Kitabı oxu: «Больше чем желание. Разговоры с психологом о сокровенном»
Переводчик Валерия Башкирова
Научный редактор Павел Калашников
Редактор К. Герцен
Главный редактор С. Турко
Руководитель проекта А. Деркач
Корректоры М. Смирнова, Ю. Сычева
Верстка А. Абрамов
Художественное оформление и макет Ю. Буга
Иллюстрация на обложке www.stocksy.com
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Charlotte Fox Weber 2021
This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023
* * *

Посвящается моей семье
Прятаться весело, но беда, если тебя не находят.
Дональд Вудс Винникотт
От автора
Истории героев этой книги заимствованы из моей практики работы с людьми. По этическим соображениям я опускаю все подробности, позволяющие идентифицировать клиентов, – но всегда училась у них и продолжаю учиться. Они помогли мне многое узнать о жизни и человеческом опыте.
Иногда я использую термины, но, надеюсь, не злоупотребляю ими. Я старалась использовать те, что понятны не только ученым, а некоторые – изобрела сама. Мои термины выделены полужирным шрифтом, их значение и значения общепринятых терминов я подробно объясняю в конце книги, в глоссарии.
Книга «Больше чем желание» поможет вам совершить путешествие вглубь себя, принять то, что вы прячете от всех, осознать это и приблизиться к пониманию того, как пойти вперед и прожить свою единственную, бесценную жизнь.
Введение
Я посещала психотерапевтов много лет – и все время ждала, когда же меня наконец спросят, чего я хочу больше всего на свете1. Но никто не спрашивал. Чтобы добиться того, что мне казалось важным, я всячески ограничивала себя, впустую тратила время на исполнение несерьезных желаний и преодоление серьезных препятствий. Каждый раз мне приходилось прокладывать свой, особый путь. Я чаще боролась с трудностями, чем использовала возможности.
Спросите меня, чего я хочу на самом деле! Какие желания питают меня энергией?
Я спрашивала разрешения. Я постоянно испытывала и стыд, и гордость. Я изо всех сил рвалась на волю, но узость и ограниченность мышления мешали мне свободно распоряжаться своей жизнью.
Наконец, устав от ожидания и уже не надеясь быть услышанной и понятой, я стала психотерапевтом сама – и начала задавать мучившие меня вопросы клиентам. Работая с тысячами разных людей, я всегда поражалась тому, насколько трудно, интересно и опасно докапываться до их глубинных желаний. Какая бы тьма ни окружала нас, в каких бы обстоятельствах мы ни оказывались, ясное понимание того, чего мы хотим, помогает двигаться вперед и дает ощущение открывающихся возможностей. Осознание своих желаний возвращает нас к самим себе, а это – начало роста.
Всем чего-то хочется – и всех раздирают противоречия. Об одних устремлениях мы говорим открыто, другие – скрываем даже от самих себя. Глубинные желания и пугают, и радуют нас: мы боимся, что они не сбудутся, и тревожимся о том, что произойдет, если мечты станут явью. Понять все это – значит смело взглянуть себе в глаза и открыть путь к полной и счастливой жизни.
* * *
Мы привыкли добиваться исполнения желаний или отказываться от них. Мы притворяемся, что хотим того, чего принято хотеть, запрещаем себе желать того, чего, как считается, желать не должны. Тайные желания мы храним в особом хранилище в глубине души, там, где протекает непрожитая, воображаемая жизнь.
Свои секреты мы прячем не только от окружающих, но и от самих себя. Все меняется, когда мы получаем возможность открыто проявлять «запретные» стремления и говорить о них. Выявление тайных желаний – важнейшая составляющая работы психотерапевта. Ему приходится иметь дело с горькими сожалениями и несбыточными фантазиями, с наследием прошлого, заставляющим человека страдать в настоящем. Бывает, что выходят наружу проблемы, которые клиенты скрывали сознательно (любовные интрижки, пристрастие к наркотикам, навязчивые идеи). Но иногда доходит и до историй, которые люди не рассказывают никому, даже самим себе.
Тайные желания противоречат представлениям о должном – о том, чего положено хотеть и как этого добиваться. Мы застываем на месте, боясь совершить ошибку и не зная, что делать со своими желаниями. Зависимость от одобрения окружающих и перфекционизм не позволяют отважиться на что-то непривычное, и мы начинаем избегать нового опыта. Мы заглушаем боль наркотиками и алкоголем. Мы играем на публику, отказываясь от части своего «я». Мы часто вступаем в конфликт со своими подлинными чувствами, потому что прочно усвоили: жить следует только так, как предписано. В книге «Больше чем желание» я призываю читателей осознать и принять свои желания, предлагаю альтернативу чувству стыда, контролирующему и заглушающему тайные стремления. Чтобы избавиться от ощущения тупика, следует прежде всего разобраться, чего вы хотите, понять, что означают ваши желания, и правильно расставить приоритеты.
* * *
Мы фантазируем о том, какой могла бы быть наша жизнь: «Когда-нибудь наступит день, и я смогу сделать то, чего действительно хочу. Если бы что-то пошло иначе, если бы удалось сделать другой выбор, жизнь была бы такой, как хочется!» Но фантазии на тему «если бы» и «когда-нибудь» только дурачат нас, дразнят мимолетными видениями прошлого и будущего, существующего только в воображении, и не дают в полной мере использовать реальные возможности. Истории, представленные в этой книге, – истории разных людей на разных этапах жизненного пути, но проблемы этих людей всегда связаны с их глубинными стремлениями. Столкнувшись лицом к лицу со своими подлинными желаниями и внутренней реальностью, они начинают работать над решением проблем.
Глава 1
Желание любить и быть любимыми
Мы все хотим любить и быть любимыми. Иногда это и просто, и легко. Иногда – безумно, бесконечно трудно. Мы ищем любви, сражаемся с мечтами о ней, считаем их неосуществимыми. Мы нуждаемся в любви, страшимся, убиваем, отталкиваем и жаждем ее. Мы разбиваем сердца – в том числе свои. Жизнь может быть ужасной, но любовь делает ее прекрасной.
У каждого из нас есть своя история любви – возможно, еще не сформулированная. Свой сценарий любви, часто незавершенный, рассказывающий о той любви, которой мы хотим, о том, какой мы себе ее представляем, о том, какой любовью любим мы. Знания о любви мы черпаем из собственного опыта, из произведений искусства, от тех, кто любил нас, кто причинял нам боль, отвергал нас, воспитывал и заботился. Пока мы живы, мы можем учиться и учимся. Мы узнаём о любви от незнакомых людей, из опыта неудач, книг, фильмов, рассказов окружающих, общения с природой. Любовь может быть сущим адом, а может – спасением. Можно одновременно любить и ненавидеть – другого или себя.
Сценарий любви можно и нужно обновлять. Тут играет роль и случай, и наш темперамент, и чудо. Мир меняется, люди – тоже, и новые, более глубокие представления о любви дают больше свободы в частностях. Одно из главных препятствий, мешающих найти настоящую любовь, – зацикленность на закоснелых представлениях о том, какой она должна быть.
Истории о любви, которые мы рассказываем самим себе, трогают нас до глубины души. Они формируют наши представления о людях, в том числе близких, о самих себе, о жизни. Они ранят и радуют, продлевают и сокращают жизнь. Психотерапия помогает людям озвучить эти истории, взглянуть на них по-новому и понять кое-что важное. Подумайте о своем опыте любовных переживаний. Вам тоже казалось, что вас не любят? Как вы полюбили и что при этом чувствовали? Как вы узнали, что пришла любовь, что ощутили?
Любить и быть любимым можно по-разному, и способов не счесть. Любовь может дарить надежду или разочарование. Мы можем верить в нее или сомневаться в ней. Мы можем поступать дурно с теми, кого любим, а любимые могут причинить боль нам. Любовь может успокаивать и тревожить. Ее можно послать к черту или держать на расстоянии. Ее можно всячески избегать. Один из способов это делать – отрицание. Другой – вымещение, перенаправление чувства на другой объект.
Часто люди боятся любить себя, думая, что станут эгоистами или поймут, что напрасно восхищались собой. Мы думаем, что считать себя достойными любви можно, только если это подтверждают окружающие. Одна из лучших вещей, которые я могу сделать как психотерапевт, – показать клиенту, в чем проявляется его нелюбовь к себе. Проблема в том, что мы думаем, будто должны «заслужить» любовь, – и в то же время понимаем, что любим тех, кто подвел, предал, ранил нас.
Люди постоянно говорят со мной о любви. Они приходят ко мне, чтобы я помогла им в любви. Они расстраиваются оттого, что их любят или не любят, оттого, что их не понимают, подводят, пугают, – и подолгу не говорят о том, что хотят любви. Однако психотерапевты все равно так или иначе сталкиваются с любовными проблемами. Наши тревоги, страхи, потери, восторги связаны с любовью во всех ее проявлениях. Она – одновременно главный герой большинства историй, которые клиенты рассказывают психотерапевтам, и цель рассказчиков. Моя работа связана с анализом трудностей в отношениях клиентов с окружающими, собой и миром. Любить себя теоретически просто, а практически – очень сложно. Есть люди, которым любить себя не составляет труда, но для многих это – главная проблема.
На сеансах психотерапии клиенты иногда неохотно говорят о том, что хотят любви, так как думают, что вряд ли ее встретят. Они учатся, в частности, забывать об опасениях, связанных с любовью. Мы слишком боимся ошибаться, и тирания перфекционизма держит нас в тревожном, заторможенном состоянии, препятствуя стремлению к любовным отношениям и получению опыта за пределами внутреннего мира. Мы и хотим любви, и боимся ее. Завеса отторжения – боязнь быть отвергнутым – не дает нам увидеть свой путь и начать движение вперед. Зная, чего хотим больше всего на свете, мы можем отделить мифы от фактов. Призрак любви обретет плоть и кровь, и любовь станет возможной. Оставаться неуверенными в себе или осознать, что нам многое дано? Выбор за нами.
* * *
Бернард Шоу, чьи книги помогают мне лучше многих учебников психотерапии, писал: «Люди иногда привязываются к своим проблемам прочнее, чем проблемы – к ним». Мы умудряемся рассказывать о себе, не имея четких представлений о своих истинных, сильнейших желаниях и потребностях. Мы запутываемся в лабиринте препятствий. С любовью выходит так же: мы перечисляем причины, по которым не можем что-то сделать, и проблемы, которые нам мешают. Нам часто легче говорить о том, чего мы не хотим, чем о том, чего хотим. Позволить себе желать любви – значит стать внутренне уязвимым, беззащитным перед риском получить отказ и испытать унижение, которое мы уже пережили в фантазиях или реальности. Чтобы открыто заявить: «Я хочу любви», требуется немалое мужество.
Желание любить и быть любимым – это так просто, так естественно. Но оно может и причинять адскую боль, и создавать множество проблем. Расставаясь с жизнью, моя клиентка Тесса узнала о любви кое-что новое – и рассказала мне.
Что узнала Тесса
Карьеру психотерапевта я начала в крупной лондонской больнице, в команде, которая вела недолгие беседы с тяжело больными пациентами и их родственниками. Уединяться было негде: все организовали наскоро, и мы работали у постелей больных, в подсобных помещениях, в коридорах. Но я была полна непоколебимого оптимизма и считала, что психотерапия помогает всегда, независимо от условий работы и обстоятельств. Я и сейчас так считаю. Есть много способов сделать жизнь лучше.
К первой пациентке нас направила палатная медсестра. Она передала нам записку, написанную от руки, и я с трудом смогла разобрать старомодный почерк. Писал мужчина. Его жене было за шестьдесят, у нее была последняя стадия рака поджелудочной железы, и она хотела поговорить с психотерапевтом, причем как можно скорее.
Я вошла в общую палату, чувствуя себя очень взрослой: на груди у меня висел бейджик с указанием моего имени и специальности. Я безумно гордилась им (еще бы – вместе с ним я получила право официально называть себя психотерапевтом!) и несколько дней не снимала его даже после работы. Медсестра проводила меня в палату, где лежали несколько женщин. Я подошла к постели очень элегантной дамы. Тесса, так ее звали, хоть и была больна, буквально светилась мягкой жизненной силой и женственностью. Ее волосы были тщательно уложены, губы подкрашены. Она сидела в постели, обложенная подушками. На постели лежала газета Financial Times, на столике у кровати – стопка книг и визитных карточек. В палате пахло болезнью и хаосом, но вокруг моей клиентки сохранялась небольшая зона тщательно продуманного порядка. Возле кровати Тессы сидел импозантный мужчина – ее муж, Дэвид. Представившись, он учтиво и непринужденно извинился и сказал, что оставит нас на час.
Тесса посмотрела мне в глаза и попросила:
– Подойдите ближе.
Я села на стул, который еще хранил тепло тела ее мужа. Внутри у меня что-то дрогнуло. Я задернула шторку у кровати, чтобы создать хотя бы видимость личного пространства, символически обеспечить обстановку конфиденциальности, необходимую для психотерапии, и сказала, что у нас есть пятьдесят минут. Я пыталась изображать авторитетность и профессионализм. Увидев руки Тессы вблизи, я заметила синяки от уколов – и поняла, что моя клиентка очень слаба, но изо всех сил пытается скрыть это.
– Мне нельзя терять время. Я действительно могу поговорить с вами? – спросила Тесса.
Ее манера речи, прекрасная дикция и четкость формулировок заставили меня выпрямиться на стуле.
– Да, конечно. Для этого я и пришла.
– Я имею в виду – можем ли мы поговорить откровенно? Честно? Мне никто этого не позволяет. Полагаю, у вас есть соответствующая подготовка. Медсестры, врачи, мои близкие – все они стараются отвлечь меня, облегчить мое положение. Как только я решаюсь заговорить о том, что со мной происходит, они тушуются и меняют тему разговора. А я не хочу менять тему. Я хочу поговорить именно об этом.
– Скажите, о чем вы хотели поговорить?
– О своей смерти. О своей жизни. Я хочу честно взглянуть на них. Я всю жизнь этого избегала, и это мой последний шанс все исправить.
Я ловила каждое сказанное слово и внимательно следила за тем, как говорит Тесса. То, о чем клиенты рассказывают на первом сеансе, и то, как именно они это делают, дает психотерапевту пищу для размышлений на долгие годы. Какие-то фрагменты я записывала – быстро, максимально сокращая слова, – но важнее всего для меня был зрительный контакт, совместное переживание: это было главное, что я могла предложить в больничной палате, где мы встретились. Поэтому я часто отвлекалась от записей и просто слушала.
– Я чувствую, что с каждым днем угасаю, – сказала Тесса, – и хочу навести порядок в своем доме. Для этого нужно обсудить всего две вещи. Я всегда мало говорила, это была моя сильная сторона. До сих пор я ни разу не обращалась к психотерапевту. Мне важно говорить по существу, быть откровенной, кое-что понять и, может быть, осмыслить, а потом – посмотреть, что с этим можно сделать. Вы согласны?
– Да-да, – кивнула я.
Действительно, Тесса умела выражать свои мысли кратко.
– Но сперва давайте кое о чем условимся. Я составила первое впечатление о вас. Оно мало на чем основано, но, мне кажется, с вами можно говорить. Так что поговорим. Мне не хотелось бы, чтобы этот разговор был единственным. Я ведь не легкомысленная девушка. Давайте вы придете еще и будете приходить, пока у меня будут силы разговаривать.
– Можем условиться о следующих сеансах, – ответила я.
– Повторяю для ясности: вы будете приходить до тех пор, пока у меня будут силы. Я собираюсь рассказывать о себе, и мне важно быть уверенной в том, что, несмотря ни на что, я могу рассчитывать на продолжение разговора и на вас лично в течение всего времени, которое мне отпущено. Договорились?
– Договорились.
Правила позволяли мне провести не более дюжины сеансов. Я понятия не имела, сколько времени осталось Тессе. Но разве можно было отказать ей? Она проявила инициативу – и, учитывая ее положение, это было прекрасно. Мы заключили психотерапевтический союз, основанный на безопасности, взаимопонимании, доверии.
– Отлично.
Тесса посмотрела мне в лицо и слегка наклонилась вперед. Казалось, она наконец обрела личное пространство.
– Я буду сама себе противоречить. Не останавливайте меня. Я сказала, что краткость – моя сильная сторона, но сейчас собираюсь сказать все, что хочу. Насколько я понимаю, у нас еще осталось немного времени.
Тесса говорила непререкаемым тоном с оттенком легкого озорства.
– Я слушаю.
Если бы она предложила начать разговор мне, я могла бы задать вопросы и выстроить разговор так, как делают обычно на первом сеансе. Но клиентке нужно было другое.
– Моя первая проблема, как выражаются психотерапевты (в мое время проблемы обсуждались в печати и не имели отношения к эмоциям), – это сожаление. Только, Шарлотта, пожалуйста, не говорите, что мне не о чем сожалеть. Мне нужно об этом рассказать.
Я кивнула.
– Я сожалею, что проводила слишком мало времени с моими мальчиками. У меня двое сыновей, они уже взрослые. Сейчас, когда я прикована к постели, я больше всего жалею о том, что проводила с ними мало времени. Я не тоскую по своей жизни – по ужинам, путешествиям, нарядам, драгоценностям. Со всем этим я готова расстаться. Я люблю губную помаду и красивые вещи, но сейчас это не кажется мне важным. Но мне больно думать, что можно было почаще обнимать сыновей. А я отправила обоих в пансион. Совсем маленькими. Они еще не были к этому готовы. Особенно старший. Он так не хотел уезжать из дома! Умолял меня никуда его не посылать. А мне тогда казалось, что это решение – единственное со всех сторон верное. Мы с Дэвидом каждые несколько лет переезжали в другую страну… Но не буду утомлять вас оправданиями. Суть вот в чем: если бы я действительно слышала детей, сейчас мы, может быть, были бы ближе… или, по крайней мере, могли бы быть. Обнимать их, прижимать к себе – я мало о чем могу думать сейчас, кроме этого… Мне просто хотелось бы, чтобы мальчики тогда остались со мной в нашем старом доме, чтобы мы были вместе, чтобы нам было тепло и уютно, чтобы мы были близки. Кажется, вы еще слишком молоды для материнства. У вас есть дети?
– Пока нет, – быстро ответила я, хотя знала, что супервизор2 не одобрил бы непреднамеренного раскрытия личной информации.
– Что ж, наверное, будут. Когда они появятся, обнимайте их почаще. Все остальное, конечно, тоже делайте, но помните: очень важно обнимать детей. Я поняла это только сейчас… А всю жизнь – не понимала, как важно прижимать их к себе… Все эти обнимашки… Даже звучит глупо, но обнимашки – это очень важно. Это главное. Я поняла это только сейчас.
Я встретила умоляющий взгляд Тессы и почувствовала необходимость показать, что усваиваю уроки ее жизни. Она говорила очень эмоционально, начала вспоминать о каких-то радостных моментах. Я по-прежнему слушала ее очень внимательно. Мне так хотелось слышать ее голос, ее откровения, ее историю.
Муж Тессы, Дэвид, был дипломатом. Он работал в Азии и Африке, они сменили шесть стран.
– Как вы понимаете, нас все время куда-нибудь приглашали. Роскошные приемы и вечеринки. Мы встречались с необыкновенными людьми. С выдающимися личностями. А иногда – со смертельно скучными.
Тесса рассказывала о званых обедах, которые она давала, о том, как меняла наряды, о блюдах, которые готовила для вечеринок с близкими друзьями.
– Вечеринки были самые обыкновенные, но на них царила атмосфера доверия, всегда собиралось много гостей. Все говорили: «Слишком много перца, Тесса!» Но я обожаю перец, и я сама хотела быть, знаете ли, с перчинкой, поэтому не слушала друзей. Я не жалею об этом. Боже мой, я с тоской вспоминаю, как они дразнили меня этим перцем! Теперь, когда я больна, меня никто не дразнит.
Тесса говорила, что любила зажигать свечи.
– Дэвид смеялся над моей страстью. Уверял, что не сто́ит так стараться. Он мягко говорил: «Не утруждай себя, Тесса. Все равно твои свечи никто не заметит». Но это были милые пустяки, и потом, я-то их замечала! Некоторые пустяки важны просто потому, что надо делать себе что-то приятное, радовать себя. Да, это так, теперь я знаю. Я любила приятные пустяки. Шарлотта, не забывайте делать себе приятное. Это проявление любви к себе. И к жизни.
Тесса хотела работать редактором.
– Мне нравится приводить тексты в порядок, выискивать ошибки. Я была бы хорошим редактором. Я всегда понимаю, что автор хочет сказать, как бы коряво он ни писал. Единственное, чего я не понимала, – чего хочу сама.
Но Тесса была рада, что не зависела от работы. Приходилось часто переезжать, делать кучу других дел, многие из которых радовали… Она предложила представить ее прежней:
– Вы видите меня сейчас, когда я в таком состоянии, но представьте меня с каре. Я всегда любила такие прически, независимо от моды. Знаете, как в шестидесятых, как у Джеки Кеннеди…
Теперь тело Тессы стало другим, она утратила возможность делать прически и самовыражаться так, как бы ей хотелось.
Вспоминая о вечеринках с друзьями, о бесчисленных часах, проведенных с ними, Тесса рассказывала, чем они занимались: пили, беседовали о книгах, людях, театре, кино, путешествиях, искусстве, политике, обо всем прочем… Подробности стерлись из ее памяти. Но теперь ее не беспокоило, что эта часть жизни видится словно в тумане. Ей хватало знать: это было «старое доброе время». Но она попусту беспокоилась о том, что о ней думали окружающие.
– Только представьте себе: у меня были друзья, которым я нравилась, и знала, что нравлюсь им. Дружба с ними стала частью жизни. Но я беспокоилась о том, что обо мне думают люди, которые мне совершенно безразличны. Пустая трата времени. Все понемногу тратят время впустую, но это совсем другое.
Тессе важно было еще раз повторить, что она хотела бы проводить больше времени с детьми, чаще обнимать их. Теперь она попала в западню, прикованная к постели, ее преследовали мысли и чувства, от которых нельзя убежать. В конце концов ей пришлось признать, что она испытывает глубокое сожаление.
– Мальчики уверяют: они очень рады, что все было так, как было. Вообще-то они никогда не жаловались. Сейчас они на пути в Лондон. Увидимся завтра.
– Замечательно.
Кроме этой банальности, я не сказала почти ничего – разве что время от времени поддакивала Тессе, чтобы показать: я ловлю каждое ее слово. Меня так увлекла ее история, что говорить было и не нужно. Я пришла к этой женщине ради нее, а она хотела, чтобы ее просто выслушали.
– Я просто недостаточно близка с мальчиками. Я люблю их обоих, очень люблю, и они, наверное, любят меня – хотя бы потому, что я их мать. Но я хотела бы позволить себе прочувствовать любовь, выразить ее. Я хотела бы чего-то большего. Знаете, им уже за тридцать, они женаты. Детей еще нет. Может быть, когда-нибудь будут. Смешно, что я до сих пор называю их мальчиками… – Тесса рассмеялась. У нее был очень приятный, мелодичный смех. – Мне кажется, я не очень хорошо их знаю. Между нами расстояние. Может быть, его не было бы, если бы я не отправила их в пансион. Если бы я проводила с ними больше времени, обнимала их, говорила, как я их люблю.
Она мгновенно перестала смеяться, на лице появилось выражение глубокой грусти. Ее глаза широко открылись, как у испуганного ребенка.
– Можете ли вы сказать им то же самое, когда увидитесь завтра? – спросила я.
Сама я помочь в этом не могла, но мой вопрос вновь настроил Тессу на разговор. В тот момент я поняла: какой бы честной и готовой встречать проблемы лицом к лицу я себя ни считала, я по-своему избегала многого. Мне иногда трудно просто сопереживать, не пытаясь вмешаться и помочь. Трудно видеть чью-то боль – и ничего не делать.
– Может быть, но вообще-то вряд ли, – ответила Тесса. – Посмотрим. Но мы подошли ко второй проблеме, которую я хотела бы с вами обсудить.
– Говорите.
– Я знаю, что у моего мужа был когда-то роман в Бразилии. Та женщина родила ребенка. Дочь. Теперь ей, должно быть, около двадцати. Дэвид думает, я этого не знаю, но я знаю. Он чувствовал себя таким виноватым, ему было так стыдно все эти годы. Я могу рассказать, как узнала: он несколько раз переводил той женщине деньги – с банковского счета, о котором, как он думал, я не знала. Дэвид был профессиональным дипломатом и, видимо, приходил в ужас от одной мысли о скандале. Он действовал весьма ловко и незаметно, но я тоже не дура.
Я спросила Тессу, как она к этому относится.
– Вам, может быть, трудно поверить, но суть в том, что на самом деле я не знаю, как к этому отношусь. Никогда не задумывалась об этом…
Я поверила.
– Знаете, Дэвид, наверное, стал внимательнее ко мне после того, что натворил. А может быть, это я не ссорилась с ним, потому что меня все устраивало… Все эти годы он был со мной безупречен.
Дэвид, по ее словам, очень расстроился бы, если бы узнал, что сделал жене больно, и мальчики – тоже.
– Это было бы слишком.
Я поняла, что подробности того, как Тесса раскрыла тайну мужа, ее забота о сохранении нормальных отношений в семье, стремление не причинять боль близким – все это было лишь средством как-то занять себя, чтобы не оставалось времени на чувства к внебрачной дочери Дэвида. Я спросила, почему Тесса рассказывает мне все это.
– Мне нужно кому-то это рассказать. Не знаю почему, но это очень важно. Важно быть честной – по крайней мере, с собой. Я не могла уйти из жизни, не рассказав всего этого. Теперь вы знаете мою историю, и, скажу вам, я словно освободилась от чего-то. Было бы еще лучше, если бы мы беседовали на природе. Мне не нравится больница, не нравится быть здесь. Я скучаю по влажной земле, по мокрой траве. Давайте представим, что мы на поросшем травой, скользком от дождя склоне холма, что мы босиком, ноги у нас мокрые и мы вдыхаем свежий холодный воздух. Это один из моих способов уйти от реальности, единственное, в чем я притворяюсь. Все остальное я готова принять честно.
О своем желании убежать, спастись в фантазиях о природе она тоже, мне казалось, говорила честно.
В тот день у сестринского поста я увидела мужа Тессы. Он договаривался об отдельной палате для нее. Я слышала, как он деликатно убеждал старшую сестру в том, что Тессе это необходимо. Увидев меня, Дэвид прервал разговор. Мне показалось, что он взволнован.
– Пока вы не ушли… Я не буду любопытничать, не буду расспрашивать о секретах вашей работы, – сказал он. – Только скажите: Тесса говорила с вами? Ей нужно было поговорить. Я рад, что у нее появилась эта возможность.
– Да, – ответила я.
Я чувствовала, что перехожу невидимую границу. Я не хотела обидеть Дэвида, но и общаться с ним не хотела. Я понимала, какую великую тайну доверила мне Тесса, и даже мое «да» казалось предательством по отношению к ней.
* * *
На следующей неделе я снова пришла в назначенное время и поискала Тессу глазами. Так окидывают взглядом зал ресторана, где назначена важная встреча. Эта женщина вызывала желание проявить себя с наилучшей стороны, что бы это ни значило.
Одна из палатных медсестер сказала, что мою клиентку перевели наверх, в отдельную палату. Ура! Помимо всего прочего, так легче проводить сеансы психотерапии. Я поднялась к Тессе. У нее был Дэвид, но он сразу вышел, чтобы не мешать нам. Стопка журналов на прикроватном столике стала толще, прибавилось косметики, у постели я заметила вышитые бархатные тапочки. Все вещи Тессы носили отпечаток ее личности, говорили о том, что их хозяйка любит комфорт и элегантность.
– Я все еще чувствую сожаление, Шарлотта, – она посмотрела на меня.
За несколько дней, которые прошли с нашей первой встречи, ее кожа заметно пожелтела, а взгляд запавших глаз стал печальнее.
– Расскажите, о чем вы сожалеете, – сказала я.
– О том, о чем уже говорила. Я жалею, что редко обнимала детей. Мне хотелось бы более открыто проявлять любовь к ним, быть с ними ближе. Это все, чего бы мне хотелось.
Слушать о том, о чем Тесса сожалела, о ее невыполнимых желаниях было тяжело: она говорила так искренне, так горячо. Я не знала, что делать. Я чувствовала что-то вроде отчаяния оттого, что не могла ничего изменить, не могла успокоить смертельно больную женщину. Тесса просила не убеждать ее, что сожалеть ей не о чем, но я решила поступить наоборот. Она ведь простила бы другим их ошибки? Так почему бы не простить себя? Я снова спросила, может ли она сказать сыновьям то, что сказала мне. Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что была слишком самонадеянна, возомнив, что смогу дать Тессе то, чего она так сильно хотела.
– Да, наверное. Но поймите, мне есть о чем сожалеть, и это меня не расстраивает. Сожаление позволяет надеяться на то, что жизнь, пусть и не моя, может быть более полной. В моей жизни было очень много любви. Я и сейчас люблю. Дело не в том, что любви было мало, совсем не в этом. Все думали, что я холодна, – и сыновья, и даже друзья. Они считали меня дружелюбной и общительной, но холодной. Но я не такая. Я только старалась казаться холодной, чтобы скрыть свою внутреннюю теплоту. Дэвид однажды сказал, что я – пылающая Аляска. Видите ли, он любил меня и отлично знал, какая я на самом деле. Я просто не могла вынести силу своих эмоций.
Слова Тессы запали мне в душу, хотя я вряд ли поняла их глубокий смысл. Наверное, клиентка дала мне больше, чем я – ей. В оставшееся время ей иногда удавалось сосредоточиться. Тогда она говорила вполне осмысленно и, казалось, хорошо понимала, о чем рассказывает. А потом – сбивалась, начинала путаться, перескакивая с одного на другое.
Раз в неделю я приходила к Тессе в одно и то же время – и, казалось, у нас начало получаться. Нас сближало то, что я понимала всю сложность положения клиентки. Ее это радовало: по ее выражению, «прагматический подход действует успокаивающе».
Наша связь психотерапевта и клиента становилась все прочнее, а Тесса слабела. На пятом сеансе я, к своему огромному огорчению, узнала, что у нее начали отказывать внутренние органы. Тессе трудно было говорить, но она все-таки сказала:
– Еще есть немного времени.
Я часто вспоминаю эти ее горькие слова.
* * *
Через неделю, войдя в палату, я ощутила ужасный запах. Тесса, очень расстроенная, снова и снова нажимала на кнопку вызова медсестры. Она больше не могла контролировать работу кишечника. Я поняла, что произошло, а Тесса заметила, что я поняла. Она привыкла соблюдать приличия, сдержанность была частью ее самой, и нарушение телесных границ воспринималось как вторжение в частную жизнь, утрата контроля над ситуацией, удар по самолюбию. Она лежала в куче дерьма, и мне казалось недопустимым и нелепым ничего не сделать. Я предложила сходить за помощью – и вскоре вернулась с медсестрой. Тесса говорила с ней слегка раздраженно.
– Это недопустимо, – сказала она.
Так оно и было – во многих отношениях.
Ни к чему подобному меня не готовили. Не так я представляла себе свою работу – «лечение разговором». То, что я видела, вылечить было невозможно.
Я извинилась и на несколько минут вышла. Когда я вернулась, Тесса была в порядке. Медсестра вымыла ее, сменила постельное белье, и она снова была готова говорить. Говорить откровенно. Оказалось, до неприятного инцидента у нее был хороший день. Она рассказала, что все-таки обняла сыновей, но не смогла расслабиться и чувствовала себя неестественно.
– Не только потому, что я так слаба физически или что это было неловко, – объяснила Тесса. – Это было неловко, потому что это было неестественно, несвойственно нашим отношениям, и мы это знали. Какое странное слово – «естественно». То, что считается естественным, всегда давалось мне с трудом. Кормить грудью… Обнимать детей… Естественное неестественно для меня.
Я спросила, как Тесса переживала собственное взросление. Ее родители мало занимались ею, отношения с ними были прохладными. Она сказала, что мать несколько раз била ее по щекам, но не могла припомнить ни одного физического проявления нежности. Отец, по ее словам, «никому не показывал своих чувств и со всеми, в том числе с самим собой, держался сухо, словно родился в шляпе». Иногда случались объятия – неловкие, формальные. Родители Тессы обладали острым умом, но с чувствами у них были проблемы. Моя клиентка подозревала, что отец и мать любили друг друга, но никогда не показывали этого.
– И мои родители, и Дэвид, и все мы странновато относились к этому слову на букву «Л». Заканчивая телефонный разговор, мы обычно говорили: «Люблю тебя». Особенно часто мы писали о любви на открытках. Дэвид так и подписывается под своими письмами: «С любовью…» Какой вздор. Разве можно послать кому-то любовь по почте? Все думают – любить без слов о любви невозможно. Тоже вранье… С собаками, знаете ли, как-то проще. Собаки дают нам возможность выражать бесконечную привязанность, а слов не требуют.
Тесса сказала, что готова принять и свою жизнь, и внебрачного ребенка мужа, и все остальное.
– Болезнь многое упростила и прояснила. Почти вся моя жизнь прожита, и я не ропщу. Пусть все идет как идет. Остается сложить еще несколько кусочков мозаики. Я думала о вопросе, который вы задали мне на днях, – о том, как я отношусь к внебрачному ребенку Дэвида. Как ни странно, я не переживаю по этому поводу. Говоря о своих родителях, я сказала, что некоторым людям близость дается нелегко. Даже с близкими и любимыми. На самом деле с ними даже труднее. Я знаю: Дэвид любит меня. Он, может быть, любил и ту, другую, но он любит меня, очень любит. Всегда любил. Я в этом не сомневаюсь. Я хотела бы, чтобы он решился рассказать мне о случившемся: это, надо полагать, стоило ему немалых волнений. И мне тоже. Я могла бы пережить это вместе с ним. Он не смог сказать мне о своей боли, а если бы смог – мы стали бы ближе. Он лишил меня возможности побыть великодушной. Я переживаю за его девочку. Я говорила вам, Шарлотта, что из меня вышел бы хороший редактор. Если бы можно было отредактировать эту историю, я бы очистила ее, отполировала грубую, корявую беду Дэвида, сказала бы ему: «Я рада, что у тебя есть дочь». Я бы простила его, превратила бы некрасивую историю в прекрасную. А он лишил меня этой радости!
– Ваша история и сейчас прекрасна, – заметила я.
Тесса не ответила. Может быть, мое замечание смутило ее, а может быть, оно прозвучало неубедительно – просто я тоже хотела проявить великодушие. Тесса снова заговорила о сожалении.
– Когда я рассказываю, о чем сожалею, мне становится легче, и наши беседы изменили мое отношение ко всему этому. Я все еще жалею, что не обнимала мальчиков чаще, крепче. Не проявляла свою любовь более открыто. Но теперь я понимаю, в чем дело. Меня так воспитали, я выросла в том мире, в котором выросла, – и не только. Я не стремилась прикасаться к ним, сжимать их в объятиях: это не казалось мне важным. Говоря им, что люблю их, говоря это прямо и открыто, я чувствовала, что все было бы понятно и без слов. Но, может быть, то, что ясно и так, лучше все-таки сказать… Я всегда, всю жизнь думала, что когда-нибудь жизнь будет такой, как нам хочется. У нас с Дэвидом были грандиозные планы на его пенсию. Мы собирались наконец потратить часть сбережений. Я была уверена, что когда-нибудь все будет чудесно. Получается, это «когда-нибудь» было каждый день, все годы, которые я прожила.
Тесса отличалась поразительно острым умом и проницательностью. Ее здравомыслие резко контрастировало с разрушающимся, распадающимся телом.
– Я готова принять свою жизнь, – говорила Тесса. – Сейчас у меня нет выбора, но я ее принимаю. И все еще не перестаю сожалеть. Так я могу надеяться, что вы будете ценить объятия? Ведь это проявление любви, полной близости. Не отказывайтесь от этого. Вы так или иначе задумываетесь о будущем, хотя бы о планах на день. Это неизбежно. Нельзя быть счастливыми слишком долго. Но умоляю вас: не думайте, что главное в жизни случится когда-нибудь потом. Потом – тоже, но главное происходит и сейчас. Каждый день, всю жизнь случается что-то главное, если вы это замечаете.
Тесса тихо застонала, и я поняла, что ей больно. Она редко говорила о физических страданиях. Сердце у меня колотилось, когда я сидела и смотрела на них. Она была почти побеждена болезнью.
– Не противьтесь желаниям, – повторила Тесса. – Я могла дать больше любви, но почти всю жизнь не позволяла себе признать это. Честно признать. А теперь это так ясно, так очевидно, даже если мне так кажется. Я понимаю, что именно важно, понимаю, как именно сдерживала себя. Моя любовь никогда не была безграничной, и ей мешала я сама. Я не сопротивляюсь, я позволяю себе принять свое сожаление. Я наконец-то честна – и признаю́сь вам в этом.
– Ваша честность заслуживает восхищения, – сказала я. – Хотя я не думаю, что любовь бывает безграничной. Ей многое мешает.
– Трудности есть, но их может и не быть. Мне хотелось бы сказать сыновьям, что я должна была чаще их обнимать. Прежде чем вы задумаетесь о моих словах, послушайте, что я скажу: это не сблизит нас в один миг. Но это позволит моим сыновьям почувствовать любовь, которую я не смогла проявить в прошлом. Не знаю. Подумайте о том, как жить полной жизнью сейчас. Не ждите. Если будете ждать, останетесь ни с чем.
Все, что говорила Тесса, казалось мне важным. Я все еще надеялась, что она расскажет сыновьям о своих чувствах. Сеанс подошел к концу.
– Шарлотта, – позвала она, когда я уже собралась уходить, и я задержалась. – Я хочу, чтобы вы знали: я прощаю Дэвиду его ребенка. И, надеюсь, мои мальчики тоже смогут простить мои недостатки. Мы все хотим любить и быть любимыми. Для этого нужно примерно все, и это чертовски трудно.
* * *
На следующей неделе, когда я вошла в палату, медсестра сказала, что Тессу перевели в отделение для больных с заболеваниями печени. Я отправилась туда. В лицо ударил отвратительный резкий запах. Я никак не могла найти свою клиентку. Мне указали на чью-то постель, но я все равно не видела Тессу. Я почувствовала раздражение: видимо, медсестра не поняла, кто мне нужен. Я громко, по буквам назвала фамилию Тессы – таким тоном, как если бы разговаривала с непроходимой дурой.
– Да, мисс, она именно там, – сказала медсестра, указывая на постель, мимо которой я прошла. Я вернулась к постели. На ней лежала какая-то другая женщина. Где Тесса? Я не видела ни ее, ни ее мужа. Я снова подошла к медсестре.
– Это не моя клиентка, – сказала я, подчеркивая слово «моя».
– Нет, это именно она, – ответила медсестра.
Я прочла имя и фамилию на табличке в ногах больной. Это была Тесса. Распухшая, буквально раздутая, изменившаяся до неузнаваемости. Я не могла поверить, что это женщина, с которой я говорила всего неделю назад. В такое странное, немыслимое превращение было трудно поверить. Тесса смотрела на меня. Отечное лицо исказилось, губы раздвинулись, и я увидела голубые глаза, теперь тусклые и остекленевшие. Все в ней казалось чужим, незнакомым. Я надеялась – она не заметит, что я ее не узнала.
– Здравствуйте, – я придвинула к кровати стул, задернула шторку и приготовилась провести с клиенткой положенное время. Этот сеанс разительно отличался от предыдущих. Тесса говорила неразборчивым, едва слышным шепотом, с трудом выражала свои мысли. Дышала она тоже с трудом – сбивчиво, неглубоко.
– Спасибо, дорогая, – наконец удалось выговорить ей через несколько минут. – Люблю вас.
Нет, я не ответила ей тем же. Я даже не знаю, сказала ли она именно то, что я услышала, не бредила ли. Не уверена, что она обращалась именно ко мне. Я не сказала, что тоже люблю ее, – мне казалось некорректным сказать «люблю вас» или даже просто «люблю». С того дня прошли годы, но я ни разу не говорила этих слов клиентам. Я чувствовала, что во мне много любви, говорила о любви, допускала возможность любви между психотерапевтом и клиентом, но никогда не говорила «люблю вас» во время сеансов. Мне казалось, это было бы слишком открытым проявлением личных чувств, а то и навязчивостью.
Нашу беседу прервали медсестры, которым нужно было что-то сделать с трубкой, торчавшей из тела Тессы, что-то убрать или заменить. Мне было досадно, что они вторглись в наше личное пространство. Я хотела, чтобы Тесса чувствовала, что она не одна, что она окружена вниманием, кому-то нужна. Я никак не могла понять, во что она превратилась, как произошло это превращение, – и мне хотелось продолжать сеансы, как мы планировали. Мы же договорились! Мы не закончили проработку ее истории. Мне так хотелось побыть героиней для Тессы, сделать конец ее жизни прекрасным. Она потеряла сознание, и я не знаю, что дало ей мое присутствие, но я просидела у ее постели все отпущенные на сеанс 50 минут, не думая о том, понимает ли она это. Встав, я заглянула ей в глаза и сказала, что наши беседы многое мне дали, что я никогда не забуду ее слов. Ее губы слегка шевельнулись. Не знаю, услышала ли она меня.
– Очень жду следующего сеанса. Увидимся через неделю, – сказала я, и это было последнее, что она от меня услышала.
– Прощайте, – отчетливо ответила Тесса.
* * *
Когда я со слезами на глазах обсуждала с супервизором свою работу с Тессой, тот заметил, что я должна была откровенно сказать, что сеансов больше не будет. По его мнению, делая вид, что мы с Тессой встретимся снова, я пыталась убежать от реальности. Но даже если Тесса явно была при смерти, – как я могла сказать ей это?
– Нам приходится обсуждать трудные вопросы, – убеждал меня супервизор.
Он был уверен: скажи я Тессе, что она вот-вот умрет, я могла бы попрощаться с ней (в конце концов, она ведь попрощалась со мной), мы могли бы вместе закончить сеансы. Но я вела себя как все, кто окружал ее раньше, – притворялась, дистанцировалась от происходящего.
«Может быть, на следующей неделе Тесса еще будет жива, и тогда я попрощаюсь с ней», – думала я. До следующего сеанса она не дожила. Узнав о ее смерти, я вышла на улицу, посмотрела на облака и позволила себе разреветься. Позвонила матери и сказала ей, что люблю ее, позволила чувствам захлестнуть меня. В каком-то смысле это было не слишком разумно: мы были знакомы с Тессой совсем недолго, так почему же я чувствую себя убитой горем? Коллега по отделению, увидев, что я реву, сказала:
– Примите мои соболезнования в связи с потерей.
Это и правда была потеря, пусть я и чувствовала, что вряд ли имею на нее право. А может быть, я перешла какую-то грань, позволив Тессе занять так много места в моем сердце?
Последние дни этой женщины были первыми днями моей работы психотерапевта. Я была совсем зеленой, неопытной, и обстоятельства, в которых проходили наши непродолжительные сеансы, придавали им романтический ореол. Я удержалась от того, чтобы ставить перед Тессой какие-либо задачи, говорить то, что можно было бы сказать, будь у нее впереди целая жизнь. За то недолгое время, которое мы провели вместе, мало что можно было сделать, но мы все-таки что-то делали. Я дорожу этим ощущением возможности.
Тесса дала мне гораздо больше, чем я смогла дать ей. С тех пор я неустанно поражаюсь тому, какую радость дает проявление душевной щедрости. Это совершенно очевидно, но мы часто забываем, что, давая что-то другим, обогащаем свою жизнь. Совсем не нужно изводить себя, пытаясь дать больше, чем мы можем. Дело в другом: не давая, нельзя иметь. Писательница Наташа Ланн как-то сказала мне:
– Мы получаем так много, когда нас любят, когда нам что-то дают. Дарить любовь – такая же радость.
Тесса была на редкость щедра: она позволила мне что-то дать ей. Она знала, что пора попрощаться со мной, хотя я и не сделала этого сама. Она научила меня мужественно смотреть правде в глаза и понимать, как важно рассказывать и редактировать истории, хранить секреты, смиряться, признавать сожаление. А еще она показала мне, какая высокая честь для психотерапевта быть свидетелем человеческих переживаний и какого труда это стоит.
Я вспоминаю слова психотерапевта, поэта и писателя Ирвина Ялома3 об эффекте кругов по воде, о том, что самые незначительные встречи могут привести к самым неожиданным долговременным последствиям. Мы все хотим любить и быть любимыми, и это чертовски трудно. Я думаю об этом постоянно. Это приходило мне в голову несчетное количество раз, когда я слышала о проблемах в отношениях, о распавшихся семьях, трудностях на работе, внутренних конфликтах. И, разумеется, я время от времени вспоминаю о желании Тессы чаще обнимать детей.
Мы ценим то, что имеем, когда знаем, что вот-вот это потеряем. Заглянув за грань бытия, Тесса узнала, чего хочет и что еще может. Она поняла кое-что до того, как стало слишком поздно.
Кончина может оказаться внезапной и трагической, даже если мы знаем, что она близка. Мы совершаем ошибки в отношениях с теми, кого любим, – и все время учимся. Не ждите, когда жизнь станет полной.
То, что Тесса впервые обратилась к психотерапии на смертном одре, доказывает, что учиться и получать новый опыт никогда не поздно. Опыт прожитой жизни был для этой женщины свежим. Она вдохновляла меня тем, что, умирая, оставалась удивительно восприимчивой, живой и открытой. Пока не пришел последний час, всегда можно что-то изменить – даже если просто рассказать свою историю.
Что значит любить
Мы любим и теряем любовь. Опасаясь потери или отказа, мы сдерживаем себя, не позволяем себе сближаться с теми, кого любим, не разрешаем себе любить слишком сильно и открыто. Мы можем цепляться за любовь, держаться за нее руками и ногами. Можем понимать все правильно и неправильно. Как заметил драматург Артур Миллер, «может быть, единственное, что нам остается, – надеяться на то, что в конечном счете нам будет о чем сожалеть».
Как мы поступаем со своими сожалениями? Мы думаем: что сделано, то сделано. И все же сожаление, каким бы некомфортным оно ни было, – это, помимо всего прочего, то, что делает нас людьми. Самая большая проблема с сожалением – то, что нас никто не учит, как с ним быть. Оно выливается в чувство вины, стыд, агрессию, убежденность в своей непогрешимости, гнев и – возможно, чаще всего – в фантазии. Сожаление, с которым мы не знаем, что делать, – питательная почва для фантазий о жизни, которую мы могли бы прожить, о любви, которую могли бы встретить; о самих себе – таких, какими мы могли стать, но не стали. Сожаление, с которым ничего не сделали, может быть источником серьезных проблем. Принять сожаление – мужественный, прекрасный поступок. Признать, что что-то стоило сделать иначе, – акт любви к себе.
Проявления любви – нашей и к нам – это и влечение, и забота, и ответственность, и уважение, и близость, и признание различий, и мысли о любимых, и благородные поступки. Любовь может быть абстрактной и конкретной. Мы можем выразить ее объятиями, словами «я люблю тебя» и молчанием, смирением, открытостью и утешением, готовностью помочь и принять помощь. Любовь – самое универсальное, свойственное всем людям чувство, но при этом для каждого из нас оно – особенное, неповторимое. В любви, наверное, одинаково важно и большое (сама любовь, которую мы ценим, в которой видим смысл жизни), и малое (мелкие очаровательные подробности вроде привычки Тессы зажигать свечи). Впустите в свою жизнь немного волшебства и нежности. Мелкое, несущественное, пустячное – тоже нужно.
Мы все хотим любви, но, даже любя, можем утратить близость с любимыми, будучи отравлены повседневностью отношений. Близость может помешать замечать того, кто рядом с нами. Глаз не видит ресниц. Любовь видна на расстоянии. Иногда дистанцирование дает мощный толчок восприятию. Так бывает при расставании: мысль о разлуке, мгновение остранения4 – и мы вновь начинаем ценить того, кого любим.
Глава 2
Желание желать и быть желанными
Противоречивость желаний проявляется в отношениях, заставляя людей сходиться и расходиться. В главе 11 речь пойдет о том, что происходит, когда мы хотим того, чего не должны хотеть. Но мы хотим и того, чего, как полагаем, должны хотеть. Мы постоянно соблюдаем и обходим эти правила. За каждым желанием, представляющимся нам должным, часто скрывается другое, тайное, противоположное ему. Всю жизнь мы вынуждены выбирать между множеством желаний (часто не понимая их) и решать, каким отдать предпочтение прямо сейчас. Желание – нечто большее, чем основной инстинкт. Оно состоит из противоположностей: мотивирует и отвлекает, делает нас сильнее и парализует. Оно может быть новым или знакомым, приятным или болезненным, здоровым или нездоровым. Может придавать сил или ослаблять, может быть внушенным природой или обществом. Особенно поражает то, как тесно связаны между собой страстное желание и страх. Адама и Еву изгнали из Эдема, потому что они поддались искушению. Такова история рода человеческого – он сохранился благодаря желанию оставить потомство, стремлению оставить след. Но история Адама и Евы – также история наших ошибок, нашего грехопадения. Желание одновременно делает нас людьми и создает нам проблемы. Страсть породила четыре смертных греха – зависть, чревоугодие, жадность и прелюбодеяние. Когда речь идет об агрессии и плотской страсти, мы разрываемся между искушением и страхом. Стыд и гордость изо всех сил стараются вытеснить то, что считается табу.
Общество нацеливает нас на потребление и обладание. Но обладания мало. Мы часто хотим иметь больше, чем у нас есть. Мы не всегда ценим то, что имеем, и потому редко бываем довольны. Отказ от желаний – тоже не выход: тогда они преследуют нас, и мы либо срываемся, так или иначе проявляя подавленные побуждения, либо замыкаемся в себе. Мы занимаемся психологической мастурбацией, требуем, чтобы жизнь была такой, какой якобы должна, ожидаем, что отношения с людьми будут развиваться по готовому сценарию. Но так не бывает, и наши страсти становятся причиной глубокого недовольства и отчуждения от окружающих. Понять, что такое «достаточно», можно, только если понимать, чего именно мы хотим.
Пренебрегая своими желаниями или зацикливаясь на них, мы можем обнаружить, что бредем по дорогам жизни, как лунатики. То, что еще недавно радовало, уже не вдохновляет. Мы перестаем хотеть секса – и не только его. Чрезмерное потребление может занимать нас, заполнять всю нашу жизнь, но в итоге опустошает и не приносит удовлетворения. Нас может охватить глубокая тоска, лишающая страстей, подобная смерти. Лев Толстой называл ее «желанием желаний»5. Даже если мы боремся с тоской, мы по-прежнему хотим хотеть. Желание вдыхает в нас жизнь. Взгляд на объект желания может увлечь нас, вернуть интерес к жизни, жажду жизни. Один клиент на сеансе сказал:
– Я хочу чего-то хотеть. Я хочу испытывать желание, чтобы знать, что я жив.
Половое влечение часто таинственно и загадочно. Либидо может вступать в противоречие с нашими ценностями, а впечатления детства, связанные с сексуальностью, – проявляться в дальнейшем самым неожиданным образом. Глубинные желания часто пугают нас. Мы боимся не добиться того, чего страстно желаем, считаем, что не должны этого добиваться, опасаемся потерять это, когда достигнем цели. Драматург Теннесси Уильямс писал: «Я хочу того, чего боюсь, и боюсь того, что хочу. Я как ураган в закрытом помещении, который не может вырваться на свободу». Если желания кажутся неприемлемыми (пусть даже только нам), мы вынуждены скрывать их, вытеснять, испытывать смешанные чувства. Даже в здоровых отношениях возможно одновременно любить и ненавидеть партнера, а токсичная, травмирующая связь способна загнать нас в тупик безнадежно противоречивых стремлений. Страх и желание иногда неотделимы друг от друга. Мы можем зацикливаться на глубинных стремлениях, отрекаться от них, испытывать их снова и снова, отстаивать и оправдывать лишь для того, чтобы не признавать их. Депривация6, ощущение того, что мы чего-то лишены, чувство разочарования – ключ к разгадке тайны глубинных желаний.
Некоторые страсти трудно бывает признать еще и потому, что они создают массу проблем и лишают покоя. Любой, кто страстно хотел что-то понять, в чем-то разобраться, но об этом запрещали даже думать, знает, какими проблемами чревато желание. Отчаяние становится невыносимым, а нам снова и снова твердят: то, чего мы хотим, отвратительно и вредно. Идти на поводу у страсти – смертельно опасно. Влечение может и вселять ужас, и приятно возбуждать. Выдав его, мы становимся чрезвычайно уязвимыми: можно получить отказ или сгореть от стыда! Признание того, чего мы действительно хотим, может внушать суеверный ужас: мы боимся, что, признав желание хотя бы внутри себя, никогда не добьемся его исполнения.
Не получая того, что хотим, мы нередко компенсируем подавленные желания работой, тратой денег, потреблением, удовлетворением других, более простых потребностей. Какими бы искушенными ни были люди, плотская страсть для них – до сих пор загадка. Сексуальные фантазии – дело обычное: Джастин Лехмиллер7 убедительно доказал в своей работе, что они широко распространены (к ним прибегают 97 % опрошенных), но мы по-прежнему часто смущаемся и стыдимся невысказанных желаний. «Ты не возбуждаешь меня, я ухожу!» С одной стороны, действуя импульсивно, под влиянием сиюминутных побуждений, – «Ты не возбуждаешь меня, я ухожу!» – можно так и не добиться желаемого. С другой – игнорируя побуждения, мы отворачиваемся от какой-то части своего «я», храним глубинные желания в тайне или ненавидим вместо них что-то другое.
Я постоянно слышу от клиентов рассказы и жалобы о сексуальных фантазиях. За ними часто скрываются потаенные желания. Первый ключ к разгадке я обычно нахожу в историях о непризнании чего-либо, о протесте, о препятствиях, из-за которых тайные желания становятся одновременно неисполнимыми и безопасными.
Легко критиковать то, что у нас есть. Помимо прочего, это способ экстернализации8 внутреннего конфликта, поиска причин внутренней неудовлетворенности во внешних обстоятельствах, проще говоря – перекладывания с больной головы на здоровую. Мы часто так поступаем, особенно в сексуальной жизни. Нам может наскучить, надоесть то, что мы давно и хорошо знаем, и расхожее представление, что пренебрежение – следствие близости, отчасти верно. Требуя от партнера новизны, свежести, мы опять-таки экстернализируем внутренний конфликт, свои потаенные стремления. Нам может надоесть каждый день ложиться спать с таким знакомым, таким привычным… собой.
Смысл и цель желания могут быть расплывчатыми и ускользать от нас. Мы чувствуем, что хотим чего-то или кого-то, но на самом деле замещаем этим что-то еще, чего нам не хватает, – и мы ощущаем этот дефицит. Чтобы компенсировать депривацию, потери, эмоциональную боль, желаниям придают ту или иную форму. Они могут наряжаться в маскарадные костюмы, и главная задача психотерапии – выявить скрытые стремления, тайные переживания, истории желаний, сочиненные для непрожитых, воображаемых жизней.
Эта задача стояла передо мной, когда мы работали с Джеком. Ему было под шестьдесят. Он решил обратиться к психотерапевту, чтобы решить, разводиться ли с женой, с которой прожил почти сорок лет.
Выбор Джека
– При свете я вижу белесые волоски над верхней губой Хелен, и меня просто тошнит, – Джек то сжимает, то разжимает кулаки.
Он хорошо держится. У него живой взгляд, говорит он отчетливо и веско.
– Вам, видимо, трудно, – замечаю я.
– Ну что вы, все прекрасно.
Я не могу понять, шутит он или нет, – а он, словно увидев мое замешательство, переходит в наступление:
– Нет, правда, все прекрасно. По крайней мере, вы согласились меня принять. И понять.
– Вы говорите, что вас тошнит. Хотелось бы знать, от чего именно, – я смутно ощущаю, что пора подтолкнуть его к продолжению рассказа.
– Самому не верится, но от этого самого и тошнит. От нашего брака. Я хочу большего.
– Большего? Чего именно? – спрашиваю я.
– Хочу, чтобы Хелен была сексуальнее. Чтобы ее влекло ко мне так, как когда мы только начали встречаться. Мы занимались сексом по три раза в день. А теперь меня бесит, что она больше не хочет меня. Раньше мы трахались стоя. Мы трахались на лестнице, потому что не успевали добежать до спальни. На улице. В туалетах в клубах. Теперь – ничего подобного! Какого хрена? Сколько раз я могу спрашивать, какого хрена? Я, на хрен, в бешенстве!
– Я слышу. И вижу.
Джек щурит глаза и морщит нос, как от неприятного запаха.
– Что вы чувствуете сейчас? – спрашиваю я.
Кажется, он заблудился в собственной неприязни, но я не хочу строить предположения. Пусть сам скажет, что с ним: так будет проще и яснее.
– Она обвела меня вокруг пальца, – говорит Джек.
Он уверяет, что обманулся, купился на бредовую историю о любви и браке. Недовольство стало невыносимым вскоре после того, как их единственный сын уехал учиться в университете (Джек, американец, говорит «колледж»9). Он не ожидал, что опустевшее гнездо так его расстроит, но в каком-то смысле сын был его лучшим другом, и Джек страдает в разлуке. Ему кажется, что жена тоже отвернулась от него, что его все бросили.
Он хочет желать жену.
Он хочет, чтобы она желала его.
Он хочет снова чувствовать желание.
Мы смеемся над тем, сколько раз употребили слово «желание», – и незаметно разглядываем друг друга. Энергетика Джека не совсем эротическая. Он идет на контакт, он понимает собеседника, у него работает воображение, но, кажется, в этом нет ничего сексуального. Он на несколько десятков лет старше, но я для него скорее идеализированная мать, чем партнерша. Мы работаем удаленно: Джек живет в Калифорнии, держит там продуктовый магазин, я – в Лондоне. Нам отлично удается налаживать контакт на расстоянии, но любая угроза недопустимого поведения ощущается иначе, чем в живой беседе. Виртуальное пространство подходит для тех, кто и стремится к близости, и сопротивляется ей.
Джек идеализирует свою мать, хотя та мало заботилась о нем. Рассказывая о ней, он одновременно обличает и защищает. Его бедная жена не выдерживает в его глазах сравнения с матерью, а ко мне Джек относится так, словно я дарю ему материнскую любовь. Даже когда стараюсь, я могу немного ошибаться, но чувствую: он верит мне, считает, что я его понимаю и принимаю. Когда я что-то делаю неправильно или не догадываюсь, что он хочет сказать, он закрывает глаза на мои промахи. Его эмоциональная скупость по отношению к жене резко контрастирует с великодушием по отношению ко мне. На Хелен с ее волосками над губой он смотрит словно через замутненное стекло, а меня видит в ярком солнечном свете. Четкие границы нашего общения способствуют идеализации.
– Наши беседы помогают мне, но этого мало, – говорит Джек и грозит мне пальцем. – Мне нужен секс. Это не обсуждается. Вот почему я, знаете ли, сплю с сиренами.
Сиренами он упорно называет проституток.
– Я знаю, вы не первый раз говорите.
– А чего, на хрен, она хотела? Я не могу дожить остаток жизни, не трахаясь. И эти женщины тоже получают удовольствие. Не только деньги.
В этом я сомневаюсь – мне кажется, проститутки вряд ли наслаждаются сексом с Джеком, – но предпочитаю пока не возражать. Клиент часто смотрит на меня, словно ожидая подсказки, и, уловив тень сомнения на моем лице, начинает развивать тему.
– У девушки, с которой я спал в последний раз, был такой мощный оргазм, уверяю вас!
Правда ли это? Для чего ему в это верить? Я поражаюсь тому, как сильна потребность Джека быть желанным.
– Джек, давайте вернемся к тому, что вы от этого получаете. Физические контакты очень важны для вас, они вас, как вы говорите, стимулируют. Вы уверяете, что секс помогает сохранить брак. Вы думаете, что в нарушении правил есть нечто, дающее ощущение свободы, а заодно – и собственной значимости? Вы считаете, что ваша жена недодает вам этого ощущения?
– Вы сами ответили на свой вопрос, – говорит он, озорно ухмыляясь. – Возможно, вы так думаете, но дело не в этом. То, что я обратился к вам, тоже очень важно для меня, хотя никаких правил я не нарушил. Кстати, Хелен знает, что я нашел психотерапевта.
Я киваю. Секундные паузы сближают нас, несмотря на то что мы работаем онлайн. Как говорил Майлз Дэвис10, «важны не ноты, а паузы». Во время одной из таких пауз я понимаю: да, мне бывает стыдно за Джека, когда он сравнивает психотерапевтов с проститутками. Однако он отчасти прав, полагая, что в отношениях с теми, чьи услуги он оплачивает, будь то «сирена» или психотерапевт, может рождаться что-то важное и личное.
– Я чувствую, вам в общем нравится работать со мной, – говорит он.
– Да.
– Я плачу за время, которое вы тратите на меня.
– Да.
– Если вы спрашиваете о сиренах и о том, почему я обратился к вам, вы понимаете, к чему я клоню.
– Да, но с ними вы реализуете определенные фантазии, а цель психотерапии – разобраться в этих фантазиях.
Я замечаю, что слишком часто говорю Джеку «да, но».
– Хорошо сказано! – отвечает он.
* * *
Проработав с Джеком несколько месяцев, я обнаруживаю, что снова и снова иду по кругу. Мы продвигаемся вперед и делаем важные выводы, устанавливаем связи, находим причины и следствия, начинаем что-то понимать – но поведение Джека не меняется. Я называю это инсайт как защита, и к подобному мне доводилось прибегать самой. Более того, мне бы хотелось, чтобы кто-то из знакомых психотерапевтов поработал со мной над этим. Мы добиваемся глубоких, тонких инсайтов, касающихся нашего «я», находим всевозможные связи, причины и следствия, добиваемся понимания, но за рамками психотерапии ничего не меняется. Что касается Джека, он уверяет: его поведение – не проблема. Из всех принятых мной мер лишь одно подталкивает его к тому, чтобы двигаться вглубь: мои вопросы о том, чего он хочет. Чего он хочет на самом деле?
– Я хочу, чтобы меня хотели, – говорит он наконец на очередном сеансе, когда я снова задаю этот вопрос.
Хелен, с ее волосками над верхней губой и всем прочим, на самом деле любит его. Это не плотская страсть – но это нежная, настоящая любовь. Еще она умеет смешить Джека. Он ее – тоже. С проститутками не очень-то посмеешься, и нежности от них ждать не стоит. Но утрата полового влечения в отношениях с Хелен причиняет Джеку боль. Может быть, есть и еще кое-что: независимо от того, насколько сильно Хелен любит мужа, быть любимым кажется ему недостаточным.
А я? Да, Джек нанял меня за почасовую оплату. Но, как говорит мой супервизор, он платит за все, кроме моего беспокойства о нем. А я беспокоюсь, даже испытываю к нему нежность – постольку, поскольку он мой клиент. Принимая то, что в наших психотерапевтических отношениях возникла привязанность, он начинает понимать кое-что и о себе.
Фрейд блестяще писал о некоторых пациентах: «К тем, кого они любят, их не влечет, а тех, к кому их влечет, они не могут любить». Интересно, справедливо ли это в случае Джека и Хелен. Возможно, я для Джека еще одна мать, которую он может идеализировать, не вступая с ней в половые отношения. Проститутки же – для секса, а не для настоящей эмоциональной близости.
– Но я правда просто хочу быть желанным, – говорит он. – Хочу, чтобы меня хотели.
Любовь, которую дарит Джеку Хелен, не дает ему ощущения собственной сексуальности. Он уверяет: чувствовать себя привлекательным и желанным ему помогают проститутки. Даже если за этим стоят и стыд, и гордость, если это и объяснение, и инсайт, оказывается, что ему нужно одно: чувствовать себя желанным. Очень желанным.
На следующем сеансе я спрашиваю Джека об этом его страстном желании. Оно явно сформировалась в результате депривации в детстве, и мы ищем, откуда взялось ощущение отверженности. Когда мы говорим об этом, он выглядит растроганным и роняет несколько слезинок. Едва он начинает плакать, лицо у него меняется. Джек снимает очки и дает волю слезам. Во время сеансов такое случалось неоднократно, и каждый раз казалось, что мы добились прорыва. Слезы Джека, похоже, настоящие, он плачет от всего сердца, полностью отдается плачу, а я принимаю его боль и страдания близко к сердцу. Он оплакивает маленького мальчика, которого обижала мать, которым она пренебрегала, пускай сейчас он и оправдывает ее мысленно. Он оплакивает ребенка, отец которого бросил их с матерью без объяснения причин и завел другую семью. Он оплакивает прыщавого подростка, которого травят и унижают в школе. Он оплакивает разлуку с сыном, который вырос, свою ушедшую юность, бабушку, которая умерла 30 лет назад… Он плачет от радости – оттого, что может спокойно анализировать эти переживания, преследующие его и причиняющие боль. Он благодарит меня за то, что мне важна его жизнь.
– Она мне очень важна, – соглашаюсь я.
Сказав это, я вспоминаю, что часто подчеркиваю свой живой интерес к нему. Слышу, как раз за разом успокаиваю его, так и этак говорю, что мне нравится работать с ним.
– Мне нравится, что вы беспокоитесь обо мне. Я знаю, что вы это знаете. Вы заняты, вы могли бы не работать со мной, но тратите на меня время, – говорит Джек.
Он чувствует: работа с ним приоритетна для меня. С матерью так не было никогда.
– Я был проблемой, – рассказывает он. – Мама была молода, папа слишком много пил. Они не хотели меня. Когда я родился, она обо мне почти не заботилась.
Стоп! Вот на что стоит обратить внимание. Джек хочет быть объектом желания, а не его субъектом.
Он вспоминает первые дни близости с женой.
– Знаете, она выглядела так соблазнительно, «приди-и-возьми-меня-если-можешь», и я хотел ее еще сильнее. Но больше всего мне нравилось, как она на меня смотрела. С нежностью. Я могу разреветься, просто думая об этом.
Джек тоскует по лимеренции, сильному возбуждению, сопровождающему страстную влюбленность. Это состояние не бывает долгим, оно всегда проходит со временем. Меня немного удивляет, что мой клиент на шестом десятке все еще ждет, чтобы такие ожидания оправдывались. Не хочет понимать, что зациклился на мечте? Или забывает об этом?
– В первый год или около того мы постоянно открывали новые возможности в жизни. Пускались в бесконечные приключения. Вместе что-то покоряли, исследовали. Мы могли быть собой, и все это… каким-то образом разворачивалось, продолжалось. Лучше всего, впрочем, было то, что мы хотели быть вместе, что Хелен хотела состариться рядом со мной… Но она больше не смотрит на меня так, как тогда…
– А вы на нее так смотрите? – спрашиваю я.
– По правде говоря, нет, – отвечает он. – Я больше не считаю Хелен ни сексуальной, ни привлекательной. Она стала мужеподобной, и это раздражает. Но я на самом деле люблю ее. И она меня. Она – жирная вредина, но она умеет смешить меня, и нам нравится вдвоем есть жареную курицу и пить красное вино.
Он снова плачет, теперь – о прежней Хелен, которая давала ему возможность чувствовать себя желанным, когда ему было чуть за двадцать.
– Мне кажется, я обижаюсь на нее за то, что она все время за меня держится. Что с ней не так, почему она выбрала меня?
Все мы хотим чувствовать себя желанными, но при этом злимся на людей, которые рядом – и действительно хотят нас.
Мы анализируем титаническую, в стиле Граучо Маркса11, борьбу Джека за членство в клубе, объединяющем тех, кто готов принять его. Мы говорим о том, как год от года росло его отвращение к себе. Он перестал ценить жену, – она, по его словам, лузер, потому что вышла за него замуж. Правда, временами ему кажется, что он мог бы стремиться к более высокой цели – и тогда она последовала бы за ним. Если бы можно было вернуть молодость и сделать все по-другому, лучше! Джек хотел бы больше любить себя, а не много и долго страдать. Хотел бы прожить бо́льшую часть своей жизни по-другому. Разумеется, это не дано никому из смертных. Значит, лучшее, что сейчас может сделать для Джека психотерапевт, – облегчить принятие болезненного сожаления о безвозвратно ушедшей молодости, работать с тем, с чем можно работать, с данностью, то есть с особенностями его ситуации, и помогать ему искать ответы на универсальные вопросы человеческого бытия. Отныне Джек может идти по жизни только вперед. Что он может изменить, а что – нет? Что он может принять – и что готов принять с радостью?
* * *
На следующем сеансе Джек выдает нечто весьма примечательное:
– Я рад, что женился на Хелен, но в следующей жизни хотел бы жениться позже и на какой-то совсем другой женщине. А еще – быть художником и иметь гораздо больше детей. Но в этой жизни – не хочу.
Он говорит это как бы в шутку. Он, убежденный атеист, не верит в загробную жизнь, а к смерти и конечности бытия относится прагматически. Тем не менее в основе его поведения и убеждений все это время лежало ошибочное, запутанное фантастическое представление о возможности прожить несколько жизней. Мы обращаем на это внимание – и Джек удивлен открытием.
– Понимаете, я думал, что знаю: жизнь одна. Так и есть. Но, видимо, на самом деле я до сих пор не принимал этого. Безумно звучит, но я почти уверен: мне казалось, что у меня будет много шансов, что я смогу прожить много жизней, а эта – лишь одна из многих. Я действительно не принимал свой настоящий путь. А это моя жизнь, невыносимая и драгоценная. И Хелен – это реальность, с которой мне приходится иметь дело каждый день, болезненное напоминание о том, что значит жить только раз. Это разумно? – спрашивает он.
С моей точки зрения, это очень даже разумно. Я ценю моменты, когда во время сеанса можно сказать «Ага!», признать реальность и посмотреть, что возможно, а что – нет. Ясность – благотворна.
Я замечаю, что воздерживаюсь от вопроса о подробностях увлечения Джека проститутками. Чего он хочет от них и что чувствует, когда спит с ними? Что он ощущает при соитии? Я все-таки спрашиваю его об этом – и обнаруживаю, как много всего я предполагала и боялась предположить, не понимая ничего до конца.
– Ну…
Джек ерзает на стуле.
– Когда я встречаюсь с ними, я переодеваюсь в женскую одежду, – сообщает он.
Такого поворота я не ожидала. Он никогда не говорил, что переодевается в женское или фантазирует на темы гендера. Он возбуждается, воображая себя женщиной. Желает он при этом, объясняет он, самого себя, но не считает возможным показать эту сторону своего «я» никому, кроме проституток. Я спрашиваю, почему он не говорил об этом раньше.
– Вы не спрашивали, – отвечает он.
А Хелен? Она знает о его фантазиях?
– Ни в коем случае. Видите, как трудно мне было сказать это вам? Я ждал, пока вы спросите. Может быть, я жду, пока Хелен спросит, но сомневаюсь, что она когда-нибудь это сделает. Мы либералы, но в чем-то все-таки консервативны. Эта часть моего «я»… Она меня смущает.
Я спрашиваю, кем он становится, воображая себя женщиной.
– Когда переодеваюсь, я не чувствую себя собой, – говорит Джек. – Я вовсе не стремлюсь стать женщиной. Меня не интересует смена пола. Я просто хочу время от времени восхищаться собой как красивой женщиной.
Эта тайная сторона личности проявляется у него с тех пор, как однажды в детстве он надел платье матери. Он всегда любил маскарад.
– Хеллоуин, – говорит он. – Лучший день в году. Каждый год я находил способ нарядиться женщиной, а большинство женщин одевается как проститутки. Может быть, не в буквальном смысле, но на уровне подсознания. Поэтому подростком я примерял много костюмов. В Хеллоуин можно наесться сладкого, изобразить что-то ужасное и на время стать каким-нибудь персонажем, надев его костюм. Разве мы все хоть раз так или иначе не желали самих себя? Я – желал. И это мой способ выразить желание.
Мы пытаемся понять, что означает «желание» для Джека.
– Оно заставляет меня чувствовать себя живым, – говорит он. – Думаю, я тоскую по той живой жизни, которая была у нас с Хелен, но прошла.
Мы коротко останавливаемся на том, почему Хелен перестала хотеть секса, но Джек этого не знает, а я стараюсь не строить предположений. Они обсуждали ее менопаузу, иногда затрагивали тему гормонального фона, но на самом деле не понимали, что вступили в новые отношения, в которых нет места плотской страсти.
– Для этого есть какой-нибудь термин? – спрашивает он. – Как правильно называется утрата полового влечения?
– Афанизис, – отвечаю я. – В переводе с греческого – исчезновение. Не думаю, что знание термина нам поможет, но психоаналитики используют именно его. Астрономы так говорят о звездах.
– Мне нравится. Хороший термин, запишу его. Примерно это и случилось со мной. Словно звезда исчезла. Свет исчез. Теперь я притворяюсь. Столько притворства! Я вижу ваше лицо, когда рассказываю об оргазмах у сирен. Они, скорее всего, притворяются, что им хорошо со мной, а я притворяюсь, что я женщина. А вы притворяетесь, что верите мне, когда я об этом рассказываю. Это работает, даже если это не совсем правда.
Он прав. У меня свои заботы. Я знакома со статистическими данными о проститутках, сочувствую жене Джека и хочу, чтобы у него была настоящая интимная близость. Но, кажется, я хочу этого больше, чем он.
– Размышляя об этом, я прихожу к выводу, что сделал правильный выбор, когда решил жениться на Хелен и сохранить брак, – говорит Джек.
Оказывается, вот что ему нужно: принять свой выбор. Мне тоже нужно принять его выбор.
Я думаю о том, что Джек иногда переодевается в женскую одежду, и о том, что эта фантазия может значить.
– Вы когда-нибудь представляли себе, что было бы, родись вы девочкой? Как отец относился бы к вам? – спрашиваю я.
– В новой семье у него и родились девочки, – говорит Джек.
Я вижу, что он смотрит в дальний угол комнаты.
– Когда я думаю об этом, понимаю: дело в них обоих. Мама говорила, что принять сына отцу было особенно трудно. Ей казалось – если бы родилась дочь, он, наверное, не ушел бы. Он хотел девочку. Она повторяла мне это снова и снова.
Фантазия имеет смысл. Она позволяет частично идентифицировать себя с отцом, у которого было несколько семей и женщин. Джек может играть роль воображаемой, желанной дочери своего отца. Красивая девочка, женщина всегда желанна. Но он не хочет сознательно вести себя как отец, который бросил, отверг их с матерью. Он гордится преданностью семье, особенно сыну. Он никогда не бросит своего ребенка, как отец. Но, переодеваясь в женскую одежду и встречаясь с проститутками, он создает своеобразное пространство для фантазий о других версиях жизни – хотя бы на час-другой.
– Я всегда возвращаюсь домой, – говорит Джек.
В фантазиях он чувствует себя желанным и для матери. Если бы Джек был девочкой, возможно, ему досталось бы больше материнской любви и заботы. Если бы Джек был девочкой, может быть, отец остался бы в семье. Жизнь могла быть намного, намного лучше. Говоря это вслух, он понимает: и отношение матери к нему, и ее объяснение, почему отец бросил их, обусловлены не им, а ее переживаниями, ее болью. Но ему все еще трудно поверить, что он достаточно хорош – такой, какой он есть в этой своей единственной жизни. Уход отца до сих пор причиняет ему боль, он понимает, что мысленно защищал мать. Признать, что она отвергала его, обвиняла во всем, было слишком больно. Но боль настигла его. Может быть, отъезд сына разбередил старую рану, нанесенную родителями, которым он был не нужен. Впрочем, Джека радует, что парень взрослеет и становится самостоятельным.
– У всех нас много разных сторон и ролей, которые мы играем, – говорит он. – Я не уеду, как мой отец, но люблю переодеваться в женскую одежду. Фантазия нужна мне, чтобы принять реальность.
Мы с Джеком продолжаем упорно работать, чтобы понять, что значит для него желание.
– Марк Твен говорил, – вспоминает он однажды, – о непреодолимом желании быть непреодолимо желанным.
Ему нравятся афоризмы.
Джек делает выдох. Он никогда не чувствовал себя непреодолимо желанным для кого бы то ни было – даже для родителей.
В моих силах – помочь Джеку понять свой выбор, учесть обстоятельства, в которых он был сделан, осознать его последствия и оценить значимость. Похоже, неприязнь к жене в немалой степени обусловлена вытесненным желанием чувствовать себя желанным для родителей. Не буквально, не в смысле секса: на уровне подсознания. Он никогда в полной мере не чувствовал себя желанным. Ему грустно оттого, что он был лишен этого чувства. Хелен ни в чем не виновата, и он – тоже. Проблемы Джека связаны с установкой на ценность личности. Он не получил ее от родителей, а дать может сыну – но не жене. Напротив, на его браке отражаются неприятие и депривация, с которыми он столкнулся в детстве. Тем не менее Джек и Хелен все еще вместе и любовь еще жива.
Во время одного из сеансов у Джека разряжается аккумулятор. Зарядное устройство – в другой комнате. Мой клиент несет туда ноутбук, а вместе с ним – меня. В одной из комнат, по которым проходит Джек, я вижу Хелен. Он подзывает ее и знакомит со мной. Она смотрит на экран и улыбается.
Я тоже улыбаюсь. Я удивлена: она жизнерадостна и обаятельна. Ни малейшего намека на волоски над губой – во всяком случае, я их не вижу. У нее славное, приятное, доброе лицо. Я понимаю, что до сих пор видела спроецированную, искаженную картину: Джек описывал жену в самом неприглядном свете, так как злился на нее за то, что она не хотела того, чего хотел он.
Он не собирается ни переодеваться при ней в женскую одежду, ни рассказывать ей об этой фантазии, но он может простить ее за то, что она не хочет заниматься с ним сексом. Джек по-прежнему хочет, чтобы она желала его, как было когда-то, но умеряет свои ожидания и прощает жену за неспособность компенсировать отторжение, от которого он страдал всю жизнь.
Джек больше не ненавидит жену – и, возможно, перестает ненавидеть себя. Он понял, что просто любой ценой хочет чувствовать себя желанным.
Человек и его желание
Нам всем иногда бывает трудно уважать свой выбор, понимать и принимать его. Желание обычно ведет нас в мир фантазий, а выбор – возвращает к действительности.
Говорят, мудрость – это эмоции плюс разум. Это касается и принятия решений. Выбор, сделанный на поводу у желания, как и выбор, отвергающий его, часто погружает нас в пучины разочарования. Делая выбор, по возможности учитывайте свои глубинные устремления, решайте, что осуществимо только в мечтах, а что – в реальности. Желание всегда что-то преувеличивает, а что-то – преуменьшает. Помните: мы всегда приукрашиваем желаемое. Если мы чувствуем себя нежеланными, наше восприятие искажается. Анализируя сделанный выбор, подумайте о том, что на него повлияло.
Не решившись вступить в брак, можно было бы как угодно строить отношения с другими. Не поступив на юридический факультет, можно было бы жить свободной жизнью странствующего философа или писателя. О, если бы тогда отправиться в путешествие! Теперь все было бы совершенно иначе. Если не создавать семью, не селиться в пригороде и не рожать детей, ничто не мешало бы жить рискованной, полной приключений жизнью борца за благо всего человечества. О чем бы мы ни мечтали – мы часто сталкиваемся с проблемами, связанными с желанием, потому что чувствуем себя стесненными собственным выбором. Но возможность выбрать то, чего мы хотим на самом деле, есть не всегда. Джек не выбирал своих родителей.
Наш выбор не всегда бывает таким печальным. Главное, чего мы не можем простить и принять, – наша единственная, неповторимая жизнь. У нас многое не получается. Желание заставляет двигаться вперед и радоваться бытию, но оно может и поработить нас, если мы не понимаем, чего хотим. Если вы чувствуете себя никчемным или что-то мешает вам осуществить мечту, подумайте о том, чего вам, может быть, не хватает на самом деле.
Пренебрежение желаниями обходится дорого. Мы склонны возражать, негодовать, вытеснять свои стремления, наказывать окружающих или самих себя. Как говорил Сократ, «из глубинных желаний часто произрастает смертельная ненависть». Не стоит отрицать желание: лучше четко обозначить его и позволить себе посмотреть на него непредвзято, увидеть его как есть, даже если вы не проявляете его внешне. Можно подумать и о том, не оно ли лежит в основе вашей ненависти к чему-либо или кому-либо.
Любовь и плотская страсть не всегда идут рука об руку. Кому не доводилось принимать влечение за любовь? А любить, не испытывая страстного желания? По мере развития отношений желание может то вспыхивать, то угасать. Иногда оно проявляется синхронно с чувством любви, иногда – ощущается и независимо от него. Мы можем чувствовать жгучее влечение к человеку, которого не любим, и любить того, кого не хотим.
Желания зависят от нашего самоощущения. Чувствуя себя привлекательными и успешными, мы чаще испытываем влечение, и не обязательно к тем, кого любим.
– Я сейчас в прекрасной физической форме, – сказал мне недавно один человек, – и мне везде мерещатся красивые девушки. Возможно, они всегда были вокруг, но мне не приходило в голову смотреть на них: ведь я чувствовал себя абсолютно непривлекательным. А теперь я вижу их, я хочу их.
Когда мы чувствуем себя слабыми и ничтожными, желание может взбодрить, стать источником жизненной силы. Но в то же время мы можем перестать хотеть – и радоваться тому, что радовало в прошлом.
– Дело не в том, что бойфренд кажется мне непривлекательным, – сказала мне одна девушка чуть за 20. – Просто мне не нравится, как я сейчас выгляжу, и это убивает мою страсть.
Самоощущение так или иначе влияет на желание.
Как-то я спросила Эми Арнстен, нейробиолога из Йельского университета: почему люди так сильно хотят хотеть, почему это так важно для них?
– Думаю, это очень примитивный механизм, поддерживающий нормальное функционирование организма. Удовольствие, получаемое от еды, питья, секса, комфортной температуры, помогает сохранять хорошее физиологическое состояние, а значит, и продолжать род, – ответила она.
Разве кто-нибудь стал бы что-то делать, если ничего не хочется? Что бы тогда делало нас людьми?
Желание – это возможность. Это энергия. Это мотивация. Желания – фон для наших действий. За исключением редких моментов блаженной удовлетворенности, когда мы ничего не хотим, без желания мы чувствуем себя вялыми, у нас нет цели. Желания освещают нам путь, формируют наш опыт и заставляют двигаться дальше.
Глава 3
Стремление к пониманию
Бывает, рассматривая снимок, сделанный 15 лет назад, мы испытываем потрясение оттого, что не узнаем на нем себя. А потом, взглянув на свою детскую фотографию, радостно восклицаем: «Это я!». Выявление паттернов и осознание ролей помогают осмыслить опыт и найти путь. Мы годами поддерживаем нездоровые дружеские отношения. Рассказывая о новых друзьях в первый раз, оправдываемся, объясняя, что эти друзья не то что другие, это все случайно, по обстоятельствам… Мы кипим от негодования, возмущаясь едкими замечаниями новых друзей или тем, что вынуждены постоянно платить за них. Мы корим себя: «Зачем я настаивал, что угощаю?» – или, напротив, проявляем недовольство тем, что нам не предложили заплатить поровну, забывая, что ожидали равноправных отношений без всяких на то оснований… Это продолжается, пока не приходит понимание истинного положения вещей. Осознав что-то на уровне эмоций, мы начинаем видеть причины и следствия, события выстраиваются в определенную последовательность, и опыт отношений предстает перед нами в совершенно новом свете. Ощущение порядка и ясности похоже на глоток свежего воздуха.
Цель психотерапии – понимание. Оно достигается совместными усилиями психотерапевта и клиента, причем иногда в работе случаются недоразумения. Анализируя и осмысливая свой опыт, мы создаем последовательный нарратив жизни. Понимаем, что в чем-то ограничиваем себя, что берем на себя ответственность за других, стараясь не видеть, что отвечаем и за свою жизнь. Открываем новые возможности.
Мы постоянно пытаемся понять, каким видим мир и какими он видит нас. Мы существуем в контексте общения, наши внутренние миры населены воспоминаниями, социальными сигналами, убеждениями, оставшимися от прошлых отношений. Выработка здорового самоощущения требует постоянной точной настройки и обновления. Иногда в душе человека живет перегруженный работой человекоугодник (возможно – стремящийся угодить не всем, а кому-то одному, причем не тому, чье одобрение мы сознательно стараемся заслужить). Когда внутренний человекоугодник, как часто бывает, отдает окружающим слишком много сил и его энергия истощается, в душе начинает копиться обида. Человекоугодник может оказаться настолько покладистым и жертвенным, что его можно сломать и помыкать им.
Внутренний человекоугодник создает множество проблем, мешающих жить. Стремясь только к тому, чтобы добиваться чьего-то одобрения, он даже не подозревает о существовании желаний. Он обманывает нас, требуя самопожертвования. Нам нравится быть хорошими хотя бы в чем-то, и мы думаем, что, позволяя внутреннему человекоугоднику угождать окружающим, становимся очень хорошими людьми, друзьями, работниками. Антагонист человекоугодника – эгоист, действующий исключительно в своих интересах, вечно обиженный и готовый мстить за обиды. Конфликт между двумя полюсами – самоотверженностью и эгоизмом – постоянно всплывает на сеансах психотерапии.
Когда окружающие воспринимают нас не так, как нам бы хотелось, мы чувствуем себя одинокими, никому не нужными, считаем, что с нами поступают несправедливо. Только что превозносили, а теперь отвергают! Мы замечаем, что строим домыслы и мучительно размышляем: что же о нас думают люди?
По выражению Карла Юнга, «думать трудно, и поэтому большинство людей только судит». Прорыва можно добиться, проработав опыт и обнаружив, что на самом деле мы не понимаем того, что, как нам казалось, понимали (а на самом деле – только предполагали).
Давайте всегда добиваться понимания. Внося ясность, пересматривая и обновляя свои представления, мы узнаём новое. Понимание – непрерывный процесс.
Наше стремление быть понятыми иногда навязчиво и грозит фрустрацией. Мы не всегда умеем общаться правильно, особенно с близкими. Бывает, мы надеемся, что нас волшебным образом поймут без слов. Иногда – хотим, чтобы люди читали наши мысли и понимали, как устроены наши внутренние миры, даже если не рассказывать о них. Признать самообман и разобраться в нем – полезно.
Чтобы понять себя, нужна помощь других. Помимо понимания в буквальном смысле, нам нужно понимание на уровне эмоций – хотя бы от кого-то. Это может быть, например, учитель, друг, психотерапевт, партнер, брат, иногда посторонний человек (нам кажется, что такому легче довериться, это не так опасно: мы не пересекаемся с ним в повседневной жизни). Понимание на уровне эмоций приносит облегчение и радость: наконец-то кто-то понял меня! Мы чувствуем себя не такими одинокими, не такими чужими и нежеланными.
Понять себя, даже если нам ничего в себе не нравится (да и как может нравиться?), – это сделать свой внутренний мир комфортнее. Осознав свои истинные мотивы и распутав клубок чувств, мы можем признать и принять все противоречия и несоответствия – свои и чужие. Мы сможем сделать выбор, который считаем правильным.
Для гибкости и изменений требуется пространство, потому что вместе с переменами приходят проблемы. Это подтвердит большинство выздоравливающих наркоманов и супружеских пар со стажем. Проблемы возникают в отношениях с друзьями, с начальством, с самими собой. Изменения угрожают ощущению понимания – и мы испытываем к ним двойственные чувства. Мы стремимся к росту и тоскуем по чему-то новому, неожиданному, но постоянно возвращаемся к старому, хорошо знакомому.
Мы чувствуем себя комфортно с теми знаниями, что есть. Получение новых требует усилий и может поколебать ощущение контроля над своей жизнью.
Как вы относитесь к себе? Возможно, так или иначе преуменьшаете свою значимость? Это может затянуться на годы. Возможно, вы несправедливы к себе, но привыкли к заниженной самооценке, а привычное кажется истинным.
Понимать себя нелегко. Пытаясь представить, как нас воспринимают окружающие, пытаясь увидеть себя глазами самых разных людей (причем, возможно, всю жизнь, с детства), мы чувствуем себя словно в зале с зеркальными стенами, потолком и полом. Иногда наши портреты, созданные окружающими, льстят нам, но можно увидеть и искаженные, изуродованные образы, которые подолгу нас преследуют.
В жизни неизбежны трудные моменты, когда мы чувствуем себя никому не нужными, потерянными, непонимающими, как нас воспринимают другие и как мы воспринимаем самих себя. Противоречия и парадоксы сопровождают жизнь всегда. Для большинства они обыденны, но проблемы осознания себя как самостоятельной личности могут выливаться в психологическую гражданскую войну, в борьбу разных сил за власть над душой. Это может привести к дезинтеграции, распаду личности: человек начинает душевно рассыпаться, трескаться, раскалываться. Спасти нас может только понимание – в том числе понимание своей непоследовательности и противоречивости. Психотерапевт исследует внешнее и внутреннее, доставая из глубин души запрятанные там части нашего «я».
Иногда мы обращаемся к психотерапевту, полагая, что хотим быть понятыми, а на самом деле ищем сочувствия и поддержки. Мы можем уверять, что нуждаемся в помощи, – а хотим, чтобы с нами соглашались. Мы хотим подтверждения своей правоты. Хотим, чтобы нам сказали, что мы ни в чем не виноваты. Так получилось и с Синг, женщиной, которая пришла ко мне из-за кризиса идентичности.
О чем пела Синг
Синг одержима работой. Или своим боссом? Она никак не хочет поверить, что у них нездоровые отношения. Люди обычно долго не осознают этого. Понимание приходит постепенно. Вот и Синг, почти 15 лет проработавшая в архитектурной компании Victor Hill Architect, Ltd, говорит, что отношения с боссом очень важны для нее, что они придают смысл ее жизни. Ко мне она пришла из-за множества проблем, с которыми столкнулась, родив ребенка. Ей кажется, что она плохая мать, ее терзает чувство вины, которое общество все еще навязывает работающим женщинам. Синг чувствует, что другие матери, родственницы мужа, осуждают ее. Из-за работы она ссорится с мужем.
Имя босса я знаю: Виктор Хилл. А вот в произношении имени клиентки не уверена – и, как всегда, спрашиваю об этом.
– «Синг», как «петь»12, – говорит она. – Но вообще-то вы можете произносить как хотите. Это неважно.
Но мне это важно. Почему неважно ей?
– Я привыкла к тому, что мое имя коверкают, – поясняет она. – Оно китайское, и те, кто вырос в Великобритании, не знают, как оно правильно произносится. Наверное, поэтому мы с мужем назвали дочь Кэти: все знают, как это звучит. Но я хочу рассказать о себе. Я люблю свою работу, но не предполагала, что у меня будет столько забот теперь, когда я стала матерью. Смешно, да? Я чувствую, что никто меня не понимает.
Синг, кажется, твердо решила склонить меня на свою сторону. Но на самом деле быть на ее стороне – значит бросить ей вызов, а не соглашаться и послушно кивать.
Я спрашиваю ее о друзьях. Она смущенно и расстроенно рассказывает, что поддерживает отношения с несколькими старыми друзьями, но при встречах часто ощущает тревогу и разочарование.
– Возможно, я необъективна, настроена слишком критически, – говорит она, – но вообще-то они осуждают меня.
Она хотела бы иметь больше друзей, но не уверена, получится ли. Она переживает, все ли в порядке с ее психикой.
– Но на работе все хорошо, – уверяет она – и снова упоминает Виктора Хилла.
На работе она буквально оживает.
– Дело не в деньгах. Мне платят не очень много, но меня устраивает. Работа дает мне нечто большее – там я знаю, кто я.
Она восхищается своим «львом-боссом» и испытывает благодарность за те возможности, которые он ей предоставляет. С нескрываемой гордостью она называет себя укротительницей львов.
– Мой дед был человек особенный, очень сложный и требовательный, и я хорошо знаю, как управляться с этой породой. Да, я все еще о Викторе Хилле. Вы, конечно, знаете, кто он?
Психотерапия немыслима без культурных отсылок: слова, места, новости, заголовки, мировые проблемы, телепередачи, книги постоянно оказываются на фоне или в фокусе внимания. То, что на первый взгляд может показаться разговором не по существу, иногда помогает больше узнать о внутреннем мире клиента.
Я видела несколько зданий, построенных по проектам Виктора Хилла. Читала о нем в журналах. У меня сложилось смутное представление о его публичном образе архитектора-звезды, известного щегольской манерой одеваться и одиозными комментариями в социальных сетях. Я говорю, что слышала о нем, но не имею ни малейшего представления, какой он человек. Синг отвечает, что гордится личным знакомством с ним. Я замечаю, что она всегда называет этого человека по имени и фамилии – Виктор Хилл, хотя никаких других мужчин по имени Виктор в ее жизни нет. Всех остальных, о ком Синг рассказывает, она упоминает как тех, кем они приходятся ей самой: «мой муж», «моя дочь».
Синг очень подвижна, она оживленно жестикулирует и говорит на множество тем сразу. У нее броская внешность. Волосы цвета «бренди в мягком солнечном свете», как, помнится, писали в одном из некрологов Ли Радзивилл13. Понятия не имею, почему именно это сравнение приходит на ум, но, возможно, все дело в искрометности, романтичности и изяществе облика Синг. Я пытаюсь быстро обобщить свои впечатления – и понимаю, что эта женщина больше похожа на очаровательную героиню книги или фильма, чем на живого человека. Загадочная смесь эфемерности и материальности! Синг парит в воздухе, почти никогда не касаясь земли.
Она снова, как одержимая, говорит о Викторе Хилле. Она восхищается его работами, его эстетической смелостью, его потрясающей работоспособностью и непоколебимой решимостью сделать все возможное в архитектуре.
– Но ему этого мало. Он стремится к невозможному!
Интересно, почему она так восхищена желанием невозможного? Полагает, что начальник открывает ей путь к ней самой – какой она хочет быть?
– Ясное дело, я совсем другая, – замечает Синг. – Куда более покладистая. Он требовательный и капризный, но со мной все иначе. Я умею с ним управляться. Думаю, я помогаю ему проявлять его лучшие качества.
Я интересуюсь, какие качества он помогает проявлять ей. Тоже лучшие. Я спрашиваю, почему она так увлечена им. Она отвечает: с этим человеком связана бо́льшая часть ее жизни, и я должна знать это, чтобы понимать ее. Он взял ее на работу двадцатипятилетней, совсем неопытной. Его ожидания, связанные с ней, свидетельствуют, что он ценит ее и верит в нее. Он предоставляет ей множество возможностей, а ей нравится много работать. Это у нее в характере.
– Но не волнуйтесь: я его слишком хорошо знаю, чтобы лебезить. Я – не его фанаты, которые вечно ходят перед ним на цыпочках.
Ее просьба не волноваться не успокаивает меня. Представление Синг об исключительности Виктора опирается на ее отношения с ним, а она описывает их так, словно оправдывается в чем-то. Кажется, она хочет убедить меня (и, возможно, саму себя) в том, что понимает эту сторону своей жизни.
– Я – сильная женщина, – говорит Синг, – но мне бывает трудно. Все из-за мужа и этих мамаш из детского сада.
Могу себе представить! Она хочет, чтобы я облегчила ее положение?
Синг говорит, что считает свою работу важной и счастлива этим, – особенно когда думает обо всех близких, не сумевших самореализоваться. Ее муж, например, может служить примером человека, который работает для того, чтобы жить. А она живет, чтобы работать. Ей нравится быть такой.
– Я не хочу быть одной из скучных женщин, которые, родив, сразу же отказываются от любой самореализации за пределами материнства. Это такая требовательная штука.
Опять это слово – «требовательный». Синг так же отзывается о Викторе Хилле и о своем дедушке. Но требования, предъявляемые материнством, не приносят ей внутреннего удовлетворения.
– В моем случае уже поздно говорить о послеродовой депрессии, – рассуждает Синг. – Я хочу сказать, что недавно Кэти осматривал врач, как положено, когда ребенку исполняется год. Меня даже не спросили, как я себя чувствую. Никто не спрашивает, каково мне сейчас быть матерью.
– И каково вам сейчас быть матерью? – спрашиваю я.
Она продолжает поднимать эту тему и в то же время уклоняться от ее обсуждения. На самом деле думать о послеродовой депрессии или тревожности еще не поздно.
– Это подавляет. Я все еще не чувствую себя собой. Разве что когда я на работе. Но все, кроме Виктора Хилла, критикуют меня за то, что я так ценю работу.
Интересно, что именно она в ней ценит.
* * *
Я спрашиваю ее о материнстве. Она начинает рассказывать, какая Кэти красивая, какая славная, показывает мне ее фотографию. Это кажется немного неестественным. Не старается ли Синг вести себя так, как, по ее мнению, должна себя вести? Переход в состояние материнства, период становления матери, – серьезный вызов для личности, но его серьезность часто преуменьшают. Экзистенциальный волновой эффект этого перехода проявляется во всех сферах жизни – и всю жизнь после рождения ребенка.
– Но я не в депрессии, нет, – уверяет Синг.
Она более уверенно говорит «я не…», чем наоборот.
– На работе я ощущаю прилив энергии, – рассказывает она.
Ее желаемое «я» воспринимается сквозь призму Виктора. В рассказе Синг об их отношениях отчетливо слышатся нотки идеализации. Он отражает ее представление о себе как о «золотой девочке» (то есть, с ее точки зрения, женщине, на которую босс смотрит с обожанием). Когда она говорит о начальнике, ее глаза загораются. Рассказывая о его привязанности к ней, она близка к эйфории. Ее восторженность кажется мне чрезмерной. Синг трудится не покладая рук, старается изо всех сил, чтобы угодить боссу, словно от того, отдаст ли она Виктору всю себя, зависит ее жизнь. Именно ему, а не работе. Она упорно твердит о необходимости выполнять требования босса, делать все так, как он хочет. Она настойчиво, даже навязчиво, повторяет это как непреложную, непререкаемую истину.
Я хочу спросить, почему она так упорно настаивает на этом, но воздерживаюсь. Пусть все идет своим чередом. Психолог Алис Миллер14 пишет: «Все чувства, которые пациентка вызывает у психотерапевта, – результат неосознанной попытки рассказать ему свою историю и в то же время утаить ее».
Синг постоянно рассуждает о том, почему другие понимают ее неправильно, не одобряют того, что она посвящает себя Виктору, который так хорошо к ней относится. Я тоже не одобряю ее навязчивую потребность идентифицировать себя через него. Виктор, может быть, человек исключительный, но ведь Синг – тоже. Понимает ли она это? Возможно, она ищет у меня сочувствия, а не настоящего понимания…
* * *
Через несколько недель Синг является на сеанс без сил, задыхаясь.
– Я бежала к вам, – говорит она.
Она падает в кресло напротив меня. Пальто и сумка летят в сторону.
– Вода? Спасибо.
Синг выпивает воду одним глотком. Поставив стакан, она, извинившись, проверяет телефон.
Синг выбита из колеи. Выглядит она, как всегда, очаровательно, хотя одета несколько эклектично. Ее наряды причудливы, в них сочетаются ткани разных фактур, несочетаемые на первый взгляд детали и орнаменты, но каким-то образом ей удается сделать так, чтобы все это смотрелось великолепно. Не могу понять, что на ней сегодня – платье или юбка с шалью? Шарф или плащ? Во время сеанса ей становится то жарко, то холодно, она что-то снимает, потом снова надевает.
Синг говорит на британском английском с едва заметным китайским акцентом, речь у нее мягкая, мелодичная, живая. Иногда она вдается в детали, но чаще – пускается в общие рассуждения. Она спешит закончить предложение, пропуская логические связки. Искать их приходится мне: высказанные ею мудрые мысли и выраженные ею чувства словно повисают в воздухе. Я замечаю, что пытаюсь подхватить, заполнить, организовать, объединить разрозненные фрагменты. Иногда прошу ее вернуться к тому или иному вопросу, что-то прояснить или уточнить, как одно связано с другим. Интересно, может, это часть внутренней работы Синг? Репетиция оркестра?
– Не знаю, с чего начать. Так много всего. Я теряюсь, – говорит она.
– Просто рассказывайте. Я пойму, – отвечаю я.
– Так много всего. Все так запутанно. Я жажду порядка. Загляните в мою сумку – там полно мусора. Ко дну прилипла расплавившаяся жвачка, монетки. Там еще, кажется, пять разных блесков для губ, они мне очень нравятся, но я не могу их найти. Я так расстраиваюсь, когда не знаю, где мои вещи. Когда не знаю, что у меня есть. Я люблю спокойные, четкие линии.
Она указывает на стену за моей спиной.
– Я хотела бы, чтобы мой ум был похож на квадраты на этой стене. А он напоминает полотна Джексона Поллока15. Вот в чем моя проблема. Хаос. Брызги повсюду. Пятна краски, разбросанные по холсту.
– Какой яркий образ, – говорю я.
– Я несу чушь, – усмехается Синг.
Она настолько же проницательна и тонка, насколько ей не хватает уверенности в собственной значимости. Сказав что-то разумное, она тут же тоном маленькой девочки добавляет самоуничижительный комментарий. В каком-то смысле ей нужно одобрение, в разрешение. Ее неверие в свою самостоятельность в сочетании с потребностью в самовыражении проявляется и сейчас, на сеансе.
– Начните с главного. Разберемся.
Она рассказывает, что в статье, которая должна выйти в The Architectural Review, впервые будет упомянуто ее имя.
– Не спешите с поздравлениями, – говорит Синг. – Виктор Хилл недоволен.
Она нуждается в одобрении начальника.
– Я не ожидала, что мне дадут такую возможность, – оправдывается она. – Мне сообщили об этом только что.
Один клиент узнал, что дизайн нескольких самых интересных решений для проектов трех последних отмеченных наградами зданий Виктора Хилла разрабатывала Синг. И теперь в списке авторов многообещающего нового проекта – Wyett House – ее имя стоит первым. По крайней мере, сейчас. Но она уже не уверена, что так и будет. Она думала, что Виктор будет гордиться ею, порадуется за нее, но ошиблась. Налицо ее отчаянная жажда одобрения, паническая боязнь не угодить боссу.
– Видимо, ваша потребность в его одобрении остается неудовлетворенной. Чего вы от него хотите? – спрашиваю я.
– Не знаю… Но, как вам кажется, что он думает обо мне теперь? Может быть, я разрушила наши отношения?
Ей куда более интересно разбираться в мотивах и потребностях босса, чем в собственных мотивах и потребностях. (В психотерапии это весьма распространенный паттерн.) Я не знаю, чего хочет Виктор, и понятия не имею, что он думает, но этот человек представляется мне чрезвычайно самолюбивым. Сейчас его самолюбие задето, по его эго нанесен серьезный удар. А если речь идет о прогнозах, психотерапевты не могут не быть немного предвзятыми. Да, мы пытаемся учитывать разные точки зрения и знаем, что клиенты предлагают нам искаженные версии событий: что-то приукрашают, о чем-то умалчивают, «фильтруют» темы и мешают узнать всю правду, даже если якобы очень стараются рассказывать все как есть. Некоторая предвзятость в самоощущении и понимании окружающих свойственна человеческой природе. Лучшее, что я могу сделать как психотерапевт, – учитывать это.
Для Синг стало сюрпризом то, что, как оказалось, она на самом деле не понимает босса. Она оправдывает свою логику. Она считает его выдающимся архитектором.
– Я так упорно работала на него, и сейчас я предана ему больше, чем когда-либо… Как он может это не ценить? Не поддерживать меня?
Синг не дурочка. Неужели она была так наивна? Несомненно, этот проект полезен для фирмы и репутации босса, учитывая, что именно он руководил работой Синг, а она угождала ему все эти годы.
– Мне почти сорок. Он должен хотеть, чтобы я добилась успеха в профессии, хотя бы из уважения ко мне, – говорит она.
Синг полагала, что шеф будет помогать ей, учитывая, сколько всего она приносит ему в жертву, сколько сил отдает ему и работе.
Мы препарируем ее фантазии – и прорабатываем ее отношение к себе как к маленькой девочке, ее вечную жажду одобрения босса и его безразличное, даже пренебрежительное отношение к ее успеху. Мы беседуем о том, что ее талант и внимание журналистов к ней – угроза для него.
– Долгое время вы ставили Виктора на пьедестал, смотрели на него снизу вверх, – говорю я.
Для меня это совершенно очевидно. Она думала, что этот король-лев – всемогущий отец, который обожает и защищает ее. И заботится о ней! Она видела в нем массу достоинств, многие из которых существовали только в ее воображении.
– Думала, я кое-что соображаю. Считала, что раскусила его, что умею управляться с его сложным характером.
Синг выглядит озадаченной.
Строя свою идентичность на фундаменте перфекционизма и фантазий, она всегда верила, что поладит со своим несносным боссом, что способна очаровать его, заставить проявлять наилучшие качества, быть самым умным, любящим и пробуждающим любовь человеком. Гордилась своим умением укрощать львов. А теперь – видит, что ничего такого не умела. Она, привыкшая все идеализировать, низко пала в своих глазах.
Мы разбираем некоторые предположения и убеждения, базирующиеся на воображаемом «я» Синг. Она говорит, что хочет играть роль сильной женщины, которая много работает и добивается успеха. Но ее представления ограниченны, они устарели, они опираются на классическую модель взаимоотношений влиятельного пожилого мужчины и молодой женщины, цель которой – понравиться ему. О сексе речи не идет (что бы там временами ни подозревал муж Синг), но все же это не просто рабочее взаимодействие.
Отношения Синг со знаменитым боссом заражены инфекцией, которую моя клиентка подхватила еще в детстве. Пересмотреть прошлое, разобраться в нем нужно не для того, чтобы вернуться туда. Скорее, нам требуется совместными усилиями выяснить, как Синг оказалась в той ситуации, в которой оказалась, и как можно что-то изменить, чтобы не провалиться в яму сомнительной устаревшей модели и получить возможность двигаться вперед.
Отец Синг был человеком пассивным, заурядным и, по мнению дочери и жены, чрезвычайно слабым.
– Он был почти шутом. В подметки не годился своему отцу, моему деду. Тот махнул рукой на сына, а все свои надежды и мечты перенес на меня.
«Занимайся любимым делом», – сказал дед незадолго до смерти.
Синг, единственная внучка, знала, что он любил ее больше всех, считал «золотой девочкой». Он внушил ей, что она обязательно прославится, в отличие от отца и великого множества других людей.
Синг нашла любимое дело – стала архитектором. Компания Victor Hill Architect, Ltd дала ей пространство для самовыражения, пробудила определенные стремления. «Вот кто я», – думала Синг. Виктор Хилл щедро вознаграждал ее усилия – хвалил ее, относился как к любимице. Она видела в нем человека, которого могла бесконечно идеализировать, которому хотела посвятить себя.
Встреча с Виктором дала ей ощущение грядущей славы. Она думала, что босс поможет ей продвинуться, но все, что она получает – получала до сих пор, – лишь одобрение ее усилий. Босс смотрел на нее с обожанием, но разве только к этому она стремилась?
– Когда вы говорите мне все это, я понимаю, в чем дело, – замечает она. – Угождать человеку – вовсе не то, чему я хотела бы посвятить жизнь.
Ощущение депривации помогает Синг увидеть главную проблему. Внезапно она чувствует ясность сквозь мутный туман идеализации, которой она страдала все эти годы.
Но что происходит потом? Синг жестоко мучит саффериорити – комплекс превосходства в сочетании с комплексом неполноценности. Ей трудно признать свое страстное желание стать известным архитектором. Она считает это проявлением эгоцентризма, а свою цель – слишком амбициозной и недостижимой. Она продолжает так считать даже на сеансах. Служение легенде лучше вписывается в ее внутренний конфликт, в противоречие между амбициозностью и самомаргинализацией. Лучше просто быть рядом с великим человеком. А делать что-то самостоятельно, делать себе имя – значит претендовать на слишком многое. Это нескромно, это ненадежно, ее смущает собственное эго, которое хочет славы.
Сила эго – это, безусловно, прекрасно, но внутренняя человекоугодница Синг со своим «я хочу лишь служить Виктору Хиллу» оказывается сильнее. Эго, пусть и втайне от Синг, упорно протаскивает ее имя на первое место в списке авторов проекта Wyatt House. Результат – ненависть к себе и стыд. Разочаровать Виктора и увидеть свое подлинное «я» – двойной провал!
Услышав новости о проекте на совещании, Виктор резко высказался о Синг и о своих друзьях, издателях The Architectural Review, которые, по его мнению, могли бы придержать статью, зная, что в списке авторов проекта есть не только его имя. Босс напомнил Синг: цыплят по осени считают. Что это значит? Он собирается помешать публикации? Попытается так или иначе уничтожить ее как профессионала? Она переступила черту? Забыла о субординации, грубо нарушила неписаные правила?
В большинстве компаний благополучие работника во многом зависит от отношений с начальством. Отчасти поэтому Синг все-таки надеется увидеть свое имя под проектом, которым руководил Виктор. Никому другому в этой команде молодых архитекторов не доверяют так, как ей. Все, включая издателей The Architectural Review, знают: Виктор работает над проектами не в одиночку. Все эти годы Синг упорно трудилась, и теперь ее имя – первое в списке авторов. Было бы справедливо, если бы ей дали возможность сделать шаг на пути к тому, чтобы обрести вес и осознать себя как самостоятельную личность. На наших сеансах я побуждала ее думать о том, чего она хочет добиться в профессии, чего хочет для себя лично. И нате вам: оказывается, то, что Синг близка к успеху и признанию, очень беспокоит Виктора – а значит, и ее.
Синг говорит, что теперь босс смотрит на нее косо, с нехорошим блеском в глазах, без прежнего обожания. Ему неприятно ее видеть, она – угроза для него. И дело не только в том, какой он человек и чем платит за преданность. Дело еще и в том, что он – не тот, кем казался, в том, что он не оправдал ее надежд. Для Синг это эмоциональная катастрофа.
* * *
В течение следующих недель напряжение на работе нарастает. Виктор выдвигает дикие требования, дает Синг противоречивые указания. Он, кажется, жестоко ревнует, он следит за ней, явно видит опасность в известности, которую может приобрести его протеже. Обычный поток комплиментов ее работам иссяк.
Синг ведет себя тихо, старается не говорить о готовящейся публикации в Тhe Architectural Review, но новость уже разнеслась по компании. Виктор всячески блокирует обсуждение проекта и тормозит работу Синг над последними элементами декора. На совещании он сорвался, орал, что из-за стресса, вызванного поведением Синг, у него начались проблемы со здоровьем. По телефону он сначала кричит, что она не укладывается в сроки (которые были нарушены не по ее вине), а потом замолкает и начинает игнорировать ее.
В компании, где Синг столько лет ощущала себя собой, она теперь чувствует себя униженной, отверженной. Некоторые коллеги сочувствуют ей, потихоньку интересуются, как дела. Все плохо, но она говорит, что все хорошо. Некоторые коллеги заинтригованы ее явным разрывом с боссом, пристают с расспросами, но они слишком напуганы, чтобы раскачивать лодку. Подчиненные знаменитого Виктора Хилла по-прежнему ходят вокруг него на цыпочках.
Мы снова и снова обсуждаем случившееся. Это трудный момент в жизни Синг – трудный именно потому, что поворотный. Большинство сильных личностей страдают болезнями роста.
Я повторяю и уточняю:
– Думаю, долгие годы вы – о причинах этого мы говорили – раздували и без того огромное эго Виктора и закрывали глаза на его недостатки. Возможно, вы подавали себя как своего рода продолжение его, и ему не нужно было видеть в вас самостоятельную личность. Это играло на руку его самолюбию. Вы были частью его работы, его достижений, постоянно пополняли список последних. Это отвечало и вашему желанию – служить ему и ублажать его. Но теперь вы по праву обретаете самостоятельность, а это серьезная угроза для вашего босса, если он так самолюбив, как кажется.
Интересно, слышит ли Синг то, что я говорю. Похоже, она взяла паузу. Она делает вид, что слушает меня, но на самом деле это отключение от разговора.
– Мне это нравится! Боже, какая вы хорошая!
Синг говорит слишком горячо, и я предполагаю, что она хочет не только сказать мне что-то приятное, но и успокоить. Она такая – всегда готовая, прямо-таки жаждущая дарить радость. Она старается помогать окружающим, в том числе своему психотерапевту. Неудивительно, что Виктору нравилось, когда она работала на него и выполняла его поручения по первому требованию.
– Я была «золотой девочкой», – со вздохом говорит она.
– Да, – отвечаю я. – Заметьте, вы сказали – «девочкой». А теперь вы стали взрослой. Вы больше не новичок, не юный неопытный архитектор.
Мы говорим о смысле взросления: это сложный процесс для всех. В безопасном пространстве кабинета психотерапевта люди, возвращаясь к отправной точке и анализируя детские чувства, могут начать по-настоящему взрослеть. Психотерапевтический прием, который лучше всего помогал в этом мне самой, – позволение признать свою инфантильность.
– Взрослеть больно, – говорит Синг. – Стоит ли оно того?
В детстве у нее не было возможности быть ребенком, и отчасти поэтому она хочет быть ребенком сейчас. Когда-то ее родители вели себя как ревнивые дети, а она гордилась своей добросовестностью и чувством ответственности. Она почитала деда и заслужила его похвалу. Никто не давал ей почувствовать, что она имеет право быть бестолковой или навязчивой. Вживание в роль матери временами кажется невыносимым: дочь напоминает ей о ее неудовлетворенных потребностях. Она сама чувствует себя беспомощным ребенком, но ведь она сильная и взрослая.
В перерывах между сеансами я не перестаю думать о Синг. Я думаю о ней на мероприятии, где меня представляют как мать моего ребенка. Материнство – часть моей жизни, я очень люблю ее, но моя идентичность не сводится к материнству. Разрыв между профессиональным и родительским «я» работающей матери все еще очень велик. Некоторые из нас стремятся к признанию, но их надежды напрасны.
В случае Синг признание – плод работы, и разрыв в самосознании вынуждает ее искать убежища в профессии. Там она чувствует себя в большей безопасности, сильнее и лучше, чем в ипостаси матери. Разрыв в самосознании осложняется требованиями свекрови: та считает, что женщина должна сидеть дома и заниматься детьми, а не платить няням. Муж Синг отдалился от нее, встал на сторону своей матери. Синг чувствует, что ее осуждают, в том числе муж. Работа в архитектурной компании для нее как роман на стороне, как любовник, который ценит все лучшее в ней. На работе она чувствовала себя более успешной, а под обожающим взглядом Виктора Хилла была на седьмом небе от счастья. Теперь она будет бороться за то, чтобы остаться в компании. Разрушение привычных отношений с боссом ощущается как невыносимая потеря.
* * *
– Я посмотрела, что значит имя Синг, – говорю я на следующем сеансе. – Как интересно! Это значит «звезда». Что бы вы ни делали, я хочу, чтобы вы знали: вы очень умны, а ваше мнение – значимо.
Похоже, она тронута. Ей никто не говорил подобного раньше, – это столь же очевидно, как то, что я говорю так сейчас.
Мы долго и подробно обсуждаем эту тему – и на этом сеансе, и еще несколько недель. Мы говорим о том, что значит иметь собственное мнение, о том, что Синг становится взрослой. Мы говорим, что одни части ее «я» могут измениться со временем, а другие, базовые, останутся неизменными. Мы говорим о том, что взросление и перемены означают свободу самовыражения.
Если Синг готова меняться, ей придется от чего-то отказываться. Если она хочет, чтобы в списке авторов проекта Wyatt House ее имя стояло на первом месте, ей, скорее всего, придется отказаться от статуса протеже Виктора. Эта потеря – неизбежное следствие взросления, и это – прорыв.
– Я хочу понять себя, понять, кто я на самом деле, – объявляет Синг в начале очередного сеанса. – Но это так некомфортно. Я буду ощущать эту потерю всегда?
Я могла бы воздержаться от попытки успокоить Синг. Один психолог, лекцию которого я слушала во время учебы, настаивал, что попытки успокоить никогда никого не успокаивают. Неправда! На самом деле как раз теперь, может быть, подходящий момент для такой попытки.
– Нет, не будете, – говорю я. – Но расскажите, что вы чувствуете.
– Я нервничаю, у меня стресс… Я ощущаю это физически, прямо сейчас. Я подавлена и разбита… Сердце колотится. У меня, кажется, серьезная проблема.
– Какая проблема?
– Я боюсь торопить события, быть слишком самоуверенной, дерзкой. Я думаю: кто я? Что, если я, как Икар, взлетела слишком высоко и солнце вот-вот опалит мои крылья? – говорит она.
Она окидывает взглядом комнату.
Мы рассматриваем истоки ее самоуничижения, говорим о том, что серьезное отношение к собственным профессиональным успехам ужасает ее. Она стыдится своих амбиций – и мы ищем причины того, что желание жить своей жизнью и быть собой приводит ее в замешательство. Она чувствует себя не в своей тарелке. Теперь, когда она громко заявила о себе как архитектор, у нее начинается профессиональный кризис – беспрецедентный и неожиданный.
– Желая большего, признавая, что чего-то хочу, я становлюсь такой уязвимой. И теперь, когда я сказала это, мне будет что терять, если я потерплю неудачу, – говорит Синг.
– Да. Подумайте, чего вы хотите. Вы можете стремиться к тому, чего не сможете достичь. Такова реальность. Вы можете не получить того, что хотите.
Внезапно я осознаю, что подталкиваю Синг к дальнейшему развитию. Будет ли она считать, что я ее осуждаю, если она не бросит архитектуру? Я спрашиваю ее об этом, и мы констатируем: я не принимаю решения за нее. Я чувствую странный порыв радости оттого, что не указываю ей, что делать.
Мы говорим о том, что бы значило для Синг бросить архитектуру, а вместе с ней – и мечту об известности, и знаменитого босса.
– Ненавижу, когда что-то кончается, – говорит Синг, морщась, как если бы готовилась увидеть что-то неприятное. – Просто не могу представить себя где-то еще. На что была бы похожа моя неделя? Кем бы я была?
Мы анализируем проблему.
– Я как подросток: спрашиваю, что значит быть собой, – признает Синг.
– Этим вопросом задаются не только подростки, – отвечаю я.
Каким бы болезненным ни был кризис идентичности, стагнация личности может быть более страшной бедой.
– Я отдавала свою кровь, пот и слезы этой работе, – говорит она. – Я не из тех, кто просто клеит ярлыки на коробки. Я иду дальше и выше. В работе на Виктора Хилла. В работе над каждым проектом.
– Знаю. Одержимость добросовестностью, вы так это называете.
– Да! Это – качество, которым я могу похвастаться. Это скрытое хвастовство, – отвечает Синг.
Мы говорим о том, для чего она работала так добросовестно, почему была одержима работой. Сначала Синг не понимает. Она знает, что нельзя напиться из пустой чашки, но продолжает работать на износ, твердо уверенная, что ее способности безграничны. Что это? Отражение ее восхищения Виктором, который «стремится к невозможному»? Фрустрация, обида и напряжение нарастают.
– Я думаю о бессонных ночах, когда было столько всего… Куча дел и забот. Вот я укладываю Кэти спать. Кладу телефон под подушку, чтобы звонок не разбудил малышку. Бросаю на дочь быстрый взгляд. Вижу, что она еще не спит, вертится в кроватке. Быстро просматриваю электронную почту, читаю очередное письмо. Добавляю что-то к бесконечному списку дел. Кэти цепляется за меня и хватает мой телефон! «Просто будь там, где ты есть», – говорила я себе тысячу раз. Но, что бы я ни делала, я была с Виктором Хиллом. И даже не понимала, что это значит и к чему все идет. Даже не думала о своем будущем. Я не думаю о будущем, но при этом не живу в настоящем! Жизнь проходит мимо. Я жертвую временем, которое могла бы провести с дочкой, с мужем, со всеми, и ради чего? Не ради денег. Вы знаете, что мне платят гроши, что я заслуживаю большего. С какой стати я делаю это? Не просто работаю, а столько работаю на этого человека?
– Вопрос к вам, – говорю я. – Это положительное подкрепление16? Оно вас мотивирует? Действительно ли вам нужно подобное от Виктора?
– Это больше, чем положительное подкрепление… Думаю, я втайне надеялась, что, восхищаясь им, я когда-нибудь стану таким же великим архитектором. Даже звучит глупо, если говорить об этом вслух, – отвечает Синг.
Тем более стоит сказать это вслух и понять. У обсессии, то есть навязчивого состояния, всегда есть секретный план. Он не стратегический, но мы можем понять его и выяснить, куда он нас ведет. Синг втайне мечтает стать великим архитектором. Бесконечное восхищение Виктором – не решение проблемы, но это материал, с которым можно работать.
– Когда он хвалил меня, хотя бы в коротком электронном письме, я воспринимала это как благословение, – говорит Синг с придыханием.
Вот он, наркотик, на котором она сидела все эти годы!
– Мне просто необходимо знать, что я достаточно хороша, – продолжает она.
– Понимаю. Что вам нужно, чтобы запомнить это раз и навсегда?
– Все. Шучу. Нет, на самом деле это не шутка.
– Что ж, давайте рассмотрим ту часть вашего «я», которая не шутит. Ваши противоречивые требования и ожидания сводят вас с ума и заставляют бесконечно делать что-нибудь, чтобы повысить самооценку. Никакие похвалы и признания не дают вам убедительных доказательств вашей значимости. Вот вы сидите передо мной – необыкновенно умная и успешная сорокалетняя женщина. Ваши слабости и трудности – тоже часть вашего «я». Может, вы понимаете, что вы уже достаточно хороши?
– Возможно. Мне нравится так думать, хотя признавать это и неловко, – говорит она.
– Допустим, вы достаточно хороши. Что из этого следует? – спрашиваю я.
– Не знаю… Ничего не приходит в голову. Только то, что я хочу признания. Возможно, я и вправду хочу чего-то, но не позволяла себе заглядывать далеко вперед… Возможно, я хочу бамбуковый потолок… Не уверена.
– Мы говорили о вашем желании стать великим архитектором, а теперь вы не хотите представить, что это значит. Важно понять, чего вы хотите на самом деле – от Виктора Хилла, от профессии, от жизни.
– Я настолько же мало думала об этом, насколько много работала…
Такие моменты требуют от Синг сильного эмоционального напряжения. До этого кризиса навязанные воспитанием убеждения и власть Виктора не давали ее эго раскрыться.
– То, о чем так трудно думать, – может быть, самое важное, что нужно понять. Мне кажется, вы уходите от этого вопроса, снова пытаетесь стать маленькой, незаметной сотрудницей.
– Просто Виктор, видимо, не ценит то, что я делаю, и не ценит меня. И я себя не ценю.
– Вы наконец сказали просто «Виктор», а не «Виктор Хилл», – говорю я.
Мы обдумываем это, обсуждаем легенды о шефе, беседуем о его славе, о проектах, о ее былом и сегодняшнем ощущении своей неполноценности.
– Я так долго и сильно почитала его, – рассказывает Синг. – Наверное, в каком-то смысле я думала, что бесконечная преданность, безупречная работа без подлинного признания так или иначе помогли бы мне продвинуться и когда-нибудь я оказалась бы в каком-нибудь прекрасном, спокойном месте.
Вот она, ее мечта! Вот к чему она стремится!
* * *
– Знаете ли вы, что Виктор до сих пор произносит мое имя неправильно? – говорит Синг на следующем сеансе. – Он называет меня Сайинг. Как он может? Почему так делает?
– Это вас надо спросить почему, – говорю я. – Когда мы встретились в первый раз, я спросила, как произносится ваше имя, и вы сказали, что вам неважно, как его произносят. Вы когда-нибудь говорили Виктору, как надо?
– Не помню. Наверное, нет. Кажется, я думала, что он сам спросит. Но он не спросил.
Мы долго анализируем их отношения с начальником. Синг не хотела поднимать шум, когда коверкали ее имя. Отчасти это объяснялось ее стремлением быть удобной и не подчеркивать свою индивидуальность. Она думает, что была послушна и услужлива, но на самом деле ставила ловушки себе и окружающим, принимала маленькие экзамены, которые люди проваливали, а она – варилась в бульоне жгучей обиды.
Мы рассматриваем ее профессиональный рост вместе с ее путешествием в материнство. Размышляем о ее имени и фамилии. Почему Синг никогда не говорит людям, как правильно произносится ее имя? Ей это и в самом деле неважно? Почему она взяла фамилию мужа, когда вышла замуж, – ей ведь нравилась родительская, и она предпочла бы оставить ее? Почему она так легко мирилась с тем, что ее не включали в список авторов проектов, над которыми она работала все эти годы? Иногда она сама этому способствовала. Никто не вынуждал ее делать это. Она часто преуменьшала трудности, связанные с рождением ребенка, цепляясь за своего рода профессиональную гордость, требующую отказаться от признания огромного, всеохватывающего изменения в ее жизни. Она упорно отказывалась быть стесненной своим материнским «я», отрицала реальность этой стороны своей личности, уходила в работу. Отказываясь от иллюзий, связанных с профессией, она начинает принимать другие аспекты своей жизни, которые раньше отвергала.
Несколько месяцев моя клиентка терзается сомнениями: работать на Виктора Хилла дальше или уйти из компании? Напряженность в компании спадает, но босс больше не смотрит на Синг с обожанием. Ее искренняя преданность Виктору испарилась, как и желание угождать ему.
Мы пытаемся понять, что для Синг означает быть самостоятельной личностью, совершать ошибки, сознавать свою значимость, которая зависит не только от отношения окружающих. Естественно, она хочет, чтобы ее любили, уважали и поддерживали, но это не все, к чему она стремится. Когда люди разочаровывают ее или разочаровываются в ней, она ощущает своего рода разлад с собой – и это стоит ей немалых переживаний.
Кто она без Виктора? Мать? Архитектор? Жена? Родственница? Подруга? Дочь? Да, конечно, все это – она, и не только это.
Постепенно Синг собирается с силами. Это не всегда легко. К тому же она лишилась поддержки системы, которая казалась простой, и команды, которая могла помогать ей и продвигать ее. Но она находит свой путь, лучше знает, куда идти. Это – процесс.
– Сильная потребность в одобрении окружающих мешает вам видеть мир, в который вы вступаете, – говорю я. – Вы так отчаянно хотели работать, проектировать потрясающие здания с Виктором – вернее, для Виктора. Вы годами не обращали внимания на строительство собственного здания – здания вашего благополучия. Вы занимались внутренними конструкциями зданий, которые проектировали, а теперь – проектируете себя.
Мы говорим о том, что Синг соглашалась закрывать глаза на явно неприятное поведение Виктора, потому что считала более безопасным идеализировать его, купаясь в лучах отраженной славы. Расставаться с идеалом – больно. Мы говорим о том, как больно узнавать правду о начальнике и о себе.
– Это похоже на то, что я чувствовала, когда в первый раз надела очки. Я помню, как расстроилась, когда, надев их, отчетливо увидела пыль и грязь, которых раньше не замечала. Я просто плохо видела. Думаю, мне нравилось быть «золотой девочкой». Это мешало откровенности, – признается Синг. – Я на все соглашалась, говорила Виктору то, что он хотел слышать, и делала то, что он хотел. До тех пор, пока не перестала. Это я изменила наши отношения.
Она берет на себя ответственность за свой выбор, не обвиняя себя, не чувствуя себя ответственной за поведение шефа.
Публикация о Wyatt House так и не вышла. Виктор Хилл использовал все свое влияние и связи, чтобы не дать ей ход. Синг узнала это от одного из редакторов – тот лепетал, что ничего не мог поделать. Синг пришла в ярость, но это был рубежный момент в ее отношениях с боссом. Теперь она знает, что хочет уйти из его компании.
– Он пытается уничтожить меня, – говорит она – в гневе, в слезах. – Пусть и не физически. Я знаю, что не имею права жалеть себя – в мире каждый день творится столько жестокости! Но я в бешенстве.
– Уничтожение и есть жестокость.
– Я – это прежде всего моя работа. Я столько трудилась без устали, но никогда не чувствовала, что мне позволено хотеть стать известным архитектором. Я думала, это нарциссизм – стараться, чтобы меня заметили. Почему я так долго преуменьшала свою значимость?
Ее страдания, ее внезапный ужас от пережитого высекают искру понимания того, что ее личность необоснованно недооценивали.
В течение нашей совместной работы мотивация Синг меняется: она больше не хочет угождать Виктору. Она хочет сама создать свой проект.
– Я росла в семье, где не верили в Бога, – говорит она, – поэтому я верила в людей. Верила в Виктора.
Больше она не верит в босса. Теперь она хочет верить в себя, а это трудно.
Когда люди будут спрашивать ее о работе, ей придется искать новые ответы.
– Я больше не могу оставаться в тени его имени. Он использовал меня, а я – его. Я тоже не ангел.
Ее открытия – часть индивидуации17, формирования уникальной личности. Это – ее профессиональная юность, время великой амбивалентности, самоутверждения и осознания своей значимости.
Грубая попытка закрыть Синг путь к самостоятельности дает внутренний толчок ее зарождающемуся осознанию себя как личности. То, что ее пытаются уничтожить как профессионала, помогает ей осознать свое желание стать известным архитектором. Синг хочется кричать Виктору в лицо, сделать что-то, что причинило бы ему боль, наказать его. Но она понимает: следует вести себя сдержанно, дипломатично. Она отправляет ему тщательно продуманное, вежливое заявление об увольнении. Просто уведомляет его, что уходит из компании.
Пока Синг не решила, где будет работать. У нее есть основания считать, что возможностей и вариантов будет множество – даже если пока непонятно, каких и когда. Как писал Теннесси Уильямс, «настало время уходить, даже если идти пока некуда». Она знает: сейчас это время настало для нее. Пора покинуть замкнутый мир Victor Hill Architect, Ltd. Ясность дает ей чувство облегчения. Это – кульминация кризиса идентичности.
* * *
Иногда на Синг накатывают сомнения в своей правоте. Это неудивительно.
– В каком-то смысле я чувствую, что мне никто не верит, – говорит она на очередном сеансе.
– Никто не верит чему?
– Тому, что я говорю о Викторе Хилле, о его эго, о соперничестве со мной.
– Думаю, речь идет о признании вашей значимости. Вы развиваете чувство собственной важности, переосмысливаете свой опыт. Большинство людей, выслушав вашу историю, поверило бы вам, – говорю я. – От вас зависит, что вы решите рассказывать и кому. Фанатам вашего босса трудно будет признать, что их кумир просто мелочный эгоист, но суть дела от этого не меняется. Многие слышали эту историю в искаженном виде. Кому действительно трудно поверить в нее – так это вам самой, Синг.
– Так и есть. И еще, наверное, Виктору.
– Виктор был огромным авторитетом для вас, поэтому вам особенно трудно увидеть его в новом свете. И себя – без его позволения. Над этим мы и работаем.
Снова и снова мы обсуждаем все, что произошло и происходит. И наконец, после долгих бесед и обсуждений, после того, как мы пересказываем эту историю много раз, как сказку ребенку на ночь, она становится хорошо знакомой. Теперь ее легко принять, легко в нее поверить. Со временем она даже становится менее навязчивой. Повторение пройденного, необходимое для понимания, похоже на мои занятия французским: мы писали одно и то же предложение по многу раз, исписывая страницу за страницей. Изучение нового материала требует практики и повторения. Только после этого можно перевернуть страницу.
– Я понимаю, что произошло на самом деле, и чувствую себя более спокойно, – говорит Синг. – Теперь я знаю не только историю Виктора, который все-таки давал мне что-то, хотя и скупо, но и свою историю. Я начинаю понимать себя. Осознавать, чего стою. Я – больше, чем прислужница.
Несомненно, ей нужно будет напоминать об этом. Мы прошли еще не весь путь. Но теперь она прокладывает свой. Она не совсем одна. Она обрела нескольких сторонников и защитников, и я рада, что тоже поддерживаю ее. Но проект, над которым она работает, – ее проект.
К концу отработки перед увольнением ей предложили работу в известной архитектурной компании, и она приняла предложение, пообещав себе, что не будет зацикливаться на работе и угождать руководству, как раньше. Не думаю, что ей это грозит. У нее, рождающейся личности, есть ощущение новых возможностей и открытий – она находит и обустраивает свое личное пространство, где ей будет удобно и приятно строить и осознавать свое «я». В эмоциональном смысле мы пакуем вещи, чтобы забрать с собой то, что она получила за 15 лет работы в Victor Hill Architect, Ltd.
Синг все еще разгневана на Виктора. Она хочет что-то сказать ему, даже если это будет означать полный разрыв. Хочет иметь возможность время от времени напоминать себе, что высказала ему все.
В день увольнения она говорит ему при всех:
– Виктор! Спасибо, что вы пятнадцать лет позволяли мне угождать вам и работать над такими потрясающими проектами. Ваши идеи о необходимости поиска индивидуальной сущности здания применимы и к людям.
Босс выглядит потрясенным. Кажется, он затаил на нее зло. Но это не имеет значения. Она сказала ему то, что хотела, – и так, как сочла нужным.
Синг рассказывает мне о красной квадратной плитке – фирменном знаке Фрэнка Ллойда Райта18. Какие бы здания он ни проектировал, на них всегда можно обнаружить красную квадратную плитку с его подписью. Так он показывал, что это – его здание.
– Он полностью подмял под себя нескольких женщин, которые работали над проектами его зданий, так что и он отнюдь не образчик корректности, – говорит Синг. – Но я хочу, чтобы у меня тоже был свой фирменный знак. К какой бы области ни относился мой проект, насколько бы один ни отличался от другого, в них есть что-то общее, самое главное. Я могу меняться – в том числе потому, что могу опереться на осознание своей уникальности. Когда я забираю Кэти из школы, проектирую веранду, провожу время с родственниками, разговариваю с другом, я проявляю разные части своего «я». Но где бы я ни была, что бы ни делала, я все та же Синг. Я хочу, чтобы мой фирменный знак стоял не только на том, что я показываю миру, но и на том, чем я напоминаю себе, что такое быть собой.
Это – посттравматический рост, время, когда можно осознать значимость потерь и кризиса. Боль, связанная с Виктором Хиллом, со временем пройдет. Синг знает и понимает это. Ее история – об отношениях с боссом и самостоятельности, осознании своей значимости и борьбе самолюбий, о конфликте между внутренним человекоугодником и эго, между стремлением нравиться и стремлением добиваться известности. Синг обретает себя – и начинает понимать, чего хочет для себя.
Синг понимает, что происходит, осознает свои проблемы. Свою историю она может взять с полки и положить на место, как прочитанную книгу. Она всегда может найти ее, когда захочет, – но прошлое не засосет ее, не поглотит весь ее мир. Синг создала себе пространство для более масштабного, более плодотворного бытия, где отдельные события, части ее «я», черты и особенности личности образуют композицию, отражающую, кто Синг сегодня и кем она может стать. Иногда она – маленькая девочка с тонким голоском, полная сомнений и задающая вопросы, а иногда – взрослая, уверенная в себе, ответственная женщина.
Материнство по-прежнему дается ей с трудом, но бывают и моменты радости и нежности. Пожалуй, больше всего ей все-таки нравится быть архитектором. Она признает некоторые свои недостатки и слабости, потаенные мотивы и страхи. Она удивилась, когда поняла, что на самом деле не знала настоящего Виктора Хилла, хотя и думала, что раскусила его. Она не понимала и себя. А теперь – начинает понимать.
Pulsuz fraqment bitdi.