Kitabı oxu: «Вера»

Часть первая Италия

Глава 1

Семь процентов

Москва, ноябрь 1991 года

Вера приехала на отцовской «шестёрке». В багажнике — два чемодана. В них — то, что в Милане стоило лиры, а на таможне могло стоить ей всего, если бы багаж досмотрели.

Она разложила товар на клеёнке. Не вещи — наборы. Жакет, шарф, брошь. Вместе они говорили: «Я не как все». Итальянские пуговицы Вера выложила отдельно, в коробочку из-под чая.

Первой остановилась женщина в норковой шубе. Вера посмотрела на шубу: деньги есть. Вкуса нет.

— Сколько? — спросила женщина, тыкая пальцем в жакет.

— Двести.

— За это? Он же серый.

— Он серый, — согласилась Вера. — Но пуговицы перламутровые. Италия.

— Италия? — женщина подняла бровь. — Врёшь.

— Не вру. Хотите — отпорю пуговицу, посмотрите на оборот. Там клеймо фабрики. Флоренция.

Женщина молчала. Вера знала этот взгляд. Сейчас скажет «дорого».

— Дорого.

Вера пожала плечами и начала складывать жакет.

— Что вы делаете?

— Убираю. У меня через час покупательница придёт. Из ГУМа. Ей этот жакет подойдёт.

Женщина посмотрела на жакет, потом на Веру. Та медленно свела рукава.

— Беру.

Вера завернула покупку. Когда женщина ушла, из-за соседнего ларька вышел мужчина. Спортивный костюм, золотая цепь, короткая стрижка.

— Ты что ей сказала?

— Правду.

— Какую?

— Что пуговицы итальянские.

Мужчина усмехнулся.

— А если бы не итальянские?

— Тогда бы я сказала, что они итальянские.

Он засмеялся. Достал пачку «Мальборо». Предложил. Она покачала головой.

— Ты кто? — спросил он.

— Вера.

— Вера. А я Гриша.

— Очень приятно.

Он подождал. Вера тоже.

— Ты знаешь, что это моё место? — спросил Гриша.

— Теперь знаю.

— И что делать будем?

— А что вы предлагаете?

— Десять процентов.

— Пять.

— Восемь.

— Шесть. И я вам буду говорить, кто из ваших женщин что покупает.

Гриша перестал улыбаться. Смотрел на неё, не стряхивая пепла.

— Зачем мне это?

— Затем, что вы всё равно узнаете. Но от меня — раньше. И с деталями.

Гриша стряхнул пепел с сигареты. Вера отодвинула светлый шарф.

— Семь, — сказал Гриша.

— Семь, — согласилась Вера. — Но пуговицы я вам не отдам.

Он ушёл. За рынком хлопнуло. Выстрел или лопнула шина — Вера не стала смотреть. Достала блокнот и записала: «Гриша. Семь процентов. „Мальборо“. Женат или нет — уточнить».

В строчке «за что» оставила место. Гриша сказал, что место его. Кто ответит, если здесь что-нибудь случится, они ещё не обсудили.

Она приколола брошь к следующему жакету. Подкладка в нём была хуже. Вера вывернула рукав, расправила шов и повесила жакет так, чтобы изнанку не было видно.

Глава 2

Не та дверь

Милан, лето 1991 года

За несколько месяцев до московского рынка Вера поселилась у каналов Навильи. Хозяйка — синьора Бьянки, портниха на пенсии, семидесяти лет, с тремя кошками и мозолями от напёрстка.

Вера приехала по путёвке, через знакомых в «Интуристе». В расписании значились музеи. Сама она искала мастерские: хотела увидеть, как кроят ткань, как обмётывают край. По-итальянски знала «Quanto costa?» и «Grazie». Для магазинов пока хватало. Для мастерских — нет: у многих дверей ей отвечали одним и тем же жестом.

На первой неделе она принесла домой дорогую пуговицу. Бьянки положила рядом свою, старую, и повернула обе к свету. У старой цвет уходил в глубину. У покупки Веры блик оставался сверху.

— Plastica.

Вера повторила движение. Ещё раз. Ошибка стоила дорого; хотелось хотя бы научиться её узнавать.

Бьянки записала адрес на квитанции. В Брере Вера нашла переулок, но перепутала номер. Толкнула железную калитку.

Внутри трое мужчин пили кофе. Старший, седой, лет шестидесяти с лишним, был в безупречно скроенном тёмно-синем костюме. Ни цепей, ни перстней. Ногти чище, чем у неё. У молодого, сидевшего справа, пальцы лежали на раскрытой папке. Он закрыл её раньше, чем спросил, кого она ищет.

— Scusi, — сказала Вера.

Старший ответил: «Prego». Но места за столом не предложил.

Она увидела коробку с перламутром.

— Where did you get those?

Молодой посмотрел на старшего. Перевёл. Тот что-то спросил в ответ.

— Дон Паоло хочет знать, почему вас волнуют пуговицы.

Вера показала квитанцию. Молодой взглянул и сказал, что мастерская дальше. Можно было поблагодарить и выйти.

— Эти лучше, — сказала она, кивнув на коробку.

Дон Паоло взял пуговицу. Подождал, пока она объяснит. Вера показала ту, что купила сама. Сравнила на ладони. Он выслушал перевод и засмеялся: цену её ошибки молодой человек назвал раньше, чем она успела попросить об этом.

— Он спрашивает, будете ли вы возвращать покупку.

— Нет. Буду помнить, сколько стоит не знать.

Молодого звали Никола. Он говорил по-английски и немного по-русски: учился, потом работал с приезжими. Второй мужчина молчал. Когда дон Паоло назвал его Витторио, Вера решила, что это поставщик. Позднее узнала: не всё, что приносили в этот двор, было товаром.

Ей разрешили посмотреть образцы. В следующий вторник Вера пришла снова. Потом ещё. Бьянки, услышав имя хозяина, положила хлебный нож и сказала: «Non andare». Не ходи.

Вера сверилась со словарём.

— Он помогает работать.

Бьянки не стала спорить. Вере было неприятно именно это: с нею обращались как с человеком, который уже всё решил.

Три месяца она училась видеть. Чёрный под разными лампами. Шерсть, которая хорошо лежит на столе и плохо — на плечах. Подкладку, способную испортить дорогую вещь. Когда ей называли оптовую цену, Никола больше не отвечал вместо неё. Она торговалась сама, ошибалась сама, записывала.

Во дворе говорили и о другом. При ней разговоры обрывались. Однажды человек, вошедший в хорошем пальто, вышел, сжимая ладонью другую руку. Пальто нёс Никола. Вера посторонилась, пропуская его, и заметила, как мелко дрожит воротник на весу.

— Что случилось?

— Не сошлись расчёты, — ответил Никола.

Она посмотрела на его руки. Они были спокойны.

На следующей неделе Вера снова приехала. В записной книжке этот визит назывался «образцы». Образцы ей действительно показывали.

Перед отъездом дон Паоло дал ей деревянную коробку с выдвижной крышкой. Перламутровые пуговицы, заказанные в Тоскане. Не те, что лежали на столе в первый день; такие же.

— Это не подарок, — перевёл Никола. — Инвестиция.

— Что я буду должна?

Дон Паоло ответил сам, по-английски:

— Пока ничего.

На первой странице блокнота Вера записала его фразу:

«В Милане, если ты выглядишь как человек, тебя принимают за человека. В Москве, если ты выглядишь как человек, тебя спрашивают, откуда деньги».

Ниже оставила место для номера. Никола написал телефон и своё имя. Дон Паоло не делал пуговицы. Он знал людей, которым принадлежали мастерские, склады, деньги на закупки. Что именно он рассчитывал получить от неё, Вера пока не уточняла.

Осенью она везла коробку между двумя шарфами. Сама их сшила, край нарочно обметала грубее: дешёвые вещи вызывали меньше любопытства. Оливковое масло и лимончелло положила сверху. На таможне спросили про товар. Вера показала шарфы, заговорила первой. Ей разрешили идти.

В Москве шёл дождь. У такси не работала одна щётка, водитель дёргал её верёвкой. Вера смотрела, как на стекле остаётся узкая чистая полоса, и думала, что теперь знает, с чего начать.

Глава 3

Яйца в холодильнике

Москва, осень 1991 года

Артур обещал встретить её и не приехал. Дома никто не отвечал. Вера позвонила его другу Косте.

Тот помолчал.

— Ты вернулась. Он… У меня.

— Адрес.

Дверь в квартиру на Арбате была не заперта. Артур сидел на табуретке в кухне. Левый глаз заплыл. На скуле — рассечение под детским пластырем с нарисованной кошкой. Видимо, из аптечки Костиной дочки.

Он поднял голову. Артур отвёл лицо. Боксёр, которого побили, — и она это увидела.

— Кто?

— Ничего.

— Кто?

— Вера.

Из комнаты вышел Костя с бутылкой водки. Взглянул на неё, на Артура.

— Я за сигаретами.

Артур проводил его взглядом.

— У него полный блок в коридоре.

Вера села напротив. Хотела дотронуться до скулы, но он наклонил голову, и она опустила руку.

Он ездил в «Метелицу» к человеку по имени Слава. Какое-то время возил для него деньги, сводил расчёты. Когда говорили о работе, Артур отвечал: «Считаю». Вера не любила ни тех, кто ему платил, ни этих расчётов. И всё-таки пользовалась деньгами, когда своих не хватало.

На входе его остановил новый охранник. Артур назвал себя. Тот сказал: «Не слышал». Артур толкнул его.

— Сам полез? — спросила Вера.

— Один раз толкнул.

Потом вышли четверо. Вытащили в задний двор. В травмпункте зашили скулу, дали бумагу, которую он убрал в карман. Человек, закончивший бить, присел перед ним и сказал:

«Передай Вере, что её торговля — это не её торговля».

Вера смотрела на детский пластырь. Наверное, Костя взял первый, какой нашёл в ящике.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Вру.

Она открыла холодильник. Внутри вода, полбутылки водки, коробка яиц. Взяла яйца, посмотрела на срок годности. Поставила обратно.

— Что они имели в виду? — спросил Артур.

— То, что сказали.

— Вер. Я без второго глаза, не без головы.

Ей пришлось рассказать, что перед поездкой она заняла на первую партию товара. Слава дал часть через Артура. Договорились вернуть после продаж. Теперь он хотел деньги раньше, с добавкой. Вера объяснила, что так не договаривались. Слава попросил передать это Артуру.

Артур провёл рукой по столу, убрал крошки на ладонь.

— Ты ему сказала, что сама решаешь?

— А кто решает?

Он опустил крошки в пустой стакан.

В сумке лежал номер Паоло. Вера представила, как Никола спросит, зачем она звонит, и оставила карточку на месте. Достала коробку, поставила на кухонный стол. При лампе перламутр отливал бледным розовым. На фоне клеёнки с вишнями это выглядело почти неприлично дорого.

— Знаешь, чему я научилась в Италии?

— Шить.

— Не только. Понимать, кто имеет право говорить, что прилично.

Артур посмотрел на пуговицы.

— И кто?

— Тот, с кем считаются. Не надо объяснять, кто ты. Достаточно, с кем стоишь рядом.

Она хотела сказать: его ударили, потому что до неё пока не добрались. Артур подвинул коробку к ней.

— Со мной рядом ты стояла.

Вера закрыла крышку. Он не хотел ни урока, ни дорогой вещи, ни обещания, что теперь всё изменится. Сидел, придерживая бок, и ждал, пока она перестанет говорить про Италию.

Она снова открыла холодильник. Достала яйца.

— Сковорода где?

Он показал на нижний ящик. Её движения сразу стали увереннее. Нашла соль, протёрла сковороду бумажной салфеткой. Одно яйцо разбилось плохо, скорлупа попала внутрь. Вера пыталась подцепить её кончиком ножа. Артур протянул пустую половинку скорлупы.

— Этим.

Он был прав. Осколок пристал сразу.

Слава получил деньги шестью платежами. Вера продала лучшее пальто дешевле, чем собиралась, отменила одну закупку. Артур больше не ездил к нему один. Здесь хотя бы было понятно, что делать.

В блокноте возле имени Славы появились даты и суммы. Вера собиралась хранить записи, пока не отдаст долг. После последней выплаты перелистнула страницу, но не вырвала.

На кухне в тот вечер она спросила:

— Чай будешь?

Артур отодвинул водку.

— Давай. Только не крепкий. Я с этим глазом и так не усну.

Вера поставила чайник. Коробку убрала подальше от плиты: пар мог повести дерево.

Глава 4

То, что видно в кадре

Москва, 1993–1998 годы

Лёва трижды обошёл Тишинку. Остановился у Веры, когда она объясняла женщине, что жакет уже купила её сестра и второй на семейный праздник брать не стоит.

— Ты знаешь поставщиков в Италии? — спросил он.

— Я знаю ткань.

— Нам нужен байер. Товар купить любой может. Нам нужен глаз.

Он работал в «Мосте», носил чистый серый пиджак и тонкую оправу. Веру заинтересовала не карточка компании, а то, что он дождался конца разговора с покупательницей. Прежде ей обычно мешали продавать, когда хотели предложить что-нибудь важное.

В офисе Лёва разложил фотографии людей, которых предстояло одеть.

— Малинового не надо. Ни одного пиджака.

— У вас кто-нибудь любит малиновый?

— У нас любят, чтобы не как у остальных.

Вера придвинула фотографии.

Работа началась с руководителей и переговоров. После появления НТВ — с ведущих. Пошли поездки, шоурумы по записи, поставщики, которым можно было заплатить позже. Отсрочка нравилась Вере больше наличных: означала, что её помнят и собираются увидеть снова.

Лёва проверял счета. Иногда закладывал между листами узкую полоску бумаги с вопросами. Один и тот же номер заказа мог стоять у двух разных клиентов. Он просил разнести расходы и не сердился, когда Вера спрашивала зачем.

— Потом сам не вспомнишь. А бумага упрётся.

Она начала записывать возле сумм номер заказа, возле фамилии — дату получения. В старом блокноте с Тишинки оставалось всё меньше свободных страниц. Тетрадь размеров завела отдельно.

Первым оказался Кирилл. Купил в Милане серый костюм с едва заметной искрой. В зеркале искры почти не было, в студии вспыхивала при каждом повороте. Ведущий рассказывал, что людям не выплатили зарплату, а его плечо жило собственным праздничным вечером.

Вера дождалась конца выпуска, попросила запись. На следующий день посадила Кирилла перед монитором.

— Откуда костюм?

— Из Милана. Как вы учили.

— В Милане триста магазинов. Вы выбрали тот, где продают надежду.

Он уже приготовился спорить, когда на экране опять блеснул рукав. Кирилл остановил запись. Прокрутил назад.

— Это всё время?

— Да.

Тёмно-синий пиджак Вера дала ему до примерки. На следующий день укоротила рукав, заменила пуговицу. Через неделю услышала, что программа прибавила зрителей. Записала прибавку на свой счёт: до монтажа, выбора новостей и голоса Кирилла ей дела не было, они работали и раньше.

Он зашёл поблагодарить. Обернулся перед зеркалом.

— Дома жена сказала, что я скучный.

— Дома снимайте.

С Мариной вышло иначе.

Марина вела утреннюю программу и пришла в красном галстуке. Галстук ей шёл. Вера смотрела из аппаратной и видела только красную полоску посреди кадра. Позвонила в студию, попросила снять перед следующей частью.

— Мне нравится, — сказала Марина.

— Я вижу.

— Тогда что не так?

Вера объяснила, куда в кадре уходит внимание зрителя. Марина сказала, что зритель может слушать женщину и в галстуке. Вера ответила про работу в общей команде. Это было удобнее, чем признать, что ей не понравилось чужое решение без её участия.

Через неделю Марина надела блузку с бантом. Вера одобрила. Бант заметили, стали повторять в письмах. Когда программу позже переделали и Марину убрали из эфира, кто-то спросил Веру о причине.

— Бант стал известнее канала, — сказала она.

Смешно было недолго. В коридоре стояла сама Марина. Держала коробку с кассетами.

— Вы хотя бы знаете, почему меня убрали?

Вера не знала.

— Мне велели выйти с хорошим настроением. Это тоже по вашей части?

У коробки размок один угол. Вера протянула руки помочь. Марина перехватила её сама и пошла к лифту.

Нужный ответ нашёлся потом: надо было говорить о посадке, о свете, о том, за что она отвечала. Слова про бант уже унесли дальше по коридору.

Корреспондент Гриша, тёзка её тишинского соседа, не позволил даже этой маленькой победы. Приехал из командировки со щетиной и в свитере, растянутом у горла. Должен был появиться в студии после репортажа. Вера попросила побриться.

— Не сегодня, — сказал он.

— Через сорок минут запись.

— Слышал.

Она заговорила о зрителе: что тот увидит раньше, чем услышит. Гриша поставил на стул сумку и расстегнул. Внутри лежали ком грязной одежды, зубная щётка и пакет с хлебом.

— Я полдня добирался. Если вам нужна чистая рубашка, дайте. Лицо пока такое.

Вера хотела ответить, что все устают. Он вынул рубашку, потрогал воротник, положил обратно. Пальцы не попадали в молнию сумки.

Она принесла другую. Не стала трогать свитер, пока он сам не снял.

В записи Гриша говорил неуверенно, несколько раз замолчал. Редактор оставил одну паузу. На неё потом ссылались в разговоре о репортаже. Вера смотрела и думала, как легко могла сделать его аккуратнее и испортить то, что он привёз.

С Ларисой спорить всё-таки пришлось. Её духи оставались в гримёрке после ухода. Пожилой инженер, у которого была астма, перестал приходить на её эфиры. Сначала Вера решила, что это преувеличение. Потом увидела, как он остановился в дверях, прислушался к собственному дыханию и ушёл, даже не снимая пальто.

Лариса ответила, что это её любимые духи.

— Оставляйте дома, — сказала Вера.

— Тогда все могут приказывать, как мне пахнуть?

Вера посадила их вместе с руководителем смены. Слова «все приказывают» там уже не помогли. Лариса обиделась, но в следующий раз пришла без духов. Инженер вернулся. Поставил на стол Веры коробку конфет.

Она отдала конфеты Кириллу. Тот передал оператору, у которого недавно взял брюки за пять минут до эфира: приехал в джинсах и забыл, что по замыслу режиссёра придётся встать. Оператор съел коробку за вечер. Это была самая справедливая цепочка конфет на телевидении.

Были и обычные дни. Соня приносила две блузки и просила выбрать ту, в которой не будет видно, что ей страшно. Алла требовала новый гардероб так, словно старый ей присудили. Игорь оставлял очки на столе, а потом возвращался, щурясь, искать. Вера работала. Слово «страшная», которым её называли, некоторое время нравилось. Потом его стали произносить как название услуги — даже там, где хватило бы иголки.

В Милане она по-прежнему заходила к Паоло. Он знакомил с владельцами мастерских, Никола помогал с поставками. По рабочим заказам компании Вера отчитывалась Лёве. Договорённости Паоло держала отдельно: так было принято, и пока это разделение не требовало от неё лжи на бумаге.

К середине девяностых она начала привозить Cavalli. На полях журнального текста написала: «Versace — броня. Cavalli — кожа». Редактору сказала, что жена не выберет такую куртку первой, но спросит, кто её уже выбрал. Сама себе понравилась. Записала фразу в блокнот.

Таких фраз в нём становилось всё больше. Иногда они стояли вплотную к суммам, телефонам и чужим датам. Человек получал размер, цену и объяснение прежде, чем успевал возразить.

В 1998 году Лёва принёс счёт и долго ждал, пока она закончит разговор. Сказал, что деньги задерживаются. Не предсказывал конца компании, просил не обещать поставщику того, чего сейчас нельзя выполнить.

Вера уехала договариваться с миланскими поставщиками. Ей дали ещё время. Лично ей — это подчеркнули дважды. Из гостиницы она позвонила Артуру и велела посмотреть помещение, о котором говорил Марк, метрдотель знакомого ресторана.

В конце года подала заявление. Уходила с собственными деньгами, именами поставщиков и правом на отсрочку, которое перестало казаться чужим. Лёва сказал, что магазин — тоже зависимость, только без начальника, которому можно пожаловаться.

— Пожаловаться я и тебе могу, — ответила Вера.

Он впервые за вечер улыбнулся. Попросил принести договор аренды, прежде чем она подпишет.

Часть вторая Депо

Глава 5

Депо

Москва, январь — февраль 1999 года

Название придумал Артур. Смотрел, как она раскладывает на полу эскизы, фотографии, образцы, и сказал:

— Это не бутик. Это депо.

— Почему?

— Сюда привозят, отсюда увозят. Только ночевать здесь не надо.

Она записала. Через неделю были готовы тёмно-серые буквы на бетоне.

Помещение в «Олимпийском» Вера отвергла: слишком много людей, слишком мало контроля. Выбрала первый этаж старого здания за Патриаршими. Кирпич, металл, стекло. Отдельная дверь с улицы, служебная — на общую лестницу. На втором этаже располагались агентство и ресторанный зал, на третьем — склад.

Договор показала юристу, которого нашёл Лёва. После правок всё равно осталось достаточно неприятного: короткие сроки, ремонт за её счёт, старая проводка, за которую предстояло отвечать ей. Вера подписала. Подпись уже стоила денег, ещё до первого покупателя.

Скамейка из ДСП, вешалки из труб, зеркала без рам. Никакой позолоты. Главной тратой оказался свет. Электрик спрашивал, зачем пять раз двигать одну лампу. Вера надевала под неё блузку и показывала плечо: при одном положении оно становилось шире, при другом исчезала складка, ради которой вещь купили.

Три примерочные отделали тёмно-зелёным сукном. Зеркала закрепили сбоку. Вера хотела, чтобы сначала видели силуэт, а не начинали спорить со своим лицом.

В соседнем «Этаже» метрдотелем работал Марк. Бывший фарцовщик, теперь человек, который знал, кому нельзя ждать у двери. Он находил столики для её клиентов. Она помогала со светом для закрытых вечеров. За особые услуги Марк брал сведения. Не обязательно полезные сейчас — достаточно точные.

В маленьком кинозале показывали Феллини, Антониони, Годара. Списки закрытых показов приносили Марку, потом часть оказывалась у Веры. Она приписывала к знакомым фамилиям даты. Иногда это помогало не продать двум женщинам одно и то же платье. Иногда хотелось знать и без всякой продажи.

В агентство «Стиль» приезжали из Перми, Челябинска, Новосибирска. Девушек учили ходить, улыбаться, молчать. Вера смотрела на плечи, осанку, на то, как они стоят, когда думают, что их не видят.

— Эту не сутульте, — сказала однажды. — У неё и так ключицы делают всю работу.

Девушку звали Катя. Девятнадцать лет, Пермь. Вера записала имя и размер. Катя спросила, можно ли потом взять фотографию со съёмки: обещала матери показать, что у неё есть настоящая работа. Вера сказала спросить фотографа и уже потянулась к следующей вещи.

Лёва помогал со сверкой — теперь частным образом. Они договорились о гонораре, и он заставил Веру записать его на чистой странице. Чужие расходы не должны попадать поверх телефона клиентки, даже если она уверена, что разберётся.

Московской частью перевозок занимался Семён. Невысокий, в коротком пальто, с вечным следом от канцелярского клея на пальце. Марк звал его Вторым. Первым был Никола: он сидел в Милане и связывал мастерские, перевозчиков и заказчиков, до которых Вера сама ещё не добралась бы. Часть поставок оплачивал Паоло.

Семён привёз семь коробок. Вера пересчитала каждую, он стоял рядом и не торопил. На разгрузке оторвалась пуговица его пальто. Он сунул её в карман.

— Пришей, — сказал Артур.

— Дома. У меня жена каждый вечер спрашивает, что у меня для неё есть. Нельзя приходить с пустыми руками.

Вера улыбнулась, поставила подпись под семью коробками. Лёва позже переписал номер накладной в блокнот и подложил листок с расходами. Так среди платьев, адресов и фраз об одежде появилось то, что можно было сопоставить с чужими бумагами.

К февралю сюда стали заходить не только жёны. Мужчины в дорогих пальто, с охраной у улицы. Вера поняла, зачем они приезжают, на третьем визите. Первый раз объяснила себе, что встретились случайно. Второй — что агентству тоже нужны знакомства.

На третий Марк привёл Сергея Ильича Ракитина. Имя Вера слышала: его фирмы пользовались теми же перевозчиками, что и она. Мужчина сел на скамейку, посмотрел на девушек у зеркала.

— Эту.

Катя стояла в платье Cavalli. Сороковой итальянский размер. Рукава немного длинны, можно подшить. В остальном платье село так, словно его заказали на неё.

— Платье три тысячи долларов, — сказала Вера. — Наличными.

Ракитин достал деньги. Катя посмотрела на Веру. Не на мужчину — на неё. Этот взгляд в стоимость платья не входил.

— Я могу переодеться? — спросила она.

— Тебе идёт, — сказала Вера.

Она взяла деньги и стала пересчитывать. Прежде чем закончила, Катя ушла с Ракитиным. Марк собрал у зеркала пустые плечики, чтобы не пришлось стоять с пустыми руками.

Вера записала: «Cavalli. Сорок. Три тысячи. Пермь». Имени не написала. Товарная строка выглядела аккуратнее.

Ночью пришёл Артур. Она сидела на полу без верхнего света. Блокнот лежал рядом.

— Говорят, ты продала девочку.

— Я продала платье.

Он присел. Подложил под неё сложенную газету — от стены тянуло.

— Она хоть знала, куда едет?

— Все знали.

— Я про неё.

Вера посмотрела на лампу, которую так долго двигала. Свет падал ровно на пустое место у зеркала.

— И тебе не стыдно? — спросил Артур.

Она спросила про «Метелицу». Не хотела спрашивать, но слова нашлись раньше остальных.

Он потёр пальцами шрам.

— Стыдно. За это мне до сих пор стыдно.

Вера обняла колени.

— И мне. Но деньги общие. И правила мои.

Артур кивнул, будто проверил счёт и нашёл недостачу. Не стал называть её страшной или умной. Это было бы проще.

Деньги за платье ушли на ближайший платёж. Вера знала дату. Знала, что без них пришлось бы занять. На следующий день объяснила Лёве:

— Я не продаю девочек. А кто в платье — не моё дело.

Лёва вернул ей блокнот закрытым. Впервые не проверил, правильно ли она записала сумму.

Глава 6

Два расчёта

Москва, март 1999 года

Семён попросил её не подписывать следующую накладную, пока он не позвонит. Сказал это тихо, в дверях, где ему всегда мешала одна и та же высокая ступенька.

— Ошибка в количестве? — спросила Вера.

— В количестве всё правильно.

Он посмотрел на Артура, подождал, пока тот подойдёт. Сказал, что придёт вечером и объяснит. Не пришёл.

Утром Артур позвонил из машины.

— Второй.

Дальше пришлось произнести больше слов. Семён упал из окна квартиры, где жили перевозчики. Вера не знала, был ли он там один. Не знала, почему оказался у окна. Позже услышала про несчастный случай. В записной книжке его жена значилась как «домашний». Вера нашла номер, набрала почти до конца и положила трубку. Как отвечать на первый вопрос его жены, Вера не знала. Сказала себе: нечестно звонить, если не готова ответить.

Под именем Семёна стояла сумма к выплате. Вера перечеркнула её и написала «Рассчитался». Артур увидел.

— С кем?

Она закрыла блокнот.

Через два дня Лёва принёс другой экземпляр той же накладной. Семь коробок. Иная стоимость. Подпись — Веры, только буква «р» замыкалась маленькой петлёй. Она посмотрела на свою руку, будто подпись могла измениться без её ведома.

— Откуда?

— Семён оставил. Просил сверить до оплаты.

— Он же умер.

— До этого просил.

Лёва сел за стол, отодвинул образцы. Объяснял без громких слов. Партия была настоящей: семь коробок, как в её записях. Но во втором экземпляре стояла другая стоимость. Лёва сверял московские расходы; без этой бумаги расхождение ему не открылось бы. По документам, которые ходили между Миланом и фирмами Ракитина, выходило, что Вера приняла те же семь коробок по другой цене и подтвердила расчёт своей подписью.

— Почему я?

Лёва посмотрел на неё, потом на коробки.

— У тебя всё есть. Заказы. Люди. Подпись. Не бумажная контора.

— Я не подписывала это.

— Вот это и надо сохранить.

Они открыли блокнот. На дату разгрузки у Веры стояли семь коробок, деньги за перевозку, имя водителя и пометка о пуговице Семёна. Последняя ничего не доказывала сама по себе. Но Вера вспомнила день разгрузки и могла назвать тех, кто был в магазине. Лёва подложил под страницу тонкий лист, написал номера двух экземпляров.

— Это не дела «Моста», — сказал он. — Я сюда пришёл тебе помогать, а не оттуда поручение принёс. Если начнут на него ссылаться — не путай.

Вера кивнула. Потом эта фраза оказалась нужна чаще, чем она хотела.

Два дня Лёва сверял бумаги у себя. Николе пока не звонили: сначала хотели разобраться с московскими расчётами. Артур назвал Славу: через него Ракитин передавал некоторые деньги перевозчикам. Вера почувствовала знакомое раздражение. Столько лет прошли — и снова имя человека, которому она однажды всё вернула.

К концу марта Лёва попросил у Марка столик подальше от музыки. Сказал, что будет разговор о расчётах. Марк запомнил двух посетителей. Один был со Славой несколько раз. Другой снял пальто, аккуратно перегнул его через спинку стула. Лёва поднялся с ними в отдельный зал на втором этаже.

Вера узнала о падении, когда машина скорой уже уезжала со двора. В больницу приехала с Артуром. Их спрашивали о родстве. Она сказала: друг. На этом слове остановилась, будто дальше могла назвать что-нибудь, ради чего их пустят.

Лёва прожил два дня. В сознание не пришёл.

Вера не слышала его последнего разговора. Марк тоже. Когда кто-то пересказал ей, что Лёва якобы сам шагнул вниз, она спросила, кто стоял рядом и слышал. Человек ответил, что так говорят. Она больше не просила его рассказывать.

В папке, которую Лёва успел оставить в «Депо», были обе накладные и несколько пометок. Не вся история, но два разных экземпляра лежали перед ней.

Копии Вера принесла тому, кто опрашивал её о падении. Рассказала про Семёна. Попросила связать события. Ей задали вопросы о торговле, о деньгах, о том, кто давал ей товар. Вера отвечала. Поняла, что в этой истории её могут выслушивать не только как подругу погибшего.

Оригиналы положила в конверт и отнесла юристу, проверявшему аренду. Тот принял бумаги с её объяснением, дал подтверждение. Предупредил: хранение ничего автоматически не запускает. Если она хочет проверки, придётся возвращаться к этому ещё не раз.