые, полуголодные, с истерзанными нервами, с изношенной вконец психикой, без веры в «Бога и черта», люди превратились в полудикие существа. Куда делась простая речь, искренние добрые человеческие чувства? «Дайте хоть ночку, хоть часок расслабиться», – просили солдаты командиров. Не получалось.

Спросить бы солдата, чудом уцелевшего под Бельково, что сохранилось в его душе, только после одного дня – 3 августа, когда пятнадцать «юнкерсов» за один день двадцать раз набрасывались на дивизию. На следующий день, как «подарок» пехоте (только так это расценили солдаты), в небе появились на пятнадцать минут наши самолеты: с 9.30 утра до 9.45 утра. Заодно и пробомбили «своих». К счастью зашибли одну лошадь.

Как часто и тогда, и позже в самых жестоких ситуациях на войне нас, командиров и солдат, выручала молодость: продолжать жить, воевать, подавлять в себе страх, не терять веру в успех! В этих боях, как я узнал позже, молодые парни превращались в стариков, нередко седели, теряли бодрость, уверенность в себе, крепость духа, а случалось, и рассудок.

Бесконечные кровавые атаки без надежды на успех, которые оборачивались всякий раз иллюзией, превратили в короткий срок и старых, и молодых в механических исполнителей чужой воли, сделали их подлинными рабами войны. Все ли шло от страха? Нет. О нем забыли, его заменило полное безразличие к самому себе, к жизни, к своим товарищам.

В самые отчаянные моменты сражения под Бельково солдаты редко плакали. Плакать – зачем? О сострадании давно забыли. В то же время постоянно росло в людях чувство бессилия, оно все глубже пускало корни в душе. Мало кто надеялся выбраться живым из бойни под Бельково.

Ночью огромное зарево ярко освещало «долину смерти» – вокруг горели деревни. Горы трупов – наших и немцев. Давно известно, цивилизованная дикость – худшая из всех форм дикости. Однако то, что происходило под Бельково, Свиньино, Харино, ни по каким меркам не определяется словом «дикость». Это – бессмысленное убийство, без всякой ответственности за человеческие судьбы, без стыда и понятия вины.

За каждые сутки в те адские две недели, по данным штабных оперативных сводок и по донесениям политорганов, дивизия теряла 100—150 человек убитыми и 600—700 ранеными. Думаю, цифры занижены.

Чем отличались от сухих штабных сводок политдонесения? Во-первых, большим враньем и разукрашенными, как пасхальные яички, добавлениями: «о массовом героизме», «об отдельных подвигах», в первую очередь коммунистов и комсомольцев, о потоке заявлений «от бойцов» с просьбой принять их в ряды Коммунистической партии. Например, приводились такие сведения: в разгар самых яростных боев между 3 и 10 августа на передовой подано было больше 200 заявлений. Может быть, вначале так и происходило, а затем – увольте…

Вероятно, в то время под Бельково появился среди красноармейцев забавный рассказ о солдате-украинце, перед боем написавшем заявление о вступлении в партию: «Якщо вбьють, прошу вважаты мэнэ коммунистом, а якщо ни, то ни…»

Один из типичных примеров политдонесений – липовый рассказ о герое-танкисте И.Воронцове, весьма далекий от реальности. Позже я часто видел, как политработники составляли политдонесения. Сколько в них присутствовало лжи! Скажите, о каком «потоке» заявлений можно писать, когда солдата гонят и гонят на немецкие пулеметы? Он просто не мог в те дни и ночи о чем-то размышлять, что-то понимать, что-то ощущать, кроме собственного бессилия и, очевидно, справедливой жалости к себе. Именно в этом, а не в политдонесениях и состояла правда.

Ни штабисты, ни политорганы в течение всей войны, и подо Ржевом и под Берлином, ни разу не сказали, не прокричали во весь голос о самом-самом главном: «Наступление без предварительного подавления всех основных огневых средств противника – недопустимо!» Между тем, к сожалению, ни в одной из операций Красной Армии Калининского и Западного фронтов (I, 1942, II.I, 1943) на ржевско-вяземском плацдарме это требование не было осуществлено. Отсюда – колоссальные потери и поражения. В то же время и одно из объяснений успешной немецкой обороны. Как нам всем – и генералам– и солдатам не хватало тогда умения воевать!

Обратим внимание на мемуары маршалов, генералов, командиров всех рангов, вышедшие в 60—70-е годы – сотни книг. В любой из них автор сетует на то, что не удалось подавить все огневые средства противника.

Несмотря на все сложности, о которых я рассказал, 12 августа, ближе к вечеру, два полка 220-й дивизии выбили немцев из Бельково, Свиньино и Харино. Это удалось сделать после ввода в бой для разгрома опорного пункта противника 2-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора П.Г.Чанчибадзе. (Эта дивизия единственная была снята из-подо Ржева летом 1942 года и отправлена под Сталинград) ¹⁸.

После каждого боя все больше редели полки, батальоны, роты. Когда подсчитали результаты, вот что вышло: в 376-м полку осталось 40 человек, в 653-м – 48, в 673-м – 64. Итого: 152 бойца и командира в трех стрелковых полках дивизии. К началу наступления в них насчитывалось почти 8000 человек ¹⁹.

Может быть, под Бельково и родилось страшное выражение – «одноразовый солдат». Откуда оно взялось, кто его придумал? Возможно, по аналогии «одноразовый шприц» или «одноразовый костюм» – для покойников? Суть заключается не в поисках аналогии, а в том, что солдат, попавший на передний край подо Ржевом, сразу чувствовал себя «покойником».

Возможно, то, о чем я поведал читателю, покажется бредовой фантазией. В подтверждение приведенных фактов приведу короткую выписку из «Информационного бюллетеня немецкой разведки» (январь 1942 года). Вот что в нем говорится: «Атаки русских проходят, как правило, по раз и навсегда данной схеме – большими людскими массами, несколько раз без всяких изменений. Наступающая пехота компактными группами покидает свои позиции и с большого расстояния устремляется в атаку с криком «ура!». Офицеры и комиссары следуют сзади и стреляют по отстающим… Благодаря превосходству в численности этот метод позволил добиться многих крупных успехов». Немецкий офицер в письме к родным так рассказал об атаках Красной Армии в августе под Киевом: «С расстояния 600 метров мы открыли огонь, и целые отделения в первой волне атакующих повалились на землю… Уцелевшие одиночки тупо шли вперед. Это было жутко, невероятно, бесчеловечно. Ни один из наших солдат не стал бы двигаться вперед. Вторая волна тоже понесла потери, но сомкнула ряды над трупами своих товарищей, павших в первой волне. Затем, как по сигналу, цепи людей начали бежать. С их приближением доносилось нестройное раскатистое «ура-а-а!»… Первые три волны были уничтожены нашим огнем… Натиск четвертой волны был более медленный: люди прокладывали путь по ковру трупов… Не буду скрывать, они испугали нас… Если Советы могут позволить себе тратить столько людей, пытаясь ликвидировать даже незначительные результаты нашего наступления, то как же часто и каким числом людей они будут атаковать, если объект будет действительно очень важным?»

Поэты-песенники в годы войны придумали высоко– патриотические тексты, а композиторы писали к ним хорошую музыку. Солдаты охотно пели эти песни, хотя знали, что многие из них далеки от суровой фронтовой действительности. Например – «Смелого пуля боится, смелого штык не берет» или «Не страшна нам бомбежка любая, помирать нам рановато – есть у нас еще дома дела» и т.д. и т.п. Война сурова и не всегда так бывает, как поется в песнях.

Древние мудрецы говорили: «Слепец не тот, кто не видит, а тот, кто не хочет видеть». Сколько среди командиров и комиссаров в годы войны я встречал усердных служак, потерявших драгоценное качество человека – «видеть», а значит, и сопереживать. Когда мы, офицеры, беседовали на эту тему, почти все, как правило, приходили к одинаковым выводам: «Кто бы позволил во фронтовой обстановке ослушаться, не выполнить приказ?» Выходит – мрачная беспросветность? Не совсем так. История сохранила в годы войны немало фактов и имен командиров и комиссаров, когда они отказывались гнать солдат, как «пушечное мясо», на немецкие пулеметы, двигать танки под бомбы или пушки противника. Увы, в боях за Ржев я не слышал о подобных фактах.

Мнение о командирах

Как расценить поведение комдива 220-й под Бельково? Неужели и он – бездушный служака, или, возможно, ему не следовало так «буквально» воспринимать указание командующего фронтом? Разве Поплавский не понимал, что и ведущий танк, и следовавшие за ним машины застрянут? Возможно, полковник растерялся, не нашел лучшего решения или, даже еще хуже, – струсил перед начальством? Сколько комдив положил людей и техники, а Бельково-то не взято. Он знал, что за эти и, может быть, еще большие потери, с него не спросят. «Мы за ценой не постоим!» – помните слова популярной песни? А вот за невыполнение приказа «любой ценой» придется держать строгий ответ.

Станислав Гилярович понимал: самое большое мужество и самый высокий порыв, как ни соображай, никогда не заменят боевую выучку и умелое ведение боя. Поэтому вряд ли он надеялся, что его бесстрашный, а по-моему, безрассудный, поступок приведет к успеху, ибо фактически на какое-то время оказалось потерянным управление дивизией. В его поступке, очевидно, сочетались как бы два начала: желание выполнить любой ценой приказ командующего фронтом и в то же время, как ему казалось, в своем поведении он увидел нечто важное, цельное, героическое. Так ли?

Несколько слов о командующем фронтом. Когда генерал-полковник спрашивает комдива: «Почему не используете приданную вам танковую бригаду?» – это звучит, извините меня, наивно. Все равно что спросить первоклашку, например: «Какое место в русском алфавите занимает буква «А»?» Чего стоит требование: «Вытаскивать танки!» Чистое лицемерие! Каким образом? Тягачами, которых нет, руками – под огнем противника? Иван Степанович Конев знал не хуже солдат реальную ситуацию на поле боя. Между тем его требование грозило уничтожением всей танковой бригады. Так оно и произошло. Мы же знаем, что ведущий танк, в котором находился комдив, управляемый лучшим танкистом, застрял, тот вынужден был срочно просить, чтобы его спасли!

Как же Конев оценил «подвиг» комдива? Не исключено, что подумал он о комдиве 220-й: «Дурак. Понял мои слова буквально, не сумел найти другого решения. Если испугался – это хорошо. «За битого – двух небитых дают» – так его учили еще в Первую мировую. Плохо то, что, сев в танк, полковник потерял управление дивизией».

Почему же Конев потребовал от комдива невозможное? Очевидно, хотелось Ивану Степановичу как можно скорее представить Верховному победную реляцию, а не смог. И он знал: за потери людей и техники Ставка с него не спросит, а вот за провал наступления, невыполнение ее Директивы – придется отвечать…

Заглянем ненадолго в 35-ю танковую бригаду. За первые десять дней боев бригада потеряла шестнадцать танков. Английские танки «Матильда» – не в счет. Понимая сложность применения танков в бездорожье, командир бригады подполковник Бурлыга доложил комдиву собственное мнение. Он сказал так: «Танк – не скотина. Понуканием машину не заставишь двигаться по болотистой местности». Вроде бы комдив согласился с разумным доводом, но на следующий день внезапно все переменилось. Станислав Гилярович потребовал от командира бригады самый лучший танк с самым опытным водителем. Вслед за ведущей машиной, где он сам займет место, приказал пустить в «дело» еще три.

Примерно через семь-восемь месяцев после боев под Бельково мне довелось встретиться с подполковником Сковородкиным, в то время он уже командовал 653-м полком. Я напомнил ему бельковскую эпопею, в частности эпизод со спасением комдива. Более мягкого и уравновешенного человека – не найти. Он, тяжело вздохнув, ответил: «Всего точно не помню, но ребят мы потеряли много. Немцы, всю ночь пуская осветительные ракеты, обложили нас со всех сторон минометным огнем. Двенадцать часов продолжался бой. Повезло Станиславу Гиляровичу. Отделался легким ранением, но приобрел славу, а вскоре и генеральские погоны».

Немцы, как покалеченные звери, зализывая раны, частично похоронив погибших, забрав раненых, оставили деревни и перешли на новую линию обороны. Что же собой тогда представлял противник? По показаниям пленных, опорный пункт защищал 481-й пехотный полк 256-й пехотной дивизии, которой командовал генерал-майор Донгаэр. В помощь полку был переброшен под Бельково запасной стрелковый батальон, в основном из новобранцев. Впервые его ввели в тяжелый бой 30 июля. Немецкая оборона насчитывала примерно 1200 солдат и офицеров, вооруженных минометами, пулеметами и автоматами. Их поддерживали авиация и артиллерия.

…И вдруг – тишина. Обрушилась она неожиданно на людей. Привыкнуть к ней трудно, будто никто не мог представить себе, что она когда-либо может наступить. Как понять, что ты выжил, вспомнить, что ты – человек! Когда это, наконец, произошло, то захотелось избавиться от вшей, помыться в бане, ощутить запах мыла, надеть чистое белье, постричься, получить новые сапоги, брюки, гимнастерку. Старые брюки и гимнастерки настолько износились и дурно пахли, что их носить больше было никак нельзя. Наконец выбросить грязные, вонючие, слипшиеся портянки. «Черт возьми, неужели такое возможно?» – спрашивали солдаты.

Начальство сделало все возможное, чтобы удовлетворить солдатские желания. Сколько их осталось – героев? Даже в последнем бою, 12 августа, 24 солдата погибли и 97 были ранены. Оставшихся в живых – а кого-то и посмертно – наградили. По этому поводу сказали приличные слова, дали поспать не под дождем, а в палатках, помыли, накормили, одели во все новое и отправили на переформирование. И все же, какие бы трудности ни преподносила жизнь, она прекрасна!

В заключение я посчитал целесообразным поместить письмо Николая Григорьевича Волкова, бывшего жителя Ржева, в газету «Ржевские вести». По своему содержанию, направленности и пафосу оно дополняет мои суждения о том, как не надо воевать! Посудите сами! Письмо приводится с небольшими сокращениями:

«Ко Дню Победы (6 мая 1999 года) в редакцию газеты «Ржевские вести» пришло письмо из Одесской области от бывшего ржевитянина, уроженца деревни Муравьево Волкова Николая Григорьевича, в котором он обращается к авторам книги «На Ржевском рубеже» И.З.Ладыгину и Н.И.Смирнову:

Уважаемые Игорь Зиновьевич и Николай Иванович, здравствуйте! Летом прошлого года был в отпуске у брата в деревне Муравьево, что подо Ржевом. Он дал мне книгу, написанную Вами о дорогом моему сердцу городе Ржеве, о Ржевской битве. Спасибо Вам за вашу прекрасную книгу, за память о тех, кто отдал жизни за наш город, за землю нашу, за нас всех.

В ту пору мне было 10 лет, и я помню многое из того, что происходило в деревне с момента ее оккупации немцами, возможно, и с определенной долей детской фантазии. На родине я не живу с 1943 года, так как оказался в детском доме.

Читаешь книги о Великой Отечественной войне, знакомишься с ее документами, которые скрывались от нас долгое время, и думаешь: когда же научимся любить и беречь нашего солдата? Заботиться о нем так, как это делали великие полководцы Суворов и Кутузов. Некоторые военные историки приводят соотношение погибших во многих сражениях 10:1 не в нашу пользу. Что может красноречивей подтверждать то, что гнали солдата на неоправданную и верную гибель. А потом писали статьи о его подвиге и геройстве. Сколько лжи и неправды написано по этому поводу, сколько устроено показухи. И прав писатель Астафьев, сказавший, что мы залили своей кровью, завалили врагов своими трупами, потому что воевать не умели, воевали числом, не жалея солдата. И вы совершенно правы, когда пишете о том, что подо Ржевом часто были не бои, а бессмысленное избиение, уничтожение наших бойцов, и приводите яркие примеры. Почему Лелюшенко, командующий 30-й армией, посвятил 23 строчки боям подо Ржевом, ответить нетрудно. Он виноват сам во многом, но боялся за свою судьбу, боялся признаться, как и многие другие военачальники. Из разговоров ветеранов, воевавших под его началом, неоднократно слышал, что был он груб и равнодушен к судьбе солдата ²⁰.

Читая в вашей книге «На Ржевском рубеже» статью «Через огненный коридор», задаешь вопрос, как же С.Г.Поплавский, оставив более трех тысяч воинов своей 185-й стрелковой дивизии убитыми возле деревни Толстиково, за которую велся бой, словом не обмолвился об этом в своих скупых воспоминаниях, будто бы и не было ничего. Думается, что эти напрасные жертвы на его совести, потому и не пишет об этом ²¹.

Операция явно была не подготовлена. Вы же пишете, что наступление частей армии проводилось чаще всего без поддержки танков, самолетов, артиллерии в неимоверно трудных условиях: глубокий снег, мороз до 30 градусов, невозможность обогреться и высушить обмундирование. Подвоз боеприпасов, продовольствия и медикаментов со складов, находившихся в десятках километров севернее, не обеспечивал нужд армии и т.д. Сказано справедливо. Это явилось одной из причин неудачи при попытке взять Ржев 17—20 января 1942 года. Как же могли освободить город, превращенный немцами в неприступную крепость с большим количеством войск и техники, измотанные в боях голодные солдаты, вооруженные винтовкой, сухарем и красным знаменем? Это же явное преступление! Ведь целый год потом пришлось стоять у стен города и продолжать устилать ржевскую землю трупами наших солдат. Да разве мало подобных преступлений перед простым солдатом допущено недальновидными, бездарными военачальниками! Ведь война есть война, она все спишет. Главное в ней – результат, а победителей не судят.

Еще я хочу рассказать о происшедшем под Толстиковым и на поле возле него. Наступающими частями 185-й стрелковой дивизии была занята деревня Толстиково, в которой размещался немецкий продовольственный склад с наличием в нем шнапса, пекарня. Можно сказать, немцы без боя сдали ее с расчетом на то, что измученные голодные русские обязательно воспользуются возможностью поесть и выпить, ведь мороз 30 градусов. Этот расчет немцев сработал четко. Немцы вызвали из Ржева большой танковый десант, который всю ночь шел через нашу деревню. В самой деревне Муравьево около домов, задворки которых глядели на железнодорожное полотно Москва—Рига, а за ним на хребтовское поле и Толстиково, были установлены минометы, ведшие интенсивный огонь по наступающим нашим войскам. Минометы с расчетами были замаскированы снежной стеной высотой в человеческий рост. Два миномета стояли и около нашего дома. Отстрелявшись, немцы приходили к нам греться и выходили опять вести стрельбу. На боевые позиции им приносили горячий гороховый суп со свининой, хлеб, какао. Вдоль железнодорожного полотна в кустах немцы установили пулеметы и косили наших бегущих в атаку бойцов, а танки накрывали огнем осколочных снарядов все поле. Бой шел почти целый день. К вечеру стало тихо. Немецкие танки, опять же через нашу деревню, возвращались в Ржев.

Деревенский немецкий госпиталь был переполнен ранеными, которых привозили вечером и ночью из-под Толстикова. На другой день немцы подбирали своих убитых и закапывали за деревней на своем новом кладбище. Всех наших раненых добивали, когда собирали своих. С убитых наших воинов немцы снимали теплую одежду: шапки, полушубки, валенки, рукавицы. Снег накрыл белым саваном тела погибших до апреля 1942 года.

Весной немцы заставили жителей Толстикова и Муравьева закопать трупы. Могилами им служили воронки от авиабомб и снарядов. Я ходил с отцом (он погиб только осенью 1942 года) на это поле и видел жуткую картину результатов того боя. Еще не совсем разложившиеся трупы воинов лежали в разных позах и в большинстве своем совершенно голые; многие без обеих ног. У большинства вместо винтовок рядом лежали колья от изгороди. В силу возраста, я многого тогда не понимал, что видел. Оказывается, что их лишили ног и сняли с них нижнее белье наши же соотечественники-мародеры из нашей и ближайших деревень. Они приходили на это поле, отрывали из-под снега трупы, снимали с них белье, а у тех, у кого немцы не сняли валенки, потому что они примерзли к ногам, отрубали топором ноги вместе с валенками, приносили домой, отпаривали в банях, ноги выбрасывали, а валенки носили или вместе с постиранным снятым с трупов бельем меняли на соль, картошку, хлеб в дальних деревнях.

Я долго сомневался в правоте своих выводов по этому поводу. Взрослые, не видевшие всего этого, говорили мне, что это всего лишь фантазии 10-летнего ребенка. И вот я приехал в гости к своей старшей сестре Марии, живущей в Московской области. Ей 87 лет, она бодрая и память – дай бог каждому в этом возрасте. Она жила в деревне всю оккупацию вместе с сыном и двумя своими маленькими дочками. Позже две девочки умерли от голода. В разговоре со мной на тему войны, оккупации и о событиях тех дней в нашей местности назвала мои «фантазии» чистейшей правдой. «Колья около солдат лежали потому, что в момент атаки они были пьяны, – сказала она, – позабыли, где их винтовки, а в атаку надо идти». Сказала и почему солдаты лежали голые. «Однажды, – говорит она мне, – с приятельницей решили и мы сходить на подобный «промысел». Вышли за деревню и говорим друг другу: «Слушай, куда мы идем, кого раздевать-то будем?»

И повернули обратно. До сих пор она не может себе этого простить. Утирая горькие старческие слезы вдовы, говорит: «Ведь и мой Петенька вот так же где-то лежал погибший, и я не представляю, чтобы его кто-то раздел догола». Она до сих пор так и не знает о судьбе своего мужа Петра Равнова, пропавшего якобы без вести.

Уважаемые Игорь Зиновьевич и Николай Иванович, наверное, прочитав вашу книгу, вам пишут многие, и особенно те, кто как-то причастен к тем событиям. Эту книгу нельзя прочитать и забыть. Она должна быть пропитана слезами, несмотря на то что прошло с тех пор много времени.

С уважением к вам, работающий пенсионер, 67-летний слесарь Ильичевского морского торгового порта – Волков Николай Григорьевич.

До свидания».

Послесловие

Два мира – две системы. В американской армии, равно как и в британской, офицеры обязаны были заботиться о сбережении жизни подчиненных, иначе их неминуемо сместили бы с постов и отдали бы под суд.

В Красной Армии самым страшным преступлением было невыполнение заведомо невыполнимого, порой преступного, приказа вышестоящего начальника. Ослушнику грозит немедленный расстрел или, что почти то же самое, отправка в штрафбат – свой начальник был страшнее противника. Именно поэтому, по оценке Меллентина, советские «командиры младшего и нередко среднего звена страдали нерасторопностью и неспособностью принимать самостоятельные решения. Из-за суровых дисциплинарных взысканий они боялись брать на себя ответственность. Шаблон в подготовке командиров мелких подразделений приводил к тому, что они приучались не выходить за рамки уставов и наставлений, лишались инициативы и самостоятельности, что является очень важным для хорошего командира. Стадный инстинкт у солдат настолько велик, что отдельный боец всегда стремится слиться с «толпой». В этом инстинкте можно видеть корни как паники, так и величайшего героизма и самопожертвования».

Скованность оперативного и стратегического мышления командного состава Красной Армии с лихвой компенсировалась бессмысленными, убийственными лобовыми атаками. Красиво это сформулировал маршал Баграмян: «Приходилось полагаться на главное – несгибаемую силу духа наших людей, на то, что для них не существует невыполнимых задач». Поэтому, дескать, и ставились войскам с удивительной настойчивостью явно нереальные задачи.

В западных армиях солдаты и командиры отказались бы выполнять приказ идти в наступление на минные поля и наверняка добились бы судебного разбирательства и смещения командира. Советские бойцы, напротив, хорошо знали, что жаловаться на начальство – гиблое дело. Что значит рядовой боец в армии, где маршалы бьют по морде генералов, генералы – полковников, а командиров дивизий расстреливают без суда перед строем. «Добряк» Конев предпочитал вразумлять подчиненных палкой. Вспоминает генерал-полковник Г.Ф.Байдуков, командовавший авиадивизией в составе Калининского фронта: «…вызвали на Военный совет фронта. Прибыли. Из избы выходит Матвей Захаров, начальник штаба, будущий Маршал Советского Союза, вытирает кровь из носа: «Ударил, сволочь!»

Глава четвертая
Любимое животное товарища Сталина – Козлик! Личные фронтовые зарисовки

«Жил-был у бабушки серенький козлик,

Вот так, вот так – серенький козлик,

Бабушка козлика очень любила.

Вот так, вот так – очень любила.

Напали на козлика серые волки,

Вот так, вот так – серые волки,

Оставили бабушке – рожки да ножки —

Вот так, вот так:

Серенький козлик».

Детская песенка

Появление пьесы «Фронт»

В своих воспоминаниях маршал И.С. Конев рассказывает случившуюся с ним любопытную историю ²². «Однажды летом сорок второго года, – пишет маршал, – вдруг Сталин звонит ко мне на фронт и спрашивает:

– Можете ли Вы приехать?

– Могу.

– Приезжайте.

Я был тогда на Калининском фронте. Взял самолет, прилетел в Москву. Являюсь к Сталину. У него Жуков и, не могу вспомнить, кто-то еще из нашего брата. Сталин с места в карьер спрашивает меня:

– Пьесу Корнейчука «Фронт» в «Правде» читали?

– Читал, товарищ Сталин.

– Какое Ваше мнение?

– Очень плохое, товарищ Сталин.

Чувствую, что не попадаю в тон настроения, но уже начал говорить – говорю дальше. Говорю, что неправильно, вредно так высмеивать командующего фронтом. Если плохой командующий – в вашей власти его снять, но, когда командующего фронта шельмуют, высмеивают в произведении, напечатанном в «Правде», это уже имеет не частное значение, речь идет не о каком-то одном, это бросает тень на всех. Сталин сердито меня прервал:

– Ничего Вы не понимаете. Это политический вопрос, политическая необходимость. В этой пьесе идет борьба с отжившим, устарелым, с теми, кто тянет нас назад. Это хорошая пьеса, в ней правильно поставлен вопрос.

Я сказал, что, по-моему, в пьесе много неправды. В частности, когда Огнев, назначенный вместо командующего фронтом, сам вручает ему предписание о снятии и о своем назначении, то это, с точки зрения любого военного, не лезет ни в какие ворота, так не делается. Тут у меня сорвалась фраза, что я не защищаю Горлова, я скорей из людей, которых подразумевают под Огневым, но в пьесе мне все это не нравится. Тут Сталин окончательно взъелся на меня:

– Ну да, Вы Огнев! Вы не Огнев, Вы зазнались. Вы уже тоже зазнались. Вы зарвались, зазнались. Вы военные, вы все понимаете, вы все знаете, а мы, гражданские, не понимаем. Мы лучше вас это понимаем, что надо и что не надо.

Он еще несколько раз возвращался к тому, что я зазнался, и пушил меня, горячо настаивая на правильности и полезности пьесы Корнейчука. Потом обратился к Жукову:

– А Вы какого мнения о пьесе Корнейчука?

Жукову повезло больше, чем мне: оказалось, что он еще не читал этой пьесы, так что весь удар в данном случае пришелся по мне.

Однако – и это характерно для Сталина – потом он дал указание: всем членам военных советов фронтов опросить командующих и всех высших генералов, какого они мнения о пьесе Корнейчука. И это было сделано. В частности, Булганин разговаривал с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: «Я бы не знаю что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это бездарная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу». Ну, это, разумеется, пошло в донесение.

В следующий мой приезд в Москву Сталин спрашивает меня, кто такой Камера. Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта, с большими заслугами в прошлом, и таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись все немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог бы ему дорого обойтись».

В приведенной истории три персонажа: Верховный Главнокомандующий, драматург Александр Корнейчук и командующий Калининским фронтом – И.С. Конев. Прежде чем оценивать поступки наших героев, вероятно, целесообразно рассказать о событиях, связанных с появлением самой пьесы, о ее содержании и реакции на нее различных кругов общества.

Пьеса «Фронт» появилась на общественном горизонте страны в один из самых критических периодов войны. 28 июня 1942 года двухмиллионная германская армия приступила к новой летней кампании. Два противостоящих ей советских фронта, не выдержав мощного натиска, рухнули. Время для наступления немецкое командование выбрало удачно: накануне советские войска понесли два крупных поражения – в Крыму и под Харьковом.

Верховный вновь, как и в 41-м, просчитался в определении выбора противником стратегического направления наступления. Сталин был твердо уверен, что Гитлер предпримет наступление на Центральном фронте и попытается овладеть Москвой. Поэтому Ставка по его указанию сосредоточила на этом участке фронта основные резервы Красной Армии.

Находясь в это время подо Ржевом, мы, солдаты, остро переживали падение Крыма, немыслимо жестокий штурм Севастополя, харьковскую катастрофу и стремительный бросок фашистских танковых армий через донские степи к Сталинграду. Подумать только – всего за двадцать дней немецкие войска продвинулись на 600 километров, дошли до Волги, оказались на подступах к Сталинграду.

Верно, многие подробности тех драматических событий до нас доходили с опозданием, отрывочно, или вообще мы о них не знали. Что-то подсказывал «солдатский телеграф». Все равно на сердце было тревожно. Понимали без всяких подсказок – над страной нависла большая угроза.

Чтобы выбраться из отчаянного положения, в котором оказалась Красная Армия, Сталин в 42-м и в начале 43-го года осуществил три крупных политических и организационных акта. Издал приказ № 227 «Ни шагу назад!» (28-го июля 1942 года). Ликвидировал в Красной Армии институт комиссаров, который просуществовал в ней с отдельными перерывами с 1918 по 1942 год, т.е. почти двадцать четыре года. На всех армейских уровнях ввел единоначалие и установил единые звания (9 октября 1942 года). И, наконец, ввел офицерские звания и погоны.

На фоне происходящего, за чем пристально следили люди в России и на Западе, в Москве случилось событие – вроде бы ничем не примечательное, обычный литературный факт. Но оно вызвало огромный общественный резонанс в стране, в армии и за рубежом. На страницах «Правды» – газеты Центрального Комитета партии – с 24 по 27 августа 1942 года в четырех номерах неожиданно для всех была напечатана в полном виде пьеса Александра Корнейчука «Фронт».

Сразу же возник вопрос: почему вдруг главная партийная газета оказала столь «великую честь» этой пьесе?» Все понимали, что публикация пьесы на страницах «Правды» оказалась бы немыслимой без подсказки самой высокой инстанции. Но то, что произошло вслед, многое, но не все объясняло.

Произошло невообразимое. В обсуждение пьесы «в плановом порядке» партийные органы вовлекли широкие массы населения, печать, радио, армию. Отдельные отрывки читали с эстрады. Лучшие театры поставили пьесу на своих сценах. Среди них – три ведущих московских театра: МХАТа, Малый Академический театр, Центральный театр Красной Армии. Роли героев пьесы играли знаменитые актеры.

Я просмотрел зарубежные отклики о вышедшей пьесе, что было о ней сказано. Среди них особенно интересными и оригинальными показались два очерка: «Вокруг Фронта» и «На общественном фронте», напечатанные в журнале «Социалистический Вестник». Их автор – литературный критик – Вера Александрова. В них сказано больше правды, чем в официальной советской печати, а главное – высказана верная мысль о том, «кто» и «что» стоит за пьесой ²³.