Kitabı oxu: «Воспрянь от рабства. Автобиография»

Этот том посвящен моей жене Маргарет Джеймс Вашингтон и моему брату Джону Х. Вашингтону, чье терпение, верность и трудолюбие во многом способствовали успешной работе института Таскиги

Предисловие

Этот том является результатом серии статей, посвященных случаям из моей жизни, которые были опубликованы одна за другой в журнале «Аутлук»*¹. По мере того, как они появлялись в этом журнале, я постоянно удивлялся количеству обращений ко мне со всех уголков страны с просьбой навсегда сохранить статьи в виде книги. Я очень благодарен «Аутлук» за разрешение удовлетворить эти просьбы.

Я пытался рассказать простую, откровенную историю, без прикрас. Я сожалею лишь о том, насколько несовершенной была моя попытка сделать то, что я пытался сделать. Большая часть моего времени и сил уходит на работу в Педагогическом и Индустриальном Институте Таскиги*, а также на поиски средств, необходимых для поддержки этого учреждения. Многое из того, о чем я рассказал, было написано в поезде, в гостиницах или на вокзалах, пока я ждал поездов, или в те редкие моменты, которые мне удавалось выкроить из плотного рабочего графика в Таскиги. Без кропотливой работы и великодушной помощи господина Макса Беннета Трашера* я не смог бы достичь сколь-либо удовлетворительного результата.

Букер Т. Вашингтон

Введение

Подробности ранней жизни мистера Вашингтона, откровенно изложенные в книге «Воспрянь от рабства», не дают полного представления о его образовании. Он действительно получил образование, доступное цветному молодому человеку в Хэмптоне, о чем и написано в автобиографии. Но читатель не сможет сделать из этого вывод о его интеллектуальном наследии, поскольку для самого мистера Вашингтона это, возможно, не столь очевидно, как для человека со стороны. Правда в том, что в самый восприимчивый период жизни он прошел весьма необычную подготовку, которую посчастливилось получить лишь немногим представителям его поколения. Для понимания важности этого образования нужно начать с Гавайских островов, за полвека или более до настоящего момента². Там Сэмюэл Армстронг*, чьи родители были миссионерами, заработал достаточно денег, чтобы оплатить свою учебу в американском колледже. Вооружившись этой небольшой суммой и подобающей делу серьезностью, он поступил в Уильямс Колледж*, ректором которого был Марк Хопкинс*. В то время в Уильямс Колледже было много хорошего для молодежи, как и сегодня, но самым главным преимуществом этого учебного заведения была сильная личность его знаменитого ректора. Не каждый студент способен извлечь пользу из общения с великим учителем, но, возможно, под влияние доктора Хопкинса никогда прежде не попадал ученик, способный научиться столь многому у своего наставника. Армстронг жил в семье ректора Хопкинса, и такое обучение никак нельзя назвать обычным; этот опыт непосредственно повлиял на формирование его собственного волевого характера, оригинальность и силу которого мы только начинаем осознавать.

В свою очередь, Сэмюэл Армстронг, основатель Хэмптонского института*, стал заниматься просвещением молодежи. Ему приходилось работать с очень сырым материалом, и, несомненно, большинство его учеников не смогли получить от него величайших уроков; но так же, как он сам когда-то был исключительно восприимчивым учеником доктора Хопкинса, так и Букер Вашингтон* стал его на редкость способным учеником. Таким образом, на становление личности мистера Вашингтона оказали влияние миссионерский пыл Новой Англии* и сила одной из наиболее выдающихся фигур в современном образовании, а также всеохватывающие моральные принципы самого генерала Армстронга. Эти влияния и по сей день легко прослеживаются в характере Букера Вашингтона теми людьми, которые знали доктора Хопкинса и генерала Армстронга.

Я получил представление о характере мистера Вашингтона из очень простого инцидента много лет назад. Я никогда его не видел и мало что о нем знал, кроме того, что он был директором школы в городе Таскиги, штат Алабама. У меня был повод написать ему письмо, в котором я обратился к нему «Ваше преподобие Букер Т. Вашингтон». В его ответе не было упоминания о моем обращении к нему, как к священнослужителю. Но когда в своем следующем письме я продолжил обращаться к нему подобным образом, в его ответном письме был постскриптум: «Я не претендую на титул “Ваше преподобие”». Я был знаком с большинством цветных людей, которые являлись в то время выдающимися лидерами своей расы, но все они были либо политиками, либо священнослужителями; и я не слышал ни об одном директоре крупной школы для цветных, который не был бы проповедником. «Новый тип человека в цветном мире, – сказал я себе, – новый тип человека, несомненно, если он рассматривает свою задачу как экономическую, а не богословскую». Я написал ему письмо с извинениями за то, что принял его за священнослужителя.

Когда я впервые приехал в Таскиги, меня попросили выступить с обращением к школе в воскресенье вечером. Я сидел на платформе в большой часовне и смотрел на тысячу цветных лиц, а хор из ста, а то и более человек позади меня пел знакомую религиозную песню, и все присутствующие с удовольствием присоединились к хору. Я был единственным белым человеком в помещении. Эта сцена и пение произвели на меня неизгладимое впечатление. Мистер Вашингтон встал и попросил их петь одну за другой старые песни, с которыми я был знаком всю свою жизнь, но я никогда раньше не слышал этих песен в исполнении тысячи голосов, и тем более из уст образованных чернокожих. Я ассоциировал их с черными прошлого, а не с черными, которые стремились достичь лучшего положения. Мне на ум приходили образы плантации, хижины, раба, а совсем не вольноотпущенника, стремящегося получить образование. Но на плантации и в хижине эти песни никогда не пели так, как их пела эта тысяча студентов. Я вспомнил все старые плантации, которые мне доводилось видеть, вся история чернокожих пронеслась у меня в голове; и я как никогда прежде ощутил невыразимый пафос их жизни, нашедший отражение в этих песнях.

Чего ждать от будущего? Передо мной были амбициозные юноши и девушки, которые трудились с усердием, которое может посрамить студентов большинства учебных заведений. Еще одна песня взмыла под своды часовни. И как только наступила тишина, я оказался перед этим необычайным скоплением людей, думая не о них, а о той долгой и безотрадной главе в истории нашей страны, причиной которой стала одна существенная структурная ошибка отцов-основателей Республики. Я думал об извечной серьезной проблеме, вызвавшей ожесточенные споры у целых поколений государственных деятелей, из-за нее сражался миллион человек, и она настолько мешала развитию огромного количества англичан в южных штатах, что они на сто лет отстали от своих товарищей во всех других частях света – в Англии, Австралии, северных и западных штатах; я думал о той мрачной тени, что легла на каждого государственного деятеля с широкими взглядами от Джефферсона до Линкольна. Тысячи молодых мужчин и женщин, окружающих меня, стали жертвами этой проблемы. Я тоже был ее невинной жертвой. Вся страна пострадала от этой фундаментальной ошибки – ввоза чернокожих рабов из Африки в Америку. Я твердо придерживался своего главного убеждения, что Республика обязана решительно отстаивать принцип справедливого голосования; но я вспомнил, к какому ужасному беспорядку привела Реконструкция; я вспомнил о низком уровне жизни общества во всех «черных» штатах. Кажется, что все усилия филантропов потерпели неудачу, все попытки пресечь случаи жестокого обращения имеют сомнительную ценность, а расовые трения, по ощущениям, лишь усилились. Вот она, вековая проблема со всем своим изобличительным пафосом, – сидит и поет передо мной. Кого следует жалеть больше, этих невинных жертв давней несправедливости или меня и таких, как я, кто унаследовал эту проблему? Я давно отбросил в сторону иллюзии и теории и был готов встретиться с фактами лицом к лицу и сделать всё, на что способен человек во имя Господа, чтобы избавить следующее поколение от этого тяжкого бремени. Но двадцать лет практически бесполезных размышлений, наблюдений и чтения камнем лежали у меня на душе, ведь старые проблемы никуда не исчезли, а новые прибавились. И вдруг мне стало ясно, что выход из целого столетия неудач предложил человек, который стоял рядом со мной и знакомил меня с этой аудиторией. Люди, сидящие передо мной, – это тот материал, с которым он работает. Всё, что меня окружает, – бесспорное доказательство того, что он нашел естественную линию развития. Он указал направление, в котором нужно двигаться. Время, терпение, поддержка и труд сделают всё остальное.

Именно тогда я, как никогда раньше, осознал патриотическую ценность работы мистера Вашингтона. Именно этого представления о его деятельности и о нем самом я с тех пор и придерживаюсь. Именно на этом основано его право на нашу благодарность.

Можно научить чернокожего читать, будь то на английском, греческом или иврите, но красивыми словами сыт не будешь. Можно заставить чернокожего работать – это то, к чему с одной стороны его принуждал хозяин, а с другой – голод; но и то и другое привело Юг к той жизни, которую мы видим там сейчас. Однако научить чернокожих выполнять свою работу искусно, как это делали люди всех рас, которые многого добились, способствовать тому, чтобы они получили образование и стали сильными личностями, и, что самое важное, сделать так, чтобы чернокожие обучали других чернокожих тому, чему научились сами с миссионерским рвением, способным затмить любые обычные филантропические усилия – значит кардинально изменить экономическую основу жизни и характер народа.

Сам план не новый. Он был разработан в Хэмптонском институте, но в Хэмптоне это сделали белые. На самом деле план не раз был изложен в теории теми, кто внимательно изучает жизнь Юга. На самых эффективно управляемых плантациях ремеслам обучали и во времена рабства. Тем не менее Таскиги – это совершенно новая глава в истории чернокожих и в истории самой сложной проблемы, с которой нам когда-либо приходилось сталкиваться. Этот институт не только делает «плотника из человека; он делает человека из плотника». Поэтому в определенном смысле Таскиги имеет большую ценность, чем любое другое учебное заведение для мужчин и женщин от Кембриджа до Пало-Альто. Это практически единственное место, о котором можно сказать, что оно прокладывает дорогу в новую эпоху для значительной части населения страны.

Разработать план на бумаге или на расстоянии – это одно дело. Для белого человека составить такой план – тоже не проблема. Разработать подобный план для цветного на Юге, где в период его создания он неизбежно сталкивался с непониманием как со стороны своего собственного народа, так и белых, и где ему на каждом шагу приходилось подстраиваться под напряженные расовые отношения – это совершенно иное и намного более сложное дело, и страна еще долго будет признательна человеку, который справился с этой задачей.

Эта задача не была и не является исключительно образовательной. Любой может обучить мальчиков ремеслам и дать им начальное образование. Так поступали с самого начала существования цивилизации. Но эту задачу предстояло выполнить с использованием наисырейшего сырья в рамках цивилизации доминирующей расы, и не преступая при этом расовые и социальные границы, которые играют определяющую роль в обществе. Это необходимо было сделать на благо всего общества. Более того, задачу пришлось выполнять без помощи местных жителей, в условиях крайней нищеты, прося милостыню, и вопреки невежеству одной расы и предрассудкам другой.

Прежде никому не доводилось сталкиваться с более сложным вызовом, с задачей, которая потребовала бы столько мудрости, для того чтобы сделать всё правильно. Таким образом, истинным мерилом успеха мистера Вашингтона является не то, что он преподает в Таскиги, и даже не получение пожертвований от филантропов издалека, а то, что он добился искреннего признания ценности своего труда от каждого белого южанина, обладающего сильным характером и мудростью, и даже от тех, кто до сих пор придерживается мнения, что простое книжное образование для чернокожих жителей Юга в нынешних условиях является абсолютным злом. Эффективность идеи Хэмптон-Таскиги является неоспоримым доказательством ценности демократических институтов, даже несмотря на непреодолимые трудности.

Рассмотрим изменения, которые произошли за двадцать лет в обсуждении проблемы чернокожих. Два или три десятилетия назад социальные философы и статистики, а также благонамеренные филантропы все еще говорили и писали о депортации чернокожих, или об их поселении на ограниченной территории, или о том, что они расселились по всем частям Союза*, или о том, что черные деградируют из-за пренебрежительного отношения к своим детям, или о том, что их скоро станет так много, что они вытеснят белых с Юга, а также о другой полнейшей ерунде. Ответом на эту критику стало внедрение простого плана обучения неблагополучных классов обеих рас по системе Хэмптон-Таскиги. В известном смысле «проблема» исчезла. В будущем скорость развития населения и земель Юга будет зависеть от скорости развития такого рода обучения. Именно это изменение взглядов и является подлинным мерилом работы мистера Вашингтона.

Вклад черного населения Америки в литературу колоссален – начиная с политических выступлений и аболиционизма до романов «Хижина дяди Тома» и «Хлопок – король»* – огромное количество книг, на чтение которых многие люди (и я в том числе) потратили лучшие годы своей жизни; но единственные произведения, которые я прочел второй раз или когда-либо захочу прочесть снова из всего этого длинного списка книг (большинство из которых написаны скучными и неуравновешенными «реформаторами»), – это «Сказки дядюшки Римуса»* и «Воспрянь от рабства», ибо это дейсвительно великая литература о жизни чернокожих. В одной книге собрано всё лучшее из прошлого, другая – предрекает лучшее будущее; и авторы этих произведений – единственные люди, писавшие с той полной откровенностью, идеальным знанием и исключительным достоинством, которые иначе можно назвать гениальностью.

Мистер Вашингтон завоевал всемирную славу в раннем возрасте. Думаю, что история его собственной жизни уже переведена на большее количество языков, чем любая другая американская книга; и я полагаю, что круг влиятельных людей, с которыми он лично знаком, у него шире, чем у любого ныне живущего человека.

То, как Букер Вашингтон преподает в Таскиги, – уникально. Он читает своим лучшим ученикам лекции по искусству правильной жизни, которые основаны не на учебниках, а на жизненном опыте, а затем отправляет их в деревни, где они встречаются с негритянскими семьями. Такой студент вернется с подробнейшим отчетом о том, как живет семья, с которой он встречался, каков ее доход, что в ней делают хорошо, а что плохо; и сможет объяснить ей, как улучшить свою жизнь. Такой ученик составит конкретный план по улучшению положения этой отдельно взятой семьи, исходя из имеющихся у нее ресурсов, и, если он умен, получит больше пользы от этого опыта, чем от всех книг по социологии и экономике, которые когда-либо были написаны. Я разговаривал с юношей из Таскиги, который провел такое исследование, и не мог удержаться от того, чтобы сравнить его знания и энтузиазм с тем, что я слышал в аудитории университета для чернокожих в одном из городов Юга, где руководствовались идеей о том, что учеба в колледже спасет душу. Здесь класс декламировал урок из заумного учебника по экономике, механически повторяя заученные фразы с такой очевидной неспособностью усвоить материал, что было жаль потраченных впустую усилий.

Много лет назад я спросил мистера Вашингтона, что он считает самым важным результатом своей работы, и он ответил:

«Я не знаю, что поставить на первое место, эффект от работы Таскиги на чернокожего или его влияние на отношение белого человека к черному».

Разрыв между расами в условиях плохой системы образования быстро увеличивался. Под влиянием идеи Хэмптон-Таскиги белые и черные начали больше симпатизировать друг другу, их отношения стали более достойными и полезными. По мере того как чернокожий обретает экономическую независимость, он начинает играть активную роль в жизни Юга, и таким образом получает признание со стороны белых. И это заложено в самой природе вещей. В этом нет ничего искусственного. Это совершенно естественный путь развития. И белые южане не только признают этот путь, но и копируют его при обучении неблагополучных групп населения своей собственной расы. Так вышло, что школа стала оказывать более прямое и продуктивное воздействие на жизнь Юга, чем где бы то ни было в стране. Образование не находится в отрыве от реальности – это не «система», не философия, это самое что ни на есть непосредственное обучение тому, как жить и как работать.

Сказать, что мистер Вашингтон снискал благодарность всех думающих белых южан, – значит сказать, что при работе над серьезной конструктивной задачей он проявил величайшую житейскую мудрость, ибо ни один план по развитию вольноотпущенников не смог бы увенчаться успехом, если бы противоречил мнению южан. Заручиться поддержкой южан и оказывать вляние на формирование их мнения было неотъемлемой частью работы Букера Вашингтона. Он настолько хорошо справился с этой сложной задачей, что заслужил искреннее и глубокое уважение Юга. Однажды мистер Вашингтон сказал мне, что помнит тот день, и вспоминает его с благодарностью, когда стал относиться к белому южанину так же, как он относится к белому северянину. Это – добрый знак для нашей общей страны, что настало время, когда мистера Вашингтона и его работу стали так же высоко ценить на Юге, как и в любой части Союза. Я думаю, что ни одному нашему современнику не удалось добиться более значительного успеха; и это стало возможным благодаря высоким моральных принципам и волевому характеру человека, который оказал огромную услугу нации.

Уолтер Х. Пейдж*

Глава I. Раб среди рабов

Я родился рабом на плантации в округе Франклин, штат Вирджиния. Точного места и времени своего рождения я не знаю, но где-то и когда-то я должен был появиться на свет. Насколько мне удалось узнать, это случилось неподалеку от почтового отделения под названием «Гейлс Форд»* в 1858 или 1859 году. Я не знаю ни месяца, ни дня моего рождения. Мои самые ранние воспоминания – это плантация и кварталы рабов – последние были частью плантации, где находились хижины невольников.

Моя жизнь началась посреди самого убогого, запущенного и удручающего окружения, но не потому, что мои хозяева были особенно жестоки по сравнению с другими, напротив, они отнюдь не были такими. Я родился в типичной негритянской хижине, площадью четырнадцать на шестнадцать квадратных футов, и жил там с матерью, братом и сестрой вплоть до окончания Гражданской войны*, когда всех нас объявили свободными.

О своем происхождении я практически ничего не знаю. Когда я жил в квартале рабов, да и позднее тоже, я слышал, как цветные люди шепотом рассказывали о пытках, которым подвергались рабы, и в том числе, несомненно, мои предки по материнской линии, пока рабовладельческий корабль вез их из Африки в Америку. Из своей семьи я не знал никого, кроме матери. Но у нее, насколько мне известно, были сводный брат и сводная сестра. Во времена рабства семейной истории и семейным архивам не придавали большого значения, по крайней мере в семьях чернокожих. Моя мать, по всей видимости, приглянулась какому-то плантатору, который впоследствии стал моим и ее хозяином. Когда она пополнила ряды рабов на плантации, это привлекло не больше внимания, чем покупка новой лошади или коровы. О своем отце я знаю еще меньше, чем о своей матери. Даже его имени я не знаю. Ходили слухи, что он был белым человеком, который жил на одной из близлежащих плантаций. Кем бы ни был мой отец, он ни капельки не интересовался мной и не принимал участия в моем воспитании, но я не виню его в этом. Он просто был еще одной несчастной жертвой института, который в то время, к несчастью, был навязан ему страной.

Хижина была не только местом, где мы жили, но и использовалась в качестве кухни для всей плантации, где мать работала кухаркой. Окна в хижине были без стекол – это были простые отверстия в стене, которые пропускали как солнечный свет, так и холодный, промозглый зимний воздух. Внутрь входили через дверь (точнее, через нечто, называемое дверью) – ненадежные петли, на которых она висела, и большие щели в ней, не говоря уже о том, что она была слишком маленькой, делали хижину крайне неуютной. Помимо отверстий в стене, в правом нижнем углу комнаты находилось еще одно – «кошачий лаз», который был практически в каждом доме или хижине в Вирджинии в довоенный период.

«Кошачий лаз» – это квадратное отверстие, размером примерно семь на восемь дюймов, предусмотренное для того, чтобы кошка при желании могла беспрепятственно входить и выходить из дома ночью. В нашем случае я никогда не мог понять целесообразность такого лаза, поскольку в доме и так было с полдюжины дыр, куда могла запросто пролезть кошка. Полом в хижине служила голая земля, а в центре была большая яма, прикрытая досками, в которой мы зимой хранили сладкий картофель*. Эта яма отчетливо врезалась в мою память, поскольку при закладывании и извлечении оттуда картофеля мне часто перепадала пара штук, которые я жарил и уплетал с огромным удовольствием. На нашей плантации не было плиты, и всю еду для белых и рабов моя мать готовила в открытом очаге, в основном в котелках и на сковородах с длинной ручкой. И если зимой мы страдали от холода и сквозняков, то летом не меньшим испытанием был жар из открытого очага.

Первые годы моей жизни, проведенные в маленькой хижине, ничем не отличались от жизни тысяч других рабов. Моя мать, конечно же, не могла уделять много времени воспитанию своих детей в течение дня. Она выкраивала несколько мгновений, чтобы позаботиться о нас ранним утром перед началом работы и ночью после завершения рабочего дня. Одно из моих самых ранних воспоминаний о том, как мама готовит поздно ночью цыпленка и будит нас, своих детей, чтобы накормить. Как и где она раздобыла цыпленка, я не знаю, но предполагаю, что она взяла его с фермы нашего хозяина. Некоторые могут назвать это воровством. Если бы подобное произошло сейчас, я бы и сам осудил такие действия. Но учитывая то, где, когда и по какой причине это произошло, никому не удастся убедить меня в том, что моя мать – воровка. Она просто была жертвой системы рабства. Я не припомню, чтобы мне приходилось хоть раз спать в постели, прежде чем наша семья была объявлена свободной в соответствии с Прокламацией об освобождении рабов*. Трое детей – Джон, мой старший брат, Аманда, моя сестра, и я – спали на убогом тюфяке на грязном полу, или, если быть более точным, мы спали на полу в куче грязного тряпья.

Не так давно меня попросили рассказать о том, в какие игры я любил играть в детстве и каким спортом увлекался. До этого момента я даже не задумывался о том, что в моей жизни вообще не было периода, когда я играл. Сколько я себя помню, я почти каждый день трудился с утра до вечера, хотя мне кажется, что от меня сейчас было бы куда больше пользы, если бы в детстве я находил время для игр. Пока я находился в рабстве, я был еще слишком мал для серьезной работы, но все же я почти целый день был занят уборкой дворов, носил воду мужчинам в полях, а раз в неделю отвозил зерно на мельницу. Мельница находилась приблизительно в трех милях от плантации. Я всегда боялся этой работы. Тяжелый мешок с зерном закидывали на спину лошади, стараясь равномерно распределить тяжесть; но каким-то образом почти каждый раз во время этих поездок зерно пересыпалось на одну сторону, и, когда нарушалось равновесие, мешок падал с лошади, а вместе с ним и я. Поскольку я был недостаточно силен, чтобы загрузить мешок обратно на лошадь, я порой ждал по нескольку часов, пока меня не выручит случайный прохожий. Часы ожидания я обычно проводил в рыданиях. Из-за упущенного времени я опаздывал на мельницу, и когда я возвращался домой с молотым зерном, была уже глубокая ночь. Дорога была пустынной и часто шла сквозь густой лес. Мне всегда было страшно. Ходили слухи, что в лесах полно солдат, дезертировавших из армии, и я слышал, что если дезертиру в руки попадался чернокожий мальчик, то он первым делом отрезал ему уши. К тому же я знал, что за опоздание домой мне грозит выговор, а то и порка.

Пока я был рабом, меня ничему не учили, но я помню, что несколько раз провожал до дверей школы одну из своих юных хозяек, неся ее книги. Вид нескольких дюжин мальчиков и девочек, занимающихся в классе, произвел на меня неизгладимое впечатление, и мне казалось, что попасть в школу и учиться там – это почти такое же блаженство, как попасть в рай.

Насколько я сейчас помню, первое понимание того, что мы были рабами и что обсуждалась возможность нашего освобождения, пришло ко мне однажды ранним утром, когда я проснулся от того, что мама, стоящая на коленях над своими детьми, горячо молилась о том, чтобы Линкольн и его войска одержали победу и чтобы однажды она и ее дети смогли обрести свободу. В связи с этим я никогда не мог понять, каким образом рабы по всему Югу, в массе своей совершенно невежественные и далекие от чтения книг или газет, могли быть так прекрасно осведомлены о важных вопросах, волновавших страну. С тех пор, как Гаррисон*, Лавджой* и другие начали выступать за отмену рабства, рабы по всему Югу внимательно следили за развитием этого движения. Хотя я был еще ребенком в период подготовки к Гражданской войне и во время самой войны, но сейчас вспоминаю, что слышал, как моя мать и другие рабы с плантации много раз по ночам шепотом вели дискуссии. Из этих обсуждений становилось ясно, что они понимали ситуацию и оставались в курсе событий благодаря сообщениям, передаваемым по так называемому телеграфу «виноградная лоза»*.

Во время предвыборной кампании, когда Линкольн впервые выдвинул свою кандидатуру на пост президента, рабы на нашей далекой плантации, находящейся в милях от любой железной дороги, большого города или ежедневной газеты, отлично понимали, как важно для них его избрание. А когда началась война между Севером и Югом, каждый раб на нашей плантации чувствовал и знал, что главным поводом для нее, хотя были и другие, стало рабство. Даже самые невежественные представители моей расы на отдаленных плантациях в глубине души знали с уверенностью, не подлежащей сомнению, что освобождение рабов будет единственным великим результатом войны, если армии Севера одержат победу. За каждой победой армии Союза и каждым поражением сил Конфедерации* чернокожие наблюдали с самым пристальным и живым интересом. Рабы нередко узнавали о результатах великих сражений раньше, чем белые. Новости, как правило, сообщались цветным человеком, отправлявшимся на почту. В нашем случае почта находилась примерно в трех милях от плантации, а письма приходили раз или два в неделю. Человек, которого посылали в почтовое отделение, задерживался там достаточно долго, чтобы прислушаться к разговорам белых, обсуждающих последние новости после получения писем. На обратном пути к дому хозяина посыльный, само собой, делился новостями с другими рабами, и таким образом они часто узнавали о важных событиях раньше белых господ в «большом доме», как называли дом хозяина.

За всё мое детство и отрочество я не помню, чтобы мы хоть раз сидели вместе за столом, просили Божьего благословения и обедали цивилизованным образом. На плантации в Вирджинии и позже дети получали еду, как глупые животные. То перепадет ломоть хлеба, то мясные обрезки. Здесь достанется чашка молока, там немного картошки. Порой одна часть нашей семьи ела из сковороды или котелка, а другая из оловянной миски, стоящей на коленях, причем зачастую еду брали прямо руками, не используя столовые приборы. Когда я достаточно подрос, мне было поручено ходить в «большой дом» в обеденное время, чтобы отгонять мух от стола с помощью целой системы висящих над столом бумажных опахал, управляемых с помощью шкива. Главной темой обсуждения у белых людей, естественно, было освобождение чернокожих и война, и я многое усвоил из их бесед.

Я помню, что однажды увидел, как две мои юные хозяйки и несколько дам, приехавших в гости, ели во дворе имбирные пряники. Тогда эти пряники казались мне самыми заманчивыми и желанными лакомствами из всех, что я когда-либо видел, и в тот момент я решил, что если я когда-нибудь стану свободным, то пределом моих мечтаний будет раздобыть имбирные пряники и есть их так, как эти барышни.

Чем дольше затягивалась война, тем сложнее белым людям становилось обеспечить себя продовольствием. Я думаю, что рабы меньше ощущали лишения, чем белые, поскольку обычной пищей рабов были кукурузный хлеб и свинина, а их можно было выращивать на плантации, но кофе, чай, сахар и другие продукты, к которым привыкли белые, невозможно было вырастить на плантации, а в условиях войны достать их зачастую не удавалось. Белые нередко оказывались в очень стесненном финансовом положении. Вместо кофе использовали обжаренные зерна кукурузы, а вместо сахара – черную патоку. Часто так называемые чай и кофе вообще ничем не подслащивали.

Я помню, что моя первая обувь была деревянной. Верхняя часть башмаков была сделана из грубой кожи, но вот подошва, толщиной около дюйма, была деревянной. Когда я шел, ботинки издавали страшный грохот и, кроме того, были очень неудобными, поскольку подошва не сгибалась при ходьбе. Носивший такую обувь человек выглядел крайне неуклюже. Но самым суровым испытанием для меня было ношение льняной рубашки. В той части Вирджинии, где я жил, при пошиве одежды для рабов было принято использовать лен. Тот лен, из которого изготавливалась наша одежда, в основном представлял собой очески – самую дешевую и грубую часть сырья. Я с трудом могу себе представить пытку, за исключением, пожалуй, выдергивания зуба, равносильную той, что я испытывал, впервые надев новую льняную рубашку. По ощущениям это сравнимо с тем, что в вашу плоть впивается дюжина или более каштановых колючек или сотня крошечных иголок. И по сей день я отчетливо помню муки, которые я испытывал, надевая . Как назло, моя кожа была очень чувствительной и нежной, отчего боль ощущалась еще сильнее. Но выбора у меня не было. Я должен был носить льняную рубашку или не носить никакой, и, будь моя воля, я бы предпочел ходить голым. Впрочем, мой старший брат Джон не раз оказывал мне величайшую услугу, на которую способен раб ради своего родственника: когда мне приходилось надевать новую льняную рубашку, он великодушно соглашался поносить ее несколько дней вместо меня, пока она не «разносится». Такие рубашки оставались моей единственной одеждой до тех пор, пока я не стал юношей.

Из того, что я рассказал, может сложиться впечатление, что мой народ ненавидел белых, потому что большая часть белого населения сражалась на войне, которая привела бы к сохранению рабства в случае победы Юга. Такого нельзя сказать о рабах на нашей плантации, как и о значительной части рабов Юга, если хозяева обращались с ними достойно. Во время Гражданской войны один из моих молодых хозяев был убит, а двое были тяжело ранены. Я помню, как скорбели рабы, когда они услышали о смерти хозяина Билли. Их горе было не притворным, а искренним. Некоторые из рабов нянчили хозяина Билли, другие играли с ним, когда он был ребенком. Хозяин Билли заступался за рабов, когда надзиратель или хозяин их били. В квартале рабов хозяина Билли оплакивали не меньше, чем в «большом доме». Когда двух молодых хозяев привезли домой ранеными, сочувствие рабов проявлялось во многом. Они так же стремились помочь в уходе, как и родственники раненых. Некоторые рабы даже умоляли позволить им дежурить ночью у постели раненых хозяев. Такая любовь и участие со стороны тех, кто находился в рабстве, свидетельствует о доброте и незлобливости чернокожих. Рабы были готовы отдать свою жизнь, чтобы защитить и уберечь женщин и детей, остававшихся на плантациях, когда белые мужчины ушли на войну. Ночевать в «большом доме», защищая домочадцев в период отсутствия мужчин, считали за честь. Любому, кто попытался бы причинить вред «молодой хозяйке» или «старой хозяйке» ночью, пришлось бы сначала убить ее раба. Я не знаю, многие ли это заметили, но, на мой взгляд, факты свидетельствуют о том, что чернокожий, будь он рабом или свободным человеком, очень редко не оправдывает доверия.

Как правило, представители моего народа не только не испытывали неприязни по отношению к белым, как до, так и во время войны, но напротив, существует множество примеров того, как рабы нежно заботились о своих бывших хозяевах и хозяйках, которые по каким-то причинам обеднели и нуждались в поддержке после войны. Мне известны примеры, когда бывшие рабы в течение многих лет помогали своим бывшим хозяевам деньгами, чтобы те не терпели нужды. Были случаи, когда бывшие рабы помогали растить и воспитывать детей своих бывших хозяев. Был один случай на большой плантации на Юге, где белый молодой человек, сын бывшего хозяина поместья, настолько обнищал и спился, что превратился в жалкое существо, а бывшие невольники, живущие на этой плантации, несмотря на собственную бедность, уже много лет снабжают этого белого молодого человека всем необходимым: один посылает ему немного кофе или сахара, другой – немного мяса, и так далее. Цветным людям ничего не жаль для сына «старого хозяина Тома», и юноше никогда не позволят страдать, пока на плантации есть кто-то, кто был лично или понаслышке знаком со «старым хозяином Томом».

Я уже упоминал о том, что представители моей расы очень редко обманывают возложенное на них доверие. Одно из лучших тому подтверждений – это история одного бывшего раба из Вирджинии, с которым я недавно познакомился в маленьком городке в штате Огайо. Выяснилось, что этот человек заключил договор со своим хозяином за два или три года до Прокламации об освобождении рабов, согласно которому ему дозволялось откупиться на свободу, выплачивая выкуп по частям ежегодно, работать и жить при этом он мог где хотел. Узнав, что он может заработать больше в Огайо, он переселился туда. Когда было объявлено об освобождении рабов, он всё еще был должен своему хозяину около трехсот долларов. И несмотря на то, что Прокламация об освобождении снимала с него всякие обязательства перед хозяином, этот чернокожий человек пешком прошел большую часть пути до того места, где жил его старый хозяин в Вирджинии, и вручил ему всю оставшуюся сумму долга вплоть до последнего цента, да еще и с процентами. Рассказывая мне об этом, этот человек пояснил, что он, разумеется, знал о том, что не обязан платить эти деньги, но он дал хозяину слово, а своего слова он никогда не нарушал. Он чувствовал, что не сможет наслаждаться свободой, пока не выполнит свое обещание.

Кое-что из того, что я сказал, может навести на мысль о том, что некоторые рабы не хотели свободы. Это не так. Я никогда не встречал невольника, который не желал быть свободным, никого, кто добровольно вернулся бы в рабство.

Мне до глубины души жаль любую нацию или народ, которым не посчастливилось запутаться в сетях рабства. Я уже давно не питаю обиды на белых южан из-за порабощения моей расы. Ответственность за внедрение рабства нельзя целиком возложить на какую-то одну часть страны, к тому же оно в течение многих лет признавалось и защищалось органами государственного управления. Как только рабство обвило своими щупальцами экономическую и социальную жизнь Республики, – избавление от этого института стало крайне непростой задачей для страны. Лишь избавившись от предрассудков и расизма, посмотрев фактам в лицо, мы будем вынуждены признать, что, несмотря на жестокость и моральную несправедливость рабства, десять миллионов чернокожих, населяющих эту страну и прошедших наряду со своими предками школу американского рабства, находятся в более благоприятном и обнадеживающем положении – материальном, интеллектуальном, нравственном и религиозном, чем такое же количество чернокожих в любой другой части земного шара. Это верно до такой степени, что черные из этой страны, которые сами или чьи предки имеют за плечами опыт рабства, постоянно возвращаются в Африку в качестве миссионеров, чтобы просвещать тех, кто остался на родине. Я говорю это не с целью оправдать рабство (напротив, я осуждаю его как институт, поскольку все мы знаем, что в Америке он создавался исходя из корыстных и финансовых соображений, а не из миссионерских побуждений), а чтобы привлечь внимание к фактам и продемонстрировать, как Божественное провидение нередко использует людей и институты для достижения какой-либо цели. Когда люди спрашивают меня сегодня, как, находясь в условиях, которые порой кажутся безнадежными, мне удается сохранять веру в будущее моего народа в этой стране, я напоминаю им о пустыне, через которую нас провел и из которой нас уже вывел Божий промысел.

С тех пор как я достаточно повзрослел, чтобы думать самостоятельно, я всегда придерживался мысли о том, что, несмотря на причиненные нам ужасные страдания, белые пострадали от рабства не меньше черных – пагубное воздействие этого института распространялось на всех. Жизнь на нашей собственной плантации – наглядное тому свидетельство. Весь механизм рабства строился на том, что труд, как правило, рассматривался как признак деградации и неполноценности. Следовательно, труд был тем, чего обе расы на плантации старались избегать. Рабовладельческая система на нашей плантации во многом стала причиной того, что белые разучились полагаться на собственные силы и самостоятельно решать свои проблемы. У моего старого хозяина было много сыновей и дочерей, но никто из них, насколько я знаю, не овладел ни одним ремеслом и не освоил ни единой отрасли производства. Девочек не учили ни готовить, ни шить, ни заботиться о доме. Всё это делали рабы. Рабы, конечно, не были лично заинтересованы в процветании плантации, а их невежество не позволяло им научиться выполнять свою работу качественно и тщательно. В результате такого отношения заборы ломались, ворота наполовину свисали с петель, двери скрипели, в окнах не было стекол, осыпавшуюся штукатурку не заменяли, двор зарос сорняками. Как правило, еды хватало и белым, и черным, но в убранстве дома и на обеденном столе хозяева хотели изысканности и утонченности, которые создавали ощущение уюта и комфорта, в результате чего, увы, впустую расходовалось много лишней еды и других материалов. После освобождения рабы были почти так же готовы к началу новой жизни, как и их хозяева, разница была лишь в отсутствии образования и собственности. Рабовладелец и его сыновья не научились ничего производить. Они бессознательно прониклись чувством, что ручной труд был ниже их достоинства. Рабы же, напротив, чаще всего владели каким-то ремеслом, никто из них не стыдился, и мало кто не хотел трудиться.

Наконец война закончилась, и настал день освобождения. Это был знаменательный и торжественный час для всех на нашей плантации, все ждали его с нетерпением. Свобода витала в воздухе уже в течение нескольких месяцев, и каждый день мы видели, как возвращались домой дезертиры. Мимо нашей плантации регулярно проходили те, кого демобилизовали из армии или чьи полки дали обязательство не участвовать в военных действиях. Телеграф «виноградная лоза» работал днем и ночью, перенося с плантации на плантацию вести о великих событиях. Из-за страха перед вторжением «янки»* доверенные рабы вынесли из «большого дома» столовое серебро и другие ценности, закопали их в лесу и сторожили. Горе тому, кто попытался бы потревожить зарытое сокровище. Рабы давали солдатам янки еду, питье, одежду – всё, кроме того, что было специально вверено их заботе. По мере приближения великого дня в кварталах рабов пели больше, чем обычно. Пение было смелее, звучнее и продолжалось до поздней ночи. Почти все песни были о свободе. Правда, их пели и раньше, но тогда все уверяли, что речь идет о свободе души в загробном мире. Теперь же певцы постепенно сбрасывали маски, не боясь во всеуслышание заявлять, что «свобода» в их песнях означала свободу тела на этом свете. Вечером накануне важного дня рабам сообщили, что следующим утром в «большом доме» произойдет что-то необычное. В ту ночь мы почти не спали. Всех томило волнение и ожидание. Рано утром следующего дня всем рабам, старым и молодым, было велено собраться в доме. Вместе с мамой, братом, сестрой и множеством других рабов я отправился в дом хозяина. Все члены семьи нашего хозяина собрались на веранде дома, откуда они могли наблюдать за происходящим. На их лицах читался живой интерес, быть может, грусть, но не злоба. Когда я сейчас вспоминаю то впечатление, которое они произвели на меня, то понимаю, что в тот момент они выглядели грустными не из-за потери имущества, а скорее из-за того, что им придется расстаться со старыми, верными слугами, которые были им дороги и близки. Отчетливее всего я помню, как какой-то незнакомый человек (я полагаю, офицер армии Соединенных Штатов) произнес небольшую речь, а затем зачитал довольно длинный документ, думаю это была «Прокламация об освобождении рабов». После прочтения документа нам объявили, что мы все свободны и можем уйти когда и куда захотим. Моя мать, стоявшая рядом со мной, наклонилась и поцеловала нас, по ее щекам катились слезы радости. Она объяснила нам, что всё это значит: наступил тот самый день, о котором она так долго молилась, но боялась не дожить до него.

Несколько минут царило безудержное ликование: люди благодарили Бога, буйно выражая свой восторг. Злорадства никто не испытывал. На самом деле рабы сочувствовали своим бывшим хозяевам. Дикая радость освобожденных чернокожих продлилась совсем недолго, я заметил, что, когда они вернулись в свои хижины, их настроение уже изменилось. Видимо, они осознали, какая огромная ответственность легла на их плечи вместе с обретенной свободой. Они поняли, что отныне должны самостоятельно принимать решения, планировать свою жизнь и жизнь своих детей. Это можно сравнить с тем, как если бы ребенок десяти-двенадцати лет внезапно оказался в большом мире, где он должен сам себя обеспечивать. Всего за несколько часов этим людям предстояло решить сложнейшие вопросы, с которыми англо-саксонская раса бьется уже несколько веков. Это были вопросы о жилье, средствах к существованию, воспитании детей, образовании, гражданстве, о возведении и поддержке церквей. Стоит ли удивляться, что через несколько часов неистовое ликование в кварталах рабов сменилось глубоким унынием? Теперь, когда они действительно обладали ею, свобода показалась многим куда более серьезной вещью, чем они ожидали. Некоторым рабам было семьдесят или восемьдесят лет, и их лучшие дни уже прошли. У них не было сил зарабатывать на жизнь в незнакомом месте и среди чужих людей, даже будь они уверены, что найдут для себя новое место жительства. Для этой категории проблема стояла особенно остро. Кроме того, в глубине души у них была необъяснимая, бессознательная привязанность к «старому хозяину», «старой хозяйке», а также к их детям, и расстаться с ними было очень нелегко. Почти полвека они прожили бок о бок, и вдруг нужно проститься навсегда! Постепенно, один за другим, пожилые рабы прокрадывались в «большой дом», чтобы потолковать о будущем со своими бывшими хозяевами.

Глава II. Мое детство

После освобождения почти все вольноотпущенники на нашей плантации, да и по всему Югу в целом, как я слышал, единодушно решили, что, во-первых, необходимо изменить свои имена и, во-вторых, покинуть старую плантацию хотя бы на несколько дней или недель, чтобы ощутить себя по-настоящему свободными.

Каким-то образом среди цветных людей сложилось мнение, что им совсем не пристало носить фамилию своих бывших хозяев, и большинство из них взяли себе другие фамилии. Это стало одним из первых признаков свободы. Во времена рабства цветного человека называли просто «Джоном» или «Сьюзан». Редко представлялся случай использовать при обращении к рабу нечто большее, чем одно имя. Если «Джон» принадлежал белому человеку по фамилии «Хэтчер», то иногда его называли «Джон Хэтчер» или так же часто «Джон Хэтчера». Но складывалось ощущение, что «Джон Хэтчер» или «Джон Хэтчера» – ненадлежащее обращение к освобожденному человеку, поэтому во многих случаях имя «Джон Хэтчер» меняли на «Джон С. Линкольн» или «Джон С. Шерман», причем инициал «С» не означал никакого имени, это просто часть того, что цветной человек с гордостью называл своим «титулом».

Как я уже отмечал, большинство цветных людей покинули старую плантацию, по крайней мере на некоторое время, судя по всему, чтобы убедиться в том, что они действительно могут уйти и почувствовать, каково это – быть свободным. После недолгого отсутствия многие рабы, особенно пожилые, вернулись на насиженные места и заключили некий договор со своими бывшими хозяевами, который позволял им остаться на плантации.

Муж моей матери, который был отчимом моему брату Джону и мне, принадлежал другим хозяевам и редко бывал на нашей плантации. Я помню, что видел его в лучшем случае раз в год, ближе к Рождеству. Каким-то образом во время войны, повидимому, убежав с плантации и последовав за солдатами Союза, он добрался до нового штата – Западной Вирджинии. Как только было объявлено об освобождении рабов, он предложил моей матери приехать к нему в долину Канава*. В то время подобное путешествие через горы в Западную Вирджинию было довольно утомительным и порой болезненным предприятием. Ту немногочисленную одежду и домашнюю утварь, которая у нас была, мы сложили в телегу, но мы, дети, большую часть пути длиной несколько сотен миль шли пешком.

До тех пор никто из нас не бывал так далеко от плантации, и долгое путешествие в другой штат было целым событием. Прощание с бывшими хозяевами и представителями нашей собственной расы на плантации далось нам нелегко. С момента расставания и до самой их смерти мы вели переписку с прежними хозяевами, а в последующие годы поддерживали связь и с их детьми. Наше путешествие длилось несколько недель, и бóльшую часть времени мы спали под открытым небом и готовили еду на костре. Однажды ночью мы расположились на ночлег рядом с заброшенной хижиной, и моя мать решила зайти внутрь, чтобы приготовить ужин в очаге, а затем сделать «тюфяк» для сна на полу. Как раз когда огонь хорошо разгорелся, из дымохода выпала большая черная змея метра полтора длиной и поползла по полу, разумеется, мы пулей вылетели оттуда. Наконец, мы добрались до места назначения – маленького городка под названием Молден, который находится примерно в пяти милях от Чарльстона, нынешней столицы штата.

В то время добыча соли была важной отраслью промышленности в этой части Западной Вирджинии, и маленький городок Молден был окружен солеварнями. Мой отчим уже устроился работать на одну из солеварен, а также подыскал для нас жилье – маленькую хижину. Новое жилище было ничуть не лучше прежнего на старой плантации в Вирджинии, а в одном отношении даже хуже. Пусть наше жилище на плантации и было плохоньким, но мы, по крайней мере, всегда дышали чистым воздухом. Наш новый дом был окружен множеством стоящих вплотную друг к другу хижин, и поскольку никаких санитарных норм не существовало, всё вокруг было завалено грязью и отбросами. Некоторые из наших соседей были цветными, другие – самыми бедными, невежественными и опустившимися белыми. Это была довольно разношерстная компания. Пьянство, азартные игры, ссоры, драки и ужасающе аморальное поведение были обычным делом. Все, кто жил в маленьком городке, были так или иначе вовлечены в соляной бизнес. Хотя я был еще ребенком, это не помешало отчиму отправить нас с братом работать на одну из солеварен, и нередко я начинал работать уже в четыре часа утра.

Во время работы на солеварне я впервые попробовал учиться читать. У каждого упаковщика соли был номер, который он ставил на бочках. Моему отчиму был присвоен номер 18. В конце рабочего дня приходил начальник упаковщиков и помечал цифрой 18 каждую нашу бочку, так что вскоре я стал узнавать эту цифру, где бы она мне ни встречалась, а через некоторое время даже научился ее писать, однако о других цифрах или буквах я ничего не знал.

С тех пор как я начал думать осознанно, у меня было одно заветное желание – научиться читать. Еще будучи совсем маленьким, я твердо решил, что, даже если я ничего бо́льшего не добьюсь в жизни, я обязательно найду способ получить образование, достаточное для того, чтобы читать обычные книги и газеты. Вскоре после того, как мы более-менее обустроились в Западной Вирджинии, я убедил маму достать для меня книгу. Как и где она ее взяла, я не знаю, но ей как-то удалось раздобыть старый экземпляр «Синего Букваря»* Вебстера, там был алфавит, за которым следовали такие бессмысленные слоги, как «ab», «ba», «ca», «da». Я сразу же зачитался этой книгой, и думаю, что это была первая книга, которую я когда-либо держал в руках. Услышав от кого-то, что для того, чтобы научиться читать, сначала нужно выучить алфавит, я пытался учить его всеми возможными способами, разумеется, самостоятельно, поскольку помочь мне было некому.

В то время рядом с нами не оказалось ни одного представителя моей расы, который умел бы читать, а обратиться с этой просьбой к белому человеку мне не хватало смелости. Так или иначе, за несколько недель я освоил бóльшую часть алфавита. Мама поддерживала мое стремление научиться читать и помогала, чем могла. Хотя она и была абсолютно безграмотна, но возлагала большие надежды на своих детей и была щедро одарена от природы здравомыслием, которое позволяло ей приспосабливаться к любым условиям и преодолевать все трудности. Если я и сделал в жизни что-то, заслуживающее внимания, то я уверен, что способность к этому я унаследовал от матери.

Пока я изо всех сил старался совладать с алфавитом, в Молден приехал цветной юноша из Огайо, который умел читать. Как только об этом узнали, чернокожие тотчас раздобыли газету, и в конце почти каждого рабочего дня этого молодого человека окружала толпа мужчин и женщин, жаждущих узнать, что происходит в мире. Как же я ему завидовал! Мне казалось, что в целом мире нет человека, который может гордиться своими достижениями больше, чем этот парень.

Примерно в это время представители моей расы начали обсуждать необходимость создания в нашем городке школы для цветных детей. Поскольку она должна была стать первой школой для чернокожих детей в этой части Вирджинии, ее открытие было большим событием, а дискуссия вызвала настоящий ажиотаж. Главная сложность состояла в том, чтобы найти учителя. Рассматривалась кандидатура вышеупомянутого юноши из Огайо, но он был слишком молод. В разгар дискуссии об учителе в городе появился другой чернокожий из Огайо, отставной солдат. Когда выяснилось, что он хорошо образован, ему предложили стать учителем в первой школе для цветных. Поскольку бесплатных школ для цветных еще не существовало, каждая семья согласилась вносить ежемесячный взнос на содержание школы, и, кроме того, все по очереди кормили учителя, то есть он каждый день обедал в разных домах. Учитель от этого только выигрывал, поскольку каждая семья в день его прихода старалась угостить своего гостя всем самым лучшим. Я помню, что всегда с нетерпением и большим аппетитом ждал «дня учителя» в нашей маленькой хижине.

Этот опыт, когда целый народ впервые в жизни отправляется в школу, представляет собой одно из самых интересных явлений во всей истории человечества. Кто не видел этого своими глазами, не может представить, как страстно мои соплеменники жаждали получить образование. Как я уже говорил, в школу пыталась пойти вся раса. Мало кто оказался слишком юным, и никто не считал себя слишком старым, чтобы попытаться учиться. Как только нашлись учителя, до отказа заполнились не только дневные школы, но и вечерние. Главным чаянием пожилых людей было успеть научиться самостоятельно читать Библию перед смертью. И ради этого вечерние школы нередко посещали мужчины и женщины в возрасте от пятидесяти до семидесяти пяти лет. Вскоре после того, как рабы обрели свободу, появились воскресные школы, но главной книгой, которую там изучали, был букварь, а не Библия. Дневная школа, вечерняя школа, воскресная школа всегда были переполнены, и многим приходилось отказывать в обучении из-за нехватки мест.

Однако мне открытие школы в долине Канава принесло одно из самых горьких разочарований в жизни. Когда я несколько месяцев проработал на солеварне, мой отчим понял, что я могу приносить деньги. Так что, когда школа открылась, он решил, что не может позволить мне бросить работу. Это решение стало крушением всех надежд. Разочарование усугублялось тем, что место моей работы располагалось там, где я мог видеть счастливых детей, идущих в школу утром и возвращающихся из нее после обеда. Но, несмотря на это разочарование, я твердо решил, что всё равно чему-нибудь научусь, и бросил все силы на изучение «Синего Букваря».

Мама сочувствовала моему горю, всячески стараясь утешить меня и помочь найти способ учиться. Через некоторое время я смог уговорить учителя иногда заниматься со мной вечером после работы. Эти вечерние уроки были настолько желанными, что за вечер мне удавалось узнать больше, чем другим детям за целый день. Таким образом я на собственном опыте убедился в пользе вечерних школ, в которых я сам в дальнейшем преподавал как в Хэмптоне, так и в Таскиги. Но моей детской мечтой всё еще было пойти в дневную школу, и я не упускал ни одной возможности добиться своего. Наконец мне удалось уговорить отчима, и он разрешил мне в течение нескольких месяцев посещать дневную школу при условии, что я буду вставать рано утром и работать на солеварне до девяти часов, затем бежать в школу и возвращаться на солеварню сразу же после окончания уроков, чтобы отработать еще по крайней мере два часа.

Школа была достаточно далеко от солеварни, и поскольку я должен был работать до девяти часов, а школа открывалась тоже в девять, я оказался в затруднительном положении. Занятия всегда начинались прежде, чем я успевал добежать до школы, и мой класс к этому моменту зачастую уже успевал ответить урок. Чтобы решить эту проблему, я поддался искушению, за которое большинство людей, полагаю, меня осудят; но поскольку так всё и было, не стоит об этом умалчивать. Я безоговорочно верю в силу и влияние фактов. Редко удается добиться долговременного результата, утаивая факты. В маленькой конторке при солеварне висели большие часы. По этим часам все сто или более рабочих определяли, когда им начинать и заканчивать свой рабочий день. Мне пришла в голову идея, что для того, чтобы успеть вовремя добежать до школы, нужно перевести стрелки часов с половины восьмого на девять часов. Я проделывал это каждое утро много дней подряд, пока начальник солеварни не заметил, что с часами творится что-то неладное, и не стал запирать их в футляр. Я не хотел причинять неудобств, просто мне нужно было вовремя добраться до школы. Однако, оказавшись в школе, я столкнулся с двумя новыми трудностями. Во-первых, я обнаружил, что все дети носили шляпы или кепи, а у меня не было ни того ни другого. По правде говоря, я не помню, чтобы я вообще когда-либо носил головной убор до тех пор, пока не пошел в школу, ни я, ни кто-либо другой просто не видели надобности покрыть голову. Но, конечно, когда я увидел, что все остальные мальчики ходят в головных уборах, мне стало весьма неловко. Как обычно, я пришел со своей проблемой к матери. Она объяснила мне, что у нее нет денег на покупку шляпы-котелка, которая в то время была относительно новым аксессуаром у представителей моей расы и была в моде как среди молодых, так и пожилых, но пообещала, что найдет способ помочь. С этой целью она взяла два куска «домотканой материи» (джинсы) и сшила их вместе, и вскоре я стал гордым обладателем своего первого кепи.

Урок, который в тот раз преподала мне моя мать, я запомнил навсегда и изо всех сил старался научить этому других. Вспоминая о случившемся, я всегда испытывал гордость за то, что мама обладала достаточной силой характера, чтобы не поддаться искушению казаться той, кем она не являлась – она не пыталась произвести впечатление на моих одноклассников и других людей тем, что могла позволить себе купить мне котелок, хотя на самом деле ей это было не по карману. Я всегда гордился тем, что она отказалась влезть в долги, которые не смогла бы выплатить. С тех пор у меня было много разных кепи и шляп, но ни одну из них я не носил с такой гордостью, как ту, что сшила мама из двух обрезков ткани. Отмечу также тот факт, нет нужды добавлять, что без удовольствия, что несколько мальчиков, моих одноклассников, которые начали свою карьеру с котелков и были среди тех, кто высмеивал мой самодельный головной убор, окончили свою жизнь в тюрьме, а другим сейчас вообще любая шляпа не по средствам.

Вторая трудность была связана с моей фамилией, точнее, с ее отсутствием. Сколько я себя помню, я был просто Букером. До того как я пошел в школу, мне никогда и в голову не приходило, что необходимо или уместно иметь еще одно имя. Во время школьной переклички я заметил, что у всех детей было по крайней мере два имени, а у некоторых – целых три, что казалось мне совершенно излишним. Я был в глубоком недоумении, потому что знал, что учитель потребует назвать по меньшей мере два имени. К тому моменту, когда пришло время вносить в список мое имя, я уже придумал, как выйти из этого затруднительного положения, и когда учитель вызвал меня, я спокойно представился: «Букер Вашингтон», будто меня всю жизнь так и называли, и с тех самых пор меня знают под этим именем. Через много лет я узнал, что вскоре после моего рождения мама дала мне имя «Букер Талиаферро», но потом это второе имя как-то забылось. Узнав об этом, я снова стал носить его, и моим полным именем стало «Букер Талиаферро Вашингтон». Я думаю, что в нашей стране не так много людей, которые имели честь назвать себя так, как я.

Я не раз пытался представить себя на месте мальчика или мужчины с уважаемой и выдающейся родословной, уходящей корнями в глубь веков, представлял, что унаследовал не только имя, но и состояние и родовое гнездо; и всё же у меня иногда возникало ощущение, что если бы я имел всё это и принадлежал к более популярной расе, то наверняка поддался бы искушению рассчитывать на то, что мое происхождение и цвет кожи сделают за меня то, что я должен делать сам. Много лет назад я решил, что раз у меня самого нет никакой родословной, то мой долг – оставить после себя след, которым могли бы гордиться мои дети и который вдохновил бы их на еще бо́льшие свершения.

Мир не должен судить чернокожих и особенно молодежь слишком опрометчиво или слишком строго. На пути черного юноши встречается множество препятствий и разочарований, ему приходится бороться с искушениями, о которых люди, не находящиеся в его положении, не имеют представления. Когда белый юноша берется за дело, априори считается, что он преуспеет. И напротив, если успеха добивается черный, люди обычно удивляются, заведомо ожидая от него провала. Тем не менее влияние родословной играет важную роль в продвижении вперед любого отдельного человека или расы в целом, если на нее не возлагать слишком больших надежд. Те, кто постоянно обращают внимание на нравственные слабости чернокожего юноши и сравнивают его прогресс с достижениями белого молодого человека, не учитывают влияние воспоминаний, которые неразрывно связаны с родовым поместьем. Я понятия не имею, кем была моя бабушка. У меня есть или были дяди, тети, двоюродные братья и сестры, но я не знаю, где сейчас большинство из них. То же самое можно сказать и о сотнях тысяч чернокожих в любой части нашей страны. Сам факт, что белый мальчик осознает, что в случае, если он потерпит неудачу в жизни, он опозорит всю семейную историю, охватывающую многие поколения, имеет колоссальное значение, помогая ему противостоять соблазнам. Тот факт, что за плечами человека семейная история, внушающая гордость, и его повсюду окружают родственные связи, – это дополнительный стимул, помогающий ему преодолевать препятствия на пути к успеху.

Я совсем недолго ходил в школу днем, да и нерегулярно. Вскоре мне и вовсе пришлось бросить дневную школу и вновь посвятить всё свое время работе. Я снова стал посещать вечернюю школу. На самом деле источником бóльшей части образования, полученного мною в детстве, была вечерняя школа, куда я ходил после работы. Найти хорошего учителя было непросто. Бывало, только я обрадуюсь, что нашел того, кто согласен заниматься со мной по вечерам, как вдруг оказывается, что учитель знает лишь немногим больше меня. Нередко я шел пешком несколько миль вечером, чтобы расcказать выученные уроки в вечерней школе. Но какой бы мрачной и унылой ни была моя юность, главная цель никогда не покидала меня – я во что бы то ни стало хотел стать образованным человеком.

Вскоре после того, как мы переехали в Западную Вирджинию, моя мать, несмотря на нашу бедность, приняла в нашу семью мальчика-сироту, которому мы дали имя Джеймс Б. Вашингтон. С тех пор он является членом нашей семьи. После того как я проработал некоторое время на солеварне, для меня подыскали работу на угольной шахте, в которой главным образом добывали топливо для солеварен. Я всегда боялся работы на угольной шахте. Во-первых, любой, кто трудился там, постоянно был грязным, по крайней мере во время работы, а отмыть кожу после окончания рабочего дня было очень непросто. Во-вторых, от входа в шахту до залежей угля нужно было идти целую милю, и конечно же, в кромешной тьме. Не думаю, что где-то еще есть такая непроницаемая темнота, как в угольной шахте. Шахта была разделена на множество разных «камер» или отделов, и будучи не в состоянии запомнить расположение всех этих «камер», я много раз терялся. Вдобавок к ужасу от того, что я заблудился, нередко гасла свеча, а поскольку спичек у меня с собой не было, мне приходилось бродить впотьмах, пока я случайно не натыкался на кого-то, кто мог зажечь мою свечу. Работа была не только тяжелой, но и опасной. Всегда существовал риск погибнуть при взрыве пороха, вспыхнувшего раньше времени, или быть погребенным под завалами сланца. Несчастные случаи по одной из этих причин происходили часто, и я жил в постоянном страхе. Многие дети самого нежного возраста были вынуждены, как тогда, так, боюсь, и сейчас, в большинстве угледобывающих районов, проводить бо́льшую часть своей жизни в этих шахтах, практически не имея шансов получить образование. И, что еще хуже, я часто замечал, что, как правило, маленькие мальчики, начинающие жизнь в шахте, отставали от своих сверстников в умственном и физическом развитии. Вскоре они теряли желание заниматься чем-либо иным, кроме работы шахтера.

В те дни и позже, в молодости, я пытался вообразить чувства и амбиции белого мальчика, чьи устремления и деятельность ничем не ограничены. Раньше я завидовал белому мальчику, которому ничто не мешает стать конгрессменом, губернатором, епископом или президентом просто по причине происхождения или расовой принадлежности. Я представлял себе, что бы я делал на его месте – как бы я начал с самого низа и постепенно поднимался всё выше и выше, пока не достиг бы вершины успеха. Спустя годы я больше не завидую белому мальчику, как когда-то, понимая, что успех человека измеряется не столько положением, достигнутым в жизни, сколько препятствиями, которые ему пришлось преодолеть на пути к этому успеху. Взглянув на ситуацию с подобной точки зрения, я пришел к выводу, что зачастую происхождение чернокожего мальчика и принадлежность к презираемой расе является преимуществом в условиях реальной жизни. За редким исключением, чернокожему юноше приходится работать усерднее и справляться со своими задачами даже лучше, чем белому юноше, чтобы добиться признания. Но в этой суровой неравной битве он обретает силу и уверенность, которых нет у того, чей путь был сравнительно гладким по причине происхождения и цвета кожи.

Как ни крути, я лучше останусь тем, кто я есть – представителем негроидной расы, чем буду претендовать на принадлежность к любой другой привилегированной расе. Меня всегда огорчало, когда я слышал, как человек претендует на права, или привилегии, или на определенные знаки отличия на том лишь основании, что он принадлежат к той или иной расе, независимо от своих личных заслуг. Мне жаль таких людей, поскольку я осознаю тот факт, что сама по себе принадлежность к так называемой высшей расе не сможет гарантировать успех человеку, если он ничего из себя не представляет, в то время как принадлежность к расе, которая считается низшей, в конечном итоге не сможет сдержать развитие человека, если он обладает ценными личностными качествами.

Утешением каждому притесняемому человеку или расе должен служить великий, вечный и общий для всех закон человечества, который гласит, что достоинство, независимо от того, каков цвет кожи его обладателя, в конечном счете будет признано и вознаграждено. Я говорю здесь об этом не ради того, чтобы привлечь внимание к себе как к отдельной личности, а к той расе, принадлежностью к которой я горжусь.

Глава III. Борьба за образование

Однажды, работая в угольной шахте, я случайно услышал, как два шахтера разговаривали о большом учебном заведении для чернокожих где-то в Вирджинии. Это был первый раз, когда я услышал что-то об учебном заведении, школе или колледже, которое было более претенциозным, чем маленькая школа для цветных в нашем городе.

В темноте шахты я бесшумно подкрался как можно ближе к двум беседующим мужчинам, чтобы лучше расслышать их разговор. Один говорил другому, что помимо того, что школа была создана для представителей любой расы, она еще предоставляла возможность бедным, но способным студентам полностью или частично платить за свой пансион работой, попутно обучаясь какой-то профессии или ремеслу.

Они продолжали описывать школу, и мне казалось, что это самое прекрасное место на земле, и даже небеса представлялись мне менее привлекательными, чем Хэмптонский Педагогический Сельскохозяйственный Институт в Вирджинии, о котором говорили эти люди. Я сразу же твердо решил поступить в этот институт, хотя понятия не имел, где он находится, в скольких милях отсюда, или как я буду до него добираться; помню лишь, что жил одной единственной мечтой – поехать в Хэмптон. Эта мысль не давала мне покоя ни днем ни ночью.

После того как я услышал о Хэмптонском институте, мне пришлось еще несколько месяцев проработать в угольной шахте. Работая там, я услышал о вакантной должности в доме генерала Льюиса Раффнера, владельца солеварни и угольной шахты. Миссис Виола Раффнер, жена генерала Раффнера, была «янки» из Вермонта, она была на всю округу известна своей строгостью по отношению к слугам, и особенно к мальчикам. Немногим удавалось продержаться у нее более двух-трех недель. И все уходили по одной и той же причине – она была слишком строга. Однако я решил, что лучше попробую работать в доме миссис Раффнер, чем останусь в угольной шахте. По просьбе матери меня взяли на вакантную должность с жалованием 5 долларов в месяц.

Я был так наслышан о суровости миссис Раффнер, что боялся взглянуть на нее и дрожал от страха, когда мне нужно было к ней подойти. Но уже через несколько недель я начал ее понимать. Она хотела, чтобы повсюду была безупречная чистота, чтобы все ее указания исполнялись быстро и систематически, а главным ее требованием к слугам была честность и прямота. Неряшливость и небрежность были недопустимы, каждая дверь и забор должны были содержаться в безупречном состоянии.

Не помню уже, сколько именно я проработал у миссис Раффнер до отъезда в Хэмптон, но думаю, что около полутора лет. Как бы то ни было, повторю еще раз, уроки, которые я получил в доме миссис Раффнер, были для меня не менее ценными, чем всё мое последующее образование. И по сей день стоит мне заметить клочки бумаги, разбросанные по дому или на улице, – сразу тянет их поднять. Увидев грязный двор, я хочу его подмести, отвалившийся от забора штакетник – закрепить, неокрашенный или непобеленный дом – покрасить или побелить; нет ни оторванной пуговицы на одежде, ни пятна жира на ней или на полу, на которые я не обратил бы внимания.

Вскоре я перестал бояться миссис Раффнер и научился видеть в ней одного из своих лучших друзей. А она, поняв, что на меня можно положиться, стала доверять мне безгранично. Пока я работал у нее, в зимние месяцы миссис Раффнер разрешала мне днем отлучаться на час в школу, но в основном я учился ночью, иногда самостоятельно, иногда под руководством учителя, которого мне удавалось нанять. Миссис Раффнер всегда поощряла меня и благожелательно относилась к моему стремлению получить образование. Именно в ее доме я начал собирать свою первую библиотеку. Я раздобыл ящик для галантерейных товаров, выбил одну из его стенок, прибил внутри несколько полок и начал складывать туда все книги, которые попадали мне в руки, этот ящик я называл своей «библиотекой».

Хотя мне и хорошо жилось у миссис Раффнер, я не отказался от идеи поступить в Хэмптонский институт. Осенью 1872 года я решил попытаться добраться туда, хотя и понятия не имел, где находится Хэмптон или во что мне обойдется путешествие туда. Не думаю, что кто-то искренне разделял мое стремление поехать в Хэмптон, разве что моя мать, но и ее терзал страх, что я гонюсь за несбыточной мечтой. Во всяком случае, отпустить меня она согласилась неохотно. Ту небольшую сумму, которую я заработал за эти полтора года, потратили мой отчим и остальные члены семьи, осталось лишь несколько долларов, так что у меня было очень мало денег на покупку одежды и оплату дорожных расходов. Мой брат Джон помог мне, чем мог, но это была совсем незначительная сумма, ведь он работал на угольной шахте и зарабатывал мало, и большая часть его заработка уходила на содержание семьи.

Пожалуй, больше всего обрадовало и тронуло, то, с каким интересом отнеслись к моему отъезду в Хэмптон многие пожилые цветные люди. Они провели свои лучшие годы в рабстве и вряд ли ожидали, что доживут до того момента, когда увидят, как представитель их расы покинет дом, чтобы учиться в школе-интернате. Некоторые из них дали мне никель*, другие – четвертак или носовой платок.

Наконец наступил великий день, и я отправился в Хэмптон. Из вещей у меня была лишь маленькая дешевая сумка, в которой было несколько предметов одежды, которые мне удалось раздобыть. Моя мать в то время была довольно слаба здоровьем, и я почти не надеялся увидеть ее снова, отчего расставаться было еще больнее. Она, тем не менее, держалась очень стойко. В то время не было прямого железнодорожного соединения между этой частью Западной Вирджинии и Восточной Вирджинией. Поезда курсировали только часть пути, оставшуюся часть расстояния преодолевали на дилижансах.

Хэмптон находился приблизительно в пятистах милях от Молдена. Я не пробыл вдали от дома и нескольких часов, когда стало совершенно очевидно, что моих денег не хватит на оплату проезда до Хэмптона. Один случай я запомню надолго. Большую часть дня я ехал по горам в старомодном дилижансе, а поздним вечером остановились на ночлег у ничем не примечательного, неокрашенного дома, который именовался гостиницей. Все остальные пассажиры, кроме меня, были белыми. По наивности я предположил, что маленькая гостиница была предназначена для размещения пассажиров, путешествующих на дилижансе. Я совсем не учел, какое значение имеет цвет кожи. Когда всех путешественников проводили в их комнаты и они начали готовиться к ужину, я робко представился мужчине за конторкой. У меня практически не было денег, чтобы заплатить за ночлег или еду, но я надеялся каким-то образом снискать расположение хозяина гостиницы, поскольку в то время года в горах Вирджинии было холодно, и я не хотел ночевать на улице. Даже не поинтересовавшись, есть ли у меня деньги, мужчина за конторкой категорически отверг саму возможность предоставлении мне пищи или крова. Я впервые на собственном опыте узнал, что означает цвет моей кожи. Пришлось провести ночь под открытым небом, постоянно двигаясь, чтобы не замерзнуть. Я был так одержим желанием попасть в Хэмптон, что просто не мог злиться на хозяина гостиницы.

Пешком, и время от времени прося подвезти меня на повозках и телегах, через несколько дней я добрался до города Ричмонд, штат Вирджиния, примерно в восьмидесяти двух милях от Хэмптона. Когда я прибыл туда, уставший, голодный и грязный, была глубокая ночь. Никогда прежде мне не случалось бывать в большом городе, что еще более усугубляло мое отчаянное положение. Когда я добрался до Ричмонда, денег совершенно не осталось. У меня не было ни одного знакомого в этом месте, я не привык к городской жизни и не знал, куда идти. Попытка найти жилье не увенчалась успехом – везде требовались деньги, а у меня их не было. Не зная, чем еще заняться, я бродил по улицам, проходя мимо многочисленных киосков с едой, манящих грудами аппетитных жареных цыплят и яблочных пирогов в форме полумесяца. В то время я был готов отдать всё, чем когда-либо буду владеть в будущем, за одну такую куриную ножку или пирог. Но мне не удалось отведать ни того, ни другого, да и вообще какой-либо еды.

Должно быть, я бродил по улицам до глубокой ночи и в конце концов так устал, что едва мог держаться на ногах. Я был изможден, голоден, но не терял надежды. Едва волоча ноги от истощения, я набрел на ту часть улицы, где деревянные мостки для пешеходов были значительно приподняты над землей. Выждав несколько минут и убедившись, что никто меня видит, я залез под мостки и устроился на ночлег прямо на земле, подложив сумку с одеждой под голову. Почти всю ночь я слышал топот ног у себя над головой. На следующее утро я проснулся немного отдохнувшим, но страшно голодным, потому что уже давно как следует не ел. Когда рассвело, я осмотрелся вокруг и обнаружил, что нахожусь рядом с большим кораблем, с которого, по всей видимости, разгружали чугун. Я сразу же подошел к капитану корабля и попросил его разрешить мне помочь разгрузить судно, чтобы заработать денег на еду. Капитан, который был белым, но добросердечным человеком, согласился. Я разгружал чугун, пока не заработал достаточно, чтобы купить себе завтрак, и никогда еще завтрак не казался мне таким вкусным.

Капитан остался доволен мною и предложил мне работать на него поденно за небольшую плату. Я охотно согласился и некоторое время работал на этом судне. Жаль только, что после покупки еды от моего небольшого заработка не оставалось практически ничего, что я мог бы отложить на оплату дороги в Хэмптон. Чтобы сэкономить побольше денег и как можно скорее добраться до Хэмптона, я продолжал спать под теми же мостками, которые стали моим укрытием в мою первую ночь в Ричмонде. Много лет спустя чернокожие жители Ричмонда любезно устроили прием в мою честь, на котором присутствовали по меньшей мере две тысячи человек. Этот прием проходил как раз неподалеку от того места, где я ночевал, впервые оказавшись в Ричмонде, и должен сознаться, что мои мысли были больше заняты этими мостками, нежели признанием моих заслуг, каким бы приятным и искренним оно ни было.

Скопив достаточную, по моему мнению, сумму, чтобы добраться до Хэмптона, я поблагодарил капитана корабля за доброту и снова отправился в путь. До Хэмптона я добрался без каких-либо происшествий, и у меня еще осталось лишних пятьдесят центов, чтобы начать обучение. Мое путешествие было долгим и мучительным, но, впервые взглянув на большое трехэтажное кирпичное здание школы, я был вознагражден за всё, через что мне пришлось пройти по пути туда. Если бы люди, которые давали деньги на строительство этого здания, могли узнать, какое впечатление произвел его вид на меня, а также на тысячи других молодых людей, это еще больше вдохновило бы их на совершение таких пожертвований. Я никогда не видел такого большого и красивого здания. Его вид вдохнул в меня новую жизнь. При виде его я почувствовал, что теперь начнется новая жизнь, что мое существование наполнится новым смыслом. Земля обетованная была передо мной, и я решил, что теперь ничто не сможет помешать мне достичь высшей добродетели в этом мире.

Добравшись до Хэмптонского института, я сразу же представился заведующей, прося зачислить меня в класс. Прожив столько времени без нормальной еды, ванны и смены одежды, я, конечно, не мог произвести на нее благоприятного впечатления. Было очевидно, что у нее возникли сомнения относительно целесообразности зачисления меня в институт. Едва ли ее можно в этом винить, я был похож на никчемного бездельника или бродягу. Какое-то время она не говорила ни да, ни нет, а я продолжал околачиваться рядом с ней, всеми возможными способами демонстрируя, что достоин зачисления в институт. А тем временем приходили другие ученики, которых она принимала, и это сильно меня огорчало, поскольку в глубине души я знал, что смогу справиться с учебой не хуже них, если только мне дадут шанс проявить себя.

Спустя несколько часов заведующая сказала мне: «Соседний класс еще не убран. Возьми метлу и подмети».

Вот он, мой шанс! Я страшно обрадовался этому приказу. Подметать я умею отлично, миссис Раффнер как следует меня этому научила.

Я подмел класс трижды. Потом взял тряпку для пыли и четырежды вытер пыль. Всю деревянную отделку стен, каждую скамью, стол и парту я протер тряпкой четыре раза, а еще отодвинул всю мебель, вычистил каждый шкаф и уголок в комнате. У меня было ощущение, что мое будущее зависит от того, какое впечатление произведет моя уборка. Завершив работу, я доложил об этом заведующей. Она была «янки» и знала, где искать грязь. Она зашла в комнату и осмотрела пол и шкафы, затем взяла носовой платок и провела им по стенам, а также по столу и скамьям. Не найдя нигде ни пылинки, она тихо сказала: «Пожалуй, Вы достойны поступления в этот институт».

Я был самым счастливым человеком на Земле. Уборка этого класса стала моим вступительным экзаменом в колледж, и ни одному юноше, поступившему в Гарвард* или Йель*, не приходилось испытывать столь же искренней радости. С тех пор я сдал много экзаменов, но всегда чувствовал, что этот был самым главным.

Так я поступил в Хэмптонский институт. Мало кто, если таковые вообще были, имели опыт, схожий с моим, зато приблизительно в то же время сотни молодых юношей и девушек пробивали себе путь в Хэмптон и другие учебные заведения, испытывая те же трудности, что и я, они были готовы на все, чтобы стать образованными людьми.

По всей видимости, то, как я подмел класс, проложило мне путь в Хэмптон. Заведующая мисс Мэри Ф. Маки, предложила мне работать уборщиком. Разумеется, я с радостью согласился, поскольку эта должность позволяла мне практически полностью покрыть расходы на пансион. Работа была тяжелой и утомительной, но я держался за нее. В мои обязанности входила уборка множества комнат, так что приходилось работать до глубокой ночи, при том что вставать я должен был в четыре часа утра, чтобы развести огонь и сделать уроки. Всё время, пока я оставался в Хэмптоне, да и впоследствии, когда я уже вышел в большой мир, мисс Мэри Ф. Маки всегда была моим близким и верным другом. Ее советы и моральная поддержка нередко помогали в самую трудную минуту.

Я упоминал о том впечатлении, которое произвело на меня здание и внешний вид Хэмптонского института, но еще более неизгладимое впечатление произвел на меня директор школы – человек редкой души и исключительного благородства. Я имею в виду ныне покойного генерала Сэмюэла Ч. Армстронга*.

Мне выпало счастье лично встретиться со многими из тех, кого считают великими людьми как в Европе, так и в Америке, но я с уверенностью могу сказать, что ни один из них не может сравниться с генералом Армстронгом. Для меня, недавно вырвавшегося из удушающей атмосферы рабовладельческой плантации и угольных шахт, возможность непосредственного общения с таким человеком, как генерал Армстронг, была глотком свежего воздуха. Я никогда не забуду, как впервые встретился с ним, он показался мне совершенным человеком, в нем было что-то сверхчеловеческое. Мне посчастливилось лично знать генерала с тех пор, как я поступил в Хэмптон, и до самой его смерти, и чем чаще я встречался с ним, тем больше я им восхищался. Если убрать из Хэмптона все здания, аудитории, учителей и обучение профессиональным навыкам и оставить ученикам возможность ежедневно встречаться с генералом Армстронгом – этого было бы вполне достаточно для того, чтобы они получили превосходное образование. Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в том, что образование, которое мы получаем из книг и с помощью дорогостоящего оборудования, никогда не сможет сравниться с тем, чему нас учит общение с выдающимися людьми. Как бы я хотел, чтобы вместо постоянного штудирования книг в наших школах и колледжах изучали людей и их дела!

Генерал Армстронг провел два из шести последних месяцев своей жизни в моем доме в Таскиги. В то время он уже был парализован и практически потерял контроль над своим телом и голосом. Но, несмотря на болезнь, он днем и ночью непрерывно работал на благо дела, которому посвятил свою жизнь. Я никогда не встречал настолько самоотверженного человека. Не думаю, что у него хоть раз в жизни возникали эгоистичные мысли. Он был так же счастлив, пытаясь помочь какому-то учебному заведению на Юге, как и когда работал в Хэмптоне. Хотя он и сражался с белыми южанами во время Гражданской войны, я никогда не слышал, чтобы он плохо о них отзывался впоследствии. Напротив, он всегда старался оказать им посильное содействие.

Трудно описать, какой авторитетной фигурой он был для учеников Хэмптона или как они в него верили. Ученики его боготворили. Мне и в голову не приходило, что генерал Армстронг может потерпеть неудачу в том, за что он взялся. О чем бы он ни попросил, его просьбу обязательно исполняли. Когда он был гостем в моем доме в Алабаме и был так сильно парализован, что его возили в инвалидном кресле, один из его бывших учеников однажды отвез его на вершину холма по длинному крутому склону, что потребовало от него больших усилий. Добравшись до вершины, бывший ученик, сияя от счастья, воскликнул: «Я так рад, что мне довелось сделать для генерала, пока он еще жив, что-то действительно трудное!»

Когда я был студентом в Хэмптоне, общежития были настолько переполнены, что мест для всех желающих не хватало. Чтобы помочь решить эту проблему, генерал предложил поставить во дворе палатки. Как только стало известно, что генерал Армстронг будет рад, если кто-то из старших учеников согласится пожить зимой в этих палатках, почти все студенты вызвались добровольцами, в том числе и я. Зима, которую мы провели в этих палатках, была очень суровой, и мы сильно страдали от холода, но я уверен, что генерал Армстронг так и не узнал, насколько тяжело нам было, потому что никто не жаловался. Нам достаточно было знать, что мы угодили генералу и дали возможность еще нескольким студентам получить образование. Много раз холодной ночью, когда дул сильный ветер, нашу палатку срывало, и мы оказывались под открытым небом. Но рано утром генерал обходил палатки, и его искренний, веселый, бодрый голос развеивал накатывающее на нас отчаяние.

Генерал Армстронг был удивительным человеком, и всё же он был лишь одним из многих мужчин и женщин, истинных христиан, которые сотнями приходили в школы для чернокожих в конце войны, чтобы помочь людям моей расы воспрянуть. В истории нет примеров более прекрасных, чистых и бескорыстных людей, чем те, которые работали в школах для чернокожих.

Жизнь в Хэмптоне была для меня постоянным откровением, она постоянно уносила меня в новый мир. Необходимость принимать пищу в определенное время, есть на скатерти, использовать салфетку, принимать ванну и чистить зубы зубной щеткой, а также застилать постель простынью – всё это было для меня в новинку.

Иногда мне кажется, что самое важное, чему я научился в Хэмптонском институте, – это принимать и ценить ванну. Именно там я впервые узнал, какое значение имеет ванна не только для поддержания здоровья тела, но и для повышения самооценки и укрепления добродетели. Во всех своих путешествиях по Югу и другим местам после отъезда из Хэмптона я всегда искал способ принять ежедневную ванну. Иногда, когда я гостил у представителей своего народа в крошечной хижине, сделать это было затруднительно, если только окунуться в какой-нибудь лесной ручей. Я всегда старался донести до своего народа, что место для купания должно быть в каждом доме.

Одно время, когда я учился в Хэмптоне, у меня была только одна пара носков, я носил их до тех пор, пока они не становились грязными, а ночью стирал их и вешал сушиться у огня, чтобы надеть их снова следующим утром.

Плата за мой пансион в Хэмптоне составляла десять долларов в месяц. Часть этой суммы я обязан был платить наличными деньгами, а остальное отрабатывать. Когда я прибыл в институт, из наличных денег у меня было всего лишь пятьдесят центов. Кроме тех нескольких долларов, которые мой брат Джон присылал мне время от времени, у меня не было денег, чтобы заплатить за проживание и питание. Поэтому я с самого начала решил стать настолько незаменимым в качестве уборщика, что без моих услуг не смогли бы обойтись. И я так преуспел в этом, что вскоре мне сообщили, что плата за мою работу полностью покроет расходы на пансион. Стоимость обучения составляла семьдесят долларов в год. Раздобыть такую сумму я бы точно никогда не смог. Если бы меня обязали платить семьдесят долларов за обучение в дополнение к плате за пансион, мне пришлось бы покинуть Хэмптонский институт. Однако Генерал Армстронг любезно попросил мистера С. Гриффитса Моргана из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, взять на себя расходы за весь период моего обучения в Хэмптоне. После того как я окончил Хэмптонский институт и занялся делом своей жизни в Таскиги, я несколько раз имел удовольствие бывать у мистера Моргана.

Пробыв некоторое время в Хэмптоне, я оказался в затруднительном положении, поскольку у меня не было ни книг, ни одежды. Проблему с книгами я обычно решал, одалживая их у тех, кому в жизни повезло больше, чем мне. Что касается одежды, то, когда я добрался до Хэмптона, у меня ее практически не было. Все мои вещи помещались в маленькую сумку. Мое беспокойство по поводу одежды усилилось из-за того, что генерал Армстронг лично проверял выстроившихся в ряд молодых людей, чтобы убедиться в их опрятности. Он не терпел неначищенных ботинок, оторванных пуговиц и пятен жира на одежде. Постоянно носить один комплект одежды как на работе, так и в классе, и при этом держать его в чистоте – задача не из легких. Я кое-как с этим справлялся, а когда учителя поняли, что я настроен серьезно и намерен добиться успеха, они любезно позаботились о том, чтобы меня частично обеспечили подержанной одеждой, которую нам отправляли в бочках с Севера. Эти бочки оказались благословением для сотен бедных, но достойных студентов. Без них я сомневаюсь, что мне удалось бы окончить Хэмптон.

До того как я попал в Хэмптон, мне никогда не доводилось спать на кровати между двух простыней. В те дни корпусов было мало, и местом в комнате очень дорожили. Так что в одной комнате со мной жили еще семь мальчиков. Большинство из них, однако, проучились в Хэмптоне дольше меня. Я никак не мог разобраться, как пользоваться простынями. В первую ночь я спал, укрывшись обеими, во вторую ночь – поверх них, но, наблюдая за другими мальчиками, я сообразил, что нужно делать, и с тех пор сам сплю между двумя простынями и объясняю другим, что нужно делать, если они не знают.

В то время я был одним из самых юных учеников в Хэмптоне, в основном там учились взрослые мужчины и женщины, некоторым из них было уже за сорок. Когда я сейчас вспоминаю свой первый год обучения, я понимаю, как редко выпадает возможность каждый день видеть триста-четыреста мужчин и женщин, всей душой стремящихся к знаниям. Каждый час был посвящен учебе или работе. Почти у всех у них за плечами было достаточно жизненного опыта, чтобы убедиться в ценности образования. Многие люди старшего поколения в силу возраста уже не могли полностью усвоить материал учебников, и мне зачастую было грустно наблюдать за тем, как тяжело им дается учеба, но их усердие возмещало недостаток способностей. Многие из них были так же бедны, как и я, и боролись не только с наукой, но и с бедностью, которая не позволяла им обеспечить себя даже самым необходимым. У многих на иждивении находились престарелые родители, у других были жены, которых тоже нужно было как-то обеспечивать.

Нас всех объединяла общая цель – получить образование, чтобы помогать учиться другим – тем, кто остался дома. Никто не думал о себе. А какими незаурядными людьми были наши преподаватели и администрация института! Из года в год днем и ночью, они занимались с учениками, и только тогда казались счастливыми, когда могли им чем-нибудь помочь. Когда об этом напишут, а я надеюсь, что это произойдет, та роль, которую учителя «янки» сыграли в обучении чернокожих сразу после войны, станет одной из самых выдающихся страниц истории нашей страны. Недалек тот день, когда весь Юг оценит эту заслугу, хотя пока этого не произошло.