Kitabı oxu: «Любовь в конце времён»

Şrift:

Посвящается тем душам, которые заслуживали света,

Spiriti di molto valore

и тем душам, которые их оплакивают


A LOVE STORY FROM THE END OF THE WORLD

Copyright © 2025 by Juhea Kim. All rights reserved.

© Батыгин К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Биокупол

Тринадцатое апреля. Почти полночь. Через потертые саржевые занавески в квартиру текучим янтарем проливался вязкий свет. Пак умыл лицо в ванной, принял лекарства и уселся на диване с пультом. Одно нажатие – и искусственное голубое сияние телевизора смешалось с золотистым свечением цвета натрия, наводнявшим комнату. Пак пробежался по каналам. Телеигры. Конкурсанты соревнуются за деньги, за брак. Женщины выставляют себя напоказ, покачивая бедрами и подмигивая в объектив, а затем красоток ранжируют по громкости аплодисментов. Люди умиляются щеночкам. Замедленная съемка крупным планом какого-то нового гибридного продукта, редкого деликатеса. Мужчину заставляют есть лоснящуюся жиром груду мяса и сыра, пока его лицо не покрывается потом, а изо рта не вырывается утомленный стон. Восклицания, рукоплескания, охи-вздохи, смех.

Два профессора сидят друг напротив друга на фоне черной ширмы. Никаких зрителей, никаких аплодисментов.

– Целые поколения детей растут, не зная смысла слов «дождь», «снег», «облака», они ни разу не видели море или закат. И вы утверждаете, что это не нравственный кризис? – заявляет эксперт справа, профессор литературоведения из Сеульского национального университета.

– Вы допускаете свойственную романтикам ошибку, отождествляя естественное с нравственным. Природа сама по себе ни хороша ни плоха. Как и технологии, которыми формируют или контролируют природу, не высоконравственны и не безнравственны как таковые. Лет двести назад наши предки спорили о нравственности «железных коней». Или вы будете утверждать, что подземка – исчадие зла, поскольку она прорезает землю и перевозит людей по герметичным подземным ходам? – отзывается эксперт слева, профессор философии из Университета Корё. – Технологии – это прежде всего про пользу, а не про этику.

– С моей стороны было бы большой самонадеянностью приравнивать, по вашему утверждению, природу к нравственности. Но вот вам пример. Вы же знаете, что язык формирует мысли, идеи и моральные принципы. Даже вам придется согласиться, что в корейском языке слово «Бог», «син», буквально означает «Дражайшее Небо». И задолго до того, как я, с ваших же слов, романтизировал природу, наш народ на протяжении пяти тысяч лет использовал почерпнутые из той же природы слова для описания того, что хорошо и свято. А когда люди перестают понимать, что такое небо – многие представители младшего поколения вообще его никогда не видели? – как они могут иметь представление о Боге?

– Вы неверно понимаете природу веры. Бог – по крайней мере в христианской традиции – не предполагает репрезентации или доказательств. Если человеку для признания Бога нужно небо, это нельзя считать подлинной верой, – самодовольно объявляет профессор философии, прежде чем совершить решающий выпад. – Вы сентиментальны.

– Я не сентиментален. Я – человек, – спокойно отвечает оппонент.

В том же духе они продолжили разглагольствовать и дальше. Пак отключил телевизор.



– Приятное место, – заметил Пак.

Они сидели во дворике изысканного ресторана в районе Каннам, в окружении шпалер и пергол, увитых розами, жасмином и другими темными пышными растениями, которые Паку были незнакомы. Официанты в жилетах беззвучно проносились мимо мотыльками, зажигая свечу за свечой.

– Сколько раз вы уже бывали на таких встречах? – спросила Чина.

– Каких?

– Вы знаете, о чем я, на матсонах, свиданиях вслепую.

– В смысле?

– Вам уже тридцать пять, а вы не женаты, значит, у вас уже было не менее двадцати таких свиданий.

– Что еще вы знаете обо мне?

– Сваха предоставила всю обычную информацию. Рост, внешность. Вы – старший инженер Управления охраны окружающей среды, выпускник Сеульского университета, один из лучших на курсе. Но семейного капитала или возможности самостоятельно оплатить новую квартиру для нас у вас нет. Вы – единственный сын вдовы, а это гарантированно отпугнет меркантильных особ. Что касается физических качеств, у вас слабые легкие – распространенная проблема среди тех, кто родился до Био. Но, насколько я знаю, вы входите в десятую долю процента обладателей самого высокого коэффициента умственного развития. Так что мы можем составить неплохую пару.

– А вы весьма прямолинейны, в этом вам не откажешь.

– Поделюсь соображениями. Мне двадцать восемь, я – младшая из трех дочерей, родителям не терпится отделаться от меня. Мои старшие сестры вышли замуж в двадцать шесть, хотя я гораздо красивее и умнее их обеих. Родители полагают, что проблема – в моем характере. Я не пытаюсь держать рот на замке, чтобы польстить мужчине, который тупее меня. Вы не против, если я закурю? – сказала она, уже протягивая руку к своему портсигару.

– Пожалуйста.

– Я страшно устала от бесконечных увещеваний и махинаций родителей. Я готова покончить со всем этим и выйти за того, кого они сочтут подходящим кандидатом. У меня нет сил. Понимаете, о чем я?

– Думаю, да.

Она улыбнулась.

– Знаете, смешно получается. Мне кажется, будто с вами я могу быть откровенной. Со мной такое далеко не всегда бывает. Сваха не зря говорила, что мы поразительно подходим друг другу по знакам зодиака.

– Западным или нашим?

Она приподняла бровь.

– Нашим, конечно же. С какой стати мне доверять западной астрологии в таком важном вопросе, как брак? Их астрология – полная чепуха.

– На мой взгляд, они примерно равнозначны, – заметил Пак.

Чина рассмеялась перезвоном серебристого колокольчика.

– Я рада, что вы не согласны со мной. Я переживала, что вы окажетесь одним из тех худосочных, забитых инженеров, у которых, похоже, не бывает собственного мнения. И не поймите меня превратно, но первое впечатление от вас вполне соответствовало этим ожиданиям. Но вы умеете давать отпор… Мне это нравится. – Она затянулась сигаретой. – Чувствую, что мы с вами отлично поладим.

Паку и хотелось бы придумать какой-нибудь язвительный комментарий в ответ, но ничего не пришло в голову. Сам он еще не был уверен, нравится ему Чина или нет. У нее было белое лицо в форме сердечка и длинные блестящие волосы, спадавшие до середины спины. Она была в канареечно-желтом шелковом платье-футляре, которое подчеркивало кожу цвета слоновой кости и черные как смоль волосы. Сосредоточив взгляд на ее обнаженных руках, Пак почти что ощутил аромат духов с запястий и локтей – цветочный, с легкой нотой мускуса. Да, пожалуй, она была красива. Только он не был уверен, что когда-нибудь сможет испытать к ней чувства.

– Вы очень милая, – наконец признал Пак.

Глаза Чина закружились в танце: она привыкла к комплиментам и уже начинала терять терпение.

– Милая? – промурлыкала она.

– Ваше платье. Красивое, – смущенно пробормотал Пак.

– Да, конечно, мне тоже так кажется. Оно желтое, вот я его и надела. А почему вы проигнорировали Желтый день? Могли бы надеть галстук или что-то другое.

У Пака не было желтого галстука, желтых носков или чего-то в этом роде. Весь день коллеги на работе подшучивали, что он саботирует дух праздника1.

– Неужто вы из тех, кто вечно обламывает всем веселье, управляющий Пак? Вы же хотите избежать невезения в наступающем году?

Один из коллег, младший инженер, даже в шутку предложил обменяться носками, чтобы у каждого было по одному желтому носку. И хотя Паку нравились доброжелательные подтрунивания на работе, про себя он радовался, что не участвует во всем этом.

– Я в такое вообще не верю, – признался Пак.

– Да вы вообще ни во что не верите. Ни в астрологию, ни в Желтый день… – Чина снова улыбнулась. – А есть что-то, во что вы верите?

И правда, во что он верил? Он и сам не знал. Он лишь мог с уверенностью сказать, во что не мог верить.



На следующее утро после Желтого дня Нью-Сеул, как обычно, окрасился в сепию. Когда-то давным-давно деревья становились золотистыми в сентябре и октябре – по крайней мере, так Пака учили на уроках биологии. Однако листья с фотографий не имели ничего общего с местным светом, который отличался сыроватым красно-коричневым оттенком отдаленных воспоминаний. Желтый день увековечивал не осеннюю листву, а Желтый песок, который каждую весну надувало западным ветром из пустынь Китая и Монголии. Это явление нашло отражение в древнейших хрониках Кореи и имело историю по меньшей мере в два тысячелетия. На протяжении большей части XX века песчаная буря приходила на три дня в апреле и оставляла после себя по всей стране, от городов до деревень, плотный слой пыли. В дальнейшем, по мере расширения пустыни на территории Китая, стала удлиняться и продолжительность песчаных бурь: семь дней, потом двенадцать, двадцать пять, сорок три, шестьдесят семь… С каждым следующим годом западный ветер переносил над Желтым морем все больше песка. К моменту рождения Пака на Корейский полуостров, по подсчетам специалистов, каждый год обрушивался миллион тонн песка в год – этого объема было бы достаточно, чтобы заполнить доверху 66 667 мусоровозов.

Одним из первых последствий Желтой бури стало полное отсутствие весны. Никаких цветов или посиделок в парке на скамейках под головокружительный запах прогревающего траву солнца. Днем небо всегда оставалось темно-серым, насыщенным посторонними частицами; по ночам оно сияло неземным красным. В период Желтой бури нельзя было выходить наружу: как только открывалась входная дверь, песок начинал жалить лицо и голую кожу тысячей пчел, забиваться в глаза, нос и рот, пока ресницы не покрывались пепельными корочками. Даже после того как буря заканчивалась, токсичный песок с примесями тяжелых металлов и пестицидов оставался в атмосфере, так что каждый вдох – и дома, и на улице – мог вызвать астму, бесконечный кашель, высыпания на коже, раковые опухоли и слепоту. Песок перемешивался с облаками и ниспадал кислотным дождем, расплавлявшим деревья и посадки. И без того высокие цены на продовольствие подскочили до астрономических величин. Но даже если у вас были деньги, на полках магазинов все равно ничего не задерживалось, поэтому те, у кого деньги были, предпочитали уезжать за рубеж. Уровень загрязнения в водохранилищах и системе водоснабжения вырос настолько, что воду из-под крана нельзя было не только пить, но и даже готовить на ней. Реки переполнились тысячами дохлых рыб. Начались протесты с требованиями к правительству принять меры, а потом и беспорядки – вспышки хаоса во имя того, чтобы оставшиеся незначительные ресурсы сменили собственников, прежде чем материального обеспечения не останется вовсе.

В Нью-Сеуле беднякам приходилось перед едой пересчитывать порции риса, которые сначала исчислялись сотней зерен, а потом сократились до десяти зерен на ужин. Когда и этого не оставалось, семья, держась за руки, вместе укладывалась в постель, заведомо зная, что они больше не проснутся.

Конечным и единственным спасением стал Биокупол, достроенный 14 апреля, ровно тридцать лет назад. Первый Желтый день. Когда купол только построили, никто не возражал, не высказывался по поводу святости Неба или человечности Природы. Все радовались тому, что живы и могут дышать воздухом, не тревожась по поводу рака гортани или легких. Био, как окрестили купол, представлял собой прозрачную полусферу диаметром пятьдесят километров над Нью-Сеулом. Он блокировал Желтый песок и впускал те остатки солнечного света, которые пробивались через тяжелые частицы. Внутри Био всегда был подернут дымкой цвета сепии – не от песка, летящего над куполом, а от совокупного сияния миллионов неоновых светильников, денно и нощно отражавшегося от внутренней поверхности Биокупола вулканическим коричневатым оттенком с красным подтоном.

Разумеется, Био устранил вместе с песком любые другие осадки, однако люди обнаружили, что стабильная внутренняя влажность и грунтовые воды исключают потребность в дождях. Это было поистине произведение инженерного искусства – первый в мире успешный пример закрытого обитаемого убежища в таких масштабах. И это оказался тот случай, когда проблема также подсказала и решение: технологии Био стали главной и самой прибыльной статьей экспорта для Кореи, так что даже при практически полном импорте продовольствия и иных товаров, которые они сами уже не производили, корейцы добились небывалого процветания.

Вскоре все и позабыли, что живут под куполом. Конечно, никто не забыл о его существовании, ведь теперь Био являл собой и средства к существованию, и само существование. Все просто прекратили думать о том, что живут под куполом. Все равно он не был заметен или ощутим для большинства обитавших в нем людей, и жизнь снова наладилась. Когда что-то становится частью окружающей среды, люди принимают этот элемент безо всяких вопросов и, более того, забывают, что раньше было как-то иначе. Самым неподатливым потребовалось где-то с месяц, чтобы свыкнуться с новым положением дел, но для большинства этот процесс занял всего несколько дней, а потом в памяти не осталось даже обрывков воспоминаний об открытом пространстве. И потому вечерний спецвыпуск показался Паку таким странным: два стареющих интеллектуала громко спорят друг с другом – вот и все. Довольно грустно, думал Пак, наблюдать, как эти тощие и лысеющие профессора в плохо сидящих костюмах, со стаканами тепловатой воды на столе рассуждают о проблемах, которые никто не считает серьезными или насущными. Вероятно, программу сняли по случаю празднования тридцатилетия купола. Но почему такую публичную дискуссию вообще включили в программу наряду с прочей мишурой вроде кулинарных передач, где готовили из одних лишь желтых продуктов, или телешоу с поиском второй половинки, было выше его понимания.

Пак и сам много думал про Био, но только на работе: он служил старшим инженером в Управлении охраны окружающей среды, Отдел по делам охраны человечества, Бюро управления Биокуполами, которое постоянно мониторило основной Био (куполов теперь насчитывалось четыре в Корее и двенадцать за рубежом). Когда построили Био, Паку было пять, так что никаких реальных воспоминаний о жизни до купола у него не сохранилось. И все же изредка ему казалось, что он помнит пляж, тепло и свет солнца на коже, прохладный ветерок, который трепал ему волосы, и синее море, яркое до боли в глазах. Во снах его щеки так ласкал океанский бриз, что он просыпался от смеха. Но мать заверяла его, что он никогда за всю жизнь не бывал на пляже. К тому времени, когда Пак родился, Желтая буря исключила любые выходы наружу, кроме как по крайней необходимости. Мать утверждала, что он никогда не покидал дом до того, как построили Био.

Внутри Био ветра не было, только механические выдохи огромных вентиляторов, которые формировали потоки свежего кислорода во внутреннем смоге. Как же тогда ему удалось ощутить прикосновение ветра на щеках, растрепанные ветром волосы? Как он мог представить себе нечто настолько реальное, если никогда не переживал этого? Примерно так же, как полет во сне кажется естественным, предполагал Пак. Придя к этой мысли, он перестал ощущать во сне ветер с моря. И чувствовал тяжелую утрату. Будто можно потерять нечто, чего у тебя никогда не было.

Лучше было бы не думать о том, чего не было здесь и сейчас, и все же у Пака была склонность уноситься мыслями в дальние дали – а как только он сознательно обрывал такие мысли, то чувствовал себя плененным между двумя мирами: тем, где жили все остальные, и другим, где он был единственным жителем в приятной компании собственных идей. Тот, другой мир не был настоящим, и поэтому Пак старался держаться за первый, сливаясь с окружающими под видом непритязательного тихони. Невыразительная внешность – костлявость при узких плечах, впалой груди и ничем не примечательного, посредственного лица – помогала ему оставаться незамеченным, производя впечатление умного, но безобидного технократа-бюрократа. Все преподаватели подталкивали его к этому пути, нахваливали его уравновешенность и сознательность без непокорства. Вопреки недоеданию с момента созревания зародышем до пяти лет – наиболее фундаментальных для развития мозга – Пак показывал отличные результаты на всех экзаменах и личностных тестах. Биоинженерия была самой многообещающей сферой, куда стремились лучшие учащиеся, поэтому Пак направил документы на соответствующую кафедру лучшего университета страны и был принят. После выпуска он подал резюме всего в одно место, в Управление охраны окружающей среды, и так и оставался там с того времени.

В общем, непринужденное существование Пака было сопоставимо, в сущности, с тем, как толпа толкает человека на переполненной платформе метро. В часы пик он не столько шел, сколько позволял прессованной массе тел, двигавшейся вокруг него с бездумным единством косяка рыб, подхватывать и нести его. Выход на нужной остановке на острове Йоидо требовал большей маневренности, и Пак осторожно огибал людей, пока не добрался до подножия своего здания. Было уже восемь часов утра, когда он прибыл в офис на шестьдесят третьем этаже. Коллеги приветствовали его вопросами о вчерашнем свидании. Хотя Пак сам никогда бы не поделился такой информацией, товарищи догадались обо всем по тому, что он надел лучший костюм. Подтрунивание над неженатыми коллегами по поводу свиданий вслепую было столь же досточтимой традицией, как и сами матсоны.

– И как все прошло?

– Кажется, неплохо.

– Что значит «кажется»? Мы нашли ее в сети. Она сногсшибательна.

– У нее в профиле написано, что она «играет на фортепиано» и «занимается фехтованием». Вот так штучка!

– Если она тебе не нужна, то давай я уведу ее у тебя.

Пак вяло улыбнулся и сел за свой стол, пока они продолжали сплетничать между собой. Он поставил портфель, достал лекарство – первые две таблетки за день – и включил монитор. Первой задачей в графике всегда была проверка полного отчета по показателям жизнедеятельности Био. Просел уровень кислорода, это нужно было скорректировать… Но он также отметил необычное, угрожающе высокое содержание примесей сторонних газов. Весь следующий час Пак собирал дополнительные данные, а затем поспешил переговорить со своим прямым начальником, главным инженером бюро.

В приличествующем молчании главный инженер внимательно проглядывал зеленые циферки, заполнявшие черный экран. Начальник резко, шумно дышал через нос, что, по всей видимости, помогало ему поддерживать ход мыслей, когда дело доходило до наиболее ответственных расчетов.

– Не стоит поднимать тревогу по поводу объемов монооксида углерода, – наконец заключил он.

– А как же серная кислота? – нерешительно вставил Пак.

– Это, скорее всего, связано с празднованием Желтого дня.

– Это рекордное значение за последние тридцать лет.

– А у вас какие мысли на этот счет, управляющий Пак? – Главный инженер не сводил с него взгляда.

– Мне кажется, что этому может быть только одно правдоподобное объяснение. В Био проникает песок.

– Но давление воздуха в норме. Весьма вероятно, что показатели по серной кислоте – случайность. Ложноположительный показатель. Особенно с учетом того, что он настолько высокий. Био содержит двадцать тысяч кубокилометров атмосферы, тщательно рассчитанной на поддержание жизни. Даже если где-то и есть какая-нибудь трещина или щель, количество песка, которое может попасть внутрь, никак заметно не повлияет на состав воздуха многие недели. А я-то думал, что ты у нас умник, – заметил главный инженер. – Хватит. У меня есть дела.

И он повернулся к экрану, недвусмысленно поставив точку в разговоре.

Пак покинул кабинет начальника в возбуждении и почти что негодовании, но опровергнуть аргументы главного инженера не мог. И все же Пака не оставляло подозрение, что это не ложноположительный результат. Когда он увидел данные, у него по спине немедленно пробежал холодок. В конечном счете Био все-таки был творением человека, столь же подверженным поломкам, как и все остальное, сотворенное руками людей.

Всю следующую неделю Пак внимательно следил за цифрами. После того первичного скачка уровень серной кислоты оставался стабильным, что скорее подтверждало предположения главного инженера, а не его собственные. Пак чувствовал необычную пустоту в груди и забеспокоился от сознания того, что он ощутил невероятное разочарование. И дело не в его самолюбии – ему было без разницы, что прав оказался кто-то другой. Дело было и не в том, что им двигал извращенный, психопатический трепет перед перспективой хаоса, разрушений и трагедий. Он мог описать свое чувство только как лишение, ощущение, будто его кто-то обкрадывает, хотя сама мысль об этом была чистым абсурдом. Что именно у него забрали? Тем не менее ощущение казалось таким осязаемым, что он неожиданно для самого себя впервые со дня свидания набрал Чина. Однако их приветствия получились такими вымученными, что ему почти сразу захотелось бросить трубку.

Но он продолжил разговор.

– Не хотите ли вы еще раз встретиться? – умудрился выдавить из себя он.

– Зачем?

– Подумал, что вы не откажитесь сходить на концерт.

Он просмотрел программы музыкальных мероприятий и увидел концерт известного пианиста.

Выслушав Пака, Чина смягчилась; они договорились о времени и месте встречи и завершили разговор, прежде чем оба успели бы снова почувствовать неловкость.



В субботу Пак дожидался Чина у фонтана перед центром исполнительских искусств. Он заметил ее тонкую фигурку через площадь и скованно помахал ей. Она была в нарядном вечернем платье цвета ртути, и Паку сразу же стало неловко за то, что он надел тот же самый свой лучший костюм, в котором был на их первом свидании. Чина замедлилась по мере приближения к нему, словно борясь с искушением развернуться и уйти. Пак покраснел, уши наполнил звук падающей воды. Чина глубоко вдохнула и наконец подошла достаточно близко, чтобы они могли заговорить друг с другом. Но Пак медлил: они были недостаточно знакомы, чтобы переходить на «ты». Называть ее по имени было бы чрезмерно интимно, а формальные «здравствуйте» или «как поживаете» казались убийственно неромантичными даже ему. С большим замешательством Пак остановился на:

– Пойдемте внутрь?

Чина вроде бы приняла это как приветствие и позволила Паку уйти вперед, чтобы открыть ей дверь.

Они нашли свои места в зале. Свет медленно погас, и зрители разразились аплодисментами, когда пианист вышел на сцену в сопровождении девушки. Они остановились у фортепиано, пианист поклонился под еще более бурные аплодисменты. Девушка выдвинула для него скамью, и он сел. Пианист был известен не только виртуозной игрой, но и тем, что был слеп. Зрение он потерял, когда уже был всемирно известным музыкантом, всего за несколько дней до окончания строительства Био. Когда его спросили в интервью, как он переучился играть вслепую, пианист заметил: он просто делал ровно то же, что делал всегда, – видел музыку и клавиши инструмента в голове. Наблюдая за его исполнением, казалось, что он и не терял зрения.

И когда пианист начал выводить одну из сонат Бетховена, Пака поразило это впечатление, будто музыкант в самом деле видел: и не только фортепиано, но и что-то за пределами их реальности, концертного зала, антрацитных мегабашен, подземных торговых центров и квартир-подземелий, всех этих обитаемых мест, заполненных людьми или чем-то, обеспечивающим жизнедеятельность. Насколько Пак мог судить, никто не противился этой скученности, но для него это все было и слишком много, и недостаточно много, так что иногда было противно заглядывать даже в миску салата перед собой. А пианист играл не во славу всего этого, понял для себя Пак, – он играл для того неведомого запределья, к которому только он один имел доступ. Против воли глаза Пака наполнились горячими слезами. Впервые в жизни он ощущал, будто кто-то по-настоящему увидел его и сказал: «Я знаю, по чему ты тоскуешь».

Пак замедлил дыхание, чтобы Чина не застала его в слезах. Она несколько раз поворачивалась, чтобы взглянуть на него, но по большей части, слегка вздернув подбородок, не сводила глаз с пианиста. Все в ее позе говорило об изяществе и чувстве достоинства. По тому, как она словно предчувствовала каждую смену темы и слегка улыбалась в предвкушении любимых пассажей, Пак понял, что Чина была хорошо знакома со звучавшими произведениями. То, что она любила музыку, давало основания надеяться, что они и вправду могут стать настоящей парой. У Пака никогда прежде не было серьезных отношений. Все знакомства, которые устраивали ему мать, брачные агентства и онлайн-платформы, сходили на нет после пары встреч. Нельзя сказать, что Паку не нравились эти женщины, в большей или меньшей степени идентичные: бледные, женственные, мягкие и ничем не примечательные – как сладкая вата. Проблема заключалась в том, что ни Пак, ни те другие женщины не проявляли достаточного интереса, чтобы продолжать встречи после первых двух свиданий.

Пак все еще не знал, как он относится к Чина. Под ее изысканной внешностью скрывалось нечто жесткое. Она курила и флиртовала без очевидных признаков искреннего расположения к нему. Она разбиралась в музыке. Пак поглядел на нее боковым зрением и заметил не без удовольствия, как театрально она подвела ресницы черной тушью. Ее серебристое платье открывало спину и прекрасно подчеркивало фигуру. Сам факт того, что он вообще обращал внимание на такие детали, казался хорошим знаком.

После концерта они вслед за толпой слушателей устремились из зала на площадь. Уже опустилась очередная влажная ночь в оттенках красного, но Паку захотелось задержаться немного. Центр искусств находился на поросшем соснами холме в центре Нью-Сеула, оттуда можно было полюбоваться панорамой северной части города. Пак подвел Чина к краю площади, они перегнулись через парапет.

– Как концерт? – поинтересовался он.

– Пианист по-своему великолепен и восприимчив, но мне показалось, что его игре не хватает мощи. По стилю ему гораздо больше подходит Шопен, – заметила она. – Вы, наверное, сочтете меня снобкой… Просто я и сама играю, поэтому у меня другие стандарты. Я очень хорошо понимаю, как нужно играть эти произведения. Я сама их исполняла и много раз слышала в записи – так что мне тяжело преодолеть некоторые предубеждения.

Пак посчитал, что она высказалась вполне справедливо, но уже не был в настроении рассуждать о том, какие чувства вызвала в нем музыка. Вместо этого они продолжили безмолвно созерцать город: мегабашни, подымавшиеся почти до самого купола, связанные сложной системой переходов, монорельсов и лифтов, вертикальные леса и сады высотой в сотни этажей, а на уровне земли – мелкие подвижные фигурки электромобилей. Повсюду мерцали и вибрировали цветастыми гирляндами неоновые огни. В городе скопилось так много света, что здесь никогда не наступала полная тьма, если не считать тех моментов, когда плотно прикрываешь лицо обеими руками. Или если вы слепы. Эта мысль неожиданно сильно удивила Пака.

– Где вы живете? – спросила Чина. – Отсюда видно ваше здание?

Дом Пака был спрятан за всеми остальными, но он все равно указал общее направление его местоположения.

– А мой дом вон там. – Чина показала на одну из башен. – Я на сто девятом этаже. Прямо вон там, куда я показываю. А вы?

– А я на пятом.

– Ну и ну, вы почти под землей, – вырвалось у нее, и в голосе послышалось разочарование.

Лучшие, самые дорогие квартиры располагались примерно от сотого этажа и выше, поскольку именно там провели большую часть проходов и монорельсов. Чина никогда в жизни не жила ниже девяностого этажа и не собиралась начинать. С каждой уходящей минутой она все более уверялась, что та интрига, которую она ощутила вокруг этого мужчины, была продуктом ее собственной скуки, вызванной беспросветным отчаянием. Когда сваха показала его профиль, родители отозвались о Паке настороженно, без особого интереса. Он слишком беден, без связей, заявили они. Может быть, с учетом уровня образования, как человек он тебе и подходит, но его семья совершенно не ровня нашей. И все-таки Чина увидела что-то трогательное в его фотографии, ей понравились серьезные, умные глаза под угольно-черными бровями; к тому же он написал, что любит классическую музыку. Но в итоге этот мужчина был точно таким же, как все прошлые ухажеры, только умнее и беднее. Она краешком глаза посмотрела на него и вновь испытала досаду от вида его узкой, впалой груди и тощего силуэта ложечкой, которыми отличались те, кто родился до Био. Что же касается любви к классической музыке, ему вообще нечего было сказать по поводу концерта, он замер статуей и просто таращился на буйные огоньки города. Значит, он был одним из тех хамоватых мужиков, которые утверждают, будто разбираются в музыке, чтобы было что про себя написать. Пожалуй, больше всего в нем ее привлекла возможность позлить родителей, влюбившись в кого-то, кто, с их точки зрения, не стоил ее мизинца. Однако ценой этих капризов стала бы ее молодость. Чина поклялась себе, что после этой ночи откровенно поговорит с родителями и выйдет замуж за первого же подходящего кандидата, мужчину помоложе и посостоятельнее, который может позволить себе квартиру в подобающем районе, повыше от земли.

Что же до Пака, то он думал об одном из коллег по работе – младшем инженере, который предложил ему желтый носок. Молодой человек как-то за обедом поведал товарищам о новой подруге. Парень рассказал, что они с девушкой ехали на монорельсе, и вдруг она показала ему на свою башню, ее квартирка желтым квадратиком светилась где-то посередине. И теперь всякий раз, когда молодой человек проезжал мимо, он глядел на скопление окон, понимая, что за одним из них находится она, и осознание этого приносило ему неимоверное счастье – так он понял, что влюбился. Местожительство человека – сам по себе факт неинтересный, скучный. Если только это не местожительство любимого человека – в таком случае эта информация вдруг становится невероятно важной, мудро рассудил парень. «Сами посудите, – продолжил он, – помните ли вы, где я живу? А ведь я вам, ребята, миллион раз говорил об этом. Когда вы сталкиваетесь со знакомым по университету и чисто из вежливости спрашиваете, в каком районе, каком доме он живет, разве вы запоминаете его адрес? Знаете же, что через день-два уже и не вспомните». Все расхохотались.

Паку было абсолютно безразлично, где жила Чина.

Он посмотрел на нее, все в том же тонком переливающемся серебристом платье, она рассеянно разглядывала раскинувшееся перед ними обширное полотно огней. Ничто, даже стояние бок о бок здесь, на краю, не могло сократить отделявшую их друг от друга дистанцию. Пак подумал, что больше звонить ей не будет, да и она ему больше никогда не позвонит. И навсегда исчезнут они из жизней друг друга.


Домой он вернулся около полуночи. Пак вымыл лицо и принял лекарство – седьмую и восьмую таблетки, последнюю дозу за день. Лекарство спасало его от кашля с кровавыми мокротами, делало его слабым, но сохраняло живым – каждый день, сколько он себя помнил. Пак чувствовал усталость, но все равно не мог заснуть. Он включил телевизор, пробежался по каналам и остановился, когда наткнулся на повторный показ публичных дебатов по случаю празднования Желтого дня.

– Вы отталкиваетесь от предположения, что технологии никак не связаны с нравственностью. Но истинная моральная проблема Био в том, что он лишает нас свободы выбора, – заметил литературовед.

– Какая чушь! Человек может покинуть Био в любой момент, когда захочет. Люди путешествуют повсюду, в том числе за рубеж, – ухмыляясь, сказал философ. – Я сам только что вернулся из поездки, был приглашенным профессором в Университете…

– Тогда вам отлично известно, что только состоятельные люди могут позволить себе путешествия. Как обычный человек может оплатить сбор за возвращение в Био и еще перелет? Ни один обычный человек не покидал Био ни разу за всю свою жизнь.

– У человека всегда есть выбор. Это, конечно, не всегда выбор между А и Б, как в ресторане. Иногда тебе дают что-то одно… но у тебя все равно остается выбор: ты можешь от этого отказаться, – заявил философ. – В этом случае любой, кому по какой-либо причине хочется так сделать, может покинуть Био. Да будет вам известно, что никакой платы за выезд из Био нет, как нет никакого закона, который требует от граждан оставаться в Био. Если вы хотите уехать отсюда, вы в своем праве это сделать, пускай это и не в ваших интересах. Даже умирающий с голоду человек может отказаться от еды. Можно даже отказаться дышать. В каждое мгновение жизни у человека имеется свобода воли и выбора, при каких бы обстоятельствах он ни жил.

– И именно против этого я выступаю. У голодающего человека, которому предлагают еду, нет выбора между выживанием и смертью. Свобода воли существует только тогда, когда мы можем выбирать между жизнеспособными вариантами, – заключил литературовед.

Пак встал с дивана. Он бросился за блокнотом и ручкой, записал следующее:


Нравственность начинается с выбора. Без выбора не бывает добра и зла. Здесь нет свободы. А без свободы нет никакого смысла.


Без свободы не может быть любви.


Закончив, Пак несколько раз перечитал написанное. Ощущение пробуждения к новой сознательности одновременно пугало и воодушевляло его. С одной стороны, он чувствовал огромное облегчение оттого, что наконец-то понял, почему не питал никакого интереса к собственной жизни. Он никогда не мог заинтересоваться тем, чему придавали столько значения другие: деньгами, суевериями, браком, совокуплением, квартирами и всем тем способам, которыми – бессмысленно и обильно – люди плодились в Био, подобно микробам в чаше Петри. С другой стороны, он все еще не мог определиться с тем, что ему стоило предпринять. Уйти? Мог он себе это позволить? Жизнь вне Био была ему совершенно неведома, все, что он знал и умел, касалось исключительно жизни в Био. Но как раз в этом и заключалось его преимущество: он был одним из немногих людей во всем городе, кто знал о служебных выходах, которыми изредка пользовались специалисты бюро, о подземных ходах, которые уходили на сотню километров к востоку, туда, где горная гряда частично преграждала путь песку. Там, в глубочайших долинах, оставались еще отдельные сообщества людей. Не так давно, несколько лет назад, Пак даже читал какую-то статью, где рассказывалось про горстку крестьян, которым удалось вырастить картофель в оврагах между горами и океаном. Никто в Био не помнил об этих людях, поэтому те приобрели призрачные очертания слухов, но в отсутствие иных вестей Пак мог надеяться, что они еще живы.

Возможно, к утру решимости не останется, подведут легкие, и ему придется смириться с покорным следованием правилам Био. К тому же была вероятность, что ему за неповиновение уже уготовано какое-то ужасающее наказание. Но где-то слышались и успокаивали его арпеджио глухого композитора. Здесь и сейчас он мог сделать только одно. С улыбкой Пак прикрыл глаза и стал дожидаться, когда ветер унесет его прочь.

Цвет нового мира

En vérité, ce qui donne à l’objet sa couleur, ce n’est ni ce que l’on nomme la couleur réelle ni la couleur conventionnelle… C’est la vie qui crée les contrastes sans lesquels l’art serait inimaginable et incomplet.

Marc Chagall


По правде говоря, ни то, что мы называем подлинным цветом, ни традиционные цвета не придают предмету цвет… Именно жизнь порождает контрасты, без которых искусство немыслимо и неполноценно.

Марк Шагал

Сегодня на Шартрёз день в оттенках голубого и белого. Между парой берез, покрытых мхом и лишайниками, она, сняв походные ботинки и осторожно наступая на чистый сугроб, впервые за три года дотрагивается до снега. Пальцы ног тонут в пудре и соприкасаются с мшистым камнем внизу, она удерживает равновесие, обхватив руками деревья. С гордостью думает, какое большое расстояние преодолела, чтобы оказаться здесь, прикоснуться к корням берез и впитать в себя альпийский снег. На перелет из Нью-Йорка в Лондон ушло шесть часов, до Лиона – еще два часа, полтора часа пришлось проехать автобусом до Гренобля, а потом еще четыре часа ходьбы по слякоти – и вот она видит всю эту красоту. Все – чтобы притронуться к безупречной чистоте, сотворенной небом. Она смеется, сопит. Слезинки убегают из уголков глаз.

Прямо у ее ног расстилается горная гряда Шартрёз, переходящаяся в Веркор справа и в Бельдон слева. Бледное солнце зависло над синими вершинами, увенчанными снегом; ветер скручивает туман в ущелье между горами в завитки, напоминающие воздушное безе. Головокружительная тишина проникает под куртку и покалывает ребра. Почти больно от этого счастья, чувство на полтона светлее одиночества. Она представляет в правой руке воображаемую кисть и начинает зарисовывать небо.

Но на пути вниз от снега быстро не остается и следа, а дорожка оказывается и ухабистой, и кривой; приходится несколько раз останавливаться, чтобы освободиться от комьев грязи, налипающих на ботинки. Говорят, даже по склонам Монблана от тающих ледников течет коричневая жижа. Когда снега не останется и на самом высоком горном пике Европы, куда и сколько часов надо будет лететь на встречу с зимой?

Пока она думает об этом, лис пламенного цвета прыгает с утеса и оказывается прямо на дорожке перед ней. Это удивительно крупный зверь – размером с крепкого хаски и с вдвое более пышным хвостом. Прежде чем она успевает вскрикнуть, лис разворачивается и уносится дальше.

Когда она успокаивается и продолжает путь, за спиной слышится звук, и она думает, что это животное вернулось. Вместо лиса по грязной каменистой дорожке легкомысленно несется бегун-легкоатлет. Она отступает в сторонку, и он благодарит ее кивком, уносясь вперед точно поезд, не остановившийся на промежуточной станции. И тут, потому что только что случилось такое и потому что она ни с кем не разговаривала почти целый день, она кричит ему в затылок:

– J’ai vu un renard là-bas!

Поначалу кажется, что он продолжит себе бежать, но мужчина замедляется и останавливается, тяжело переводя дух. Он будто бы бросает на нее укоризненный взгляд через плечо: ему не хотелось, чтобы его отвлекали.

– Pardon? – хрипло отзывается он.

Она тут же жалеет о своей опрометчивости, но уже вырвавшиеся слова не вернуть.

– Я только что видела лиса. Он сбежал с того утеса, повернулся и исчез в том направлении, – робко продолжает она на французском, подходя к нему.

– Ах да, они здесь живут. Я их тоже иногда вижу.

Бегун проходится взглядом по ее лицу, и она сожалеет, что позволила слезам радости размазать тушь.

– Он гораздо крупнее, чем лисы у нас в Америке, – запинается она.

– Забавно. Все в Америке крупнее, кроме, судя по всему, лис. А вы не испугались?

Он упирает руки в боки, легко перемещая вес в сторону. Кажется, навстречу к ней.

– Pas du tout. Совсем нет.

– И вы не боитесь одна ходить в горы? – настойчиво повторяет он.

– Нет. Совсем нет. А вы не боитесь носиться тут один?

Он смеется, щуря зеленые глаза и морща по-мальчишески вздернутый нос. На бегуне пара черных спортивных легинсов, которые придают большинству мужчин уязвимый или нелепый вид, точно они ненароком одолжили штаны для йоги у своих избранниц. На нем же плотная ткань мягкой броней растягивается по телу, привычному к движению или расслаблению и ничему иному между этими двумя крайностями. Беспечная ловкость спартанца, думает она. Если бы она его не остановила, то это тело так бы себе и бежало вечно.

– Нет, я тоже не боюсь. On se ressemble, vous et moi, – замечает он, протягивая ей руку. – Benoit, enchanté.

– Enchantée. – Она принимает теплую руку. И тут же думает: почему здесь, почему сейчас, что дальше, куда дальше.



Она замеряет течение дней в Гренобле не кофейными ложечками, а чашками травяного чая. Каждый раз, когда она приходит к нему домой, он подает ей именно такой чай. Бенуа отличается от большинства французов. Он не пьет кофе или вино. Он не курит. Он профессиональный скалолаз, а из этого вытекают тренировки и здоровый образ жизни. А потому после секса, когда она уже прошлась языком по его идеальному прессу и сжала ногами его подтянутые бедра, они пьют у него на кухне травяной чай. Она начинает связывать вкус лаванды и лакрицы с любовью.

Бенуа передает ей кружку и садится напротив, откидываясь на стул. Он задает ей вопросы, а она изо всех сил старается не путать masculin и féminin.

– Почему ты уехала из Нью-Йорка? И что делаешь во Франции?

Она задумывается, как описать изменения, творящиеся в ее городе. Перебравшись туда, она поначалу снимала квартиру с одной спальней в Бушуике за восемьсот долларов в месяц. Сейчас в Нью-Йорке жить проблематичнее, чем раньше: тропические ночи, рассчитанные на миллионеров высотки поверх кишащей крысами подземки, толпы любителей искусства, питающиеся объедками, которые им подкидывают Гуггенхаймы и Гагосяны. И во всем этом шайки проявляющихся, помешанных на коксе, ряженых в костюмы поклонников фестиваля Burning Man, и среди них немало ее бруклинских друзей. А еще кружок модных молодых кураторов, которые, как и ее сокурсники, защитили докторские диссертации в Гарвардском или Пенсильванском университете и теперь работают в Музее современного искусства. Наведывались к ним и представители арт-теха. Например, один парень получил финансирование от одного из кланов Г. и основал стартап, на который теперь в одном из застекленных зданий в Сохо работали сотни людей. Они меняли мир, уверял учредитель – она с ним какое-то время встречалась. Все эти люди собирались и рассеивались по всему городу, зачарованные либо NFT (отвратительными, но стоящими миллионы долларов в пересчете на криптовалюту), либо серебристой росписью по телу, либо электронной музыкой, либо хрустальными дилдо, либо обзорами обонятельного искусства, и она всего это совсем не понимала. Всего этого совсем не любила.

А потом перемены затронули времена года. Сначала лето стало невыносимо жарким и длинным, растянувшись с апреля по октябрь, а потом и с марта по ноябрь. Ей приходилось спать совершенно обнаженной под простынями, а температура на протяжении двенадцати недель не опускалась ниже 30–32 градусов Цельсия. Она обессиленно ждала наступления осени, но листва так и не окрашивалась в разные цвета; листья из зеленых сразу становились коричневыми и словно побитыми молью.

Два года назад она осознала, что целая зима миновала без единой снежинки. Никто другой не обратил на это никакого внимания. Друзья в шортах изумленно глядели на нее за обедами на свежем воздухе на День святого Валентина. Чего она все жалуется? Вот что они спрашивали. Хорошо же обходиться без курток.

Каждое утро она просыпалась и спрашивала себя, имеет ли вообще смысл при таких обстоятельствах браться за очередную картину. Перед тем как решиться на отъезд, она три месяца с лишним ни над чем не работала.

На французском объяснять сложно, поэтому она придумывает другой ответ.

– Я поняла, что в Нью-Йорке никогда не найду любовь.



Вот как она проводит месяц в горах. Иногда вечером идет домой к Бенуа, и он готовит ей ужин. Иногда сама берется за готовку, и он подходит сзади и обхватывает ее руками так, что она ощущает себя если еще не любимой, то обожаемой. За просмотром кино он по-новому массирует ее обнаженную спину, ухватывая плоть указательным и большим пальцами и водя ими вдоль позвоночника, словно самый маленький снегоочиститель в мире (многие годы спустя эта мелкая деталь будет ярче всего удерживаться у нее в памяти, от незначительных отношений мы храним только незначительные детали, а вот оставят ли такие воспоминания неизгладимый след на нашей психике, зависит не от глубины памяти, а от неожиданности моментов). Она помогает ему растягивать сгибатели бедер. Он ведет ее на ночную прогулку по холмам с фонариками на голове, и они любуются Греноблем, озером огней у них под ногами. Она знакомит его с американским и британским роком меньшей выдержки, чем Pink Floyd. Ее воодушевляет, что он разделяет ее музыкальные вкусы. Они слушают составленные ею плейлисты, по одному наушнику на каждого, устроившись под расшитым покрывалом в марсельским стиле перед древним камином.

– А куда поедешь после Гренобля? – спрашивает он, когда музыка заканчивается.

Вопрос звучит так буднично – почти что весело, будто он обращается к навестившей его пожилой родственнице. Она отмечает про себя, насколько он невозмутим.

– Лазурный Берег. Ницца, Антиб.

– А потом?

Она и сама об этом думала, спрашивала себя, вернется ли в Нью-Йорк. Уже представляла себе многие десятки раз, каково это будет – жить в этом сельском доме со ставнями синего цвета как на французском флаге и рожать красивых ребятишек – наполовину французов. Но она скорее воткнет кол себе в сердце, чем даст ему понять, насколько часто у нее в мозгу прокручивалась эта сцена.

– Наверное, вернусь домой. Приедешь ко мне в гости?

От его взгляда она раскаивается в том, что ей хочется продлить происходящее между ними. Как-то критик из онлайн-издания об искусстве написал, что она силой воли заставляет картины простираться дальше холста. В свое время такие комментарии радовали и льстили ей. А теперь кажется, что это фатальная слабость. Она всегда путает границы между реальным и вымышленным; всегда преступает линию и ломает саму себя вопреки урокам прошлого. Она пытается скрыть разочарование за кружкой тизана, но они оба осознают, что случилось.


На середине четвертого десятка Бенуа считает себя не лишенным чувств; он уже любил, он уже испытывал боль. Он смягчается, вглядываясь в ее полные надежд карие глаза, широкие скулы под покровом веснушек, темные волосы, ниспадающие на лицо. С первой встречи больше всего его поражала ее смелость. Даже сейчас, раскрасневшаяся от нервного напряжения, она кажется ему храбрее, чем когда он взбирается на вершину Монблана. И хотя он не видел ни одну из ее картин, он уверен, что она настоящий художник только по тому, как она воспринимает мир, удивляется жизни. Она поражает его.

Но может ли настоящая любовь быть столь конечной? Он не уверен в этом.

– Ты такая, такая красивая, ma jolie américaine, – отвечает он вместо пустых обещаний навещать ее или поддерживать связь. Так честнее.

Он берет ее за руку, целует ее расплывшимися в улыбке губами.



Мыс Кап-де-Пис – как белый парусник, пришвартованный в море воспоминаний. Она стоит на самом его носу, тянет руки навстречу подернутому ароматом солнца бризу. Ее взору открываются одни яркие камни и волны глубокого изумрудного цвета.

Она раздевается до купальника и находит дорогу к бухте. На склоне утеса пристроилась железная лестница, последняя ступенька зависла в метре над водой. Поколебавшись мгновение, она отпускает себя – исчезает в море, оставляя за собой мерцающий рассыпанным сахарным песком круг.

Поплавав какое-то время, она забирается обратно наверх по беспорядочному скоплению камней. Кто-то еще пришел, недовольно замечает она. Это мужчина, работающий на ноутбуке, что кажется оскорблением такому живописному виду. По дорогой рубашке, нарочито калифорнийским джинсам и браслету, выдающему в нем адепта «духовных практик», она заключает, что он похож на американца.

Снова оказавшись в воде, она думает о Бенуа. Помимо неохотного обмена контактами в соцсетях накануне расставания, он ничего не предпринял, чтобы поддержать иллюзию, будто это не прощание навсегда. Не только его безразличие, но и несправедливость ситуации сокрушает ее, точно она доллары обменяла на евро и злится по поводу потерянных на разнице курса денег. Но ведь, вставляет меняла, именно на такую сделку она сама дала согласие, разве нет?

Она почти с отчаянным остервенением предается воспоминаниям, понимает, что море изгонит его из ее памяти, будь то с согласия или против воли. В феврале вода холодная, так что думать о чем-то другом, кроме поддержания температуры тела, возможности просто нет. Любовь – слишком тяжелая для осмысления тема, со временем она физически преодолевается. Мысли утекают из нее и обращаются в море.

Американец с лжедуховным браслетом все еще на месте, когда она выбирается на берег в брызгах бледных зеленоватых капель воды. Она задавалась вопросом, можно ли сохранить на себе насыщенную кобальтовую синь мыса все меньшими и меньшими порциями, пока оставшиеся на теле капли не засверкают мельчайшими частичками зелени. Американец отпивает кокосовой воды, не отрывая взгляда от ноутбука. Все то время, пока она вытирается и одевается, он ни разу не взглянул в ее направлении. Он вынуждает ее уйти, отказываясь признавать сам факт ее существования.



Церковные колокола отбивают девять часов, она бродит по цветочному рынку на улице Cours Saleya. Продавцы укладывают идеальными пирамидками лоснящиеся ягоды клубники и стягивают пучки салата, будто запечатывая письма. Огромные шишковатые лимоны с Корсики переваливаются в деревянных ящиках; анемоны и ранункулюсы сияют рядом с топиарными кумкватами.

Она задерживается перед молодым африканцем, который разложил отрез ткани в небольшой пустоте между цветочником и рыботорговцем. Он встречается с ней взглядом и откликается мягким bonjour, которое она возвращает ему еще тише. Сенегалец, предполагает она по интонации. Кожа у него – коричневого тона с картины Ван Дейка, достаточно темная, чтобы впитывать свет. Он сидит, скрестив ноги, и вырезает фигурки животных из дерева. Целый зверинец слонов, зебр, львов и носорогов безмолвно стоит на страже вокруг него, помечая границы скатерти-континента. К его ногам попкорном падают и откатываются опилки. Она думает, не приобрести ли одну из фигурок, но уходит, потому что где-то читала, что скупающие их жители западных стран провоцируют уничтожение редкого африканского дерева ценной породы.

В нескольких кварталах от рынка она попадает в чудесный маленький магазинчик художественных принадлежностей. Плавный курсив наружной вывески заверяет, что заведение работает с 1850 года. В стеклянном шкафу, заставленном винтажными тюбиками с красками, она обнаруживает подлинные изумрудные акварельные краски 1920-х годов от компании Sennelier. Ими все еще можно рисовать, утверждает продавец.

На следующее утро она устанавливает мольберт на белом камне и осторожно выдавливает краску на небольшую дорожную палитру. Краска ящеркой вырывается из тюбика вековой древности гибким и податливым завитком. На бумаге она становится прозрачной и ловит свет, словно морская вода. Осторожно, осторожно, думает она, подпадая под чары цвета.

Ее рука следует за взглядом мимо сознания. Когда все готово, она потрясенно всматривается в результат. Никогда ничего подобного не рисовала.

– Сколько стоит? – интересуется по-английски голос сзади.

Она поворачивается и видит перед собой американца с лжедуховным браслетом. Со скрещенными на груди руками он разглядывает ее акварель.

– Она не на продажу. Для себя, – отрезает она по-французски.

Ей приходит в голову, что он напоминает бывшего из художественного стартапа, у него даже такое же плотно прилегающее к суставу пальца серебряное кольцо, явно приобретенное во время судьбоносной поездки по Южной Америке.

– Я не хотел вас потревожить. – Он переходит на абсолютно приличный французский. – Мне очень понравилась эта работа. По композиции, по динамике. И этот цвет такой… не могу его описать. Как он называется?

– Это изумрудно-зеленый, – отвечает она, не удержавшись от того, чтобы немного покрасоваться перед заносчивым типом. – Его открыли в начале XIX века, все импрессионисты были от него без ума. Пикассо пользовался им во время «голубого» периода. Но краску запретили в середине двадцатого века.

Он хмурится.

– Запретили?

– Она очень красивая и смертельно опасная. Это смесь меди и мышьяка. Говорят, что Наполеон умер, отравившись от изумрудно-зеленых обоев2.

Он слегка вздрагивает, указывая на полотно, и его дискомфорт доставляет ей удовольствие.

– Тогда что у вас здесь? – спрашивает он.

– В наши дни можно найти синтетический изумрудно-зеленый. А еще кобальт или зелень Гинье. Но вот это… – Она улыбается, ее палец парит над струйкой на палетке. – Это та самая краска.

– Теперь я рад, что вы не продаете картину. – Он улыбается.

Объективно красивое лицо, но почему-то его выражение скорее скрывает, а не раскрывает, что он за человек. Ей знакомы такие улыбки, она знает правила таких игр.

– Когда она высохнет, она никак вам навредить не сможет. Если только у вас нет привычки лизать картины, – поясняет она. – Если вы еще хотите ее после всего, что я тут наговорила, то она ваша. В подарок.

Она сама удивляется такому дружелюбию к человеку, которого она тайно ненавидела около недели. Просто хочется избежать чувства пустоты, предполагает она. Нужно развлечься. Он не тот, кто нужен ей, но с ним она по крайней мере сможет избежать одиночества.

Все еще улыбаясь, он говорит:

– Volontiers… Беру ее.



Его зовут Лео, и он не американец, как она предполагала, а франконемец – родом из Страсбурга. После Sciences Po он поступил в Стэнфорд, получил степень магистра инженерных наук и успел поработать в Google, прежде чем основать собственный стартап. Компания добилась таких успехов, что было бы неправильно продолжать называть ее стартапом: у них есть представительства в обеих Америках, в Азии и по всей Европе. Штаб-квартиру они разместили в технопарке «София-Антиполис», так называемой французской Кремниевой долине, прямо в окрестностях Ниццы. Все это Лео рассказывает ей за ужином, пока отблески свечей танцуют на отполированных до блеска зеркалах и большой мраморной вазе, полной цветущих мимоз.

– Так чем же занимается твоя компания? – спрашивает она, отставляя бокал шампанского. – Мир меняете, да?

– Смейся, смейся. Но да, мы меняем мир. Вот скажи: что такого сделал Google, чего никто раньше за всю историю человечества не делал?

– Поменял то, как мы находим информацию.

– Совершенно верно. Но здесь кое-что большее. Он изменил не только средства поиска информации, но и то, как мы учимся, – даже то, как работают наши мозги.

– А твоя компания – следующий Google.

Он откидывается на банкетку и улыбается.

– Больше чем Google. Я же говорю: они поменяли мозги человека. А моя компания изменит сознание человека.

– Разве это не одно и то же?

– Нет, конечно. Ты же не мозгами рисуешь, правда?

Она краснеет и вынуждена признать поражение.

– И как именно вы поменяете человеческое сознание?

– Есть у нас проект. Новое изобретение, – говорит он, и она не уверена, от свечей или чего-то другого вдруг замерцали его глаза. Впервые его лицо хоть как-то раскрывает его сущность.

– Знаешь что, Лео? – Она вонзает вилку в свернутую гнездышком пасту и смеется без улыбки. – Я хочу, чтобы технологии решали настоящие проблемы, а не предоставляли нам новый способ заказывать еду или публиковать селфи для незнакомых людей. Разве ты не понимаешь? Мир уничтожается, пока мы тут сидим с тобой в этом роскошном ресторане и попиваем шампанское.

– В каком смысле?

– Ты не читаешь газет? Новости не смотришь? Калифорния раньше была такой же прекрасной, как Лазурный Берег, а теперь от нее остались только тлеющие руины. Поговаривают, что в следующем году Ледовитый океан останется совсем безо льда. Громадное мусорное пятно размером с Китай плавает посреди Тихого океана. Что нам делать с миллионами людей, бежавших от голода и засухи из Африки и Ближнего Востока и застрявших в пограничных лагерях или тонущих в Средиземном море? Да и в Европе тоже не сахар: прошлым летом в Берлине было под пятьдесят градусов жары – как в Багдаде.

– Эти проблемы существовали с незапамятных времен, – замечает он, отпивая шампанское. – Все, что мы можем, – делать что дóлжно и надеяться на лучшее.

– Уже поздновато что-то делать. Допустим, человечеству как виду удастся каким-то образом выжить. В том будущем мире не останется красоты. Я хочу увидеть все до того, как мир закончится… Вот почему я здесь.

– Красота – вещь субъективная. А вот мир точно не закончится. – Лео говорит с меньшей легкомысленностью и большей уверенностью, чем она ожидала; звучит так, словно под всеми наслоениями дизайнерской одежды он прячет частичку искренности. – В следующие несколько лет технологии будут развиваться в геометрической прогрессии. Мы на грани масштабного социально-экономического прорыва, Четвертой промышленной революции. И как всегда, будут победители и проигравшие. Но это не конец. Пошли, – предлагает он, вставая. – Хочу тебе кое-что показать.

Когда парковщик возвращается на его черном Ferrari, она думает, что они едут к нему домой. Автомобиль, соблазнительно урча, разгоняется на вспышке скорости. Лео врубает следующую передачу и включает музыку громче, обретая чувственное наслаждение от управления машиной на свое усмотрение. Когда все выставлено так, как ему нужно, он постукивает пальцами по рулю и бросает улыбку в ее сторону. Справа от них – сверкающее черное море, преображающее лунный свет в мельчайшие осколки золота. Слева появляется парк на пригорке. Лео останавливает машину у входа, поверх которого значится Grotte du Lazaret, выпрыгивает с водительского сидения и жестом предлагает ей пройти за ним к воротам.

– Здесь закрыто, – шепчет она. – Поехали обратно.

– В чем тогда прикол? Мой приятель здесь работает, он дал мне ключ.

Он открывает ворота и проводит ее внутрь, положив руку ей на пояс. Какое-то время они идут по дорожке, устремляющейся вверх по пригорку. Кажется, что уличные скульптуры зверей провожают их кровожадными взглядами.

– Куда ты меня ведешь? – спрашивает она.

– Ты утверждаешь, что скоро наступит конец мира. Я тебе покажу, что это не так. – Они останавливаются у входа в пещеру, тоже за воротами и под замком. – Мы на месте.

Еще один ключ открывает проход, и, к счастью, первое, что он делает, – включает освещение. Он приглашает ее следовать за ним в пещеру, залитую оранжевым светом.

Перед стенами из сталактитов расставлены острые камни, которые вообще ни на что не похожи, – и только видеопроекция воссоздает их прежний вид орудий для убийства и сдирания шкур с оленей и шерстистых носорогов. Возникают голограммы появившихся семь миллионов лет назад в Африке первых двуногих существ, которые последовали за прочими животными в Европу. Солнце огнем заливает Альпы, склоны которых покрывают саванные травы. Грот находится прямо на берегу Средиземного моря и по мере подъема уровня моря заполняется водой. Начинается ледниковый период, и воды отступают, опустошая грот, внутри тут же возникает убежище человекообразных обезьян, которые укрываются здесь в перерывах между охотой на слонов, гиппопотамов и гигантских оленей. Во время снежной бури львы, леопарды, пятнистые гиены, волки и медведи поглядывают на людей как на потенциальную добычу – но эти создания слишком опасны, ведь у них есть огонь. Снег исчезает, а хвойные деревья сменяются дубами и пальмами. Уровень воды снова поднимается и откладывает еще один слой осадков внутри грота. Сталактиты капля за каплей спускаются вниз, погребая кости зверей и людей более чем на сотню тысяч лет. И так далее в том же духе.

– Так что, как видишь, – говорит Лео, поворачивая ее лицом к себе, – на юге Франции за многие миллионы лет бывало так же жарко, как в Африке, и так же холодно, как в Артике. Да, люди палеолита вымерли, как и животные того времени. Но Земля существует отдельно от обитающих на ней видов. Что бы ни случилось с нами, Земля возродится.

– Значит, ты веришь, что мы все умрем.

Она приближается к нему. Он притягивает ее за талию, и его рука скользит под ее майку – в этом касании нет ни нежности, ни настойчивости, только взаимопонимание по поводу того, что они делают, и ощущение, что они наблюдают за собой со стороны. Разве они не обрели полное взаимопонимание с того самого момента, когда она предложила подарить ему картину?

– Смерть делает жизнь интересной, – говорит он перед тем, как накрыть ее рот своим.


Когда она просыпается в своей квартире, на часах уже почти десять. Она готовит кофе и ныряет обратно в постель, проигрывая в памяти сцены прошлой ночи в пещере. Это был секс из любопытства, которому она отдавалась где-то до двадцати пяти лет, понимая на старте, что никакого оргазма не испытает. И ему, кажется, тоже было все равно на это. Но тем не менее оно того стоило, они оба постарались на славу, будто тысячелетние окаменелости не оставляли черные и синие следы на спинах. Всегда приятно переступить через себя и предаться необычной любви, рассудительно заключает она.

Она задается вопросом, стоит ли послать Лео сообщение, и понимает, что они не обменялись контактами. Зато обнаруживает, что поздно ночью ей написал Бенуа, интересуется, как Ницца. Ликование, с которым она прочитала бы его сообщения накануне, не наступает, не без удовольствия отмечает она. Чувствуя себя одновременно ленивой и могущественной, она решает подождать с ответом.

Она надевает сравнительно новенькое бикини и выигрышно подчеркивающее фигуру платье и направляется вниз к мысу, но Лео там нет. Она рано прерывает заплыв и отправляется на цветочный рынок. Настал сезон мимоз, и люди прогуливаются с солнечно-желтыми цветочками, засунутыми за пазуху или торчащими из сумок. Рядом с цветочником она видит стоящего на коленях сенегальца – резчика по дереву, он собирает своих слоников и носорогов. Позади него возвышаются трое полицейских, заправские бюрократы жестикулируют на древесную стружку, разносимую ветром. Скульптор не протестует и не демонстрирует никаких чувств, пока складывает зверушек в мусорный пакет. Никто – ни цветочники, ни рыботорговец, которые простояли рядом с сенегальцем бок о бок много недель, – похоже, не обращает внимания на его отбытие.

И она ничем не лучше – ведь так? Ее посещает мысль, что даже ощущаемая ею печаль не стоит и ломаного гроша. Стоило бы проявить хотя бы чуточку порядочности и не откупаться от стыда небрежным сочувствием. И все-таки недавние усилия по сдерживанию эмоций – к скульптору, к Бенуа, ко всему миру в целом – заставляют ее чувствовать себя аквалангисткой, которая размеренно вдыхает воздух из кислородного баллона. Она почти слышит, как напряженно стучит сердце.

От вида черного Ferrari перед домом она чувствует больше облегчения, чем могла бы предположить.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она у Лео, заглядывая в машину со стороны водителя.

– Думал заехать, поздороваться. И посмотреть другие твои работы, если это возможно, – отвечает он, едва отрывая глаза от телефона, словно это она к нему наведалась и теперь отвлекает его.

Но внутри квартиры он оказывается благодарным гостем. Она не привезла с собой много материалов, а масляные краски слишком долго сохнут, поэтому она преимущественно работала в акварели. Ее все больше привлекала идея синестезии, поэтому у нее на холстах запечатлены звуки прибоя, прокатывающегося по камушкам, и звон церковных колоколов, они преобразились в концентрические окружности цвета морской волны, заключенные в желтую пирамиду, а густой запах мимозы – в завиток веронской земли.

– А что символизирует изумрудный цвет? – уточняет Лео, задерживаясь у большого полотна, почти целиком размытого в этом пигменте и ни в чем другом.

В картине есть нечто, что лишает возможности смотреть на что-то другое. Даже в затухающем свете краска будто сияет сама по себе.

– Это тайна, – говорит она.

Лео улыбается и складывает руки на груди.

– Таинственная ты женщина. Хорошо, храни свои секреты. Но даже если ты и не раскроешь смысл картины, я все равно ее куплю.

– Уверен?

– Хочу купить эту работу и остальные тоже, если ты не против.

– Я не назвала цену, – говорит она. – Она может оказаться очень высокой.

– Удиви меня.

Она погружается в воспоминания, мысленно возвращается к ценам, по которым ее картины продавались на последней выставке в Гринпойнте. Она останавливается на цифре где-то посередине между этим пределом и тем, что, по ее предположениям, он заплатил бы за авиабилет первого класса до одного из филиалов своей компании. Он кивает, снова кивает, когда она называет стоимость одной из работ поменьше, и набирает помощницу Мирту, которая организует банковский перевод.

– Наверное, не стоит такое говорить, но я все никак не возьму в толк, что тебя привлекает в моих работах, – говорит она, относя свернутые трубочками картины к нему в машину.

– Если кратко – они меня вдохновляют. Но все несколько сложнее. – Он бросает рулоны в багажник и захлопывает его. – Если хочешь узнать правду, то поехали со мной.

Их машина – единственная на дороге к «Софии-Антиполису» в шесть часов вечера пятницы. «София» – это «мудрость», а «Антиполис» – греческое обозначение Антиба, поясняет Лео. Технопарк превратился в центр разработок, биоинженерии и предпринимательства, привлекая во Францию компании и таланты со всей Европы. Пока они паркуются, мимо несутся летучие мыши, ветряной мельницей пролетая над темнеющими деревьями. Они идут по бетонной дорожке, и до нее доходит, что его офис – это не отдельное здание, а весь ансамбль белых сооружений, со вкусом размещенных на поросшей кустарниками лесистой территории.

В затухающих сумерках она замечает, как что-то перебегает им дорогу и исчезает в кустах. Она хватает его за руку.

– Ты видел, Лео? Кажется, лис.

– Да, они обитают в этих местах, – невозмутимо признает он.

Она вздрагивает. В местных лесах холоднее, чем в Ницце.

– Но она не красно-бурая, как та, которую я видела в Альпах.

– Это потому, что стемнело. Мы на месте. Вот наша лаборатория.

Он подносит широкое серебряное кольцо к сканеру у стеклянной двери. Дверь легко сдвигается, и в помещении зажигаются светильники, открывая взгляду расставленные вокруг камина кожаные диваны и кресла с откидными спинками в стиле модерн середины прошлого века. Лео рассказывает о комнатах, через которые они проходят, каждая из них модно оснащена мониторами, деревянными жалюзи и итальянскими консольными стульями. Она не видит ничего похожего на лабораторию, пока они не доходят до бетонной двери, где кольцо снова зависает над сканером. Дверь бесшумно открывается, и они заходят в застекленную белую комнату. Поначалу ей кажется, будто стены ведут в лес снаружи. И только потом она понимает, что это загоны.

Лео улыбается.

– Прости. Не хотел сразу выдавать тайну, когда ты увидела лисицу.

В каждом из загонов она видит по животному: лисица, кабан, кошка, крыса, филин – все спят или беспокойно перемещаются. Все звери одного и того же цвета, который она никогда прежде не видела. Этот цвет никто еще не видел. Если ее попросили бы описать его, то она бы сказала, что он где-то между зеленым и розовым. Красота этих зверей наводит ужас.

– Мы изобрели совершенно новый цвет, – говорит Лео с радостью в голосе. – Этот цвет получается только в результате применения биоинженерии на живом существе. По аналогии с тем, как органические материалы не могут содержать металлов, и в природе не существует кислотно-зеленого…

– Почему вы не пользуетесь насекомыми? Есть же красный кармин.

Лисица прижимает мордочку к стеклу, смотрит на нее призрачно-блестящими глазами.

– Мы перепробовали множество насекомых. И растений, кстати, тоже. Но ничего не сработало. – Он качает головой в раздражении. – Кажется, этот пигмент возникает только у одухотворенных созданий. Душа – вот элемент, необходимый для химической реакции. А еще теплая кровь. Точно как с медью и мышьяком.

Филин кружит по загону, и ее начинает мутить.

– Но как это связано с изменением сознания? – спрашивает она.

Лео улыбается уже не своей все скрывающей улыбкой. Сказывается нетерпение. Он поставил на карту годы жизни ради этого ни с чем не сравнимого эксперимента; и как только он кому-то показывает нескольких животных в клетках – а это, между прочим, очень удобные загоны из зеркального стекла, – его обвиняют в варварстве. Но то, что он делает, куда более гуманно, чем произвести даже одну котлету для бургера. Эта художница, с ее пристрастием к смертоносной краске, вроде бы понимает, что такое компромисс между болью и красотой, что все возвышенное требует жертв. Вкупе с ее бойцовским характером он находил это очень сексуальным.

Теперь же ему кажется, что она ничем не отличается от самой обыкновенной американки.

– Это и есть сознание, – бормочет он. – Разве ты не поняла?



Когда Бенуа узнает, что будет в Нью-Йорке на свадьбе двоюродного брата, он отправляет ей сообщение. Он сильно беспокоится – они не виделись и не общались столько времени, – но она немедленно отвечает. «Хочешь встретиться в каком-нибудь баре?» – спрашивает он. «Да, конечно», – отвечает она.

Он бродит по Сохо, неподалеку от гостиничного бара, который она предложила. Странно здесь, думает он, плутая по мощеным улицам, влажным от тропических ливней, в парах духов и мусора. Часы утекают будто с другой скоростью, а время столь же податливо, как кусок теста. По ощущениям, он только что проснулся у себя в номере, но на часах уже почти вечер. И так каждый день поездки, хотя он не перегрузил расписание и придерживается привычного распорядка.

Через какое-то время он приходит к мысли, что эта постоянная дезориентация не связана с разницей в часовых поясах. Чтобы справиться с дискомфортом, он приготовил в номере чай и медленно выпил его, вспоминая о доме. Несмотря на жару, он решает заказать еще чая в кафе, переполненном запахами. Его уверяют, что «Пуэрфектная чистота» – детокс для мозга от тяжелых металлов. Девушка за прилавком также советует «Шоко-Чайгри-Ла» с перечной мятой – в рождественские каникулы напиток поддерживает баланс чакр.

Он держит бумажный стаканчик обжигающе горячего чая в руке, по спине от влажности бисером струится пот – и тут до Бенуа кое-что доходит. Когда американцы переделали месяцы в году – отказались от февраля и марта, укоротили вдвое октябрь и ноябрь и удвоили июнь, июль и август, чтобы привести все в соответствие с климатическим временем, – они реально поменяли само течение времени. «Здесь и сейчас» в Нью-Йорке это не то же самое, что «здесь и сейчас» во Франции. Отделенные друг от друга номинальной шестичасовой разницей, это совершенно несинхронизированные места и времена, рассредоточенные подобно закинутым в открытый космос настенным часам.

Двадцать лет назад, когда Бенуа был проездом в Лондоне, птицы начинали петь ровно в четыре утра. Во Франции же они распевались точно в пять часов утра. Естественно, это объясняется тем, что при часовой разнице между двумя временны́ми поясами птицы в Англии и Франции чувствовали общий момент, когда пора заводить песни. Пернатые крутились бок о бок на одной карусели.

Теперь же, следуя квантовой теории, получается, что птицы и люди в Нью-Йорке крутятся на совершенно другой карусели. И это не только они – все точки мира раздробились на отдельные реальности. Это заметно только для стороннего наблюдателя, и никто из людей, снующих по провонявшим улицам Нью-Йорка, не выглядит сбитым с толку или подавленным всем этим, как он.

Он собирается спросить ее об этом. Возможно, именно поэтому он здесь, думает о ней – человеке из его прошлого, – будто она часть его настоящего. К нему приходит понимание, что ему стыдно за то, как он отнесся к ней тогда. Он знал, что она полюбила или могла полюбить его, и прикинулся, словно ничего не видит. Будто это не было очевидно – ничего нельзя скрыть, так всегда бывает с любовью.

За стенами кафе опускаются знойные сумерки. Он прерывает шаг, когда его взгляд выхватывает странный, невыразимо красивый цвет, туманом заполоняющий одну из витрин. Этот же цвет представлен в следующем бутике. Одежда, мебель, обувь, ковры, телефоны и системы «умного дома» – все сияет экстатическим пигментом. В шикарном бутике женской одежды даже продают шубу этого нового оттенка, хотя едва ли где-то в мире в шубе теперь возникнет нужда.

Бенуа колотит, его точно обуял жар, он смахивает пот со лба. Читает выведенные на окне трафаретным шрифтом печатные буквы:


КНИП – ЦВЕТ 20__. ЦВЕТ БЛАЖЕНСТВА И ОБОЛЬЩЕНИЯ, НО ОДНОВРЕМЕННО НЕВИННОСТИ, СИМВОЛ СЧАСТЬЯ И УВЕРЕННОСТИ В БУДУЩЕМ. ЦВЕТ ДУШЕВНОСТИ, ДАРУЮЩИЙ ЛЮДЯМ НАДЕЖДУ.

Уже почти пять часов, время намеченной встречи. Он представляет себе, как она дожидается его в гостиничном баре, но ему почему-то тяжело отвернуться от витрины. Его охватывает иррациональное желание закутаться в эту шубу. Она наполнит его чем-то навсегда утраченным – а за ушедшие годы он утратил многое. Если он не будет сводить взгляда с этой шубы, то, может быть, вернет человека, которым был когда-то, человека, которым когда-то хотел быть. То небольшое число людей, которых искренне любил безо всякого цинизма. Морозные осенние утра, которые со сладкой зевотой медленно разворачивались над горами, ледники на Монблане, снег в канун Рождества.

Но вот он глубоко вдыхает и отдирает себя от витрины. Он срывается на бег и не останавливается, пока не оказывается перед блестящими окнами гостиницы. Опоздал на шесть минут. Он всматривается внутрь и никого не узнает.

На долю секунды ему кажется, что она его кинула, не пришла, и его переполняет облегчение. Он едва помнит, как она выглядела той зимой; d’ailleurs, она сейчас в том возрасте, когда с некоторыми женщинами происходит преображение, – нельзя сказать, что женщины средних лет лишены привлекательности, но они все же напоминают засушенные цветы, которые прекрасны только при определенном освещении и выглядят печально при любом другом.

Затем женщина за угловым столиком поднимает голову, и их взгляды встречаются. Он улыбается и смущенно машет. Она повзрослела, но, слава Богу, все еще красива. Она смотрит на него без улыбки, в свою очередь оценивая его. Ему приходится взглянуть на себя ее глазами, на свою уже пожухлую кожу и волосы с проседью. Женщина поднимается с кресла и исчезает из виду. Значит, он ее разочаровал больше, чем она разочаровала его. Да и чего он хотел? Подлатать свое ущербное эго, неизменно таящееся внутри него ночным чудовищем? Он так устал от тщетности и тщеславия всего этого.

Ноги тяжело ступают по тротуару, который забит закупающимися перед праздниками людьми. Он проходит полквартала, прежде чем кто-то дотрагивается до его руки. Она ничего не говорит, они застывают в коротком объятии, соприкасаясь щеками. Она смотрит на него, он смотрит на нее, и откровенность между ними накатывает и отступает низким приливом. В каком-то магазине слышится неминуемая рождественская песня в исполнении всем известной поп-дивы, и в небо сотнями воздушных шариков устремляется бездумное подпевание мотиву от толпы совершенных незнакомцев. Пустые стаканчики из-под кофе сталкиваются под ногами людей, осторожно переступающих зловонный трупик крысы. Вокруг них все мерцает в таинственном цвете нового мира.

Жизнь женщины в десяти картинах

1

Селеста впервые полностью поняла смысл слова «черный», когда увидела, как он праздно стоял рядом с конем на ипподроме.

Все полагают, что в пустыне по ночам все чернеет, как смоль. Но знакомое Селесте небо, залитое светом луны, которая в отсутствие какой-либо конкуренции со стороны сияла с беззастенчивой яркостью, было отнюдь не черным, а темно-голубым. Даже в облачные ночи Селеста с друзьями прогуливалась в границах, подсвеченных лишь колеблющимися угольками сигарет. Точно те были красными звездочками, попáдавшими с неба за дурное поведение. Ничего черного в пустыне не бывает.

А вот он… С чего бы начать? Его конь отличался теми же длинными ногами и худобой, что и все лошади с резервации, но был заключен в броню из роскошной черной шерсти с вкраплениями красного. Жеребец переступал с ноги на ногу и отбрасывал назад гриву, пыша гордостью и гневом. Остальным наездникам, готовившимся к соревнованиям, такой беспокойный конь внушил бы страх, а он продолжал спокойно делать растяжку, удерживая одну ногу прямой и опускаясь на другой как можно ниже. Волосы его были заплетены в две длинные косы, доходившие до локтей, их мягкие черные кончики скребли цветущую пыль всякий раз, когда он опускался ниже и приседал, почти дотрагиваясь до земли пахом. И развернулся он, только когда конь осклабился и простонал в отчаянном желании привлечь к себе внимание. Он молча положил руку на морду жеребца, и тот прекратил переступать ногами и трясти головой. Это были не совсем обычные любовь и преданность, с которыми наездники обращаются со своими зверями, не было это и дисциплиной. Что-то совершенно иное утихомирило необъезженного коня. Когда кузина Селесты сообщила ей, что мужчину звали Томми Волк и что это был представитель народа якама, Селеста сразу же увидела в нем черного волка, у которого на все имеются свои причины, неведомые даже другим волкам.

2

Селеста и сама не была обычной девушкой. Ее родители и большинство учителей предполагали, что она окончит школу и даже поступит в университет. Она училась усерднее, чем могло показаться со стороны, и получала куда больше отличных отметок, чем было известно друзьям. Селеста была из тех девушек, которые пишут сочинения по книге о Фриде Кало, не прочитав ту самую книгу. Впрочем, в Уорм-Спрингс было так мало книг, что едва ли ее можно было винить за это, к тому же если бы где-то в пределах досягаемости имелась нужная книга, то Селеста непременно прочитала бы ее. Более того, ей так хотелось прочитать ту книгу, что казалось, будто она в самом деле ее прочитала, поэтому она и взялась за сочинение на эту тему. Однако закончив работу, Селеста почувствовала себя как-то неловко.

Селеста разыгрывала невозмутимость перед друзьями, которые с подгузников обращались к ней только как Сесе. Сесе, девчонка, которая могла за час выдуть бутыль джина и которая выбиралась из окна спальни с бесшумностью койота. Все остальные – люди, которые не слишком близко знали Селесту, вредные соседи и тайно влюбленные мальчишки – называли ее «Мисс Уорм-Спрингс», хотя в свои семнадцать она даже не имела права участвовать в конкурсе. Мать в свое время завоевала титул, и по умолчанию предполагалось, что дочь сможет продолжить семейную традицию. Это была одна из причин, по которой люди считали Томпсонов несколько высокомерными. Еще поговаривали, что отец Селесты разбогател больше, чем того заслуживал. В силу этих обстоятельств старшие члены семейства Томпсон старались сохранять определенную дистанцию в общении с соседями. Однако Селеста могла легко сдружиться с любым, с кем хотела, ведь, по общему мнению, она была умнейшей и красивейшей девушкой Резервации. Она была не из тех, кого легко напугать. Даже волкам.

1.В наше время Желтый день – неофициально отмечаемый в Южной Корее 14 мая праздник любви. В этот день принято надевать желтую одежду и дарить друг другу желтые розы. – Здесь и далее прим. пер.
2.Речь о так называемой парижской зелени. Эта краска присутствует на полотнах Моне, Гогена, Сёра и Ван Гога. По одной из версий причин гибели Наполеона, император отравился обоями, которые украшали его комнаты: они были выкрашены «зеленью Шееле» – краской схожего состава.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,0
2 qiymət
7,42 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
04 sentyabr 2026
Yazılma tarixi:
2025
Həcm:
263 səh. 40 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-04-252584-1
Naşir:
Müəllif hüququ sahibi:
Эксмо
Yükləmə formatı: