Kitabı oxu: «Обратный отсчёт. 116 дней до атомной бомбардировки Хиросимы»
Переводчик Юрий Чижов
Редактор Михаил Белоголовский
Издатель П. Подкосов
Руководитель проекта А. Казакова
Арт-директор Ю. Буга
Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов
Корректоры О. Сметанникова, И. Астапкина
Компьютерная верстка М. Поташкин
Иллюстрация на обложке Gettyimages.ru
© Chris Wallace, 2020
Published by agreement with Folio Literary Management, LLC.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
* * *
Лоррейн, ты самое лучшее, что только может быть в любом путешествии
Начало отсчета:
116 дней
12 АПРЕЛЯ 1945 г.
ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ
Гарри Трумэну определенно хотелось выпить.
Шел 82-й день его пребывания на посту вице-президента. Как обычно, после обеда он занял свое место в зале заседаний Сената, где на этот раз обсуждали рутинный договор с Мексикой об использовании водных ресурсов. Сенаторы монотонно бубнили, и воображение унесло его прочь, на семейную ферму Трумэнов в Грандвью, штат Миссури, туда, где по-прежнему жили мать и сестра. Сидя за столом на трибуне, Трумэн достал бумагу, ручку и начал писать: «Дорогие мама и Мэри. Болтливый сенатор из Висконсина1 все никак не угомонится, рассуждая о вещах, в которых ничего не смыслит…»
Присутствовать на подобных заседаниях в качестве председателя Сената входило в обязанности Трумэна. Однако всякий раз ему едва удавалось досидеть до конца. Мысли уносили его куда угодно, лишь бы подальше от этого места. Но в тот день он и представить себе не мог, как круто изменится его жизнь уже к вечеру.
Около 5 часов пополудни заседание Сената, к счастью, было окончено. Один, без сопровождения агентов Секретной службы, Трумэн направился через весь Капитолий, миновав ротонду и Скульптурный зал, в крыло Палаты представителей. Всегда элегантный, в сером двубортном костюме с белым платочком, выглядывающим из нагрудного кармана, и темной бабочкой в горошек, Трумэн вечно куда-то спешил. Вот и сейчас он по привычке шел своей стремительной походкой.
Пройдя по первому этажу Капитолия, открытому для посещений, Трумэн спустился на нижний уровень и вошел в комнату № 9, где располагался личный бункер спикера Конгресса Сэма Рейберна, в шутку называемый «отделом образования». Это было особое помещение Капитолия – в него пускали только по личному приглашению самого Рейберна. Ближе к вечеру, после завершения официального рабочего дня, члены Конгресса собирались здесь, чтобы обсудить стратегию, обменяться сплетнями и «жахнуть за свободу» стаканчик-другой. Трумэн считался завсегдатаем этого места. Он предпочитал бурбон с родниковой водой.
«Отдел образования»2 был типичным капитолийским бункером метров около шести в длину, с массивными кожаными креслами, диваном и длинным столом красного дерева, который прекрасно гармонировал с винным шкафом. Единственное, что нарушало эту гармонию, – вычурный потолок, богато расписанный изображениями птиц, животных и растений. На торцевой стене бункера красовалась «одинокая звезда» – символ Техаса, откуда его хозяин был родом.
Когда Трумэн вошел, «мистер Сэм», как часто называли Рейберна, сообщил, что того разыскивают из Белого дома.
– Стив Эрли ждет, что ты перезвонишь ему прямо сейчас, – сказал он, имея в виду бессменного секретаря президента Рузвельта.
Трумэн, никуда не торопясь, приготовил себе выпить, уселся в кресло и лишь затем набрал номер коммутатора Белого дома: «National 1414».
– Это вице-президент.
Стив Эрли, взявший трубку на том конце, был предельно краток. Напряжение буквально звенело в его голосе. Он попросил Трумэна прибыть в Белый дом «как можно скорее, не привлекая внимания» и войти через главный вход на Пенсильвания-авеню. Рейберн, считавший Трумэна и без того бледным, позднее скажет об этом моменте, что тот «стал еще бледнее»3.
– Господи Иисусе и генерал Джексон!4 – воскликнул Трумэн, как только повесил трубку.
Он был слишком взволнован, чтобы скрывать эмоции. Даже если он и пытался в тот момент сохранять спокойствие, получалось у него не очень. Объявив присутствующим, что его ждут в Белом доме «по делу особой важности», он встал, подошел к двери, взялся за ручку, но в последний момент обернулся.
– Парни, это не должно покинуть пределов комнаты. Похоже, что-то стряслось.
Трумэн вышел, плотно закрыл за собой дверь и побежал со всех ног по опустевшему в этот час Капитолию. Мраморные коридоры наполнились гулким эхом, пока он бежал мимо каменных генералов и политиков, мимо сенатской парикмахерской, пока взбегал по лестнице к своему офису. У него началась одышка. В офисе он схватил шляпу и успел только бросить, что отправляется в Белый дом, не объяснив причины. На это не было времени. Впрочем, даже если бы оно и было, причины он все равно не знал.
На улице лил дождь. Трумэн запрыгнул в свой служебный черный «меркьюри» и уже на ходу стал давать инструкции водителю, Тому Харти. Вице-президент и на этот раз пренебрег охраной. Непогода вызвала затор, и у Трумэна ушло больше десяти минут, чтобы добраться до Белого дома. Все это время он пытался понять, что же все-таки происходит.
Президент Рузвельт должен был находиться на курорте Уорм-Спрингс в Джорджии, где последние две недели восстанавливал силы после ялтинской встречи с британским премьером Уинстоном Черчиллем и Иосифом Сталиным.
Возможно, Рузвельт вернулся в Вашингтон? Сегодня утром здесь проходили похороны его старого друга Джулиуса Этвуда, бывшего епископа Епископальной церкви. Неужели президент приехал на церемонию, а теперь захотел увидеть Трумэна? Но с тех пор, как три месяца назад он стал вице-президентом, ему лишь дважды доводилось встречаться с Рузвельтом. Так почему же именно сейчас?
Машина свернула с Пенсильвания-авеню, миновала Северо-западные ворота и ровно в 17:25 подъехала к Северному портику Белого дома. У парадного входа Трумэна встретили швейцары, взяли у него шляпу и проводили к небольшому лифту, отделанному дубом.
Жена президента, Элеонора Рузвельт, ждала его в своем личном кабинете на втором этаже. Рядом с ней находилась ее дочь Энн со своим мужем, подполковником Джоном Беттигером, а также Стив Эрли. Обе женщины были одеты в черное.
Первая леди подошла к Трумэну, положила руку ему на плечо и сказала:
– Гарри, президент умер.
На мгновение ошеломленный Трумэн потерял дар речи. Только что он мчался в Белый дом, чтобы встретиться с президентом, а вместо этого узнает, что президент теперь он сам.
Однако через секунду он овладел собой.
– Могу ли я для вас что-нибудь сделать? – спросил он у миссис Рузвельт.
– А можем ли мы что-нибудь сделать для вас? – ответила она вопросом на вопрос. – Ведь вы оказались в непростой ситуации.
Спустя несколько минут, в 17:47, мир облетела новость: Франклин Делано Рузвельт, человек, который возглавлял нацию вот уже 12 лет, провел ее через Великую депрессию и Пёрл-Харбор, а теперь уверенно вел к победе во Второй мировой войне, умер от кровоизлияния в мозг на 64-м году жизни.
Белый дом, обычно пустовавший в отсутствие Рузвельта, моментально пришел в движение. Заседание Кабинета назначили уже на 18:15. Трумэн распорядился, чтобы пригласили лидеров Конгресса и вызвали председателя Верховного суда США Харлана Стоуна для проведения процедуры вступления в должность и принятия присяги. После этого ему оставалось сделать еще одну вещь.
Ровно в 18:00 он позвонил своей жене Бесс в их скромную квартирку с двумя спальнями на Коннектикут-авеню. Трубку взяла Маргарет, их дочь. Она еще ничего не знала и, как обычно, начала подшучивать, но он перебил ее и потребовал, чтобы та позвала к телефону мать.
Обычно Трумэн ничего не скрывал от Бесс, но сейчас времени на разговоры не оставалось. Он кратко сообщил ей о смерти Рузвельта и о том, что за ней и ее матерью, Мэдж Уоллес, которая жила вместе с ними, выехала машина. Ему хотелось, чтобы обе они были рядом, когда настанет время принести присягу.
Сказав это, Трумэн повесил трубку. Он понимал, насколько эта новость потрясла жену. То, что Рузвельт может не дожить до конца своего четвертого срока, было ее главным кошмаром с того самого дня, когда прошлым летом он принял предложение стать вице-президентом. Теперь этот кошмар стал реальностью.
Когда Трумэн вошел в Зал Кабинета, тот еще пустовал, и он первым сел за большой стол5. Позднее один из членов команды Рузвельта опишет Трумэна как «маленького человека, который сидел в большом кожаном кресле и ждал»6. Когда все члены Кабинета, находившиеся в тот момент в Вашингтоне, собрались, Трумэн встал.
– Я хочу, чтобы каждый из вас остался на своем месте и продолжил работу. И я также хочу довести до конца все начинания президента Рузвельта.
После заседания ждали прибытия председателя Верховного суда и семьи Трумэна – женщинам пришлось протискиваться сквозь огромную толпу, собравшуюся перед их новым домом. Потом какое-то время искали Библию, пока не нашли на столе управляющего экземпляр из тех, что бесплатно распространяют «Гедеоновы братья».
Наконец в 19:09 Трумэн и Главный судья Стоун заняли свои места возле камина в Зале Кабинета. Семья Трумэна и высшие должностные лица встали за ними полукругом. Харлан Стоун начал процедуру присяги.
– Я, Гарри Шипп Трумэн, – произнес он, решив, что буква «S» перед фамилией должна означать среднее имя, перешедшее по мужской линии, хотя на деле это был собирательный инициал, который никак не расшифровывался.
– Я, Гарри Эс Трумэн, – поправил судью будущий президент.
Этой оплошностью дело не ограничилось. После того как Трумэн уже принес присягу, Главный судья указал ему, что тот в нарушение протокола водрузил правую руку на Библию. Пришлось все повторить, чтобы рука, как полагается, была поднята. Когда присягу наконец провели по всей форме, Трумэн поочередно поцеловал Библию, жену и дочь.
Сразу после этого он выступил с кратким обращением к членам Кабинета, в котором повторил свое намерение продолжать дело Рузвельта и отметил, что всегда рад выслушать беспристрастный совет, но при этом дал понять, что окончательные решения будет принимать сам. В отношении же принятых решений он всецело рассчитывает на их полную поддержку.

Когда встреча закончилась и члены Кабинета стали расходиться, к Трумэну подошел Генри Стимсон, военный министр. Он хотел поговорить тет-а-тет «по неотложному делу».
77-летний Стимсон был легендарной личностью. Он уже послужил пяти президентам и только что перешел под начало шестого. Когда они остались наедине, Стимсон предупредил, что тема непростая. О ее деталях он расскажет позже, а сейчас важно, чтобы Трумэн был осведомлен о «работе над колоссальным проектом» по созданию «новой взрывчатки невероятно разрушительной силы». Проект настолько засекречен в силу своей потенциальной опасности, что о нем знают лишь единицы. Стимсон заверил, что подробный отчет он предоставит7 через несколько дней, когда Трумэн обустроится на новом месте.
Это была вся информация. Краткое загадочное сообщение Стимсона озадачило Трумэна. Ему и без того предстояло осмыслить многое: смерть Рузвельта, реакцию американцев, внезапно свалившуюся ответственность за военные действия в Европе и на Тихом океане. Теперь к этому добавился «проект» Стимсона – нечто, о чем он вообще не имел понятия. Позднее он скажет, что в этот день на него «обрушился целый мир»8.
«Я решил, что лучше всего мне отправиться домой, как следует отдохнуть и набраться мужества», – записал он в своем дневнике9.
Обратный отсчет:
113 дней
15 АПРЕЛЯ 1945 г.
ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО
По всем прогнозам, уже должна была наступить весна. Однако под ногами человека, шагавшего по особо секретной военной базе, расположенной на укромном плато в штате Нью-Мексико, хрустел свежевыпавший снег. Человек шел прямо по снежному полю, направляясь кратчайшим путем к наскоро построенному кинотеатру.
Это был Джулиус Роберт Оппенгеймер – научный руководитель Манхэттенского проекта, американской масштабной секретной программы по созданию атомной бомбы. В любое другое утро он бы сидел в своем офисе, занимаясь отчетами о ходе работ, перебирая заметки или отвечая на срочные звонки из Вашингтона. Пока за пределами Соединенных Штатов бушевала Вторая мировая война, надежно укрытая группа ученых во главе с Оппенгеймером сосредоточила все свои силы и опыт на создании «гаджета» – прототипа чудовищного оружия массового поражения.
В любое другое утро, но только не в это. В это воскресенье он собрал потрясенных ученых, военных, техников и администраторов, живущих в закрытом городе Лос-Аламос, чтобы почтить память президента Рузвельта. Поминальные речи не были его коньком – ему предстояло произнести первую в своей жизни.
Оппенгеймер, блестящий физик-теоретик, легко объяснял своим коллегам и аспирантам из ведущих университетов сложные научные теории о том, как устроена наша Вселенная. Он знал шесть языков, прекрасно разбирался в классической литературе и восточной философии. Он специально выучил санскрит, чтобы прочитать в оригинале Бхагавадгиту.
Но вот прошло три дня с тех пор, как на курорте в Джорджии умер Теодор Рузвельт, и все это время Оппенгеймер мучительно подыскивал слова для поминальной речи.
Он глубоко переживал утрату, и на это были причины. Рузвельт провел Соединенные Штаты через самые мрачные времена. Больше 12 лет он был хозяином Белого дома, вступив в должность на пике Великой депрессии. Не покладая рук он внедрял грандиозные программы, восстановившие экономику и вернувшие американцам веру в себя.
Когда 7 декабря 1941 года японские войска атаковали американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор на Гавайях, нация вновь обратила свой взор на Рузвельта. Тем воскресным днем большинство американцев узнало о воздушном налете по радио, когда вещание было прервано официальным сообщением. Япония? Люди недоверчиво качали головами и крутили ручки своих приемников. Неужели это правда? Как такое возможно? На следующий день Рузвельт по радио обратился к Конгрессу и нации с речью, которая будет пробуждать в душах отклик еще многие годы. Он назвал нападение «вероломным» и «подлым». 7 декабря 1941 года стал «днем, навсегда опороченным бесчестьем»10.
Президент дал своему народу обещание:
– Независимо от того, сколько времени нам потребуется, чтобы отразить эту преднамеренную атаку, праведный гнев поможет американскому народу одержать безоговорочную победу.
Конгресс объявил Японии войну. Спустя четыре дня Германия объявила войну Соединенным Штатам. Нация была мобилизована. Для многих американцев Франклин Делано Рузвельт оказался единственным главнокомандующим, которого они когда-либо знали. Его избирали президентом четыре раза. И вот, через три с половиной года после начала Второй мировой войны, когда союзники были в шаге от победы в Европе, а война на Тихом океане достигла кровавой развязки, Рузвельт внезапно умирает.
Участники Манхэттенского проекта ощутили нависшую над ними неопределенность. Несколько лет назад именно Рузвельт санкционировал исследования и опытно-конструкторские работы, собрав вместе самые светлые умы для дела, которое, как он надеялся, однажды положит конец войне. Рузвельт сыграл важную роль в привлечении крупных корпораций – DuPont, Standard Oil, Monsanto и Union Carbide – к разработке, производству и эксплуатации принципиально нового оборудования и строительству целых заводов, задействованных в создании оружия. Научные и промышленные лаборатории отдавали в проект своих лучших ученых, способных генерировать идеи. Все это было очень затратно, рискованно и покрыто завесой полной секретности.
Никто не знал, продолжит ли Гарри Трумэн этот проект. Как сказал позже физик Филип Моррисон, «в тот момент наверху у нас не осталось никого»11.
За ответами команда Лос-Аламоса обратилась к Оппенгеймеру. Он был гением теоретической физики, но его дарования не ограничивались наукой. Этот острый ум проникал в суть любой проблемы и выдавал ясные, лаконичные решения. Коллеги описывали его как мыслителя, способного думать быстрее любого известного им человека. Сейчас эта ясность была нужна как никогда раньше.
Оппенгеймер при росте 183 см весил около 60 кг – его худоба граничила с истощенностью. Одевался он при этом как денди: стильные серые костюмы, голубые рубашки и галстуки, начищенные до блеска ботинки и замшевые шляпы. Своей сигаретой, небрежно свисавшей с нижней губы, ярко-голубыми глазами и пронзительным взглядом он притягивал женщин и пугал мужчин. Щеголеватый и самоуверенный «Оппи» чувствовал себя одинаково комфортно и на коктейльной вечеринке, и на университетской кафедре.
Сын эмигранта из Германии, сделавшего состояние на импорте текстиля, Оппенгеймер рано начал подавать надежды и сумел оправдать их. Всего за три года он с отличием окончил Гарвард. Затем в возрасте 22 лет получил кандидатскую степень по физике в Гёттингенском университете, где учился у знаменитого Макса Борна. Несколько лет Оппенгеймер совмещал работу преподавателя сразу в двух престижных заведениях – Калифорнийском университете в Беркли и Калифорнийском технологическом институте в Пасадене, чередуя семестр в одном и семестр в другом. В отличие от многих профессоров того времени, он был ярким, чуждым условностей, артистичным преподавателем, который заражал аудиторию своим энтузиазмом. Читая лекции, он не заглядывал в свои записи и умел органично вплетать в грандиозные математические концепции образцы поэзии и литературы. Он повторял, что на самые важные вопросы наука все еще не дала ответов, и призывал своих студентов проникать в тайны природы. Как выразился один из его коллег, Оппенгеймер поднял «уровень изощренности американской физики до неизведанных ранее высот».
Студенты были им просто очарованы. Они мотались за профессором из Беркли в Пасадену и обратно, увлеченные его эксцентричностью и жизнелюбием, его пристрастием к непрожаренным стейкам, крепким сортам мартини, острым блюдам и сигаретам. Будучи опытным наездником и яхтсменом, он, как казалось, имел друзей повсюду.
Однако у личности Оппенгеймера были и темные стороны. Его блеск порой омрачали меланхолия и раздражительность. Он не выносил пустых разговоров. Он мог оборвать любого на полуслове, особенно если считал, что тема не способствует развитию интеллекта. Студенты, которые задавали скучные вопросы, прилюдно подвергались унижению. Один из постоянных сотрудников Оппенгеймера описывал его как человека «пренебрежительного до грубости».
В 1942 году, когда Оппенгеймера назначили руководителем Манхэттенского проекта, некоторые из его коллег восприняли это назначение скептически, предполагая, что с таким характером и административным опытом ему нельзя доверить даже «ларек с гамбургерами». И такому человеку предстояло навести мосты между инновационным, независимым миром науки и косными армейскими порядками.
Оппенгеймер полностью погрузился в работу над самым эффективным, как он считал, средством положить конец войне. Он убедил всемирно известных ученых оставить свои семьи и переехать в секретную лабораторию по созданию атомного оружия в Лос-Аламосе – глухом местечке, окруженном глубокими каньонами и высокими пиками южной оконечности Скалистых гор. Оппенгеймеру удалось хорошо сработаться и с военными, включая генерала Лесли Ричарда Гровса, выполнявшего в проекте аналогичную функцию со стороны армии.
Со временем, как отмечали друзья и коллеги Оппенгеймера, он превратился в поразительно эффективного и обаятельного администратора. В Лос-Аламос съехались крупнейшие физики мира, в том числе шесть лауреатов Нобелевской премии. Каждый из них был невероятно амбициозен, но каким-то образом Оппи заставил работать всех вместе. По словам одного из участников проекта, Оппенгеймер был просто незаменим.
К апрелю 1945 года он уже отлично справлялся со своей ролью научного руководителя проекта. Ему было всего 40. Со своей женой Китти и двумя маленькими детьми он занимал небольшой коттедж на изолированной территории Лос-Аламоса. Некогда эксцентричный профессор теперь устраивал в своем доме званые обеды для ученых и военных. Веселье обычно начиналось засветло, с сухого мартини, и выплескивалось на лужайку перед домом уже после захода солнца.
Население Лос-Аламоса к этому времени выросло с нескольких сотен человек в начале проекта до восьми тысяч ученых и военных, включая присоединившиеся к ним семьи. Город площадью 218 кв. км, получивший неофициальное название «Гора», был обнесен трехметровым забором с колючей проволокой. Внутри города тянулся еще один забор, отделявший техническую зону, в которую могли попасть только обладатели допуска высшей степени секретности. Именно в этой зоне находился офис Оппенгеймера. Там же располагались и гигантские исследовательские лаборатории. Идя по улицам Лос-Аламоса, начисто лишенным зеленых насаждений, Оппенгеймер то и дело приветствовал встречных, подобно мэру маленького городка. Он всегда сохранял самообладание, был любезен и не лез за словом в карман.
Но 12 апреля новость о смерти президента выбила его из колеи. Первым в тот день Оппенгеймера, подавленного, охваченного чувством невосполнимой утраты, встретил офицер разведки Томас Джонс.
Офис Джонса находился в здании, соединенном крытым переходом с офисом Оппенгеймера. Джонс уже собирался уходить, когда зазвонил телефон. Голос в трубке сообщил о смерти Рузвельта. Поначалу Джонс усомнился.
– Вы уверены? – спросил он.
Ему подтвердили информацию. Потрясенный, он какое-то время сидел в полной тишине, понимая, что должен встать, пойти и рассказать об этом другим. База была закрыта от внешнего мира: никаких радиостанций, газет. Ближайший город, Санта-Фе, находился в 56 км. Согласно картам, Лос-Аламоса вообще не существовало. Поэтому почти все здесь узнавали новости, в том числе и плохие, из громкоговорителя в технической зоне.

Первым делом Джонс решил рассказать все Оппенгеймеру. Он выбежал из своего офиса в переход, который связывал здания, и на полпути увидел знакомую фигуру, шагавшую ему навстречу.
Оппенгеймер уже был в курсе, но отказывался верить.
– Это правда? – только и спросил он.
– Да, Оппи, – тихо произнес Джонс.
Впрочем, надежда услышать другой ответ была невелика.
Вскоре о смерти президента стало известно всем находившимся в технической зоне. Работа встала. «Вы слышали новость?» – обращались друг к другу люди. Одни ошеломленно молчали, другие плакали. Все высыпали из лабораторий в коридоры и на лестницы. Никто не хотел в этот момент оставаться один.
Джонс видел, как сильно был потрясен Оппенгеймер, каким мрачным и бледным стало его лицо. Они постояли в переходе, обменялись теплыми словами о президенте; оба согласились с тем, что он спас нацию. Оппенгеймер вспомнил добрые дела, которые успел сделать Рузвельт, отметил его интеллект и «притягательность личности»12.
На самом деле Оппенгеймер и Рузвельт практически не были знакомы в реальной жизни. Они соблюдали почтительную дистанцию и общались преимущественно через посредников. Рузвельт всякий раз подчеркивал «огромную важность» работы, которую контролировал Оппи в Лос-Аламосе.
В письме Оппенгеймеру от 29 июня 1943 года Рузвельт попытался сгладить возникшие трения между учеными и генералом Гровсом, жестким военным куратором проекта. Рузвельту доложили, что среди ученых начались нервные срывы, вызванные давлением сроков, которые те считали утопическими. Участники проекта были также возмущены постоянным надзором за их жизнью. Некоторые сомневались в том, что бомбу вообще когда-либо удастся создать, а работу с таким опасным материалом называли безумием.
Письмо Рузвельта подтверждало статус Оппенгеймера как лидера элитной группы ученых, вынужденных работать в условиях строгой секретности и «специальных ограничений». Президент призывал Оппенгеймера убедить сотрудников проекта в том, что эти ограничения необходимы. Он просил передать им свою признательность за ту тяжелую работу, которую они выполняли, и за «личные жертвы», которые они принесли на алтарь общего дела.
«Не сомневаюсь, что их беззаветный и бескорыстный труд будет продолжен. Что бы ни планировал враг, американская наука достойно примет любой вызов», – писал Рузвельт13.
Сейчас, когда Оппенгеймер готовился к траурному собранию, он прекрасно знал, что кое-кто из ученых продолжает сомневаться в проекте создания атомной бомбы. Недавно такие влиятельные физики, как Лео Силард, стали заявлять о нравственном неприятии самой возможности использования ее в военных целях. Силард составил петицию и начал сбор подписей тех, кто считал так же.
Но в этот день Оппенгеймер хотел, чтобы все споры были на время отложены. Он закончил писать поминальную речь уже глубоко за полночь, а утром увидел, что его сад, улицы и весь город оказались покрыты снегом. Физик Моррисон позже назвал этот снег «небесным утешением»14.
Обычно оживленные улицы были пустынны. Как и вся Америка, Лос-Аламос погрузился в траур. Но на мостовой перед кинотеатром снега не было – его вытоптали сотни людей, ожидавших сейчас внутри. Джонс встретил Оппи у дверей и проводил в зал. Тот снял и вручил ему свою знаменитую замшевую шляпу.
Оппенгеймер медленно поднялся на сцену, и толпа, плотно заполнявшая ряды деревянных скамеек, притихла. Тем, кто знал Оппи уже давно, он показался вдруг таким же хрупким, каким был в молодости, когда блистал в Калифорнии. Многим из присутствующих, Джонсу и Моррисону в том числе, пришла мысль, что, возможно, это означает конец проекта.

Оппенгеймер замер на фоне приспущенного звездно-полосатого флага и какое-то время стоял молча. Затем очень тихо, почти шепотом, он начал свою поминальную речь, которая должна была приободрить тысячи сотрудников Лос-Аламоса.
– Три дня назад, когда мир узнал о смерти президента Рузвельта, многие из тех, кто никогда не плачет, плакали; мужчины и женщины, не привыкшие молиться, возносили молитвы Богу. Многие из нас взглянули в будущее с глубокой тревогой; многие из нас ощутили неуверенность в том, что наша работа будет доведена до конца; все мы вдруг вспомнили, насколько это драгоценная вещь – масштаб личности одного человека15.
Нам выпало пережить годы величайшего зла и ужаса. Рузвельт был нашим президентом, нашим главнокомандующим и нашим лидером в самом настоящем, неискаженном значении этого слова. Во всем мире люди взирали на него как на путеводную звезду, видели в нем символ своих надежд на то, что зло этой эпохи никогда не повторится впредь, что огромные жертвы, которые уже принесены и которые еще предстоит принести, станут дорогой к новому миру, более подходящему для обитания человечества. В такие тяжелые времена люди осознают свою беспомощность, свою глубокую зависимость. Чем-то это напоминает средневековье, когда смерть доброго, мудрого и справедливого короля повергала его страну в отчаяние и скорбь.
Затем Оппенгеймер обратился к тексту, который вдохновлял его многие годы.
– В священной книге индусов Бхагавадгите говорится: «Человек – это создание, сущность которого – вера. Что есть его вера, то есть и он». Веру Рузвельта разделяют миллионы мужчин и женщин в каждой стране мира. И это – причина, чтобы сохранить надежду, причина, по которой мы должны посвятить себя надежде на то, что его добрые дела не прервутся с его смертью.
После этих слов люди в зале, ученые и их близкие, поднялись со своих мест и долго стояли так молча, скорбно опустив головы.
Ясности в отношении того, как поступит Трумэн с Манхэттенским проектом, не было, но Оппенгеймер как мог пытался сохранять оптимизм.
– Рузвельт был великим архитектором. Возможно, Трумэн окажется неплохим плотником, – сказал он в этот день своему другу, физику Дэвиду Хокинсу16.
Но Оппенгеймер не был в этом уверен. Наверняка он знал только одно: после нескольких лет интенсивных исследований и миллиардов, потраченных из бюджета, ученые в Лос-Аламосе должны добиться результата, и как можно скорее.
Обратный отсчет:
105 дней
23 АПРЕЛЯ 1945 г.
УЭНДОВЕР, ШТАТ ЮТА
Полковник Пол Тиббетс скорчил гримасу и отодвинул телефонную трубку, из которой доносился разъяренный рев, подальше от уха. Звонили из полиции Солт-Лейк-Сити. В этот уик-энд несколько пилотов из отряда полковника нагрянули в город и прошлись по нему, точно ковбои, пригнавшие скот. Теперь полицейский оглашал длинный список учиненных ими беспорядков – от езды на красный свет и превышения скорости до пьяного дебоша в отеле «Юта» с участием женщин легкого поведения и драки с местными хулиганами.
Тиббетсу оставалось только вздохнуть. Он и его люди слишком долго торчали на этом аэродроме посреди пустыни. 509-й смешанной авиагруппе определенно пора было покинуть Уэндовер и схватиться, наконец, с настоящим врагом.
Полковник заверил полицейского, что совсем скоро они избавят от своего присутствия и полицию, и город. Если же пилотов высшей квалификации упекут за буйный уик-энд, это вряд ли что-то исправит, но уж точно не позволит им внести свой вклад в дело национального масштаба.
Полицейский вынужден был согласиться. Сказав еще пару слов утешения, Тиббетс повесил трубку.
Все последние месяцы напролет полковник подвергал своих подчиненных беспощадным тренировкам, при этом не посвящая в детали предстоящей операции. Пилотам было известно только то, что их готовят к секретному заданию – некоей бомбардировке, которая сможет положить конец войне. И вот его парни готовы, но где же бомба? Этот вопрос не давал Тиббетсу покоя. Он уже с закрытыми глазами мог добраться в Лос-Аламос и обратно, а ему по-прежнему говорили, что ученые все еще «клепают» ее. Эти умники хотят создать совершенное оружие – нет бы остановиться на том, что уже имеют. Похоже, они бесконечно будут улучшать конструкцию, проводить свои тесты, вносить изменения, прежде чем дадут Тиббетсу сбросить эту проклятую штуковину. И конечно, в голове его сидел еще один вопрос: сработает ли новое оружие вообще?
Здесь, в Юте, Тиббетс не только успокаивал копов и доставал ученых из Лос-Аламоса. Он руководил сложной военной операцией высокой секретности с участием сотен пилотов, штурманов, бомбардиров и техников. Только он и еще несколько человек знали о ее истинной цели. Поэтому все рабочие вопросы в 509-й авиагруппе решались через полковника.
Его жена Люси и двое маленьких детей жили в небольшом доме на краю летного поля, но сам он бывал там редко. Задание настолько поглотило его, что игры с детьми и вечерние разговоры с женой остались лишь в воспоминаниях. Такое особое усердие было одной из причин, по которым командование поручило ему возглавить эту работу. Собранный и выносливый, он пришел в Военно-воздушный корпус Армии США за несколько лет до начала войны. Но самое главное, как метко отметил один генерал, Тиббетс был «лучшим, черт его подери, пилотом» во всей армии. Его летный опыт был жизненно важен для этого опасного задания. От пилота, который в итоге должен был полететь, требовалось не только предельно точно сбросить атомную бомбу. После этого ему предстояло идеально выполнить разворот и спикировать, чтобы уклониться от взрывной волны. Любая ошибка – и самолет разорвет на куски.
Если кто и мог проделать такое, то это был он – статный, уверенный в себе красавчик с ямочкой на подбородке. Этот парень с внешностью экранного героя был пилотом бомбардировщика с огромным летным опытом, полученным в реальных боях. В 1942–1943 годах он сопровождал генералов Дуайта Эйзенхауэра и Марка Кларка во время их миссий в Северную Африку. Однажды в Алжире Тиббетс безупречно посадил самолет с Кларком на борту под огнем зенитных пушек и пулеметов.
Тиббетс провел десятки бомбардировок в Северной Африке и Германии. Затем его перевели в Соединенные Штаты, чтобы он возглавил программу испытательных полетов «суперкрепости» B-29. Этот самолет, разработанный корпорацией Boeing, мог летать быстрее и выше, чем его предшественник, «летающая крепость» B-17, и при этом с большей бомбовой нагрузкой. B-29 был способен преодолевать без посадки расстояния в 5 тыс. км – как раз то, что требовалось американским военным, чтобы добраться до Японии. Однако первые испытания бомбардировщика закончились гибелью летчика, и некоторые считали его слишком опасным для полетов.
Не раз доказав свое бесстрашие, Тиббетс ожидал того же и от других пилотов. Будучи решительным командиром, он был еще и перфекционистом, чем сильно раздражал некоторых коллег. Но самого его это не особенно волновало. Пока он здесь главный, «поступать правильно» – значит выполнять его приказы.
Тиббетс родился в городе Квинси, штат Иллинойс, в семье бывшего пехотного капитана, прошедшего Первую мировую, а в мирное время посвятившего себя оптовой торговле конфетами. Именно это обстоятельство послужило причиной увлечения юного Пола Тиббетса авиацией. Свой первый полет он совершил на биплане в возрасте 12 лет благодаря рекламной кампании шоколадного батончика «Бэби Рут». Отец Пола стал региональным дистрибьютором нового продукта и нанял местного пилота, чтобы тот сбросил партию сладостей на толпу людей.
Мальчик прознал о готовящемся трюке и стал упрашивать пилота взять его с собой. Отвечать за сына заказчика пилот не хотел и сперва отказал, но отец все-таки дал согласие на полет. Сияя от счастья, Пол отправился на склад помогать рабочим прикреплять крошечные бумажные парашюты к шоколадкам, чтобы те опускались на землю плавно.
Наконец конфеты погрузили на борт, Тиббетс залез в кабину, уселся в кресло рядом с пилотом и пристегнулся. Взревел мотор, пилот нажал на рычаг дросселя, и самолет взмыл в воздух. Ветер бил мальчику в лицо, но от этого его улыбка становилась только шире. Они быстро вышли на заданную траекторию. Пилот стал кружить над толпой, давая публике возможность получше рассмотреть биплан, а Тиббетс принялся выбрасывать за борт батончики, прямо в толпу. Спустя годы он пошутит, что это была его первая бомбардировка. С того момента, как самолет оторвался от земли, он навсегда заболел небом. «Ничто другое уже не могло меня обрадовать так, как это возбуждение, знакомое каждому летчику»17.
Отец, однако, хотел, чтобы сын стал врачом. Какое-то время Тиббетс посещал Западную военную академию в Северном Альтоне, штат Иллинойс, а в 1933 году поступил в Университет Флориды. После занятий он частенько приходил в аэропорт Гейнсвилл, чтобы полюбоваться самолетами. В какой-то момент он решил, что пришла пора научиться летать самому, и стал брать частные уроки пилотирования по $7 за полчаса в воздухе. Тиббетс оказался прирожденным летчиком и быстро перерос в мастерстве своего инструктора.
После второго курса он перевелся в Университет Цинциннати, чтобы завершить первую ступень своего медицинского образования. Там его приютил друг отца, доктор Альфред Гарри Крам, хирург. По выходным Тиббетс обычно работал санитаром в его госпитале, но, когда выпадали часы досуга, предпочитал проводить их в аэропорту Ланкен, болтаясь без дела в компании пилотов.
Доктор Крам заметил интерес Тиббетса к небу и поддержал его стремление осуществить мечту. Возможно, он сможет сделать карьеру в гражданской авиации? Но Тиббетс хорошо знал, что отец не одобрит этого.
Однако в конце 1936 года все закрутилось само собой. «Хочешь научиться летать?»18 Объявление в журнале Popular Mechanics будто предназначалось именно ему. Летать Тиббетс, правда, уже умел, но его внимание привлекла следующая строка: «Воздушный корпус Армии США ведет набор пилотов». Тиббетс, которому уже исполнился 21 год, на следующий же день отправил почтой заявление и прямо перед тем, как поехать домой на праздники, получил ответ: его включили в программу подготовки. Отныне он – курсант летной школы.
Приехав домой, он тут же выложил родителям, что покидает университет и поступает на военную службу. Отцу эта новость сильно не понравилась.
– Я оплачивал твою учебу, покупал тебе автомобили, давал деньги на гулянки с девушками. Но с этого момента ты обеспечиваешь себя сам. Если тебе не дорога твоя жизнь, поступай, как знаешь. Мне все равно.
Мать Тиббетса, Энола, спокойно дождалась, пока ее муж выговорится, и, когда тот переводил дыхание, произнесла в тишине почти шепотом:
– Пол, если ты действительно хочешь летать, с тобой все будет в порядке.
Это успокоило Тиббетса. Он поступает правильно, и ничего плохого с ним не случится.
Слова матери Тиббетс будет вспоминать каждый раз, попадая в переделку на боевом задании. В тот февральский день 1937 года, когда он впервые отбывал на авиабазу, мать сказала ему напоследок:
– Сынок, когда-нибудь мы будем по-настоящему гордиться тобой.
И с тех пор, вот уже на протяжении восьми лет, он всегда поступал правильно.
После прохождения базового курса летной подготовки на аэродроме Рэндольф-филд в Сан-Антонио, штат Техас, Тиббетса направили в Джорджию, в Форт-Беннинг. Там он встретил Люси Уингейт, миниатюрную красавицу-южанку. Они полюбили друг друга и в 1938 году сыграли свадьбу.

Тиббетс быстро продвигался по службе в Воздушном корпусе, который в 1941 году переименовали в Военно-воздушные силы США. Вскоре после прибытия в июне 1942 года в Европу его назначили командиром эскадрильи 97-й авиагруппы тяжелых бомбардировщиков.
Свое первое боевое крещение Тиббетс получил, выполняя дневную бомбардировку территории оккупированной Франции в августе 1942 года. В общей сложности он совершил 25 боевых вылетов на «летающей крепости» B-17 – бомбардировщике по имени «Красный Гремлин».
При подготовке операции «Факел» по вторжению союзников в Северную Африку Тиббетс успешно доставил из Лондона в Гибралтар генерал-майора Кларка, а спустя несколько недель по тому же маршруту переправил генерал-лейтенанта Эйзенхауэра, главнокомандующего силами союзников.
Мастерство Тиббетса высоко ценил его командир, генерал-майор Джимми Дулиттл, уже ставший армейской легендой. Среди прочего Дулиттл возглавлял дерзкий налет бомбардировщиков на Токио в 1942 году – первую американскую атаку, совершенную вглубь территории острова. По мотивам этой истории позднее был снят фильм «Тридцать секунд над Токио», где Дулиттла сыграл актер Спенсер Трейси.
Когда в феврале 1943 года Тиббетса вызвали к командиру, он решил, что ему опять предстоит везти куда-то очередную штабную шишку. Но вместо этого Дулиттл сообщил ему о приказе генерала Генри «Хэпа» Арнольда, командующего Военно-воздушными силами.
– Генерал Арнольд хочет, чтобы лучший из моих старших офицеров с опытом полетов на B-17 вернулся в Соединенные Штаты. Они там строят новый самолет, B-29, и, похоже, у них куча проблем. Дело прямо для тебя19.
Через месяц Тиббетс прибыл в США и вместе с инженерами Boeing сразу приступил к испытательным полетам. В Аламогордо, штат Нью-Мексико, он должен был помочь одному профессору рассчитать уязвимость B-29 при атаках истребителей. Работа Тиббетса заключалась в том, чтобы проверять теории в условиях имитации боевых действий. B-29, предназначенный для испытаний, должен был быть полностью оснащен оружием и обшит броней, но, когда Тиббетс приступил к работе, он узнал, что самолет будет готов не раньше чем через десять дней. Тогда он решил испытать «скелет» B-29 – без пушек и брони. Машина, ставшая на три тонны легче, поразила Тиббетса легкостью управления и способностью набирать большую высоту. Это он для себя отметил особо.
В марте 1944 года армия создала в Гранд-Айленде, штат Небраска, тренировочную школу для экипажей B-29. Тиббетс стал ее начальником по оперативным вопросам. Это было обдуманное решение: у него было больше часов налета на «суперкрепости», чем у любого другого пилота. Но назначение оказалось недолгим. В сентябре Тиббетса вызвали на секретную встречу в штаб-квартиру Второй воздушной армии США в Колорадо-Спрингс.
Тиббетс ничего не знал о встрече заранее. Ему даже не было известно, кто на ней будет присутствовать. Внутренне собравшись, он вошел в конференц-зал и увидел трех человек. Это были полковник Джон Лансдейл из армейской разведки, капитан военно-морских сил Уильям «Дик» Парсонс, «эксперт по взрывчатым веществам», и профессор Норман Рамзей, физик из Гарварда.
Лансдейл сказал, что хочет задать Тиббетсу несколько вопросов о его военной карьере, однако вскоре они стали касаться его жизни «на гражданке». Некоторые были очень личными. «Похоже на допрос», – мелькнула у Тиббетса мысль. Наконец Лансдейл сказал, что у него остался последний вопрос:
– Вас когда-нибудь подвергали аресту?20
Тиббетс глубоко вздохнул и ответил утвердительно. Когда ему было 19 лет и он учился в колледже, «один любопытный полицейский с фонариком» застукал их с девушкой на заднем сиденье его машины, на парковке в Северном Майами-Бич, штат Флорида. Позднее, впрочем, обвинение было снято. Об этом его проступке все присутствующие уже и так знали – было проведено предварительное расследование. Для них важно было узнать, скажет ли Тиббетс правду. И когда он это сделал, стало ясно, что этот человек им подходит. Затем в беседу вступил генерал Узал Жирар Энт, командующий Второй воздушной армией, и сразу перешел к делу.
Он рассказал Тиббетсу о Манхэттенском проекте, о плане создания бомбы столь мощной, что ее взрывная сила будет равняться «25 тыс. тонн обычной взрывчатки». Тиббетс был выбран для участия в разработке способа доставки атомной бомбы в небо Германии или Японии. Его миссия получила кодовое название «Сильверплейт». Энт предупредил, что, если тот кому-либо проговорится, его отдадут под трибунал.
Тиббетс мог получить все, что сочтет необходимым, – от людей до любых материалов. Если кто-то воспротивится его требованиям, ему достаточно сказать, что запрос делается для операции «Сильверплейт». Это означало неограниченные полномочия.
Для проведения тренировочной программы Тиббетс выбрал аэродром Уэндовер, удаленную базу на границе штатов Юта и Невада. Он начал подбирать в новую авиагруппу людей, припоминая подходящих ребят из экипажей, которые летали с ним в Европе и Северной Африке, а также участвовали в программе переподготовки для B-29.
Первыми в его списке оказались капитан Теодор Ван Кирк по прозвищу «Голландец», бывалый штурман, и майор Томас Фереби, бомбардир, – оба из его экипажа «Красного Гремлина». В те времена Ван Кирк и Фереби, двое молодых парней, любили пропустить стаканчик, зайти в казино или просто пошататься по Лондону, и Тиббетс, бывало, присоединялся к ним.
Фереби прибыл на Уэндовер первым. На боевых вылетах за поражение вражеских целей отвечает бомбардир, и, по мнению Тиббетса, Фереби в этом деле не было равных. Уроженец небольшого городка в Северной Каролине, высокий и статный, он был школьной звездой бейсбола и даже пробовал свои силы в «Бостон Ред Сокс».
Своими усами, протяжным и мягким южным говором этот любитель азартных игр и женщин напоминал героя «Унесенных ветром», воплощенного Реттом Батлером.

Вскоре после Фереби приехал и Ван Кирк. В отличие от своего друга, он уже остепенился. Моложавый, даже похожий на юнца, Ван Кирк женился на девушке из своего родного Нортамберленда в Пенсильвании. В свои 24 года он был заметно скромнее Фереби, но обоих, так же как и их командира, отличало стремление сделать все наилучшим образом. Дальнейший список они составляли уже втроем.
Следующим в нем оказался Джейкоб Безер – крепкий и саркастичный еврейский парень из Балтимора, который учился на инженера в университете Джона Хопкинса. Безер сразу ухватился за предоставленную возможность. Когда Германия напала на Польшу в сентябре 1939 года и развязала Вторую мировую войну, Безер стал упрашивать родителей, чтобы те позволили ему вступить в Королевские военно-воздушные силы Великобритании. Он всей душой ненавидел нацистов. Его родственники во Франции и Германии оказались жертвами безжалостного гитлеровского геноцида. Родители Джейкоба разделяли его чувства, но все же настояли на том, чтобы он закончил учебу. Когда японцы атаковали Пёрл-Харбор, терпение Безера иссякло. На следующий же день он был зачислен в Военно-воздушные силы армии США.
Однако прошло уже три с лишним года, а Безер еще ни разу не был на боевом задании. После прохождения базовой подготовки его направили в Гарвард изучать радары. Эта новая технология приобретала все большее значение, и Безер стал одним из лучших специалистов по радарам.
Безер неоднократно подавал рапорт о переводе в боевую часть, чтобы «отомстить за своих родных в Европе», но каждый раз ему отказывали. Теперь он вынужден был обучать радиолокации новичков. Когда Тиббетс отобрал его в свою команду, тот как раз собирался подавать очередной рапорт.
Точно так же Тиббетс выдернул старшего сержанта Джорджа «Боба» Кэрона, стрелка. Когда Кэрон добрался до Уэндовера, затерянного в пыльной пустыне примерно в 200 км к западу от Солт-Лейк-Сити, его униформа представляла собой жалкое зрелище, а воротничок в нарушение правил был расстегнут. Пока его с пристрастием досматривал военный патруль, раздался знакомый голос:
– Боб, неужто это ты?21
Через мгновение Тиббетс уже жал ему руку. Лицо Кэрона расплылось в улыбке, а патруль замер по стойке смирно. Командир тут же отвел Кэрона к себе и стал посвящать в нюансы предстоящей им работы.
– Боб, мне нужен человек, который знает свое дело и сможет обучить других. И при этом будет держать рот на замке, – сказал Тиббетс22.
– Полковник, никто не узнает, что я вообще здесь, – ответил Кэрон.
Выбор пал также на капитана Роберта Элвина Льюиса, дерзкого летчика, уроженца Бруклина. Тиббетс был инструктором Льюиса, когда тот переучивался на B-29. Если Тиббетс был Джо Ди Маджо среди пилотов, то Льюис был Тедом Уильямсом23. Лучшим военным летчиком Льюис считал себя, и многие разделяли его мнение.
К тому времени, когда набралось уже достаточно людей, чтобы укомплектовать дюжину экипажей, в распоряжении Тиббетса были лучшие пилоты, штурманы и бортинженеры армии США. Важнейшими из качеств этих парней Тиббетс считал верность и умение хранить тайну. Он готов был терпеть любые их выходки до тех пор, пока обеспечивалась секретность операции.
На первом же инструктаже 509-й авиагруппы, состоявшемся в сентябре 1944 года, он особо подчеркнул:
– Вы ни с кем не должны обсуждать, где вы, кто вы и чем занимаетесь. Ни с женой, ни с матерью, ни с сестрой, ни с подружками, ни с кем бы то ни было еще24.
В подтверждение серьезности своих слов он отправил нескольких не в меру болтливых парней служить на Аляску.
Экипажи Тиббетса обучались, анализировали и тренировались уже долгие месяцы. Чтобы хоть как-то заглушить затянувшееся ожидание, они с головой уходили то в работу, то в развлечения. Наступила весна, а они по-прежнему сходили с ума в этом Уэндовере. Пора было двигаться дальше.
Тем временем командование готовило новый плацдарм для 509-й авиагруппы на острове Тиниан – крошечном, но стратегически важном клочке суши в Тихом океане, в 2500 км к югу от Токио. Этот остров, захваченный американскими военными в июле 1944 года, стал ключевой авиабазой. Тиниан идеально подходил для нанесения бомбардировщиками B-29 ударов по японским городам, а морем можно было легко доставлять на остров все необходимое.
И Тиббетс решил покончить с ожиданием. В один прекрасный день он набрал телефонный номер штаб-квартиры ВВС в Вашингтоне, произнес: «Сильверплейт» – и доложил, что 509-я авиагруппа готова выступать. Процесс был запущен. Передислокация должна была занять несколько недель. 26 апреля они двинутся на запад по Западно-Тихоокеанской железной дороге, чтобы добраться до Сиэтла. Там бо́льшая часть наземных служб сядет на корабль и отправится к острову Тиниан. Чуть позже вылетят и сами B-29.
Тиббетс приступил к выполнению плана, но вскоре ему позвонил адъютант генерала Гровса и сообщил, что он должен немедленно прибыть в Вашингтон. «Генерал недоволен», – скупо добавил адъютант, и Тиббетс отправился в путь.
Он еще не успел переступить порог кабинета, как Гровс начал на него орать. Какого черта полковник приказал отправить 509-ю? Начальник проекта он, Гровс, разве это неясно? Это равносильно неподчинению.
Тиббетс спокойно выслушал ругательства Гровса. Он отлично понимал, почему генерал устраивает ему разнос. Гровс хотел поставить его на место. Об отправке 509-й Тиббетсу следовало сначала доложить ему. Но, когда генерал закончил свою тираду, он сделал именно то, чего Тиббетс от него ожидал: расплылся в улыбке и хлопнул его по плечу.
– Черт возьми, однако вы заставили нас шевелиться, – сказал он. – Теперь нас уже не остановят25.
Тиббетсу оставалось только надеяться, что генерал прав. Ему просто надоело ждать, пока весь мир сражается.
Обратный отсчет:
104 дня
24 АПРЕЛЯ 1945 г.
АРХИПЕЛАГ ОКИНАВА, ЯПОНИЯ
Стоя на капитанском мостике эсминца ВМС США, Дрейпер Кауфман рассматривал в бинокль море, остров и небо над ним. По направлению к эсминцу мчалась девятиметровая фанерная лодка – неприметное суденышко, одно из тех, на которых ходили американские элитные команды водолазов-подрывников. Сейчас они возвращались с очередного разведывательного задания.
Небо содрогалось от грохота артиллерии: снаряды вылетали в сторону Окинавы и разрывались вдалеке дымными облаками.
Со стороны острова тоже что-то надвигалось. Кауфман перевел взгляд повыше и увидел на горизонте нечто напоминающее стаю птиц. Это приближались волны японской авиации, грозившие захлестнуть американский флот.
– Камикадзе, – пробормотал Кауфман26.
Он уже успел повоевать в самых жестоких боях на Тихом океане: в сражениях за Сайпан, Гуам, Иводзиму. Он погружался в океан вместе со своими водолазами и взрывал минные заграждения, установленные для уничтожения американцев при высадках на дальние острова, на которых окопались японцы.
Здесь, на Окинаве, бои длились уже почти месяц, и казалось, что конца им не будет. Кауфман ясно понимал: прежние кампании были всего лишь разминкой перед этой. Окинава оказалась чертовски крепким орешком.
Этот холмистый остров, покрытый густым кустарником и деревьями, испещренный окопами и усеянный бункерами, защищали десятки тысяч японцев, полных решимости стоять насмерть. Враг, в рядах которого было немало новобранцев, даже не помышлял о капитуляции.
Сколько времени еще понадобится союзникам, чтобы захватить это богом забытое место? И когда это все-таки случится, победу праздновать все равно будет рано. Во всяком случае, в ближайшее время. Кауфман это прекрасно понимал.
Следующим шагом после Окинавы должно было стать вторжение на внутреннюю территорию Японии. Дата операции еще не была назначена, но военное командование США уже открыто заявляло о ней в газетах, готовя общественное мнение к неизбежным ужасам и кровопролитию.
Неделей раньше генерал Джозеф Стилуэлл, командующий американскими частями в Китае, Бирме и Индии, заявил, что, несмотря на уничтожение всех японcких военно-морских сил на Тихом океане, «враг сильнее, чем в начале войны» и американским частям предстоит столкнуться с «отчаянным сопротивлением»27.
Армия призывала в свои ряды все больше американцев и готовила их к вторжению. За месяц до своей смерти Рузвельт заявил, что «крупнейшая мобилизация в вооруженные силы»28 в истории США завершится до конца июня. Призыв коснулся всех: и мужчин старшего возраста, и вышедших в отставку военных, и военнообязанных, «получивших отсрочку», среди которых были ученые, фермеры и даже монахи, – все получали повестки, чтобы армия могла возместить крупные потери в живой силе.
Кауфман был всей душой предан военному флоту и полон решимости служить своей стране. Он умел решать проблемы и всегда оставался оптимистом. Но в тот день, находясь на борту эсминца «Гилмер» и видя, как приближаются самолеты, пилотируемые смертниками-камикадзе, ему предстояло проверить свой оптимизм на прочность.
Кауфман спустился на нижнюю палубу и с улыбкой встретил причаливших к борту водолазов-подрывников.
– Отличная работа! – прокричал он сквозь грохот пушек и треск пулеметов. – Лучше бы мне было нырнуть с вами, чем торчать на этом мостике.
Подчиненные знали, что он говорит буквально. Будучи офицером-практиком, он нередко отправлялся вместе с ними на рискованные задания.
Кауфман привык воспитывать личным примером. Этому он научился у своего отца, тоже морского офицера. Старик Джеймс Кауфман уже дослужился до адмирала, и Дрейпер твердо решил пойти по его стопам.
Однако, хотя он и был сыном адмирала, его армейская карьера была мало похожа на приятное путешествие. Кауфмана приняли в академию Военно-морских сил США, но по окончании учебы в 1933 году из-за слабого зрения не допустили к офицерской службе. Вместо этого ему пришлось работать в нью-йоркской пароходной компании. После того как в сентябре 1939 года Германия вторглась в Польшу, Европу охватила война. К весне 1940 года Франция и Англия отчаянно пытались остановить нацистский блицкриг. И Кауфман тоже хотел выполнять свой долг. Поэтому он бросил работу и вступил в Американский добровольческий корпус скорой помощи во Франции. Этот поступок шокировал его семью. Родные переживали за безопасность Дрейпера. Он так объяснил им свое решение в письме: «Я думаю, бывают времена, когда за некоторые вещи нужно драться, даже если в этот момент кажется, что это не в твоих личных интересах». Но вскоре после прибытия во Францию Кауфман оказался в плену у немцев. Спустя несколько недель Франция пала.
Кауфман был американцем, и немцы решили отпустить его, но с условием, что он отправится домой. Если же попадется снова, то будет отвечать по законам военного времени. Кауфман пересек испанскую границу и сразу отправился в Англию. Эскадры самолетов люфтваффе каждую ночь бомбили Лондон. Рушились дома; целые кварталы были охвачены пожарами. Великобритания оставалась единственной страной в Европе, которая все еще противостояла Гитлеру. Вместе с тысячами британцев Кауфман слушал по радио пламенные речи премьер-министра Черчилля, которые давали народу надежду в момент отчаяния.
Дрейпер Кауфман и не подумал уехать домой. Он записался в Королевский военно-морской добровольческий резерв и научился обезвреживать мины. В этом деле он добился таких успехов, что вскоре стал старшим офицером по разминированию. В ноябре 1941 года адмирал Честер Нимиц попросил Кауфмана создать школу разминирования для ВМС США. И вот спустя почти десятилетие после окончания Военно-морской академии Кауфман наконец стал офицером флота.
Об атаке на Пёрл-Харбор он узнал, набирая рекрутов для школы разминирования. Пришлось ускориться. Вербовка кадров, выстраивание учебного процесса, руководство школой в пригороде Вашингтона – время настало беспокойное. Дни он проводил в кабинетах и учебных классах, а если выдавался свободный вечер, то делил его с Пегги Такерман, лучшей подругой своей младшей сестры. Они были знакомы не первый год, поэтому и сыграли свадьбу, прежде чем он отправился с группой своих учеников на базу в Форт-Пирс во Флориде, где его люди могли бы тренироваться в условиях Атлантического океана.

Именно там были сформированы команды водолазов-подрывников. Сначала Кауфман обучал их обезвреживать бомбы и мины на суше, после чего отправлял в море. Конечной целью было обезвреживание искусственных заграждений и мин, которые топили боевые корабли и десантные суда, доставлявшие войска к месту сражения.
Опыт Кауфмана привлек внимание адмирала Ричмонда Тернера, командующего морским десантом на Тихом океане. Удары с моря стали важнейшей частью стратегии США в войне против Японии. Американские военные разработали тактику «прыжков по островам», захватывая один за другим ключевые острова и укрепляясь на них, пока основная территория Японии не оказалась в пределах досягаемости бомбардировщиков. Прочно удерживаемые острова американцы обходили вдоль береговой линии в поисках слабых мест обороны противника.
В ходе боев возникли проблемы. Хотя наступления планировались до мельчайших деталей, десантные операции оставались рискованными. После продолжительных обстрелов врага с линкоров и авианосцев наступала очередь десантных судов, которые доставляли войска и боевую технику. Они выдвигались в нескольких километрах от берега и шли тщательно рассчитанными эшелонами к намеченным точкам высадки. По мере приближения к берегу, особенно на мелководье, десантным командам приходилось не только выдерживать встречный огонь, но и преодолевать естественные и искусственные препятствия: рифы, деревянные сваи, заградительные мины и фугасы.
Первые десантные операции обошлись американцам в тысячи жизней. Офицеры понятия не имели, какая на месте высадки глубина и есть ли на мелководье заграждения. Стало ясно, что здесь необходима разведка. Каким-то образом нужно было исследовать дно на подходах к берегу, чтобы устранять или обходить подводные препятствия.
Здесь-то и вступал в игру элитный отряд водолазов-подрывников Кауфмана.
Подводники-новобранцы проходили изнурительную тренировочную программу, включавшую шесть недель физических испытаний. Первая, «адская», неделя была самой тяжелой – семь дней непрерывных физических нагрузок с короткими перерывами на сон и еду. Их униформа во время заданий больше походила на пляжный наряд: плавки, защитные очки и ласты, которые, кроме прочего, защищали ступни от ядовитых кораллов. К рукам и ногам крепились ножи, взрывные комплекты и специальные пластины с водостойкими карандашами для создания подробных карт под водой. Они покрывали тела жирной голубовато-серой краской на алюминиевой основе для маскировки и защиты от холодной воды. «Чтобы стать "амфибиями", нам требовалась хорошая физическая форма, ясный ум и боевой дух. Иначе бы мы просто не выдержали этот курс. Ведь мы воевали как есть, голышом», – вспоминал старшина электриков Гарольд Ледиен29.
Их небольшие десантные шлюпы были сделаны из фанеры; на каждом имелась надувная резиновая лодка, чтобы доставлять на берег все необходимое, а после операции подбирать пловцов. Но, несмотря на кажущуюся несерьезность экипировки, к тому времени, когда подводники отправились на Окинаву, они уже доказали свою ценность. Операция по вторжению стала во многом зависеть от них.
Кауфман руководил 12 командами на Окинаве – крупнейшей группе островов архипелага Рюкю, в который входили также острова Керама и Иэдзима. В каждой команде было по 100 человек плюс небольшой штаб. Перед началом наступления водолазы проделали огромную работу. Нищая, густо населенная крестьянами Окинава была выбрана по единственной причине: она находилась достаточно близко к врагу. Окинаву и самый южный из основных островов Японии, Кюсю, разделяло чуть больше 500 км. Проще говоря, это был лучший плацдарм для вторжения.
Команды Кауфмана должны были расчистить для него путь.
При помощи взрывов водолазы прорубали судоходные каналы в коралловых рифах. Однажды, чтобы проделать канал 9 м шириной и 90 м длиной, который бы позволил колесному транспорту добираться до берега во время отлива, им пришлось задействовать 16 тонн взрывчатки. Взрыв оказался настолько мощным, что на некоторых американских кораблях решили, что их атакуют.
В другом месте высадки команда водолазов обнаружила 3100 заостренных деревянных кольев, переплетенных между собой колючей проволокой, к которым вдобавок крепились мины. Это заграждение было сооружено на коралловом рифе на глубине около 2 м под водой. И пока американские канонерки отвлекали внимание врага, ведя огонь над головами водолазов Кауфмана, те закрепили на кольях взрывчатку и разом уничтожили преграду.
Другая разведгруппа нашла 260 крошечных посудин, спрятанных в пещере. Это были «лодки смертников», которые нагружали взрывчаткой и под управлением морских камикадзе направляли к американским кораблям. Кауфман приказал взорвать и их.
Параллельно с подрывными работами люди Кауфмана вели разметку глубин на рифах и подмечали лучшие места для высадки на берег. Будучи около 100 км в длину и 16 км в ширину, остров Окинава имел десятки километров береговой линии. Всякий раз, когда готовилась очередная армейская или флотская высадка на новом месте, обращались к Кауфману.
1 апреля 180 тыс. солдат и морских пехотинцев высадились на Окинаве.
Водолазы Кауфмана понадобились и во время высадки на Иэдзиму 16 апреля. Для его людей это была обычная работа, но, когда Кауфман позднее слышал название этого острова, каждый раз он вспоминал о своем друге Эрни.
Эрни Пайл, легендарный военный корреспондент, был убит на Иэдзиме 18 апреля выстрелом снайпера. Пайл прошел вместе с солдатами пол-Европы и совсем недавно прибыл на Тихий океан. Он хотел сделать очерк о командах Кауфмана. Это «наполовину рыбы, наполовину психи», метко написал о них Пайл, но Кауфман попросил его притормозить публикацию. Японцы тоже читали газеты, и водолазы могли стать легкой добычей в море, если бы японские стрелки поняли, что за ними надо следить.
– Позволь объяснить тебе это так, – сказал Кауфман Пайлу. – Я что-то вроде менеджера бейсбольной команды, который выиграл десять матчей подряд в одной и той же грязной рубахе, и теперь не собирается ее снимать, пока не проиграет. Как бы она ни воняла30.
Пайл покачал головой.
– Да это самый плохой аргумент против свободы прессы в США из всех, что я слышал31.
Кауфман понимал, почему Пайл так торопится написать о его водолазах-подрывниках. Дело было не только в сенсации. Пайл действительно хотел, чтобы эти парни получили «признание американского народа, которое они заслужили».
Известие о смерти Пайла потрясло Кауфмана и многих других, кто его знал. Сначала Рузвельт, теперь Эрни. Не говоря уже о тех жертвах, которые ежедневно приносились на алтарь войны.
Итак, Кауфман убедился, что все поднялись на борт эсминца. Он дал команду перекусить и отдохнуть. Бои усиливались, и впереди их наверняка ждали новые разведзадания, новые залпы вражеских орудий, новые атаки камикадзе. Годы войны позади. Годы войны впереди. Со всех сторон их окружала смерть. Смерть без конца.
В тот момент Кауфман не знал ни о Лос-Аламосе, ни о мощной бомбе, которую там создавали. Он знал только то, что японцы будут биться до последнего солдата, а после Окинавы их ждет следующая цель. Самая крупная. Самая кровавая.
И если сейчас Окинава кажется адом, то впереди будет кое-что пострашнее.
Обратный отсчет:
103 дня
25 АПРЕЛЯ 1945 г.
ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ
Гарри Трумэн стал президентом всего 12 дней назад, но уже успел показать свой особый стиль работы. При Рузвельте совещания Кабинета затягивались надолго, поскольку тот привык потчевать свою команду нескончаемыми историями. Трумэн же предпочитал деловой подход, быстро улаживая вопросы, переходя от одного пункта повестки к следующему.
– Все, что он говорил, касалось конечных решений, – отметил член Кабинета Генри Уоллес, которого Трумэн когда-то сменил в должности вице-президента, а сейчас оставил министром торговли, как и при Рузвельте. Правда, затем Уоллес добавил двусмысленный комплимент: – Порой даже казалось, что он спешит принять решение прежде, чем его обдумать32.
Однако впереди его ждала совсем другая встреча. Решение, которое Трумэну предстояло принять по ее результатам, обещало стать самым трудным в его карьере, да и в карьере любого президента. Накануне Трумэн получил письмо от военного министра Стимсона: «Я полагаю, нам крайне важно как можно скорее поговорить по вопросу особой секретности». Далее Стимсон напоминал ему о короткой вечерней беседе после президентской присяги. Теперь он хотел посвятить его в подробности: «Думаю, вам следует узнать об этом безотлагательно».
Прочитав письмо, Трумэн оставил под ним распоряжение для своей команды: «Включить в список на завтра, среду, 25-го».
Еще год назад мало кто мог помыслить, что Трумэн станет вице-президентом, а уж тем более заменит Рузвельта в качестве главнокомандующего. Когда летом 1944 года Рузвельт пошел на четвертый срок, лидеры Демократической партии постарались не допустить Генри Уоллеса на должность вице-президента. Он был слишком интеллектуален, а его взгляды – слишком левыми. И, поскольку здоровье Рузвельта ухудшалось, они опасались, что в конечном счете Уоллес окажется в его кресле до конца президентского срока. Но кто сможет подвинуть Уоллеса? Несмотря на свое слабое здоровье, Рузвельт отказывался от мысли, что страной может руководить кто-то другой.
Пока президент продолжал игнорировать эту проблему, лидеры партий перебирали возможных кандидатов. Имелся Джеймс Бирнс, бывший сенатор и судья Верховного суда, которого Рузвельт убедил оставить юстицию, чтобы возглавить Управление военной мобилизации. Трумэн согласился выступить с речью на предстоящем съезде демократов в поддержку кандидатуры Бирнса. Баллотировался также лидер сенатского большинства Олбен Баркли. Но Уоллеса все это ничуть не беспокоило. Опрос института Гэллапа в июле 1944 года показал, что предложение Трумэна поддержали лишь 2 % избирателей.
Сам Трумэн, младший сенатор из Миссури, был весьма симпатичным человеком – умным, трудолюбивым, общительным. При росте 175 см он отличался решительным характером, говорил прямо, любил крепкое словцо и преуспевал на ухабистом политическом поприще. Его карьера была, мягко говоря, извилистой. Фермер, кассир в банке, агент по продажам, торговец галантереей (последнее предприятие загнало его в немалые долги). В молодости он служил офицером-артиллеристом и был отмечен наградой как ветеран Первой мировой.
В 1922 году Трумэн разорился и остался без работы33. Неизвестно что бы с ним сталось, если бы не бывший сослуживец Джим Пендергаст. Дядя Джима, Том Пендергаст, был видным политиком от Демократической партии в Канзас-Сити, и ему срочно требовался кандидат на должность судьи в округ Джексон – по сути, его представитель в этом округе.
Пендергаста считали коррупционером, а Трумэн умел произвести благоприятное впечатление. Он сделал акцент на честности, дав клятву не украсть ни цента, пообещал заасфальтировать грунтовые дороги и в результате выиграл с перевесом чуть менее чем в 300 голосов. Так в 38 лет он начал карьеру политика.
Его следующий шаг по политической лестнице может показаться неправдоподобным. В 1934 году в американском сенате освободилось место от штата Миссури. Пендергаст сделал предложения трем кандидатам, но все они отказались. Время истекало. В сенате уже заседал один человек от Миссури, но он был из Сент-Луиса, а Пендергасту нужен был свой сенатор, который бы защищал интересы его организации на западе штата, в Канзас-Сити.
Когда ребята Пендергаста обратились к Трумэну, он тут же назвал им причины, по которым их предложение не имело смысла:
– Я никому не известен и у меня нет денег.
Люди Пендергаста обещали поддержать его финансово и организационно. Трумэн понял, что ему выпал шанс.
Он поднял свой послужной список и сделал ставку на решенную им проблему дорог. Как сказал школьный учитель Трумэна, «этот парень вытащил округ Джексон из грязи». Его предвыборная кампания «Поддержим Рузвельта» была простой и понятной, но значила для людей очень много: шел второй год «Нового курса»34. А самое главное, его поддерживал политический аппарат в Канзас-Сити. Когда он выиграл внутрипартийные выборы, что обеспечило его избрание в демократическом штате Миссури, газета St. Louis Post-Dispatch заклеймила его «посыльным Пендергаста».
Однако он сумел привлечь к себе внимание в качестве председателя специального сенатского комитета по наблюдению за ходом Национальной оборонной программы, почти сразу получившего известность как «комитет Трумэна». Работа комитета заключалась в расследовании нарушений при заключении контрактов по оборонным заказам.
В июле 1944 года он и представить себе не мог, что будет работать бок о бок с Рузвельтом. Совершенно точно, что и Рузвельт не помышлял об этом. Как раз тогда он как-то сказал в разговоре:
– Я едва знаю Трумэна. Да, он бывал здесь несколько раз, но не произвел на меня особого впечатления.
Однако у влиятельных лиц правящей партии на его счет имелись другие соображения. Когда они внимательно изучили круг потенциальных кандидатов, оказалось, что у каждого полно «скелетов в шкафу». Чем выгодно отличался на их фоне Трумэн? Откровенно говоря, лидеры демократов просто полагали, что его кандидатура на роль вице-президента меньше других способна навредить Рузвельту на национальных выборах.
Трумэн несколько раз противился попыткам вовлечь его в предвыборную гонку. В конце концов он объяснил причину своего упрямства: согласно платежной ведомости, его жена Бесс получала официальное жалованье в Сенате в размере $4500 в год. Трумэн был уверен – и оказался прав, – что это всплывет, если его внесут кандидатом на пост вице-президента.
Трумэну было всего шесть лет, когда в воскресной школе Индепенденса, штат Миссури, он впервые увидел Элизабет «Бесс» Уоллес. Малыш Гарри был сражен наповал голубоглазой девочкой со светлыми волосами. Ему понадобилось пять лет, чтобы набраться храбрости и впервые заговорить с ней, хотя они вместе ходили уже в четвертый класс.
Бесс была единственной девушкой, за которой ему довелось ухаживать. Когда им было по 20, в отношении Бесс он проявлял такую же настойчивость, как и в любых других своих предприятиях, но, несмотря на это, она отвергла его предложение. И только в 1919 году, когда 35-летний Трумэн вернулся из Франции, с войны, они поженились.
На протяжении всей их совместной жизни он обсуждал с женой большинство вопросов, как личных, так и политических. Бесс даже получила от него прозвище – «Босс». Маргарет, их единственная дочь, рассказывала, что, когда ее отец выступал перед публикой, он всегда смотрел на Бесс, ожидая ее одобрения35.
Поэтому можно сказать, что она действительно выполняла работу, числясь в штате Сената. Бесс была доверенным советником и главным спичрайтером Трумэна. Она напрямую высказывала мужу все свои соображения. Правда, одной из немногих сфер, где она не могла оказать на него влияния, была его склонность к ругательствам.
Трумэн любил вспоминать историю про то, как в одной из своих речей он несколько раз использовал слово «навоз». Во время этой речи их друг наклонился к Бесс и сказал:
– Думаю, вам стоило бы подсказать Гарри какое-нибудь более пристойное слово.
На что Бесс ответила:
– У меня ушли годы на то, чтобы заставить его говорить «навоз»36.
Это была хорошая шутка, но Трумэн понимал, что он вряд ли сможет ею отделаться, когда люди узнают, что его жена сидит на сенатском окладе.
Однако опасения оказались напрасными. В день открытия съезда Роберт Ханнеган, председатель Национального комитета Демократической партии, пригласил Трумэна в свои апартаменты в чикагском отеле. Партийные лидеры решили дать ему возможность самому услышать телефонный разговор Ханнегана с Рузвельтом, который в тот момент находился в Сан-Диего.
– Боб, – спросил Рузвельт, – вы уже договорились с тем парнем?
– Нет, – ответил Ханнеган, – он самый упрямый осел в Миссури, с которым я имел дело.
– Отлично. Тогда скажите сенатору, что, если он хочет развалить Демократическую партию в разгар войны, вся ответственность за это ляжет на него, – ответил президент37.
Трумэн немедленно взял трубку и после того, как выразил свою озабоченность в последний раз, сказал:
– Я всегда выполнял приказы главнокомандующего. Выполню и этот.
Рузвельт тут же словно забыл о новом кандидате. После их вступления в должность в январе 1945 года он ни разу не допустил своего вице-президента к дискуссиям на высшем уровне, особенно в вопросах подготовки и осуществления военных планов Америки в Европе и на Тихом океане.
Но все это осталось в прошлом. Сейчас был полдень 25 апреля, Трумэн сидел в президентском кресле, а в Овальный кабинет к нему вошел министр обороны Стимсон. Он вручил президенту краткую, отпечатанную на машинке докладную записку и подождал, пока Трумэн прочтет ее. Первое же предложение было как удар в лоб. «В течение четырех месяцев мы, вероятно, закончим создание самого грозного оружия в истории человечества – бомбы, способной уничтожить целый город».
В записке говорилось, что разработка оружия ведется в сотрудничестве с Великобританией, но при этом только Соединенные Штаты контролируют все ресурсы, необходимые для его создания и последующего применения. «Ни одна другая страна не сможет достичь этого в ближайшие годы».
Однако далее сообщалось, что, несомненно, через несколько лет у ряда стран, начиная с Советского Союза, появятся необходимые технологии. В самом конце Стимсон делал заключение: «Мир в своем нынешнем состоянии нравственного и технического развития, в конечном счете окажется во власти такого оружия. Другими словами, современная цивилизация может быть полностью уничтожена».
Пока Трумэн читал, через боковой вход по подземным коридорам в Белый дом провели генерал-майора армии Лесли Гровса. Он вошел в Овальный кабинет сразу, как только президент закончил читать докладную записку. В Пентагоне тщательно подготовили эту встречу. Если бы репортеры увидели Стимсона и Гровса, входящими вместе, это бы породило волну домыслов.
Уже в момент своего рождения в 1867 году Генри Стимсон был обречен стать представителем истеблишмента Восточного побережья. Выпускник Академии Филлипса в Эндовере, Йеля и Школы права Гарвардского университета, он стал военным министром еще при президенте Уильяме Говарде Тафте. В 1929 году Герберт Гувер назначил его государственным секретарем. Именно на этом посту он закрыл подразделение госдепартамента, занимавшееся дешифровкой дипломатической корреспонденции, произнеся свою знаменитую фразу: «Джентльмены не читают чужих писем».
В 1940 году он снова возглавил военное ведомство, а через год узнал о разработке атомной бомбы. В рамках Манхэттенского проекта Стимсону было поручено организовать так называемый комитет S-1.
Человеку, который сейчас вводил Трумэна в курс дела, еще не так давно, в июне 1943 года, приходилось держаться от него подальше. Тогда комитет Трумэна разнюхал кое-что и начал задавать лишние вопросы насчет оборонного проекта в городе Паско, штат Вашингтон. Стимсону пришлось лично позвонить сенатору Трумэну.
– Я хорошо осведомлен по этому вопросу. Во всем мире есть только два или три человека, которые вообще о нем знают… Все это часть очень важного секретного проекта.
Трумэн сразу уловил суть дела.
– Я понял ситуацию, господин министр. Можете больше ничего не говорить. Если вы лично заверяете, мне этого достаточно.

Теперь, в возрасте 77 лет, Стимсон выглядел уже не таким крепким, как когда-то. Будучи единственным республиканцем в кабинете Рузвельта, он, как казалось, органичнее бы смотрелся в XIX веке, нежели в двадцатом. Щегольские усы, прямой пробор посередине, хронометр на золотой цепочке в кармашке жилета. Несмотря на все свои почетные титулы и значимый пост, он предпочитал, чтобы к нему обращались не иначе как «полковник Стимсон» – в память о днях службы артиллерийским офицером во Франции во время Первой мировой войны38. Однако при этом никто не считал его пережитком прошлого. Стимсон продолжал оставаться весьма уважаемым и влиятельным человеком в Вашингтоне.
Генерал Гровс, находившийся здесь же, в Овальном кабинете, возглавил Манхэттенский проект в 1942 году, на этапе производства. Это был подходящий человек для такой работы. При росте 183 см он весил свыше 110 кг и выглядел довольно внушительно. Усы щеточкой дополняли его устрашающий вид. Гровс исполнял обязанности, опираясь на свои «природные качества, которые вы можете называть склонностью к деспотизму, властолюбием, наглостью, самонадеянностью или как вам заблагорассудится, но именно они позволили держать все под жестким контролем»39.
Семья Гровса эмигрировала в Америку за восемь поколений до его рождения. Питер Гровс, его прапрадед, принимал участие в Американской революции. Свои ранние годы Лесли Гровс провел на военных базах, мотаясь по всей стране вместе с отцом, армейским капелланом. Он закончил Военную академию в Вест-Пойнте четвертым по успеваемости среди сокурсников.
Гровс делал карьеру в Корпусе военных инженеров армии США и уже курировал до этого один крупный проект – строительство Пентагона в 1941–1942 гг. На тот момент это было крупнейшее офисное здание в мире, которое обошлось бюджету в $31 млн. Здание покрывало собой более 13 гектаров земли, площадь его помещений составляла 557 тыс. кв. м, а две парковки вмещали до 8 тыс. автомобилей.
Люди, работавшие под началом Гровса, описывали его как человека безжалостного. Один из его инженеров сказал, что при общении с ним «в мозгу будто включался сигнал тревоги»40. Он отдавал приказы даже офицерам более старшим по чину. Некоторые называли его хулиганом, но он смог заставить военное министерство построить новую штаб-квартиру менее чем за полтора года.

Однако Пентагон, несмотря на свои размеры, померк на фоне Манхэттенского проекта. Создание атомной бомбы оказалось дьявольски сложным процессом. Прежде всего страна должна была научиться производить ядерное топливо. Затем Гровсу предстояло выяснить, как безопасно запустить процесс деления атомного ядра и вызвать цепную реакцию в нужный момент и в нужном месте. И все это требовалось провернуть в условиях полной секретности.
К апрелю 1945 года над проектом работали более 125 тыс. мужчин и женщин по всей территории Соединенных Штатов. Гровсу пришлось следить за тем, чтобы ни малейшего намека на столь масштабное предприятие не просочилось за его пределы. Информацию следовало держать в тайне и от широкой публики, и от множества любителей сплетен среди военных.
Своей нынешней работой Гровс был в некотором смысле обязан ненависти, которую Адольф Гитлер питал к евреям. В 1933 году, когда тот пришел к власти в Германии, нацистские гонения на евреев заставили бежать из страны сотни ведущих ученых, профессоров и исследователей.
Физик Лео Силард из Берлинского университета нашел убежище в Лондоне, где его осенила поистине фантастическая идея. Он предположил, что расщепление атома – мельчайшей из частиц, образующих химические элементы, – приведет к цепной реакции, которая «высвободит энергию в промышленных масштабах». Это позволило бы начинить атомную бомбу, которая была предсказана в книге Герберта Уэллса «Освобожденный мир».
Спустя пять лет группа немецких ученых подтвердила предположение Силарда, расщепив атомы урана путем их бомбардировки нейтронами. Высвободившейся в результате процесса деления ядра энергии было достаточно для создания бомбы. Но предстояло пройти еще очень большой путь от лабораторных исследований до реального поля боя.
Силард, который стал преподавателем Колумбийского университета в Нью-Йорке, и его коллега-физик Энрико Ферми доказали, что уран является элементом, наиболее подходящим для создания цепной реакции. Силард опасался, что, если немецкие ученые создадут атомную бомбу, Гитлер использует ее для достижения своей цели – мирового господства арийской расы.
Но как предупредить лидеров свободного мира об этой угрозе? Силард обратился за советом к своему старому преподавателю, тоже иммигранту, которого звали Альберт Эйнштейн.
К концу 1930-х годов этот физик германского происхождения был самым известным в мире ученым. Его имя стало синонимом слова «гений». Эйнштейн, удостоенный Нобелевской премии в 1921 году, разработал новаторские теории, которые заставили пересмотреть традиционное понимание времени, пространства, материи, энергии и гравитации. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Эйнштейн находился с визитом в Соединенных Штатах. Будучи евреем, он решил остаться в Америке и получил должность в новом Институте перспективных исследований в Принстоне.
Теперь Эйнштейн взялся решить вопрос, мучивший Силарда. В письме от 2 августа 1939 года он сообщил президенту Рузвельту следующее: «Одна бомба такого типа, доставленная на лодке в порт и взорванная там, вполне может разрушить весь порт вместе с прилегающими территориями»41.
Эйнштейн проинформировал Рузвельта, что ученые в Америке и Британии уже проводят ядерные исследования, но, по некоторым признакам, Германия делает то же самое. «Мне стало известно, что Германия в настоящее время прекратила продажу урана, добытого в шахтах на территории захваченной Чехословакии». Он отметил также, что сын одного высокопоставленного немецкого чиновника стал куратором Института кайзера Вильгельма в Берлине, где в тот момент воспроизводились американские опыты с ураном.
Рузвельт серьезно отнесся к предупреждению Эйнштейна и организовал собственную «цепную реакцию». Президент учредил Консультативный комитет по урану, который должен был накапливать радиоактивные материалы для текущих исследований и разработок. Деятельность комитета оставалась довольно вялой вплоть до марта 1941 года, когда Черчилль попросил Рузвельта отдать ядерной программе «высший приоритет». Британцы активно проводили свои исследования под руководством физика Нильса Бора, но их лаборатории постоянно подвергались атакам немцев. В результате Консультативный комитет получил кодовое название S-1 и перешел под начало Гровса.

Одним из первых, кого Гровс привлек к работе, стал Оппенгеймер в роли научного руководителя. Ведущие ученые были рассеяны по всей стране, и Гровс решил собрать их на специальных объектах, где они смогли бы совместно вести разработку оружия.
Основной объем работ, согласно его плану, ложился на три объекта под кодовыми названиями X, Y и W. Каждый из них должен был специализироваться на отдельном направлении. Сами секретные базы предстояло создать с нуля. Первую, проект X, решено было разместить в штате Теннесси, в сельской местности, примерно в 25 милях к северо-западу от Ноксвилла. Инженеры и подрядчики прибыли в этот район, известный как Ок-Ридж, в феврале 1943 года и построили исследовательские лаборатории, офисные здания и дома для сотрудников, защищенные заборами и постами охраны. Проект X представлял собой обогатительную фабрику – источник оружейного урана для атомных бомб. Здесь рабочие при помощи цепной реакции кропотливо выделяли из тонн урана крошечные порции изотопов урана-235. Чтобы заполнить ураном-235 один блок объемом с бутылку, требовались тысячи тонн сырья. Обогащенный уран хранили в неприметном искусственном гроте неподалеку от заброшенной фермы. Гровс хотел накопить как можно больше радиоактивного вещества, поэтому он построил в Ок-Ридже первый в мире графитовый ядерный реактор. В нем использовали уран для создания второго вида ядерного топлива – плутония. Плутоний-239 имел больший взрывной потенциал, чем его исходный элемент. В природе плутоний встречается редко, а расщепляемый плутоний-239 в принципе не имел другого применения, кроме ядерных взрывов. За несколько месяцев Ок-Ридж создал немалый запас урана-235 и плутония-239, но Манхэттенскому проекту требовалось больше. В сентябре 1944 года в Хэнфорде, штат Вашингтон, построили объект W – еще одну обогатительную фабрику. Внезапно Соединенным Штатам понадобился уран, причем в большом количестве.
Единственные известные месторождения в Штатах находились в Скалистых горах на территории Колорадо, но их было слишком мало. Гровс обратился к Бельгийскому Конго. Бельгия капитулировала перед нацистами в 1940 году, но ее колония все еще оставалась на стороне союзников. В 1943 году Корпус военных инженеров армии США стал предоставлять бесплатные услуги по строительству для бельгийской горнодобывающей компании, которой принадлежали урановые рудники в Конго.
Следующим шагом Гровса, располагавшего теперь запасом топлива, был поиск места для сборки бомбы. Оппенгеймер предложил Гровсу Лос-Аламос, где провел часть своего детства. Отдаленная местность подходила идеально, и вскоре там выросла лаборатория по исследованию и созданию атомного оружия – объект Y.
В целом Оппенгеймер и Гровс ладили друг с другом, но генерал настаивал на том, чтобы гражданские служащие в Лос-Аламосе работали в условиях полной секретности и были по-военному расторопны. Его бесцеремонность задевала многих независимо мыслящих ученых, которые боялись его визитов в Лос-Аламос. Неприязнь была взаимной: со своей стороны, Гровс считал ученых «детьми, чокнутыми и надменными».
– Я – импресарио грандиозной оперы с бюджетом в два миллиарда долларов и тысячами капризных звезд, – говаривал Гровс42.
И вот сейчас, 25-го апреля, в Овальном кабинете эта «опера» приблизилась к своей премьере. Генерал Гровс вручил президенту доклад на 24 страницах, который описывал деятельность комитета S-1 во всех деталях. Трумэн читал свой экземпляр, а Стимсон и Гровс изучали второй.
Доклад начинался с раздела «Цель разработки»: «Успешная разработка атомной бомбы предоставит Соединенным Штатам оружие колоссальной силы, которое должно стать решающим фактором быстрой победы в текущей войне и сохранения жизней и материальных ценностей американцев».
Гровс детально описывал невообразимую силу нового сверхоружия: «По оценкам, взрывная мощность каждой бомбы составляет от 5 тыс. до 20 тыс. тонн в тротиловом эквиваленте, а в дальнейшем возможно увеличение и до 100 тыс. тонн».
В докладе Гровса была подробно объяснена природа взрывной силы расщепленного атома, описан процесс изготовления бомбы и рассказана история Манхэттенского проекта с момента его возникновения в 1939 году до перехода к производственному этапу с «чрезвычайными мерами безопасности», принятыми для сохранения полной секретности операции.
Далее шел раздел «Зарубежная деятельность». Согласно представленной в нем информации, с 1943 года Советский Союз проявлял «большой интерес к нашей работе, а его дипломаты, информаторы и шпионские группы в Соединенных Штатах прилагали усилия для получения конкретной информации о проекте».
Что касается Германии, то в докладе отмечалось большое количество немецких ученых, работавших в области атомной энергии, и сообщалось, что с 1941 года стали поступать сведения о том, что Германия «собирается применить атомную бомбу огромной силы». Но, поскольку теперь нацистский режим приближался к краху, авторы доклада констатировали, что «у Германии уже не будет возможности использовать атомную бомбу в этой войне».
Завершался доклад следующим выводом: «Атомная энергия под контролем миролюбивых стран должна обеспечить мир во всем мире на грядущие десятилетия. В случае же ее злонамеренного использования она способна привести к уничтожению нашей цивилизации».
Дочитав, Трумэн засыпал Стимсона и Гровса вопросами. Его потрясло то, что такой крупный и дорогостоящий проект, включающий производственные объекты по всей стране, до сих пор оставался в секрете. Он спросил, когда бомба сможет быть приведена в боевое состояние, и Стимсон повторил то, что уже было написано в докладе: «В течение четырех месяцев».
Трумэн понимал, что бомба сможет резко приблизить окончание войны. Но его беспокоили также непосредственное влияние, которое она окажет на международные отношения, особенно между американцами и русскими, и долгосрочные последствия для всей планеты.
Во время чтения доклада Трумэн несколько раз застревал на технических подробностях, а прочитав, сказал, что его трудно усвоить в один присест.
– Я не люблю читать бумаги, – пожаловался он.
Гровс ответил, что упростить итоговый доклад невозможно.
– Мы не сможем рассказать вам еще более сжато. Это действительно большой проект43.
При этих словах последние сомнения президента в том, поддерживать ли деятельность комитета S-1, рассеялись.
Вся встреча, включая чтение доклада, заняла около 45 минут. Трумэн решил не сохранять свою копию, посчитав это «нецелесообразным».
После встречи Стимсон покинул Овальный кабинет и отправился домой, чтобы, как всегда, вздремнуть после обеда. Президент же, потрясенный тем, что узнал только что, продолжал размышлять над пугающим предупреждением Стимсона: бомба может оказаться «настолько мощной, что в конечном счете уничтожит весь мир».
Трумэну стало страшно.
Обратный отсчет:
90 дней
8 МАЯ 1945 г.
ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ
Овальный кабинет был битком набит американскими и британскими генералами, членами Кабинета, газетчиками и радиокорреспондентами. Тут же находились жена и дочь президента. Через 10 минут, ровно в 9:00, должны будут включиться микрофоны и Трумэн сделает важное заявление для страны.
Обычно сдержанная на подобных мероприятиях публика гудела в предвкушении. Трумэн обменивался шутками с журналистами. Да, он встретил свой 61-й день рождения, но не эта новость главная. Хорошо, он зачитает им свое обращение прямо сейчас, но они все равно ничего не смогут отправить в редакции, пока он не выйдет в эфир.
– Расслабьтесь, у вас еще будет куча времени, – сказал президент44.
Репортеры засмеялись. Трумэн театрально откашлялся и громко зачитал:
– Немцы сдались. Война в Европе окончена.
Это не стало новостью ни для кого из присутствующих. Прошел почти год с того дня, как союзники штурмовали пляжи Нормандии и устремились к Берлину с запада, пока Советский Союз наступал с востока.
Германия уже была на грани поражения – в марте союзники форсировали Рейн и проложили прямой путь к восточным землям и Берлину. Но Гитлер отказывался капитулировать. Генерал Эйзенхауэр как в воду глядел, сказав: «Никто не знает, как поведет себя немец на своей территории. Пока он сохраняет упорство».
Нацисты крепко удерживали последние рубежи на своей земле. В ожидании финального сражения Гитлер окопался в бетонном бункере, спрятанном на глубине 17 м под его канцелярией в Берлине.
К началу апреля силы союзников захватили промышленные центры на реке Рур. В результате интенсивных бомбардировок в руины превратились целые города. 16 апреля американские части достигли Нюрнберга – места проведения массовых митингов нацисткой партии, на которых Гитлер произнес самые безумные из своих речей. Он приказал отстоять Нюрнберг любой ценой, но город пал спустя четыре дня, 20 апреля, прямо в день рождения фюрера.
По мере продвижения к Берлину союзники встречали все больше свидетельств подлинного зла Третьего рейха: десятки концентрационных лагерей – фабрик смерти, где нацисты уничтожили миллионы евреев, цыган, гомосексуалистов и прочих «нежелательных» лиц. Их убивали в газовых камерах, вешали, морили голодом, избивали до смерти. Тела изможденных узников складывали, как дрова.
30 апреля, когда на бункер падали бомбы, Гитлер и Ева Браун, его многолетняя подруга, ставшая за день до этого женой, совершили самоубийство. (Позднее немецкие солдаты сожгли их тела в саду канцелярии.) Неделей позже Германия капитулировала. В ночь на 7 мая фельдмаршал Вильгельм Кейтель подписал акт о безоговорочной капитуляции и приказал немецким частям сложить оружие.
И вот сейчас для Трумэна настало время сообщить эту новость своей уставшей от войны стране. Толпа чиновников и репортеров направилась из Овального кабинета в Дипломатическую приемную, откуда Рузвельт столько раз выходил в эфир. Теперь пришла очередь Трумэна, дождавшись сигнала, зачитать свою речь.
– Это торжественный и радостный час. Очень жаль, что Франклин Делано Рузвельт не дожил до этого дня, – начал президент45.
Он напомнил американцам об огромной цене, которую заплатили союзники, чтобы «освободить мир от Гитлера и его кровавой шайки».
– Давайте не будем забывать… о той скорби и душевной боли, которые переживают сегодня во многих наших домах… Отдать свой долг нашему Господу, нашим погибшим и нашим детям мы сможем только трудом, неустанным посвящением себя той ответственности, которая легла на нас.
Если бы я мог дать вам девиз на ближайшие месяцы, этим девизом стало бы слово «работа». Работа и еще раз работа. Мы должны работать, чтобы закончить войну. Пока что мы победили только наполовину.
Трумэн напомнил американцам, что, хотя война в Европе и завершена, Дальний Восток «остается в рабстве у вероломных японцев. Наш ратный труд завершится только тогда, когда безоговорочно капитулирует последняя японская дивизия».
На этом речь Трумэна была окончена. Все обращение заняло 2,5 минуты.
Десятки миллионов американцев, слушавших эту речь, сразу по ее завершении, не сговариваясь, вышли на улицы, чтобы отпраздновать победу. Бары открылись в этот день раньше обычного и тут же заполнились посетителями. Незнакомые люди на радостях обнимались и плакали. По всей стране выходили специальные выпуски газет с кричащими заголовками. «День Победы в Европе настал. На очереди – Япония»46 (Pittsburgh Press), «Япошкам примеряют погребальное кимоно»47 (Hattiesburg American, Миссисипи). Шапка нью-йоркской Daily News на их фоне выглядела просто и лаконично: «Все в прошлом»48.
ОК-РИДЖ, ШТАТ ТЕННЕССИ
Рут Сиссон услыхала возгласы, доносившиеся с проходной огромного оборонного завода в Ок-Ридже. Она спросила, что там за шум, и кто-то крикнул ей в ответ, пробегая по коридору:
– Нацисты капитулировали!
– Ну разве это не чудо? – просияла женщина, работавшая рядом.
– Верно, чудо, – повторила за ней Сиссон. – Слава богу!
Сердце Рут затрепетало. Ее дорогой Лоуренс, насколько она знала, воевал сейчас в Германии. Может быть, он вернется домой? Теперь армии не понадобится так много солдат, ведь Германия повержена. Хотя война на Тихом океане все еще идет. Судя по тому, что пишут в газетах и говорят по радио, там еще далеко до победы.
Рут хотелось ликовать вместе со всеми, но в ее мысли закрались тревожные опасения. Что, если японцы не сдадутся? Что, если Соединенные Штаты решат вторгнуться в Японию? Что, если людей, которые уцелели в Европе, отправят туда? Ее радость была омрачена тревогой. В тот момент Рут не знала, что она работает над секретным оружием, – тем самым, которое сможет закончить войну и спасти жизнь ее парню. Оно было настолько секретным, что рабочих предупредили: никаких вопросов. Просто приходите на завод, делайте что должны и уходите домой.
И пока все вокруг торжествовали, Рут, вспомнив слова президента, вернулась к работе – она отслеживала показания приборов гигантской машины, установленной в цехе. Работа, хоть и скучноватая, но успокаивала и отвлекала ее от тревог.
Парень Рут, Лоуренс Хаддлстон, обычно писал ей два-три раза в неделю, но с тех пор, как его отправили в зону боевых действий, письма стали приходить реже. Лоуренс был военным медиком. Он успел побывать в самых кровопролитных сражениях на западном фронте, включая высадку в Нормандии и битву в Арденнах.
Арденнская операция стала последним наступлением Германии в ходе войны. Она продолжалась шесть зимних недель, с 16 декабря 1944-го по 25 января 1945 года. Тридцать немецких дивизий атаковали измотанные боями американские части в 136 км от дремучего Арденнского леса в Бельгии. Гитлер планировал вбить клин – расколоть надвое передовые силы союзников, и ему это почти удалось. Американская армия все-таки разгромила немцев, но ценой 100 тыс. убитых и раненых.
Служба Лоуренса заключалась в спасении тех, кого еще можно было спасти. Рут боялась, что ужасы войны наложат свой отпечаток на ее возлюбленного. Ведь он был таким спокойным и чутким. В своих письмах он почти ничего не писал о работе или о войне, зато всегда расспрашивал ее о доме, о ней самой. Что она делала в эти выходные? Как поживают ее мать и отец? Рут отвечала на письма сразу, стараясь быть оптимистичной. Она рассказывала о новых песнях, которые слышала по радио, о фильмах, семейных обедах, репетициях хора. Она просила Лоуренса по возможности беречь себя, чтобы, как только он вернется с войны, они смогли начать совместную жизнь.
Но за последние недели Рут не получила ни одного письма. Ее сердце трепетало еще и в надежде, что этот великий для Америки день станет счастливым и для нее. Может быть, дома ее ждет письмо?
Когда смена закончилась, Рут торопливо зашагала к автобусной остановке у проходной. Снаружи автобус представлял собой не что иное, как фургон для скота, который тащил за собой грузовик. Внутри фургон был оборудован скамейками и печкой. Когда он подъехал, из него высыпали рабочие следующей смены, а Рут забралась внутрь и села на скамейку. Все пассажиры обсуждали утреннюю новость.
По дороге Рут смотрела на весенние цветы вдоль обочины грязной узкой дороги, на деревья с распускающейся листвой. Автобус периодически останавливался, чтобы выпустить людей, то у ворот фермы, то у извилистой тропинки, исчезающей где-то в холмах. Рут не переставала думать о Лоуренсе. Где он сейчас? Что делает?
В ее биографии не было ничего особенного. Она выросла в Оливер-Спрингс, маленьком городке неподалеку от Ноксвилла. В 1943 году окончила школу, переехала в соседний Клинтон и устроилась на чулочно-носочную фабрику. Жила она в пансионе на Мэйн-стрит в одном квартале от места работы. Из заработанных денег откладывала на колледж, куда мечтала поступить, чтобы стать учительницей.
Рут была довольно высокой девочкой, выше многих сверстниц. Каштановые волосы до плеч она завивала и убирала назад, из-за чего казалась старше своих 17 лет. Ей так нравились платья и губная помада, но позволить себе все это она смогла, лишь когда доросла до вечерних прогулок.
Как-то, нарядившись, с лучшей подругой Челси Дэвис они пошли на вечерний сеанс в кинотеатр «Ритц», а затем заглянули в семейную аптеку Хоскинсов, где был буфет с газированной водой и можно было подкрепиться. Все места возле стойки были уже заняты, и девушки поспешили сесть за единственный пустой столик поодаль. Вскоре к ним подошли два приветливых молодых человека.
– Вы не будете против, если мы сядем рядом? – спросил один из них, представившись Лоуренсом.
Девушки были не против, и вскоре все четверо уже болтали, поглощая гамбургеры и картошку фри.
Рут частенько вспоминала песни, которые в тот вечер выдавал музыкальный автомат: «In the Blue of the Evening» Фрэнка Синатры и «Taking a Chance on Love» Бенни Гудмена. Они поболтали о фильме, о работе, об общих знакомых. Лоуренс Хаддлстон был симпатичным парнем: рост под 1,75, грудь колесом, короткая стрижка, сильные руки и широченная улыбка.
Рут согласилась встретиться с ним следующим вечером.
Они посмотрели тот же фильм, что и накануне, а потом долго гуляли по Мэйн-стрит. Стояла безоблачная летняя ночь. Небо было усыпано звездами. Они шатались по улице и рассказывали друг другу о себе. Рут была старшая из семи детей и при этом единственная в семье девочка. Ее отец заведовал лесопилкой и держал небольшую ферму, где рядами росли помидоры, картошка и кукуруза. Во время Великой депрессии он подкармливал овощами с этого огорода работников лесопилки. Как старшая из детей, Рут помогала родителям сажать рассаду, пропалывать грядки и собирать урожай, доить коров и заготавливать сено. Это была трудная, напряженная жизнь. Рут мечтала о чем-то лучшем. Колледж мог стать для нее билетом в светлое будущее.
Лоуренс в ответ рассказал, что ему довелось поучиться в колледже. Он играл в американский футбол и получил стипендию в Уэслианском колледже в Теннесси, где выступал нападающим. Это было здорово, но потом умер его отец, оставив мать одну с пятью детьми: братом и четырьмя сестрами. Брат пошел служить в военно-морской флот, а Лоуренс бросил колледж и пошел работать на алюминиевый завод Alcoa, чтобы обеспечить семью.

Они помолчали. Затем Лоуренс сказал, что его отца доконало горе. Так же как и у отца Рут, у него была ферма, которая позволяла им выжить. Но администрация долины Теннесси воспользовалась правом государства на принудительное отчуждение частной собственности, чтобы построить водохранилище и плотину Норрис Дам. Это был один из амбициозных проектов Рузвельта по выводу страны из депрессии. Плотина обеспечила электричеством земли по эту сторону Великих Дымных гор, но тяжелый осадок на душе остался. Его отец выстроил новую ферму, но правительство отобрало и ее – на этот раз она оказалась на месте будущего оборонного завода в Ок-Ридже, который «возник в одночасье».
– Они вернули ему гораздо меньше, чем земля стоила на самом деле, – сказал Лоуренс.
Он взял Рут за руку. Она почувствовала, что настал момент для чего-то важного.
– Я только что получил повестку на призывной пункт, – произнес он.
Рут замерла.
– Меня еще не призвали. Я даже не знаю, когда это произойдет, но все равно боюсь, – сказал Лоуренс. – Не войны. Я боюсь за мать. Она не очень хорошо себя чувствует, а, чтобы растить девочек, ей нужны деньги, которые я получаю на заводе.
Именно в этот момент в сердце Рут затеплилась любовь к Лоуренсу. Мужчина, который так печется о своей маме, не может быть плохим человеком!
– Думаешь, мы когда-нибудь еще встретимся? – спросил он.
Рут ответила не колеблясь:
– Да, мне бы этого хотелось.
Они стали встречаться. Лето сменила осень, а они все так же могли гулять по Мейн-стрит ночи напролет, распевая веселую песенку Бинга Кросби «Oh, What a Beautiful Morning». Иногда по вечерам они ездили в Ноксвилл на большом черном «шевроле» Лоуренса.
После Дня благодарения стало известно, что Лоуренса призовут в январе. Для Рут настало время привести его в свой дом и познакомить с семьей. Матери Рут, Беуле Мэри Сиссон, не нравились парни, с которыми встречалась дочь, но Лоуренса она полюбила. Он был покладистым и ответственным. Родители Рут благословили их.
В ночь перед тем, как отправиться на призывной пункт, Лоуренс предложил Рут выйти за него замуж, когда он вернется с войны.
– Мне надо об этом подумать, – сказала она.
Ответ был приготовлен заранее. Ведь хотя она и любила Лоуренса, но еще не достигла совершеннолетия. Нет, пока она не была готова к замужеству.
Лоуренс пообещал ей, что не откажется от своих намерений. Он будет настойчивым, пока не услышит «да».
Когда в армии выяснилось, что в колледже Лоуренс изучал анатомию, его отправили на курсы военных медиков. В марте 1944-го он написал Рут, что его отправляют в Европу. Сможет ли она приехать на военную базу недалеко от Гадсдена, штат Алабама, чтобы проводить его?
Рут спросила у отца разрешения. Тот согласился при условии, что она возьмет в провожатые брата.
И вот ранним утром Рут и ее брат сели в автобус транспортной компании Greyhound и провели в пути целый день. Рут была так взволнована, что тараторила без умолку. Она рассказала брату о своих страхах, о том, как переживает за Лоуренса. В новостях можно было услышать, что части союзников находятся в Северной Африке, в Италии, на Сицилии, но эти названия ни о чем не говорили большинству людей в аграрных районах Теннесси. Неужели Лоуренса пошлют воевать в одно из этих мест? А затем, рано или поздно, его отправят во Францию, потом в Германию. Об этом было даже подумать страшно.
Когда они вышли из автобуса, Лоуренс уже ждал их. В коричневой униформе он выглядел очень эффектно. Улицы были запружены солдатами. Рут с братом на два дня остановились в отеле, в центре города. Лоуренс показывал им окрестности, водил в рестораны, в кино (на комедии), пытался подшучивать над страхами Рут, которые он читал на ее лице. Он уверял, что с ним все будет хорошо, что у него, в отличие от некоторых парней, нет дурных предчувствий. Но ей этого было недостаточно. За столиком в кафе Рут пристально посмотрела ему в глаза.
– Ты должен поберечь себя, – сказала она.
– Хорошо, поберегу, – кивнул он.
Свидание пролетело быстро. На автобусной станции, когда пришло время прощаться, Рут почувствовала застрявший в горле ком. Она не знала, увидятся ли они еще когда-нибудь. На глаза наворачивались слезы, но она не позволяла им течь, чтобы Лоуренс не увидел, как она плачет. Они обнялись и поцеловались.
– Увидимся, когда я вернусь, – мягко произнес он.
– Я люблю тебя, – сказала Рут.
Она отвернулась и прошла в автобус мимо водителя. Упав на сиденье, она зарыдала в голос. Брат сел рядом с ней и обнял за плечи.
Лоуренс писал часто. Он отважился и тоже стал использовать в письмах заветное слово.
«Я знаю, милая, нас разделяют огромные расстояния, но сердца наши рядом. И, может быть, скоро мы тоже окажемся вместе. С каждым днем я люблю тебя все сильнее. Держи свой подбородочек выше, любовь моя. Ради меня», – написал он 9 июля 1944 года.
Время шло. Рут получала письма, иногда – посылки. Однажды он прислал флакон изысканных французских духов D'Orsay Pino-Nice. Благоухать ей особо было негде и некогда, но всякий раз, когда она открывала флакон, то думала о своем любимом на далекой войне.
Однако не все было так романтично. Когда умерла мать Лоуренса, известить его об этом пришлось Рут. Он взял с нее обещание написать ему, «если что-нибудь случится с матерью». И вот она сдержала слово. В тот момент, когда она писала ему письмо с печальным известием, что-то странное произошло в ее душе. Рут внезапно поняла, что не сможет жить без этого человека. Она полюбила его очень глубоко. С легким сердцем она написала, что согласна стать его женой, когда он вернется.
Тем временем до Рут дошли слухи, что можно получить новую работу. Неподалеку почти мгновенно вырос целый город, вмещавший 30 тыс. человек. Это был какой-то военный завод. Никто о нем ничего не знал, кроме того, что прямо сейчас туда требуется очень много рабочих. Вместе с отцом Рут пришла устраиваться в Ок-Ридж в августе 1944 года.
Первое, на что она обратила внимание, – это усиленная охрана. В глухом заборе протяженностью в несколько миль было семь пропускных пунктов, через один из которых они и вошли. Отцу дали работу в механическом цехе где-то на просторах этого огромного комплекса. Рут тоже получила место, но никто так и не сказал ей, в чем будет заключаться ее работа. Об этом она узнала только в свой первый рабочий день.
Тогда ее начальник сказал, что все они пришли сюда, чтобы помочь выиграть войну, но рассказывать об этом никому нельзя. Впрочем, Рут уже и так догадалась. Возле проходной стоял здоровенный билборд с изображением Дяди Сэма с закатанными рукавами и трех обезьян, закрывающих себе лапками глаза, уши и рот. Снизу была надпись следующего содержания:
Все, что ты видишь здесь,
Все, что ты делаешь здесь,
Все, что ты слышишь здесь,
Пусть и останется здесь,
Когда ты уходишь отсюда.
Рут была назначена оператором в «кубикл». Но «кубиклы» на заводе даже близко не напоминали те, что заполняли офисы по всей Америке. Ок-Риджский «кубикл» представлял собой высокий крутящийся стул перед одним из 1152 калютронов – специальных машин, которые обеспечивали электромагнитный процесс обогащения урана. Рут наблюдала за важным этапом создания атомной бомбы, но ей об этом никто не сказал. Операторы понятия не имели, что производили машины, которыми они управляли. Как в старом анекдоте про военных: «У меня работа до того секретная, что я и сам не знаю, чем занимаюсь».
Сами калютроны имели высоту около 2,5 м, возвышаясь от пола до потолка. Каждый из них был снабжен такой же высокой панелью управления со множеством датчиков, тумблеров и кнопок регулировки – совсем как в кабине пилота. Рут научили обращаться с приборами: если стрелки начнут сильно отклоняться влево или вправо, ей следовало «вернуть их туда, где им полагается находиться».
Женщины работали по восемь часов: иногда в дневные, но чаще в вечерние и ночные – «кладбищенские», как они их называли, – смены. За машинами наблюдали 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Рут сразу подметила, что все операторы, как и большинство работников этого сектора, были юными девушками, недавно окончившими школу. Каждая сидела на своем стуле и внимательно следила за неведомыми приборами.
Постепенно странная работа превратилась в рутину. Выйти на смену, пройти через пост охраны, отметиться у начальника, пройти в «кубикл», в течение восьми часов поддерживать баланс стрелок на циферблатах. Когда Рут не могла справиться с этим, она звала начальника. Если и он не мог, калютрон выключали и вызывали техников.

Все, что от нее требовалось, – внимательно следить за приборами. Рут понятия не имела, что за машина стоит перед ней, что означают все эти показания и что происходит, когда она возвращает стрелки на место. Это ее не касалось. Да ей и самой было все равно.
Калютрон был создан всего за несколько месяцев до этого в Калифорнийском университете в Беркли Эрнестом Лоуренсом. Первыми операторами опытных образцов машины были ученые со степенями. Вначале возникли сомнения по поводу того, что женщины без специального образования и подготовки смогут управлять таким оборудованием. Но генерал Гровс быстро обнаружил, что девушки справляются с этой работой даже лучше ученых. Физики были слишком озабочены выяснением того, какой атомный процесс вынудил отклониться стрелку в очередной раз, тогда как «калютронные девушки» при возникновении проблемы просто звали начальство. Оказалось также, что они лучше справляются с регулировкой приборов – ученые возились с этим куда дольше.
Работа помогала Рут рассеять тревогу. Наблюдение за калютроном просто не оставляло времени для мрачных мыслей.
Но война собирала свою жатву и в Теннесси. Недавно Рут побывала на похоронах своего друга детства, рядового Вирджила Гудмена, погибшего в Европе. Вместе они бегали по школьному двору, играли в «цепи кованые», вместе пели в церковном хоре. Закрывая глаза, Рут теперь видела убитую горем семью Вирджила у его могилы на Батлерском кладбище.
Рут не хотелось быть суеверной, она старалась не думать о худшем, но это было сильнее ее. В минуты уединения на заводе или перед сном в своей постели, она шептала молитву: «Боже, спаси и сохрани Лоуренса. Не дай ему погибнуть».
Автобус резко затормозил прямо у почтового ящика. Рут спрыгнула на землю и вынула из него несколько писем. От Лоуренса ничего не было. Она вздохнула и пошла по тропинке ко входу в дом. Солнце садилось. Небо полыхало оранжевым, красным, пурпурным. Прохладный ветерок доносил запахи сосны и жасмина. Но Рут не замечала всего этого. В ее голове крутился один и тот же вопрос: «Где ты, мой милый Лоуренс?»
Ей оставалось только надеяться, что сейчас он не на пути к Тихому океану.
Pulsuz fraqment bitdi.