Kitabı oxu: «Желтые обои. Женландия»

Charlotte Perkins Gilman

The Yellow Paper

Herland

© Е. Смирнова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Жёлтые обои

1899

Обычным людям, вроде нас с Джоном, редко выпадает возможность заполучить на лето родовое поместье.

Колониальный особняк, наследственное имение, хочется даже сказать «дом с привидениями» – и достичь пика романтического восторга! – но просить такое у судьбы было бы слишком.

И всё же я с гордостью заявляю – с этим домом что-то не так.

Иначе почему он сдавался так дёшево? И почему так долго пустовал?

Джон, конечно, надо мной посмеивается, но от мужей этого следует ожидать.

Джон практичен до крайности. Для религии он слишком нетерпелив, к суевериям испытывает глубокий ужас и открыто высмеивает любые разговоры о вещах, которые нельзя увидеть, пощупать и сосчитать.

Джон врач, и, возможно… (я бы не призналась в этом ни одной живой душе, но бездушная бумага всё стерпит, а для моего ума это большое облегчение) – возможно, именно поэтому я не выздоравливаю быстрее.

Дело в том, что он не считает меня больной. И что тут сделаешь?

Когда уважаемый в обществе врач, да ещё и собственный муж, уверяет друзей и родных, что с вами всё в порядке, за исключением временной нервной депрессии и лёгкой склонности к истерии – что тут поделать?

Мой брат – тоже врач и тоже уважаемый в обществе, и он говорит то же самое.

Так что я принимаю фосфаты или фосфиты, кто их разберёт, и укрепляющие средства, а ещё совершаю прогулки, дышу свежим воздухом и делаю упражнения, ну и мне строго-настрого запретили «работать», пока я не поправлюсь.

Лично я с этим не согласна.

Лично я считаю, что если работа по душе, если она бодрит и вносит в жизнь разнообразие, она пошла бы мне на пользу.

Но что тут поделать?

Я всё равно пыталась немного писать, несмотря на запреты, но меня это действительно сильно выматывает – приходится делать это тайком, иначе на меня снова обрушится шквал возражений.

Иногда мне кажется, что будь в моей жизни меньше возражений и больше общения и стимулов… но Джон говорит, что думать о своём состоянии – это вообще худшее, что я могу сделать, и, признаюсь, эти мысли и правда всегда меня удручают.

Так что оставлю-ка я их и расскажу лучше о доме.

Это чудесное место! Уединённое, на приличном расстоянии от дороги, до ближайшей деревни – три мили. Напоминает английские усадьбы, о которых читаешь в книгах: живые изгороди, стены, запирающиеся калитки и множество мелких построек для садовников и прислуги.

А какой прелестный здесь сад! Никогда прежде я не видела такого сада: большой, тенистый, с дорожками, окаймлёнными кустами самшита, и длинными виноградными галереями с уютными скамейками.

Когда-то здесь были теплицы, но сейчас они все разрушены.

Кажется, поместье было предметом судебной тяжбы – что-то связанное с наследниками и сонаследниками; так или иначе, этот дом пустовал долгие годы.

Боюсь, это разрушает атмосферу заколдованного поместья, но мне всё равно – есть в этом доме что-то странное, и я это чувствую.

Однажды лунным вечером я даже сказала об этом Джону, но он заявил, что всему виной сквозняк, и закрыл окно.

Иногда я злюсь на Джона без особых причин – раньше я никогда не была такой ранимой. Наверное, всё дело в нервном расстройстве.

Но Джон говорит, что из-за подобных чувств я вообще разучусь себя контролировать, поэтому я изо всех сил стараюсь сдерживаться – хотя бы при нём, а это очень утомительно.

Наша комната мне совершенно не нравится. Мне хотелось поселиться внизу, в комнате с выходом на веранду и окном, густо увитым розами, – там ещё милейшие ситцевые занавески, такие старомодные! Но Джон и слышать об этом не хотел.

Он сказал, что там только одно окно, две кровати поставить негде, а рядом нет комнаты, где он мог бы при необходимости уединиться.

Он всегда внимателен и заботлив, не разрешает мне и пальцем пошевелить без особого указания.

Мой день расписан по часам, муж снял с меня все заботы, и я чувствую себя неблагодарной дрянью, потому что недостаточно это ценю.

Он говорит, что мы приехали сюда специально ради меня, что я должна здесь как следует отдохнуть и надышаться свежим воздухом.

– Твоя физическая нагрузка зависит от того, сколько у тебя сил, дорогая, – говорит он, – а потребность в еде – от аппетита. Тогда как воздухом ты дышишь постоянно!

Вот мы и поселились в детской на верхнем этаже.

Это большая, просторная комната, занимающая почти весь этаж, здесь много воздуха и солнечного света – окна выходят на все стороны.

Судя по всему, сначала здесь была детская, а затем её переделали в игровую комнату и гимнастический зал, поэтому на окнах решётки – видимо, для безопасности малышей, а в стены вмонтированы кольца и другие крепления.

Краска и обои выглядят так, будто здесь квартировала школа для мальчиков. Обои местами содраны – большими кусками вокруг изголовья моей кровати, везде, куда дотягивается рука, и на другой стороне комнаты, у самого пола. В жизни не видела таких жутких обоев.

На них – один из тех аляповатых, кричащих узоров, которые нарушают все мыслимые и немыслимые законы искусства.

Узор довольно тусклый, чтобы запутать бегущий по нему взгляд, но довольно чёткий, чтобы постоянно раздражать и заставлять вглядываться, а когда глаз пытается какое-то время отслеживать эти неуклюжие, кривые линии, они вдруг лишают себя жизни: отскакивают под немыслимыми углами, растворяясь в нелепых комбинациях.

Цвет отталкивающий, почти омерзительный: тлеющий, грязно-жёлтый, причудливо выгоревший под меняющими свой угол лучами солнца.

В некоторых местах сквозит тусклый, но зловещий оттенок оранжевого, а в других – болезненный зеленовато-жёлтый.

Неудивительно, что дети ненавидели эти обои! Я бы и сама их возненавидела, случись мне долго жить в этой комнате.

Так, Джон идёт, нужно заканчивать – мои попытки написать хоть слово выводят его из себя.

* * *

Мы здесь уже две недели – и всё это время, с того первого дня, браться за письмо мне совсем не хотелось.

Сейчас я сижу у окна этой ужасной детской и могу писать, сколько вздумается, пока хватает сил.

Джон отсутствует целыми днями, а иногда и ночами, когда приходится заниматься серьёзными случаями.

Я рада, что мой случай несерьёзный!

Но это нервное расстройство жутко подавляет.

Джон не знает, как сильно я на самом деле страдаю. Он убеждён, что причин для страданий нет, и этого ему достаточно.

Конечно, это всего лишь нервы. Но как мне плохо оттого, что я не могу выполнять никаких домашних дел!

Я должна была быть Джону верной помощницей, источником отдохновения и утешения, а вместо этого стала ему настоящей обузой!

Никто не поверит, каких усилий мне стоит делать то немногое, что я ещё могу – одеваться, принимать гостей и распоряжаться по хозяйству.

Какое счастье, что Мэри прекрасно справляется с ребёнком. О, наш славный малыш!

Но как же жаль, что я не могу быть с ним: у меня тут же разыгрываются нервы.

А вот у Джона с нервами всегда был полный порядок. Он так надо мной потешается из-за этих обоев!

Сначала он хотел было их переклеить, но потом сказал, что я позволяю им взять верх над собой, а для пациента с нервным расстройством нет ничего хуже, чем поддаваться подобным фантазиям.

И ещё сказал, что вслед за обоями пришлось бы менять тяжёлый остов кровати, потом решётки на окнах, потом калитку наверху у лестницы – и так далее.

– Ты и сама видишь, что этот дом благотворно на тебя влияет, – сказал он. – И согласись, дорогая, глупо заново тут всё обустраивать ради каких-то трёх месяцев аренды.

– Тогда давай переберёмся вниз, – сказала я. – Там такие милые комнаты.

Тут он меня обнял, назвав блаженной дурочкой, и сказал, что готов жить хоть в подвале, если мне этого хочется, и по такому случаю даже организует его побелку.

И всё же он прав насчёт кроватей, окон и всего остального.

Комната действительно просторная и удобная, любому понравится, и уж конечно, я не настолько глупа, чтобы причинять ему неудобства из-за своей прихоти.

К тому же она мне даже начинает нравиться – всё, кроме этих жутких обоев.

Из одного окна я вижу сад – таинственные тенистые галереи, буйные заросли старомодных цветов, кусты и сучковатые деревья.

Из другого открывается чудесный вид на залив и небольшую пристань, принадлежащую поместью. К ней от дома ведёт дивная тенистая аллея.

Я часто представляю себе, что по этим бесчисленным дорожкам и галереям гуляют люди, но Джон говорит, что я ни в коем случае не должна поддаваться подобным фантазиям. Он считает, что при моём активном воображении и склонности к сочинительству нервное расстройство вызовет всевозможные фантастические видения и что я должна взять в кулак всю свою волю и здравый смысл, чтобы этого не допустить. Вот я и пытаюсь.

Иногда я думаю, что если бы здоровье позволяло мне хоть немного писать, это помогло бы мне избавиться от навязчивых идей и дало бы отдых уму.

Но стоит мне начать писать, как мною сразу овладевает усталость.

Удручает, что мне совершенно не с кем посоветоваться и обсудить свою работу. Джон говорит, что когда я совсем поправлюсь, мы пригласим в гости кузена Генри с Джулией; а пока же, по его словам, он скорее зажжёт фейерверк в моей наволочке, чем позволит мне находиться в компании столь воодушевляющих людей.

Вот бы я побыстрее поправилась!

Но об этом нельзя думать. Эти обои смотрят на меня так, будто знают, как плохо на меня влияют!

Там есть повторяющийся рисунок – узор обвисает, как сломанная шея, и два выпученных глаза смотрят на тебя снизу вверх.

Меня несказанно злит назойливый бег этих бесконечных линий. Они ползут вверх и вниз, они разбегаются в стороны, и кругом безумные, немигающие глаза.

В одном месте полосы не совпадают, и эти глаза скачут вверх и вниз, один чуть выше другого.

Никогда раньше я не видела такой выразительности в неодушевлённом предмете, а ведь все мы знаем, какими живыми они могут быть! В детстве, когда я лежала без сна, простая мебель и голые стены увлекали и пугали меня больше, чем иных детей – игрушки в магазине.

Помню, как ласково подмигивали мне ручки нашего старого массивного комода, а один из стульев был моим надёжным другом.

Я знала, что если какие-то вещи станут вдруг слишком пугать меня, я всегда смогу запрыгнуть на этот стул, и там меня никто не тронет.

Впрочем, огрехи мебели в этой комнате состоят всего лишь в том, что она здесь ни с чем не сочетается, поскольку нам пришлось перенести её снизу. Наверное, когда детская комната стала игровой, все детские вещи отсюда убрали, и неудивительно! Дети оставили здесь ужасную разруху – в жизни такой не видела!

Обои, как я уже говорила, во многих местах ободраны, а уж приклеены они были на совесть, «ближе иного брата» – должно быть, эти дети не только терпеть не могли свою комнату, но и отличались завидным упорством.

Пол испещрён царапинами, дырками и трещинами, штукатурка кое-где отбита, а огромная тяжёлая кровать – единственное, что здесь было, когда мы заезжали, – выглядит так, будто пережила не одну войну.

Но ничего из этого меня не беспокоит – только обои.

Вижу, сюда идет сестра Джона. Она чудесная девушка и так обо мне заботится! Нельзя, чтобы она заметила, что я снова пишу.

Она идеальная домохозяйка, просто изумительная – ей кажется, что лучше призвания и не найти. Думаю, она считает писательство причиной моей болезни!

Впрочем, я могу писать, когда её нет дома – здесь такие окна, что её приближение я вижу издалека.

Одно из них выходит прямо на дорогу – чудесную тропинку, тенистую и извилистую, а другое – на сельский ландшафт, не менее чудесный, с величественными вязами и бархатистыми лугами.

На обоях есть ещё один узор, дополнительный, другого оттенка, и он особенно меня раздражает, поскольку заметен лишь при определённом освещении, и то едва-едва.

Но там, где он не выцвел, и когда на него особым образом падают лучи солнца, я вижу странную, зыбкую, манящую фигуру, как будто скрывающуюся за этим безумным и нелепым основным узором.

Ой, золовка поднимается по лестнице!

* * *

Ну что же, День независимости позади! Все разъехались, а я совершенно измотана. Джон решил, что небольшая компания пойдёт мне на пользу, и у нас неделю гостили мама и Нелли с детьми.

Мне, конечно, не дали и пальцем пошевелить. Нынче всем заправляет Дженни.

Но я всё равно утомилась.

Джон говорит, что если я не начну поправляться быстрее, осенью он отошлёт меня к Уэйру Митчеллу.

Но мне к нему совершенно не хочется! Одна моя подруга лечилась у него – говорит, он такой же, как Джон и мой брат, если не хуже!

К тому же так далеко ехать – это же сплошные хлопоты.

Делать что-либо у меня нет совершенно никакого желания, и я становлюсь жутко капризной и раздражительной.

Плачу по пустякам и почти всё время.

Конечно, когда рядом Джон или кто-то ещё, я сдерживаюсь, но наедине с собой даю волю слезам.

А наедине с собой я теперь почти всегда. Джон часто остаётся в городе с тяжелобольными, а Дженни очень добра и оставляет меня одну, стоит только попросить.

Я немного гуляю в саду, прохаживаюсь по той чудесной аллее или сижу на веранде среди роз – но чаще просто лежу здесь, наверху.

Комната начинает мне нравиться всё больше и больше, несмотря на обои. А может, даже благодаря обоям.

Я на них просто зациклилась!

Лежу здесь, на этой огромной, неподъёмной кровати – по-моему, она приколочена к полу – и часами слежу за этим узором. Уверяю вас, это бодрит не хуже гимнастики. Начинаю, скажем, с нижнего угла, вон там, где обои не повреждены, и в тысячный раз обещаю себе во что бы то ни стало проследить этот бессмысленный узор до его логического завершения.

Я немного разбираюсь в правилах композиции и вижу, что этот орнамент не подчиняется ни законам расхождения лучей, ни логике чередования, повторения и симметрии – ничему из того, что я об этом слышала.

Узор, конечно, повторяется в каждой из полос, но и только.

С одной стороны кажется, что каждая полоса живёт своей жизнью: раздутые завитки и изгибы ползут вверх и вниз бессмысленными колоннами, и всё это в деградировавшем романском стиле с признаками делирия.

Но можно посмотреть на них по-другому, и тогда они совмещаются по диагонали: размашистые узоры разбегаются гигантскими косыми волнами оптического ужаса, словно стая мечущихся и подгоняющих друг друга водорослей.

Есть у рисунка и горизонтальное направление, ну то есть мне так кажется, и я изнуряю себя попытками понять логику этого движения.

К тому же бордюр оклеен горизонтальной полосой, и это лишь усугубляет неразбериху.

В одном конце комнаты обои почти нетронуты, и вот там, когда перекрёстные лучи меркнут, а заходящее солнце светит прямо на стену, я почти вижу упорядоченное расхождение лучей – нескончаемые, причудливые узоры собираются в единый центр, а затем стремительными, равноудалёнными рывками уносятся прочь.

Следить за ними очень утомительно. Пойду-ка я вздремну.

* * *

Сама не знаю, зачем пишу всё это. Мне не хочется.

И сил никаких нет. Да и Джон наверняка назвал бы всё это абсурдом. Но нужно же мне хоть как-то выплёскивать свои чувства и мысли – мне потом становится так легко!

Хотя в последнее время затраченные усилия перевешивают эту лёгкость.

Бо́льшую часть дня я не могу побороть лень и часто ложусь передохнуть.

Джон говорит, что я должна экономить силы, и заставляет меня пить рыбий жир, укрепляющие лекарства и прочие средства, не говоря уже о пиве, вине и мясе с кровью.

Мой славный Джон! Он так меня любит и так переживает из-за моей болезни. На днях я попробовала серьёзно с ним поговорить – хотела попросить его отпустить меня в гости к кузену Генри и Джулии.

Но он сказал, что я не осилю поездку, а даже если и доберусь, долго там не выдержу; ну и у меня не очень получилось его убедить, поскольку я расплакалась, не успев закончить фразу.

Мне становится всё труднее мыслить ясно. Наверное, причина в слабых нервах.

А милый Джон взял меня на руки, отнёс наверх, уложил в постель, сел рядом и читал мне вслух, пока голова моя не отяжелела.

Он сказал, что я – всё, что у него есть в этой жизни, его главное сокровище и отрада, и что ради него я должна заботиться о себе, чтобы поскорее выздороветь.

Сказал, что лишь я сама могу побороть болезнь и что мне следует направить всю свою волю и самообладание на то, чтобы не позволить глупым фантазиям взять верх.

Одно меня утешает: ребёнок здоров и счастлив, и ему не нужно жить в комнате с этими жуткими обоями.

Ведь если бы мы не заняли эту детскую, пришлось бы поселить сюда наше славное дитя! Как же хорошо, что этого не случилось! Чтобы мой ребёнок – милый, впечатлительный малыш – жил в такой комнате – да никогда в жизни!

Раньше я об этом не задумывалась, но теперь вижу, что Джон совершенно правильно оставил меня здесь – понимаете, ведь я смогу перенести это куда легче, чем ребёнок.

Им, конечно, я ничего говорить не буду – всё-таки голова у меня ещё на месте, – но я продолжаю следить за обоями.

В них есть нечто, о чём не знает ни одна живая душа, и никогда не узнает.

Неясные формы, скрывающиеся за внешним узором, с каждым днём становятся всё чётче.

Это всегда одна и та же фигура, только размноженная.

Её очертания напоминают женщину – согнувшуюся и ползущую за главным узором. Не нравится мне всё это. Я думаю… мне кажется… как бы я хотела, чтобы Джон забрал меня отсюда!

* * *

Мне очень тяжело говорить с Джоном о своей болезни, ведь он такой мудрый и так меня любит.

Но вчера я попыталась.

Была лунная ночь – луна освещала всё вокруг, как солнце – днём.

Иногда я просто не выношу её вида – она медленно крадётся по небу, появляясь то в одном окне, то в другом.

Джон спал, и будить его мне очень не хотелось, поэтому я тихо лежала и рассматривала в лунном свете волнистый рисунок обоев, пока мне не стало совсем жутко.

Мне показалось, что неясная фигура трясёт узор, словно силясь выйти наружу.

Я тихонько встала и пошла проверить, правда ли там кто-то движется, а когда вернулась, Джон уже не спал.

– Что такое, моя девочка? – спросил он. – Лучше не расхаживай здесь налегке, а то простудишься.

Я решила, что это хороший момент для разговора, и сказала ему, что плохо здесь поправляюсь и хочу, чтобы он увёз меня отсюда.

– Но как же так, дорогая? – сказал он. – Наша аренда истекает через три недели – мы не можем уехать раньше. Ремонт у нас дома ещё не закончен, а уехать из города я сейчас не могу. Конечно, если бы тебе грозила опасность, я бы бросил всё, но тебе здесь стало куда лучше, милая, хоть ты сама этого и не замечаешь. Поверь мне, я же врач. Ты прибавляешь в весе, у тебя появился румянец, и ешь ты с аппетитом – я теперь за тебя гораздо спокойнее.

– В весе я не прибавила, – сказала я, – скорее, наоборот; а аппетит у меня появляется вечером, когда ты рядом, но по утрам, когда ты в городе, я вообще не хочу есть!

– Вот же моё сердечко! – сказал он, крепко меня обняв. – Она болеет тогда, когда ей вздумается! Но давай же не будем тратить зря ночные часы и ляжем спать, а с утра всё обсудим!

– Значит, ты не увезёшь меня отсюда? – мрачно спросила я.

– Но как я могу, дорогая? Осталось всего три недели, а потом мы съездим куда-нибудь на несколько дней, пока Дженни готовит дом к нашему прибытию. Право же, милая, тебе гораздо лучше!

– Физически, может, и лучше, – начала я, но сразу осеклась, потому что он вдруг сел в кровати и посмотрел на меня таким строгим, укоризненным взглядом, что я не смогла произнести больше ни слова.

– Милая моя, – сказал он, – умоляю тебя, ради меня, ради нашего ребёнка и твоего же блага, не позволяй этой идее завладеть твоим разумом ни на секунду! Нет ничего опаснее – и в то же время притягательнее – для твоей увлекающейся натуры. Всё это глупые фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. Я врач, и я знаю, что говорю, неужто ты мне не веришь?

Я, конечно, перечить не стала, и вскоре мы легли спать. Он подумал, что я заснула первой, но я не спала, а несколько часов подряд разглядывала основной узор и то, что было за ним, пытаясь определить, движутся ли они вместе или по отдельности.

* * *

При свете дня этот узор нарушает всякую логику, сопротивляется любым законам и постоянно раздражает здоровый ум.

И цвет-то у обоев ужасен, непостоянен и способен довести до белого каления, а уж узор – настоящее мучение.

Ты думаешь, что загадка разрешена и путь этих линий почти уже пройден, как вдруг рисунок совершает кульбит, и ты снова остаёшься ни с чем. Он хлещет тебя по лицу, сбивает с ног и топчется сверху. Он словно ночной кошмар.

Внешний узор весь состоит из пышных завитков, напоминающих грибковый нарост. Представьте себе сросшиеся поганки, бесконечную вереницу поганок, множащихся и разрастающихся в извечных изгибах, – вот на что это было похоже.

Ну то есть иногда.

У этих обоев есть одна явная особенность, которую вижу, кажется, только я одна, – они меняются в зависимости от освещения.

Когда солнце светит через восточное окно – а я всегда жду, когда появится тот самый первый, прямой и длинный луч, – обои преображаются так быстро, что я не верю своим глазам.

Поэтому я постоянно за ними наблюдаю.

В лунном же свете – а луна, если уж появляется, то светит в окна всю ночь – трудно поверить, что это те же обои.

По ночам при любом свете – в сумерках, в отблесках свечей или лампы, а хуже всего – при луне – узор превращается в решётку! Я о внешнем узоре, за которым в такие мгновения отчётливо видна женщина.

Я долго не понимала, что скрывается за основным слоем, что это за неясная фигура, но теперь я совершенно уверена, что там женщина.

При дневном свете она тиха и незаметна. Видимо, это узор её сдерживает. Он такой запутанный. Из-за него я и сама часами лежу неподвижно.

А лежу я теперь почти всё время. Джон говорит, что мне это пойдёт на пользу и что нужно спать как можно больше.

Собственно, он сам приучил меня к этому, заставляя прилечь на часок после каждого приёма пищи.

Ничего хорошего в этой привычке нет, скажу я вам, ведь на самом-то деле я не сплю.

А из-за этого приходится хитрить, ведь я не признаюсь им, что бодрствую – о, нет!

По правде говоря, я начинаю немного бояться Джона.

Время от времени он кажется очень подозрительным, да и Дженни смотрит на меня странным взглядом.

Иногда я думаю – ну, в виде научной гипотезы, – что дело в обоях!

Я наблюдала за Джоном, когда он об этом не догадывался – периодически он входит в комнату под каким-нибудь невинным предлогом, и я несколько раз ловила его на том, что он разглядывает обои! И Дженни тоже. Я видела, как однажды она провела по ним рукой.

Она не видела меня в комнате, и когда я тихим, очень тихим голосом, в исключительно сдержанном тоне спросила её, зачем ей вздумалось трогать обои, она обернулась, будто пойманная за воровством, и выглядела при этом очень рассерженной – мол, зачем я так её пугаю!

Потом она сказала, что эти обои пачкают всё, к чему прикасаются, и что она обнаружила жёлтые пятна на нашей с Джоном одежде, и ей бы очень хотелось, чтобы впредь мы были аккуратнее!

Звучит довольно невинно, правда? Но я-то знаю, что она изучала узор, а разгадать его тайну не должен никто, кроме меня!

* * *

Жизнь моя заиграла новыми красками. Ведь теперь у меня есть к чему стремиться, чего ждать и за чем наблюдать. Аппетит мой и правда улучшился, и я стала гораздо спокойнее.

Джон так рад, что мне лучше! На днях он усмехнулся и сказал, что, несмотря на эти мои обои, я, похоже, расцветаю.

Я ответила ему лёгким смешком. Говорить ему, что это как раз из-за обоев, я не собиралась – иначе он стал бы издеваться, а то и решил бы увезти меня отсюда.

А я не хочу никуда уезжать, пока не разгадаю их тайну. Осталась ещё неделя – думаю, этого времени хватит.

* * *

Я чувствую себя гораздо, гораздо лучше! Ночью я почти не сплю – именно тогда интереснее всего наблюдать за метаморфозами, поэтому спать приходится днём.

Днём исследовать рисунок трудно и утомительно.

На грибах постоянно появляются новые наросты, к тому же в новых оттенках жёлтого. Мне не удается отследить их все, хотя я честно пытаюсь.

Какого странного жёлтого цвета эти обои! Он вызывает в памяти всё желтое, что я видела в жизни, но не красивое, вроде лютиков, а старое, грязное и противное.

Есть и ещё кое-что: их запах! Я уловила его сразу, как только мы зашли в эту комнату, но было тепло и солнечно, поэтому он не так ощущался. Теперь же, после недели дождей и туманов, открыты тут окна или нет – запах чувствуется постоянно.

Он расползается по всему дому.

Я чувствую, как он крадётся по гостиной, витает в столовой, прячется в холле, подстерегает меня на лестнице.

Он въелся в мои волосы.

Даже когда я выхожу прокатиться верхом, стоит мне внезапно повернуть голову и застать его врасплох, как он тут как тут!

И такой он своеобразный, этот запах! Я часами его анализировала, пытаясь понять, на что он похож.

Он не то чтобы плохой, по крайней мере сначала, и очень лёгкий, но при этом я в жизни не встречала настолько неуловимого и стойкого аромата.

А в сырую погоду он просто ужасен – я просыпаюсь ночью и чувствую, как он нависает надо мной.

Поначалу меня это беспокоило. Я даже всерьёз подумывала, не поджечь ли дом – чтобы добраться до этого запаха.

Но теперь я привыкла. Есть лишь одно, с чем я могу его сравнить: с цветом обоев! Жёлтый запах.

На этой стене есть очень странная отметина, вон там внизу, у плинтуса: прямая, длинная и ровная полоса тянется по всему периметру комнаты, даже за мебелью, кроме кровати. Как будто в этом месте кто-то снова и снова тёрся об стену.

Не представляю, кто это сделал, как и зачем. Круг за кругом, круг за кругом, круг за кругом… мне от этого просто дурно становится!

* * *

Наконец-то мне удалось кое-что обнаружить.

Я так долго вглядывалась в узор по ночам, когда он преображается, что в итоге поняла.

Внешний узор и правда шевелится – и неудивительно! Его трясёт притаившаяся позади женщина!

Иногда мне кажется, что женщин там много, а иногда – что только одна, и ползает она очень быстро, из-за чего весь узор приходит в движение.

В самых ярких местах она замирает, а в самых тёмных – хватается за прутья решётки и изо всех сил трясёт их.

При этом она постоянно пытается выбраться наружу. Но сквозь узор никому не прорваться – он душит и душит; наверное, поэтому там так много голов.

Они пытаются выбраться, но узор душит их и переворачивает, и глаза у них становятся белыми!

Если бы кто-то прикрыл или убрал эти головы, было бы не так страшно.

* * *

Кажется, эта женщина днем всё-таки выходит! Скажу вам, откуда я это знаю – строго между нами, – я её видела!

Её видно изо всех окон этой комнаты!

Это та самая женщина, я точно знаю, потому что она всё время передвигается ползком, а большинство женщин днём не ползают.

Я вижу её на той длинной дороге в тени деревьев, она ползёт вперёд и прячется от проезжающих экипажей в кустах ежевики.

Вообще-то я её не виню. Должно быть, это весьма унизительно, когда тебя застают ползающей средь бела дня!

Когда я ползаю днём, всегда запираю дверь. Ночью я не могу этим заниматься, иначе Джон сразу же что-то заподозрит.

А он нынче ведёт себя так странно, что я не хочу его раздражать. Вот бы он переехал в другую комнату! Не хочу, чтобы ночью эту женщину выпустил кто-то кроме меня!

Интересно, можно ли увидеть её во всех окнах сразу.

Но как бы быстро я ни поворачивалась, я всегда вижу её лишь в одном окне.

И хотя я не спускаю с неё глаз, ползает она, судя по всему, быстрее, чем я поворачиваюсь!

Несколько раз я видела её очень далеко, на открытом пространстве – она ползла так стремительно, будто тень облака на быстром ветру.

* * *

Если бы только можно было отодрать верхний узор от нижнего! Я собираюсь попробовать, кусочек за кусочком.

Я обнаружила ещё одну забавную вещь, но в этот раз я вам ничего не скажу! Нельзя слишком доверять людям.

Осталось всего два дня, чтобы разобраться с обоями, а Джон, кажется, начинает что-то замечать. Не нравится мне, как он на меня смотрит.

И я слышала, что он задавал Дженни кучу врачебных вопросов обо мне. Уж она отчиталась перед ним по полной программе.

Сказала, что днём я много сплю.

Джон и сам знает, что ночью мне спится плохо, хоть я и стараюсь лежать тихо-тихо!

Он и мне задавал всякие вопросы, притворяясь любящим и добрым.

Как будто я не вижу его насквозь!

Впрочем, неудивительно, что он так себя ведёт – три месяца спать в комнате с этими обоями!

Увлечена ими лишь я одна, но наверняка они незаметно повлияли и на Джона, и на Дженни.

* * *

Ура! Сегодня последний день, но этого времени мне хватит. Джон остался в городе на ночь – и не вернётся до вечера.

Дженни хотела переночевать со мной – вот ведь какая хитрая! Но я сказала, что отдохну куда лучше, если буду одна.

Это я здорово придумала, ведь я вовсе не была одна! Как только выглянула луна и эта бедняжка принялась ползать и трясти узор, я вскочила и бросилась ей на помощь.

Она трясла, а я тянула, потом она тянула, а я трясла, и под утро мы содрали несколько ярдов этих обоев.

Полкомнаты освободили, где-то до уровня моего роста.

А когда взошло солнце и этот мерзкий узор начал смеяться надо мной, я решила, что расправлюсь с ним сегодня же!

Завтра мы уезжаем, и мебель отсюда снова переносят вниз, чтобы оставить тут всё как было.

Дженни удивилась, когда увидела стену, но я весело сказала ей, что сделала это, потому что меня бесят эти мерзкие обои.

Она рассмеялась и сказала, что и сама бы не прочь с ними расправиться, но напомнила, что мне нельзя переутомляться.

Вот тут-то она себя и выдала!

Но я ещё здесь, и никто, кроме меня, не прикоснётся к обоям – ни одна живая душа!

Она попыталась выманить меня из комнаты – какая наивная уловка! Я ответила ей, что здесь теперь так пусто, чисто и спокойно, что лучше я прилягу и попробую поспать, сколько смогу, и что к ужину будить меня не надо – как только я проснусь, я её позову.

И вот она ушла, и слуги ушли, и унесли все вещи, и ничего здесь больше не осталось, кроме этой огромной, приколоченной к полу кровати с брезентовым матрасом, который был здесь с самого начала.

Этой ночью мы будем спать внизу, а завтра сядем на паром и отправимся домой.

Теперь, когда комната снова пуста, мне она даже нравится. Ну и разгром тут устроили эти дети!

Остов кровати словно весь изгрызен! Но пора приниматься за дело.

Я заперла дверь и выбросила ключ на дорожку перед домом.

Выходить я не собираюсь, а входить сюда никто не должен, пока не приедет Джон.

Хочу его удивить.

У меня есть верёвка, которую мне удалось скрыть даже от Дженни. Если та женщина выберется и попытается сбежать, я её свяжу!

Вот только я не сообразила, что не смогу дотянуться до верха – здесь не осталось ничего, на что можно встать!

А кровать не поддаётся!

Я пыталась приподнять её или сдвинуть, но только ушибла ногу и в итоге так разозлилась, что отгрызла кусочек дерева в углу кровати, отчего у меня заныли зубы.

Потом я отодрала все обои там, куда смогла дотянуться с пола. Приклеены они намертво, и этот узор явно измывается надо мной! Все эти задушенные головы, выпученные глаза, ползущие грибные наросты просто визжат от смеха!

Меня так это злит, что я готова на отчаянный шаг. Выпрыгнуть из окна было бы просто прекрасно, но решётки такие прочные, что и пытаться не стоит.

Да я бы и не стала. Ни в коем случае. Неужто я не знаю, что это недостойный поступок и его могут неправильно истолковать.

Мне и выглядывать-то из окон не хочется: там столько этих ползающих женщин, и передвигаются они очень быстро.

Интересно, они все вылезли из обоев, как и я?

Но теперь я надёжно привязана той верёвкой, которую припрятала – на дорогу меня ни за что не вытащить!

Думаю, с наступлением ночи мне придётся вернуться за узор, а это нелегко!

Так приятно свободно ползать по этой просторной комнате, сколько душе угодно!

Из дома выходить я не желаю. Не выйду, даже если Дженни попросит.

Ведь там придётся ползать по земле, а вокруг всё зелёное, а не жёлтое.

А здесь я могу легко ползти по полу, и моё плечо точно вписывается в эту длинную полосу на стене, так что я не потеряюсь.

Ой, вот и Джон за дверью!

Бесполезно, юноша, вам её не открыть! Как же он кричит и стучит!

А теперь кричит, чтобы принесли топор.

Как не стыдно ломать такую красивую дверь!

– Джон, милый, – нежнейшим голосом сказала я, – ключ внизу, у лестницы, под листом подорожника!

Это заставило его ненадолго умолкнуть.

Потом он сказал, очень тихо:

– Открой дверь, дорогая моя!

– Не могу, – сказала я. – Ключ внизу, у входной двери, под листом подорожника!

Я повторяла это снова и снова, очень мягко и медленно, пока наконец он не соизволил спуститься вниз и проверить. Конечно, он нашёл ключ и отпер дверь. Но на пороге замер как вкопанный.

– Что с тобой? – воскликнул он. – Ради бога, что ты делаешь!

Не переставая ползти, я взглянула на него через плечо.

– Наконец-то я выбралась, – сказала я, – назло вам с Джейн. А обои я почти все сорвала, так что обратно вам меня не упрятать!

Ну и с чего бы ему падать в обморок? Но он упал, к тому же прямо у стены на моём пути, и каждый раз мне приходилось через него переползать!

Женландия

1915

Глава 1. Вполне заурядное предприятие

Увы, я пишу это по памяти. Сумей я взять с собой все те материалы, что так тщательно подбирал, мой рассказ был бы совсем другим. Толстые блокноты с заметками, бережно переписанными данными, словесными портретами участников событий и, в первую очередь, фотографиями – вот уж потеря так потеря! Города и парки с высоты птичьего полета, бесчисленные снимки живописных улиц, местных домов – снаружи и внутри, несколько восхитительных садов, а самое главное – сами женщины.

Никто же не поверит, как они выглядели. Описать женщин можно, но всё будет не то, да и не очень мне даются описания. И всё же я обязан это сделать – мир должен узнать о том, что это за страна.

Я не стану говорить, где она расположена, дабы туда не ринулись все эти самозванцы-миссионеры, коммерсанты или охочие до чужой земли экспансионисты. Пусть так и знают – им там не рады, а если однажды они найдут туда дорогу, их ждёт участь похуже нашей.

Вот как всё начиналось. Нас было трое: Терри О. Николсон (или Старина Ник¹, как мы его не без причины называли), Джефф Маргрейв и я, Вандайк Дженнингс. Давние школьные друзья, мы общались уже очень много лет, и хотя характеры у всех были разные, нас многое объединяло. В частности, все мы интересовались наукой.

Терри был достаточно обеспечен, чтобы делать всё, что ему вздумается. Он был заядлым исследователем и вечно жаловался, что исследовать больше нечего – мол, осталось лишь закрывать пустые места и заполнять пробелы. К слову, заполнял он их вполне успешно: обладая обширными талантами, он прекрасно разбирался во всём, что касалось механики и электричества. В его распоряжении были лодки и автомобили самых разных моделей, и он был одним из лучших наших лоцманов.

В общем, без Терри мы бы не справились.

Джефф Маргрейв был рождён то ли поэтом, то ли ботаником, то ли и тем и другим сразу, но родители уговорили его стать врачом. Он и стал, причём неплохим для своего возраста, но по-настоящему его увлекало то, что сам он называл «чудесами науки».

Ну а я специализируюсь в социологии. Конечно, это требует познаний во многих других научных областях, вот я и интересуюсь ими всеми.

Терри был силён по части фактов – география, метеорология и всё такое прочее; Джефф мог в любой момент уложить его на обе лопатки, когда дело касалось биологии; мне же по большому счету было безразлично, о чём они беседуют, лишь бы это имело хоть какое-то отношение к человеку и среде его обитания. На самом деле мало что в жизни не имеет к этому отношения.

Однажды у нас троих появилась возможность присоединиться к крупной научной экспедиции. Им требовался врач, а Джерри был рад оставить свою едва открывшуюся практику; им нужен был опыт Терри, его бесчисленные транспортные средства и его деньги; ну а меня взяли благодаря протекции Терри.

Экспедиция снаряжалась для изучения удалённых районов долины большой реки и тысячи её притоков: исследователям предстояло составить карту местности, записать диалекты туземцев и классифицировать уникальных представителей флоры и фауны тех мест.

Но мой рассказ не об этой экспедиции – то было лишь преддверие нашего собственного путешествия.

Сначала моё внимание привлекли истории, которыми обменивались наши проводники. Мне хорошо даются языки, я их знаю довольно много и быстро схватываю самые разные наречия. К тому же с нами был прекрасный переводчик, так что я смог узнать множество легенд и мифов племён, проживавших на этих бескрайних землях.

И чем выше мы поднимались по течению, туда, где в мрачной глуши сменяли друг друга реки, озёра, болота и густые леса, иногда вдруг рассекаемые длинными отрогами дальних гор, тем чаще я слышал от туземцев сказания о неведомой и пугающей Стране женщин, лежащей где-то далеко впереди.

«На тех вершинах», «где-то там», «высоко в горах» – это всё, что они могли сообщить, но их предания сходились в одном: существует неведомая страна, где живут только женщины и девочки – и нет ни одного мужчины.

Никто из них никогда там не был. Мужчинам опасно, смертельно опасно там появляться, говорили они. Но легенда гласит, что однажды, давным-давно, некий смелый исследователь всё же добрался туда. Огромная страна, большие дома, много жителей, и все они – женщины.

И что, больше никто не пытался туда попасть? Пытались, и очень многие, но никто из них не вернулся. Мужчинам туда путь закрыт, в этом туземцы были единодушны.

Я пересказал эти истории своим друзьям, но они лишь посмеялись. Смеялся и я – мне было понятно, из какого вещества созданы сны туземцев².

Но когда мы достигли самой дальней точки нашего путешествия, в последний день, каковой рано или поздно наступает для каждой экспедиции, уже готовой повернуть назад, мы втроём совершили некое открытие.

Наш лагерь расположился на косе, вдававшейся в основное русло реки, – по крайней мере, таковым мы его считали. Вода здесь была такого же грязно-коричневого цвета, что и в других встречавшихся нам ранее притоках, и всё с тем же вкусом.

Я как раз говорил о реке с нашим последним проводником, довольно умным малым с ясными, прозорливыми глазами.

Он-то и рассказал мне, что есть здесь и другая река. «Вон там, небольшой приток, пресная вода красно-синего цвета».

Мне стало очень любопытно, и я, дабы убедиться, что правильно понял, достал красный и синий карандаши из своей сумки и показал их проводнику. «Да, – сказал он, указав сначала на реку, а затем куда-то на юго-запад. – Река – хорошая вода – красная и синяя».

Стоявший рядом Терри увидел, что проводник куда-то показывает.

– Что он говорит, Ван?

Я рассказал.

Терри очень оживился.

– Спроси у него, далеко ли это.

Проводник показал, что не очень – я прикинул, что это в двух или трёх часах отсюда.

– Пошли! – заторопился Терри. – Разведаем втроём. Вдруг найдём что-то стоящее. Может, там на дне киноварь.

– Или индиго, – сказал Джефф, хитро улыбнувшись.

Было ещё рано, мы только позавтракали. Пообещав вернуться дотемна, мы отправились в путь, стараясь не привлекать к себе внимания: с одной стороны, прослыть доверчивыми простаками в случае неудачи совсем не хотелось, с другой – в нас жила тайная надежда совершить какое-нибудь, пусть и небольшое, но зато своё открытие.

Эти два часа, даже скорее три, показались нам вечностью. Думаю, в одиночку наш проводник прошёл бы здесь гораздо быстрее. Нас ждали непролазные леса и топкие низины, через которые мы сами вряд ли нашли бы дорогу. Но дорога была, и я видел, как Терри, вооружившись компасом и блокнотом, фиксирует направление и отмечает ориентиры.

Вскоре мы добрались до болотистого озера, такого большого, что прибрежный лес словно бы потускнел и стал ниже. Проводник сказал, что отсюда до лагеря можно добраться на лодке, но «это долго – целый день».

Вода здесь была чище, чем в реке у лагеря, но с кромки леса её было не рассмотреть. Мы стали обходить озеро и шли примерно полчаса, чувствуя, что земля под ногами становится всё твёрже. Преодолев лесистый мыс, мы вдруг увидели совсем другой пейзаж – перед нами выросли крутые, лишённые какой-либо растительности скалы.

– Видимо, это один из длинных восточных отрогов, – оценивающе сказал Терри. – Их гребни могут тянуться на сотни миль от главного хребта. Такое часто бывает.

Проводник вдруг свернул от озера и повёл нас прямо к скалам. Шум воды мы услышали ещё до того, как увидели реку, и вскоре туземец уже гордо указывал на то, для чего мы сюда пришли.

Это был совсем небольшой приток: тонким водопадом из расщелины одного из утёсов стремилась вниз вода. Проводник приник к чистому источнику, и мы последовали его примеру.

– Талая вода, – объявил Терри. – Должно быть, она стекает с самого верха.

Что же до красных и синих оттенков – нет, вода была скорее зеленоватой. Проводника это ничуть не смутило. Он прошёлся вдоль притока и показал нам неприметную тихую заводь с красными пятнами вдоль берега; синие пятна там были тоже.

Терри достал увеличительное стекло и присел на корточки.

– Должно быть, какая-то химическая реакция, так сразу и не скажешь. Как будто красители. Давайте подойдём поближе, – предложил он. – Вон туда, к водопаду.

Мы вскарабкались на крутой берег и подошли к затону, в котором бурлила и пузырилась падавшая сверху вода. Тщательно изучив его края, мы действительно обнаружили в воде цветные пятна. А тут ещё Джефф нашёл кое-что весьма любопытное.

Это был всего лишь обрывок длинного, смотанного куска ткани. Вот только материал был прекрасной выделки, с узором, да к тому же алого цвета, которому ничего не сделалось от воды. Ни одно из туземных племён, с которыми мы общались, не смогло бы произвести такое.

Проводник гордо стоял на берегу, явно довольный произведённым эффектом.

– Один день синий, один день красный, один день зелёный, – сказал он, достав из походного мешочка ещё один лоскут яркой ткани. – Сверху вниз, – сказал он, указывая на водопад. – Там Страна женщин.

Это сообщение нас очень взволновало. Во время отдыха и обеда мы попытались выудить у проводника ещё какие-нибудь сведения, но он мог рассказать лишь то, что мы уже слышали: страна женщин – мужчин нет – есть дети, но все девочки. Мужчинам туда нельзя – опасно. Ни один из тех, кто отправился посмотреть, не вернулся.

Терри, как я заметил, упрямо стиснул челюсти. Мужчинам нельзя? Опасно? У него был такой вид, словно он тотчас же ринется покорять водопад. Но даже если способ взобраться по отвесной скале и существовал, наш проводник не хотел об этом слышать, к тому же мы собирались вернуться в лагерь до наступления темноты.

– Они могут и повременить с отбытием, если мы им всё расскажем, – предположил я.

Но Терри заупрямился.

– Слушайте, братцы, – сказал он. – Это наше открытие. Давайте не будем делиться им с этими чванливыми учёными старикашками. Предлагаю вернуться с ними домой, а потом вновь отправиться сюда, но уже втроём. Будет у нас своя собственная экспедиция.

Мы в восторге уставились на него. Мысль о том, что ничем не обременённые молодые мужчины обнаружат и явят миру неизведанную страну амазонок, казалась весьма заманчивой.

В местные сказки мы, конечно, не особо поверили, но всё же!

– Здешние племена такую ткань точно не производят, – заявил я, тщательно осмотрев найденные лоскуты. – Где-то наверху люди прядут, ткут и окрашивают ткань точно так же, как это делаем мы.

– Но это значит, Ван, что там живёт развитой народ. А этого не может быть, учитывая, что о нём никто не слышал.

– Ну, это ещё неизвестно. В Пиренеях есть древняя республика, как её, Андорра? О ней мало кто знает, и ничего, живут себе люди тысячу лет, ни в ком не нуждаются. А ещё есть Черногория, чудесная маленькая страна. И эти скалы могли бы вместить дюжину таких Черногорий.

Всю дорогу до лагеря мы горячо это обсуждали. Продолжали говорить об этом и по пути домой, уже спокойно и без посторонних глаз. Говорили и после, в том же узком кругу, а тем временем Терри уже занялся приготовлениями.

Эта идея очень его захватила. К счастью, средств у Терри было достаточно, иначе нам пришлось бы несколько лет выпрашивать поддержку на это предприятие, которое стало бы лишь досужим развлечением для толпы, наживкой для газетчиков.

Но Т. О. Николсону удалось снарядить большую паровую яхту, погрузить на неё собранную по особому заказу моторную лодку и припрятать на борту разобранный биплан так, что всё это удостоилось лишь короткой заметки в разделе светской хроники.

Мы взяли с собой провизию, лекарства и большой запас необходимых вещей. Опыт Терри очень пригодился – наша экспедиция была полностью укомплектована.

План был такой: мы покидаем яхту в ближайшем безопасном порту, поднимаемся по той бесконечной реке на моторной лодке – мы втроём и лоцман; на месте последней стоянки предыдущей экспедиции оставляем лоцмана и оттуда уже сами отправляемся на поиски того притока с чистой водой. Лодку мы собирались поставить на якорь в том большом мелководном озере: она была оборудована специальной стальной крышей, тонкой, но прочной, опускавшейся вниз подобно раковине моллюска.

– Туземцы не смогут забраться на борт, угнать или повредить лодку, – гордо рассказывал Терри. – Там начнётся наше приключение, а лодка будет вместо лагеря, к которому мы потом вернёмся.

– Если вернёмся, – весело сказал я.

– Боишься, что тебя дамочки съедят? – фыркнул он.

– Вообще-то мы ничего не знаем об этих дамочках, – протянул Джефф. – Там вполне могут оказаться джентльмены с ядовитыми стрелами или ещё чем-нибудь.

– Не хочешь, можешь не ехать, – сухо сказал Терри.

– Не ехать? Попробуйте меня остановить! Это теперь только через суд!

В этом мы с Джеффом были единодушны. Но появлялись и разногласия на протяжении всего нашего долгого пути.

Океанское путешествие – прекрасное время для дискуссий. Теперь, когда нас никто не подслушивал, мы могли спокойно расположиться на шезлонгах и говорить, говорить, говорить… Больше-то заняться было нечем. А поскольку фактов у нас имелось совсем мало, поле для обсуждений лишь расширялось.

– Оставим все бумаги у консула в порту, где пришвартуем яхту, – говорил Терри. – Если не вернёмся, скажем, через месяц, пусть посылают за нами спасательную экспедицию.

– Карательную! – добавил я. – Если дамочки нас всё же съедят, мы должны быть отмщены!

– Место последней стоянки им будет известно, к тому же я тут начертил схему того озера, скалы и водопада.

– Да, но как они заберутся наверх? – спросил Джефф.

– Так же, как и мы, конечно. Если там сгинут трое весьма ценных представителей американского общества, как-то же они должны до нас добраться – не говоря уж о притягательных свойствах той славной страны – назовем её Феминизия… – он вдруг замолчал.

– Ты прав, Терри. Как только обо всём станет известно, по реке пойдут десятки экспедиций, а в воздух поднимется рой дирижаблей. – Я очень развеселился от этой мысли. – Кажется, мы зря не посвятили в наши планы госпожу Жёлтую Прессу. Спасите мужчин! Вот это был бы заголовок!

– Ну вот ещё, – мрачно возразил Терри. – Это наша экспедиция. И мы найдём эту страну сами.

– И что ты станешь делать, если и правда найдёшь? – тихо спросил Джефф.

Джефф был мечтателем. Должно быть, ему казалось, что там будет – если будет, конечно – страна благоухающих роз, пухлых младенцев, порхающих канареек, кружевных салфеток и всего в таком роде.

А Терри втайне представлял себе нечто вроде изысканного курорта – вокруг лишь дамы, дамы, дамы… а он был бы среди них… Что ж, Терри пользовался популярностью у женщин даже там, где были другие мужчины, поэтому неудивительно, что он наслаждался приятными мечтами о будущих приключениях. Это читалось в его глазах, когда он возлежал на шезлонге, созерцал набегавшие волны и подкручивал свои восхитительные усы.

Я же тогда подумал, что гораздо яснее, чем они, представляю себе, что нам может открыться в этой стране.

– Друзья, все вы ошибаетесь, – уверенно сказал я. – Если эта земля существует, а у нас есть определённые причины в это верить, её устройство наверняка основано на принципах матриархата, вот и всё. У мужчин, должно быть, своя колония, не такая развитая, как у женщин, и они раз в год наносят им визит – что-то типа выполнения супружеского долга. Такие общества действительно существовали, и эти обряды необходимы им для выживания. Наверное, они живут в какой-нибудь тайной долине или на скрытом от посторонних глаз плоскогорье, где сохранились первобытные обычаи. Только и всего.

– А мальчики? – спросил Джефф.

– Ну, когда им исполняется пять-шесть лет, мужчины забирают их к себе.

– А как насчёт историй наших проводников о том, что соваться туда опасно?

– Так это и правда опасно, Терри, и мы должны быть крайне осторожны. Женщины с таким уровнем развития вполне способны защитить себя от незваных гостей.

И вот так мы всё говорили и говорили.

И я, со всеми моими познаниями в социологии, ни на шаг не был ближе к истине, чем мои друзья.

Забавно вспоминать, в свете увиденного на той земле, как мы были уверены в своих представлениях о том, как должна выглядеть страна женщин. И бесполезно было напоминать себе и друг другу, что всё это лишь досужие рассуждения.

И досуга, и рассуждений было у нас в избытке, и мы продолжали спорить как во время океанского путешествия, так и на лодке, поднимавшей нас вверх по реке.

– И пусть это маловероятно… – глубокомысленно заявляли мы и снова начинали строить догадки.

– Они бы вечно ссорились, – настаивал Терри. – Женщины всегда так. Не стоит рассчитывать найти там чёткий порядок и организованность.

– Ты глубоко заблуждаешься, – отвечал ему Джефф. – Там будет нечто вроде женской обители, живущей под крылом настоятельницы – миролюбивая, гармоничная сестринская община.

Я возмущённо фыркнул.

– Обитель, как же! Эти твои сестринские общины, Джефф, дают обеты безбрачия и послушания. Нет, там будут женщины и матери, а материнство и сестринский союз – вещи почти несовместимые.

– О да, они точно все передерутся, – соглашался Терри. – И не стоит ждать от них высокого прогресса и изобретений – всё будет крайне примитивно.

– А ткацкий станок как же? – спросил Джефф.

– Ну, ткань… женщины всегда это умели. Но не более. Вот увидишь.

Мы посмеивались над Терри и его скромной уверенностью в том, что лично он будет принят весьма радушно, но он стоял на своём.

– Помяните моё слово, – уверял он. – Я подружусь с ними со всеми, а потом натравлю одну общину на другую. И меня сразу же сделают королём. Вжик! Соломону придётся посторониться.

– А мы кем будем? – спросил я. – Визирями или кем-то в этом роде?

– На такой риск я пойти не могу, – серьёзно ответил Терри. – Начнёте ещё революцию, вот как пить дать начнёте. Нет, вас придётся обезглавить или удушить тетивой, или какие у них там нынче способы казни в ходу.

– Не забудь, что в роли палача выступать будешь ты сам, – усмехнулся Джефф. – Никаких тебе рослых чернокожих рабов и мамлюков. А нас – двое против тебя одного. Правда, Ван?

Джефф и Терри так сильно расходились во взглядах, что мне постоянно приходилось соглашаться с ними, чтобы их помирить. Как истинный южанин, Джефф превозносил женщин. Им двигали романтические чувства и рыцарские порывы. И он был славным малым, ведь своим идеалам он следовал и в жизни.

Терри, наверное, тоже следовал своим, если его взгляды на женщин можно назвать таким возвышенным словом, как «идеалы». Мне всегда нравился Терри. Настоящий мужчина и хороший друг, щедрый, храбрый и умный; разве что в студенческие годы вряд ли кто-то из нас был бы рад увидеть его рядом с нашими сестрёнками. Мы и сами не были пуританских взглядов, боже упаси. Но Терри вечно переходил все границы. А с возрастом мы перестали задавать вопросы – всё-таки человек сам волен распоряжаться своей жизнью.

Но за возможным исключением его потенциальной жены и матери, ну и, конечно, родственниц его друзей, идеалы Терри позволяли ему считать, что охотиться нужно только на хорошеньких женщин, а серые мышки не стоят усилий.

Когда он говорил об этом, слушать его было не очень приятно.

Но и Джефф порой выводил меня из себя. Казалось, что все известные ему женщины – ангелы с сияющими нимбами. Что до меня, я занимал промежуточную позицию – безусловно, исключительно научную – и со знанием дела рассуждал о физиологических ограничениях полов.

Никто из нас ни в коей мере тогда не был «специалистом» по женскому вопросу.

Так мы перешучивались, спорили и строили догадки, пока, после невероятно долгого путешествия, не оказались наконец на стоянке нашего лагеря.

Продвигаясь вдоль берега основного русла, мы довольно быстро нашли нужную реку, и вскоре лодка уже вынесла нас к искомому озеру.

Выплыв на его гладкую, блестящую поверхность и увидев перед собой крутой серый мыс, его нависающие скалы и ровную линию серебристого водопада, мы почувствовали приятное волнение. И всё равно посвятили какое-то время обсуждению возможности обойти мыс кругом и отыскать тропинку на вершину, хотя пробираться сквозь болотистые джунгли было бы не только трудно, но и опасно.

Терри категорически отверг все подобные предложения.

– Глупости, братцы! Мы же договорились. На обход уйдут месяцы, нам не хватит никаких запасов. Нет, господа, придётся рискнуть! Вернёмся целыми и невредимыми – прекрасно. А не вернёмся – что ж, не мы первые, не мы последние. По нашим следам пройдут другие.

Итак, мы собрали биплан и погрузили в него свой скромный научный скарб: фотоаппарат, конечно, а также бинокли и запас концентратов. Другие необходимые вещи мы распихали по карманам и, само собой, прихватили револьверы: никогда ведь не знаешь, с чем придётся столкнуться.

Мы взлетели и стали подниматься всё выше и выше, чтобы как следует оглядеться и начертить схему местного рельефа.

Из тёмно-зелёного моря густых лесов отвесно поднимался исследуемый нами отрог. Судя по всему, он протянулся по обе стороны, вплоть до казавшихся совершенно неприступными далёких горных вершин, покрытых снежными колпаками.

– Давайте посвятим этот полёт обзору местности, – предложил я. – Разведаем, что к чему, и вернёмся обратно заправиться. Твой биплан развивает такую скорость, что мы спокойно слетаем до того хребта и обратно. Потом набросаем карту увиденного и оставим её на борту – для спасательной экспедиции.

– Звучит разумно, – согласился Терри. – Так уж и быть, взойду в царство Девландии на день позже.

И мы совершили долгий окружной полёт, повернули у выступа ближайшего мыса, на полной скорости пролетели по одной стороне этого треугольника, пересекли основание отрога, спускавшегося от главного хребта, и уже в ночи вернулись к озеру.

– Хорошенькое царство, – подытожили мы, нарисовав схему местности и прикинув масштаб. Расстояние можно было вычислить по скорости биплана. А судя по увиденному по обе стороны отрога и по тем снежным вершинам вдалеке, то, как сказал Джефф, «чтобы добраться туда, туземцу пришлось бы проявить недюжинную сноровку».

Конечно, землю мы тоже пытались рассмотреть, с жадным любопытством глядя вниз, но мы были слишком высоко и летели слишком быстро. По краям, судя по всему, росли густые леса, но зато по центру тянулись широкие равнины, просторные луга и другие открытые пространства.

Города там тоже имелись, в этом я был убеждён. Эта страна сверху выглядела… ну, как любая другая. То есть как любая другая цивилизованная страна.

После длительного перелёта нам просто необходимо было поспать, но с утра мы встали очень рано и снова взмыли над верхушками деревьев, чтобы спокойно рассмотреть раскинувшуюся под нами дивную землю.

– Субтропики. Прекрасный климат, судя по всему. Удивительно, как даже такой небольшой подъём сказывается на температуре воздуха. – Терри изучал лесные заросли.

– Небольшой подъём? Это, по-твоему, небольшой подъём? – спросил я. Наши приборы чётко показывали высоту. Должно быть, мы не осознавали, что весь путь от побережья потихоньку поднимались вверх.

– Чертовски повезло этой стране, вот что я вам скажу, – продолжал Терри. – А теперь поищем жителей – хватит с нас пейзажей.

Мы опустились ниже и принялись изучать территорию, разбивая её на квадраты и зигзагообразно продвигаясь вперёд. Нам открылась – и я уже не помню, что из этого мы отметили сразу, а что связано с более поздними впечатлениями, но даже в тот волнительный день мы не могли этого не отметить – страна с прекрасно возделанной землёй, где даже леса выглядели ухоженными; страна, напоминавшая огромный парк, а если точнее – огромный сад.

– Не вижу домашнего скота, – сказал я, но Терри никак не отреагировал. Мы подлетали к деревне.

Признаюсь, что мы лишь мельком отметили чистые, добротные дороги, славную архитектуру, красоту и порядок в этом небольшом городке. В тот момент все мы дружно приникли к окулярам биноклей – даже Терри, который перевёл биплан на спиральное планирование.

Они услышали стрёкот винта и выскочили из своих домов; они сбегались с полей, тонкие, стремительно бегущие фигуры, и как же их было много! А мы глазели и глазели на них, и Терри едва успел потянуть за рычаг, чтобы вновь подняться в небо; и всё время, пока мы набирали высоту, мы молчали.

– Боже мой! – спустя какое-то время выдохнул Терри.

– И правда, только женщины – и дети! – взволнованно подхватил Джефф.

– Но там всё такое… вы же видели, это цивилизованная страна! – запротестовал я. – Там должны быть мужчины!

– Да конечно, там есть мужчины, – сказал Терри. – Давайте-ка их найдём.

Он отмёл все возражения Джеффа и его предложение ещё немного осмотреться, прежде чем рискнуть оставить биплан.

– Мы пролетали отличное плато для приземления, – настаивал он.

Место было действительно прекрасное – широкий, плоский горный уступ над озером, незаметный с низины.

– Этот утёс они вряд ли скоро обнаружат, – заявил он, когда мы с огромным трудом выбрались на твёрдую землю. – Пошли же, братцы, – там были просто красавицы!

Конечно, это было неразумно с нашей стороны.

Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что нам бы следовало сначала хорошенько изучить те места и лишь затем покидать свой надёжный биплан, отдаваясь на милость опасностям пешей прогулки. Но мы были молоды. Мы мечтали об этой стране больше года, едва веря в то, что она существует, – и вот мы были здесь.

Городок показался нам вполне безобидным и цивилизованным, а среди множества обращённых вверх лиц, пускай на некоторых и отражался ужас, были очень и очень красивые – хотя бы в этом мы были единодушны.

– Пошли! – сказал Терри, решительно двинувшись в путь. – Ну пошли же! Женландия ждёт нас!

Глава 2. Поспешные авансы

По нашим расчётам, от места посадки до ближайшей деревни было около десяти-пятнадцати миль. И хоть нам и не терпелось поскорее туда добраться, мы старались держаться лесных зарослей и двигаться с осторожностью.

Даже Терри поумерил свой пыл, убеждённый в наличии здесь мужчин, и мы позаботились о том, чтобы у каждого из нас было достаточно патронов.

– Видимо, мужчин тут мало и они где-то прячутся – тот самый матриархат, о котором говорил Джефф. Вполне вероятно, что они живут высоко в горах и держат женщин в этой части страны – что-то типа национального гарема! Но мужчины должны где-то быть – детей же мы видели?

Детей мы и правда видели, совсем маленьких и постарше, во всех поселениях, над которыми пролетали достаточно низко, чтобы что-то разглядеть. И хотя по одежде судить было трудно, всё же ни один мужчина нам, кажется, пока что не попался на глаза.

– Есть такая арабская поговорка: «Прежде привяжи верблюда, а уж потом уповай на Господа», – пробормотал Джефф; так что по лесу мы шли крайне осторожно, сжимая в руках револьверы. Терри тем временем изучал лесной массив.

– Цивилизация, говорите! – вполголоса воскликнул он, сдерживая восторг. – Никогда не видел таких ухоженных лесов, даже в Германии. Ни одной засохшей ветки, каждая лоза подвязана, вы только посмотрите! А ещё здесь… – остановившись, он огляделся и позвал Джеффа взглянуть на растущие вокруг деревья.

Оставив меня в качестве ориентира, они изучали растительность по обе стороны от тропинки.

– Они все плодоносят, почти каждое дерево, – объявили они по возвращении. – Остальное – прекрасная древесина твёрдых пород. Это не просто лес. Это плодоовощное хозяйство!

– Хорошо, что среди нас ботаник, – сказал я. – Тут точно нет лекарственных растений? Или чисто декоративных?

Но они были совершенно правы. Эти высокие деревья культивировали здесь так же, как капусту. В обычное время мы бы встретили в этих лесах множество людей, ухаживающих за деревьями и собирающих фрукты, но биплан – вещь заметная и уж точно не бесшумная, а женщины – народ осторожный.

Из живых существ за всю нашу прогулку мы встретили лишь птиц – одни радовали своим восхитительным оперением, другие – сладкоголосой песней, и все они были настолько ручными, что это едва ли не противоречило нашим принципам разведения пернатых – так мы, по крайней мере, думали, пока на пути не стали попадаться полянки с каменными скамейками и столами, установленными в тени возле прозрачных фонтанов, каждый из которых был снабжён небольшими купальнями для птиц.

– Птиц здесь не убивают, а вот котов, судя по всему, да, – заявил Терри. – Здесь должны быть мужчины. Тихо!

До нас донеслись какие-то звуки, и это было вовсе не пение птиц. Что-то типа шёпота или сдерживаемого смеха, весёлого, но тут же подавляемого. Мы замерли, как стая собак, а потом быстро и бесшумно поднесли к глазам бинокли.

– Кажется, это совсем рядом, – взволнованно сказал Терри. – Может, на том большом дереве?

На поляне, куда мы только что вышли, стояло крупное красивое дерево, похожее на бук или сосну, с толстыми раскидистыми ветвями, веерообразно склонявшимися к земле. Футов на двадцать вверх оно было аккуратно подстрижено и походило на огромный зонт, а вокруг ствола стояли скамейки.

– Смотрите, – продолжил Терри. – Ветви обрублены так, что по ним можно забраться наверх. Кажется, там кто-то есть.

Мы осторожно приблизились.

– Берегись отравленных стрел, вдруг в глаз попадут! – предупредил я, но Терри сделал ещё один шаг, запрыгнул на спинку скамейки и обхватил руками ствол.

– Разве что в сердце, – ответил он. – Вот это да! Смотрите, братцы!

Мы последовали за ним и подняли головы. Там, среди ветвей, кто-то был – замершие силуэты, прильнувшие к толстому стволу, тут же стали подниматься ещё выше, стоило нам начать взбираться вверх – три юркие фигуры мелькали где-то над нами. Когда мы залезли настолько высоко, насколько это было благоразумно для троих взрослых мужчин, фигуры отделились от ствола и двинулись в разные стороны, балансируя на длинных ветвях, которые качались и прогибались под их весом.

Мы нерешительно замерли. Лезть ещё выше означало нагрузить ветви двойным весом, под которым они могут обломиться, а трясти их мы, разумеется, не собирались. Поэтому мы застыли на месте, переводя дух после быстрого подъёма и разглядывая объекты нашей погони в мягком, лучистом свете высокогорья. Они же, легко и непринужденно устроившись на ветвях, словно те большие яркокрылые птицы, коих тут было в изобилии, и, напуганные не больше, чем шаловливые детишки за игрой в салочки, с интересом и любопытством разглядывали нас.

– Девушки! – едва слышно прошептал Джеф, словно боясь спугнуть их звуком своего голоса.

– Персики! – чуть громче сказал Терри. – Абрикосики-нектаринчики! Ох!

Конечно, это были девушки, ибо юноши вряд ли могли быть столь ослепительно красивы, и всё же поначалу мы не были в этом уверены.

Короткие блестящие волосы, никаких гребней или шляп; одежда из лёгкого, но прочного материала, нечто вроде туники и бриджей, а внизу опрятные гетры. Яркие и ладные, как попугайчики, не ведающие опасности, девушки покачивались перед нами с непринуждённым видом, отвечая на наши любопытные взгляды с таким же любопытством, пока одна из них, а потом и все три вдруг не рассмеялись звонким и радостным смехом.

Затем они стали тихо переговариваться, и вовсе не протяжным слогом туземцев – их речь была чистой, беглой и мелодичной.

В ответ на их смех мы улыбнулись и приподняли шляпы, что снова вызвало их звонкий смех.

Потом Терри, в своей родной стихии, произнёс учтивую речь, снабдив её пояснительными жестами, и представил нас, указывая на каждого пальцем. «Мистер Джефф Маргрейв», – чётко проговорил он; Джефф поклонился настолько элегантно, насколько это позволяла огромная ветвь, на которой он стоял. «Мистер Вандайк Дженнингс», – я тоже попытался выразить своё почтение и едва не потерял равновесие.

Затем Терри приложил руку к груди – а торс у него был внушительный – и представился сам; по такому случаю он ловко закрепился на ветке и отвесил глубокий поклон.

Девушки снова заливисто рассмеялись, и ближайшая ко мне последовала примеру Терри. «Селис», – отчетливо произнесла она, указывая на девушку в синем; «Алима» – на девушку в розовом; а затем, явно подражая учтивой манере Терри, она приложила изящную, но крепкую руку к своей золотисто-зелёной жилетке – «Элладор».

Всё это было очень мило, но ближе мы не продвинулись.

– Не можем же мы сидеть тут и учить их язык, – запротестовал Терри. Обворожительно улыбаясь, он поманил девушек, чтобы приблизились, но те в ответ лишь весело покачали головами. Тогда он жестами показал, что мы можем спуститься вниз все вместе, но они снова – и так же весело – покачали головами. После этого Элладор, указав на каждого из нас, с несомненной твёрдостью дала нам понять, что спуститься должны мы, и дальнейшим взмахом изящной руки, похоже, подразумевала, что нам надлежит не только сойти на землю, но и вовсе удалиться – на это замотали головами уже мы.

– Придётся использовать приманку, – ухмыльнулся Терри. – Не знаю, как вы, братцы, но я подготовился.

Из внутреннего кармана от достал коробочку лилового бархата и щелчком открыл её, вытянув оттуда длинное сверкающее ожерелье из крупных разноцветных камней, которое стоило бы миллион, будь они настоящими. Он поднял его и чуть покачал, отчего оно засверкало на солнце, а затем вытянул руку с ожерельем в сторону ближайшей к нему девушки. Он стоял, ухватившись одной рукой за ветку, и протягивал яркое, соблазнительное украшение далеко вперёд второй рукой, при этом всё же не разгибая её до конца.

Я увидел, как загорелись глаза девушки; она помедлила, что-то сказала своим компаньонкам. Они негромко заговорили – видимо, одна её предостерегала, а другая – подбадривала. Затем, медленно и плавно, она подалась вперёд. Это была Алима, высокая девушка с длинными руками и ногами, хорошо сложённая, явно сильная и проворная. У неё были восхитительные глаза, широко распахнутые, бесстрашные, лишённые какого-либо сомнения, как у ребёнка, не слыхавшего бранного слова. Казалось, ею движет интерес мальчишки к весёлой игре, а вовсе не девушки, заворожённой украшением.

Остальные отошли чуть дальше, крепко держась за ветви, наблюдая. Терри обезоруживающе улыбался, но взгляд его мне не нравился – как у зверя, приготовившегося к прыжку. Я словно бы видел это наяву: падающее ожерелье, цепкая хватка Терри, резкий крик девушки, которую он держит за запястье и тащит к себе. Но этого не произошло. Правой рукой Алима робко потянулась к сверкающей игрушке – Терри протянул её чуть дальше, – а потом молниеносным движением схватила ожерелье левой рукой и тут же спрыгнула на ветку ниже.

Он попытался схватить её, но его рука поймала лишь воздух, и он чуть не свалился с дерева, а в это время три милых создания уже спускались по ветвям с невероятной скоростью. Они перепрыгивали с кончиков верхних ветвей на нижние и практически соскользнули с дерева, пока мы спешили вниз, хватаясь за сучья у ствола.

Мы слышали их удаляющийся весёлый смех, видели, как они убегают по широкой поляне, и хотя мы попытались их догнать, с тем же успехом можно было гнаться за дикими антилопами; вскоре мы остановились, тяжело дыша.

– Бесполезно, – сказал Терри, ловя ртом воздух. – Они слишком далеко. Но боже мой! Здешние мужчины, должно быть, чемпионы по бегу!

– А здешние жители явно приспособлены к жизни на деревьях, – мрачно добавил я. – Цивилизация – и при этом древесный народ. Удивительные люди.

– Не стоило тебе так делать, – сказал Джефф. – Они были вполне дружелюбны, а мы их спугнули.

Но ворчать было бесполезно: Терри отказывался признавать свою ошибку.

– Ерунда, – заявил он. – Они только этого и ждали. Женщины любят, когда за ними бегают. Пойдёмте-ка отыщем тот городок, наверняка они там. Насколько я помню, идти нужно туда – от леса недалеко.

Добравшись до открытого пространства у кромки леса, мы подняли бинокли. Да, мы не ошиблись – где-то в четырех милях от нас лежал тот самый город, если, конечно, как заметил Джефф, не все здешние города состояли из розовых домов. Перед нами под небольшим уклоном простирались широкие зелёные поля и ухоженные сады, расположенные очень близко друг к другу – долгий, пологий спуск с извилистыми дорогами и бегущими рядом тропинками.

– Вон, смотрите! – вскрикнул Джефф. – Это они!

И действительно, уже на подступах к городу через широкий луг стремительно неслись три яркие фигуры.

– Как они могли так быстро там оказаться? Вряд ли это те же самые девушки, – возразил я. Но в бинокли мы ясно разглядели, по крайней мере по одежде, наших прелестных верхолазок.

Терри – да и мы тоже – следил за ними, пока они не скрылись среди домов, а потом опустил бинокль и повернулся к нам, протяжно вздохнув.

– Мать честная, братцы, что за чудесные девицы! Как они взобрались на то дерево! А как бегают! И ничего не боятся. Эта страна просто находка. Пойдёмте же.

– Не рискуешь – не добьёшься, – сказал я, но Терри предпочитал «Робкому сердцу не покорить прекрасной дамы».

Быстрым шагом мы двинулись вперёд по поляне.

– Если тут всё же есть мужчины, нам бы лучше держать ухо востро, – заметил я, но Джефф, казалось, витал где-то в облаках, а Терри уже строил конкретные планы.

– Какая прекрасная дорога! Какая восхитительная страна! Вы только посмотрите на эти цветы!

Так говорил наш извечный романтик Джефф, с которым на сей раз мы были полностью согласны.

Дорога, сделанная из какого-то твёрдого искусственного материала, слегка закруглялась к обочинам для отведения воды; изгибы, уклоны, дренажные канавы – всё было высочайшего качества и не уступало лучшим европейским магистралям.

– Нет мужчин, говорите? – усмехался Терри.

По обе стороны дороги протянулись пешие тропинки, утопающие в тени специально высаженных деревьев; изредка кустарники или лозы, все без исключения плодоносящие, прерывались полянками с местами для отдыха и придорожными фонтанчиками; и повсюду были цветы.

– Нам бы этих дамочек вывезти в Соединенные Штаты и поручить им разбивать парки, – сказал я. – Как здесь всё прекрасно устроено!

Мы немного отдохнули у фонтана, попробовали зрелые с виду фрукты и пошли дальше, впечатлённые, несмотря на всё наше веселое бахвальство, ощущением потаённой мощи, царившей повсюду.

Было очевидно, что здесь живут искусные, умелые люди, заботящиеся о своей земле, как цветочник заботится о ценнейших своих орхидеях. И мы спокойно шли, чувствуя себя в безопасности под этим ясным, ярко-голубым небом, в приятной тени этих бесконечных аллей, в безмятежной тишине, нарушаемой лишь пением птиц.

Вскоре мы увидели город или деревню, куда держали путь. Мы остановились и принялись разглядывать раскинувшееся у подножия пологого холма поселение.

Джефф глубоко вздохнул.

– Никогда бы не подумал, что скопление домов может быть таким прелестным, – сказал он.

– Да, архитекторов и ландшафтных садовников здесь явно предостаточно, – согласился Терри.

Я и сам был поражен. Дело в том, что я родом из Калифорнии, и нет для меня земли прекраснее, но если говорить о городах… Частенько в родных краях издавал я вздох разочарования при виде отвратительных нагромождений, сотворённых человеком в ущерб природе, и это притом, что я вовсе не такая чувствительная натура, как Джефф. Но этот город! Почти все дома были построены из матового розового камня, а между ними тут и там виднелись дома белого цвета; а сам город протянулся среди зелёных рощ и садов, словно кто-то рассыпал здесь коралловые четки.

– Вон те большие дома, наверное, какие-то учреждения, – заявил Терри. – Нет, братцы, это не страна дикарей. Но чтобы тут не было мужчин? Друзья, нам следует пойти туда и со всей вежливостью представиться.

Странное это было поселение, даже ещё более внушительное вблизи. «Словно мы на выставке!» «Слишком уж здесь красиво». «Сплошные дворцы, а где же обычные дома?» «А, вон там есть маленькие домики, но…» Этот город не походил ни на один из когда-либо виденных нами.

– Здесь нет грязи, – вдруг сказал Джефф. – И дыма нет, – добавил он чуть позже.

– И шума тоже никакого не слышно, – продолжил я, но Терри тут же меня осадил:

– Потому что они прячутся от нас. Мы должны быть очень осторожны.

Но самого Терри было не остановить, так что мы двинулись дальше.

Вокруг царили красота, порядок, идеальная чистота, и от всего веяло теплом домашнего уюта. Чем ближе мы подходили к центру городка, тем плотнее стояли дома, кое-где сливаясь в один, а потом вновь разбегаясь в виде просторных дворцов, окружённых парками и широкими площадями, напоминая университетские здания под сенью вековых деревьев.

А потом, завернув за угол, мы оказались на протяжённой, вымощенной камнем площади, где плотно друг к другу, в строгом порядке стояла группа женщин, определённо нас поджидавших.

Мы остановились и обернулись. Улицу за нашей спиной перекрыла другая группа женщин, плечом к плечу двигавшихся в нашу сторону. Мы пошли вперёд – другого выхода у нас не было – и вскоре оказались окружены целой толпой выстроившихся плотными рядами женщин. Да, там были только женщины, но…

Они не были молодыми. Они не были старыми. Они не были, в девичьем смысле, красивыми. Они совершенно не выглядели злыми. И всё равно, глядя на их лица – спокойные, серьёзные, мудрые, абсолютно бесстрашные, уверенные и полные решимости, – я ощутил нечто странное, и чувство это было мне знакомо; я попытался понять, откуда оно взялось, погружаясь всё глубже и глубже в чертоги памяти, пока наконец не выудил его на поверхность. То было чувство беспросветной вины, так часто посещавшее меня в детстве, когда, несмотря на все попытки заставить свои коротенькие ножки идти быстрее, я всё равно опаздывал в школу.

Джефф, судя по выражению его лица, испытывал схожие ощущения. Мы чувствовали себя мальчишками, пойманными за шалостями в приличном доме какой-нибудь славной госпожи. А вот Терри это как будто не касалось. Его живые глаза так и бегали, оценивая количество собравшихся, вымеряя расстояния, взвешивая шансы на побег. Он вгляделся в плотные ряды женщин, растянувшиеся по разные стороны от нас, и тихо шепнул мне: «Да им тут всем за сорок, разрази меня гром!»

И всё же они не были старыми. Эти женщины были в расцвете сил – прямые спины, спокойные позы, лёгкость и уверенность боксёров перед боем. Оружия у них не было, в отличие от нас, хотя стрелять мы не собирались.

– Это всё равно что в тетушек своих целиться, – снова прошептал Терри. – И чего они от нас хотят, собственно? Вид у них вполне деловой.

Однако их деловой вид не помешал ему испробовать свой излюбленный приём. Ведь он прибыл сюда теоретически подкованным.

С лучезарной, чарующей улыбкой он шагнул вперёд и низко поклонился стоявшим перед ним женщинам. Затем достал ещё один трофей – широкий шарф из тончайшего материала, разноцветный и узорчатый – прелестную вещицу, на мой скромный взгляд, и с глубоким поклоном вручил её высокой серьёзной женщине, которая, судя по всему, возглавляла собравшихся. Она взяла шарф, в знак признательности изящно склонив голову, и передала в руки стоявших позади неё.

Терри сделал ещё одну попытку, на этот раз достав диадему из горного хрусталя, сверкающий венец, способный покорить любую женщину на земле. Он произнёс короткую речь, упомянув Джеффа и меня как партнёров по этому предприятию, и в очередном поклоне протянул свой подарок женщине. И снова подношение было принято, и снова оно исчезло за спинами участниц.

– Эх, были бы они помоложе, – процедил Терри сквозь зубы. – Что ещё, скажите на милость, может предложить мужчина этому войску генеральш?

Дело в том, что во всех наших рассуждениях и гипотезах подсознательно сквозила мысль, что женщины этой страны, какими бы они в остальном ни оказались, будут молодыми. Полагаю, большинство мужчин мыслят именно так.

«Женщины», когда мы размышляем об этом понятии абстрактно, обычно представляются нам молодыми и, чего скрывать, привлекательными. С возрастом же они сходят со сцены, обычно переходя в «частную собственность» – либо покидая подмостки окончательно. Но эти милые дамы опускать занавес явно не собирались, хотя любая из них вполне могла быть бабушкой.

Мы искали признаки нервозности – их не было. Искали признаки страха – его не было тоже.

Беспокойство, любопытство, волнение – ничего этого не было; перед нами словно бы стоял надзорный комитет невозмутимых женщин-врачей, определённо настроенных задать нам хорошую трёпку за наше вторжение.

Но вот шесть женщин вышли из толпы, встав по сторонам от каждого из нас, и знаками показали нам следовать за ними. Мы решили подчиниться, по крайней мере на тот момент, и двинулись вперёд. По обе руки нас окружал женский караул, а остальная толпа плотными рядами шествовала впереди, сзади и по бокам.

Вскоре перед нами показалось внушительное, массивное строение с толстыми стенами из серых камней, не похожее на остальные дома и выглядящее довольно старым.

– Нет, так не пойдёт, – быстро сказал Терри. – Не дадим им запереть нас там, братцы. Ну-ка, давайте вместе…

Мы резко остановились и начали говорить, указывая руками на лес и знаками давая понять, что мы немедленно вернёмся туда, откуда прибыли.

Теперь, когда я знаю гораздо больше, я со смехом думаю о том, как это мы, трое мальчишек – да-да, именно нахальных, дерзких мальчишек, – вздумали сунуться на неизведанную территорию без какой-либо защиты или охраны. Мы как будто полагали, что если там будут мужчины, мы дадим им отпор, а если только женщины – что ж, это вообще нам ничем не грозит.

Джефф с его старомодными романтическими представлениями о женщинах как о лианах, требующих постоянного ухода. Терри с его устоявшимися прикладными теориями о том, что женщины делятся лишь на два типа – те, которые ему милы, и те, которые нет, – или, в его системе координат, Желанные и Нежеланные. Второй тип, хоть и многочисленный, можно было вообще не принимать в расчёт – потому он о них никогда и не думал.

И вот они стояли перед ним, целая толпа, явно безразличная к тому, что он думает, явно преследующая какую-то свою цель в отношении его и очевидно готовая добиться её во что бы то ни стало.

Мы втроём крепко призадумались. Сопротивляться их намерениям казалось неразумным, хоть мы и могли применить силу; оставалось лишь проявлять дружелюбие и уповать на цивилизованный диалог.

Но если нас загонят внутрь здания, ещё неизвестно, что эти решительные дамы с нами сделают. Нам даже мирное удержание было не по душе, а заточение в тюрьму и подавно.

Поэтому мы отказывались заходить, пытаясь показать им, что предпочитаем открытое пространство. Одна из женщин подошла к нам с рисунком нашего аэроплана, знаками спросив, не нас ли они видели в небе.

В этом мы признались.

Они снова указали на аэроплан, а затем повели руками в разных направлениях вокруг нас, но мы притворились, что не знаем, где он; по правде говоря, мы действительно не были в этом уверены и довольно хаотично описывали его местонахождение.

Они снова указали нам на дверь в здание, подведя нас к ней и оставив лишь один проход – вперёд. Толпа окружала нас со всех сторон и сзади, так что особого выбора у нас не было – либо идти внутрь, либо драться.

Мы немного посовещались.

– В жизни с женщинами не дрался, – сказал Терри в большом смятении, – но туда я не пойду. Не позволю с собой так обращаться – загоняют, как скотину в стойло.

– Драться мы с ними, конечно, не можем, – сказал Джефф. – Здесь одни женщины, пусть они и одеты так, что не скажешь. И даже вроде милые женщины – добрые, решительные, осмысленные лица. Думаю, нам придётся войти.

– В этом случае мы рискуем так там и остаться, – сказал я. – Решительные и осмысленные – да. А вот про «добрые» не уверен. Вы только посмотрите на них!

Женщины спокойно стояли и ждали, пока мы закончим дискуссию, но при этом не ослабляли своего пристального внимания.

В их поведении не было жёсткой солдатской дисциплины – они держали себя так явно не по принуждению. Слова Терри – «надзорный комитет» – очень точно их описывали. Они походили на обычных обеспокоенных горожанок, спешно собравшихся для решения общей проблемы или отражения опасности, движимых единым порывом и преследующих одну цель.

Никогда прежде я не видел женщин, которые вели бы себя подобным образом. Такой силой отличались разве что рыночные и уличные торговки, но те обычно были грубы и бесцеремонны. А здешние женщины демонстрировали волю атлетического характера – лёгкую и мощную.