Kitabı oxu: «Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции»

Name: Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции
Author: Колин Джонс
ISBN: 9785002235940

Колин Джонс

Şrift:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Владислав Федюшин

Научный редактор: Дарья Зайцева, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Андрей Бондаренко

Корректоры: Зоя Скобелкина, Елена Рудницкая

Верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Джо
Речь шла не о принципах,
а об уничтожении.
МАРК-АНТУАН БОДО,
О СВЕРЖЕНИИ РОБЕСПЬЕРА

Благодарности

Это книга о Париже, и в ходе работы над ней неиссякаемыми источниками вдохновения для меня были труды двух несравненных и абсолютно непохожих друг на друга специалистов по XVIII веку, знатоков истории этого города и населявших его людей: Даниэля Роша и покойного Ричарда Кобба, которым я хотел бы отдать здесь дань уважения. Также я получил безмерное наслаждение от того, что в период исследования и написания книги у меня под рукой были «Картины Парижа» (Tableau de Paris) и «Новые картины Парижа» (Le Nouveau Paris) Луи-Себастьяна Мерсье – а в голове «Сердце бури» (A Place of Greater Safety) Хилари Мантел.

Первоначально я решил рассказать историю 9 термидора в «стиле Мерсье», который я описал во введении, – дотошно, подробно и с учетом времени, пространства и последовательности – просто из любопытства и исследовательского задора. Как историки, мы всегда пишем в рамках ограничений, накладываемых нашими источниками, но я чувствовал, что было бы интересно вывести работу на новый уровень сложности, бросить самому себе вызов. Меня привлекали работы не столько других историков, сколько писателей-экспериментаторов, таких как Жорж Перек, чей роман 1969 года «Исчезание» (La Disparition) написан без использования буквы «е», и Раймон Кено, в чьей книге «Упражнения в стиле» (Exercices de style) 1947 года рассказывается об обыденном происшествии в парижском автобусе с 99 разных точек зрения и с использованием 99 разных стилей повествования. Эти двое авторов принадлежали к традиции «письма с ограничениями», которой прославилось сообщество УЛИПО. Чему я научился сам по себе – благодаря менее амбициозной, но все же поставленной задаче: условием было привязать главы к часам и утрамбовать все повествование в пределы одного дня, – так это тому, что подобные упражнения развивают и стимулируют воображение на удивление полезными и подходящими способами. В моем случае такого рода практика дала новый импульс моему пониманию важности места, времени, тайминга и ритма повествования – которые, как оказалось, лежат в основе ключевых тезисов этой книги. Я надеюсь, что результатом этого станет не просто стилистическое упражнение, а усовершенствование пути к пониманию ключевого исторического события.

Идея книги родилась из бесед с моим замечательным агентом, покойной Фелисити Брайан, чья смерть настигла меня, когда работа над рукописью была близка к завершению. Мне посчастливилось подпитываться ее бесподобной жизненной силой, энергией и бодрящим энтузиазмом на протяжении почти 30 лет. Я благодарю Кэтрин Кларк из Felicity Bryan Agency за ее помощь на завершающих этапах работы над книгой. Лусиана О’Флаэрти и ее команда из издательства OUP терпеливо помогали мне во всем.

За годы, потраченные на исследования и написание книги, я очень многое почерпнул у своих многочисленных друзей, терпеливо слушавших мои тематические выступления на конференциях, семинарах, в ходе разговоров за чашкой кофе или за иными напитками, а также за обеденными столами – и выражавших интерес, подкидывавших критические замечания и оказывавших моральную поддержку. Я не могу упомянуть их всех, но я надеюсь, что они узнают в этих строчках себя и что они почувствуют всю глубину моей благодарности. Отдельно я хотел бы назвать и поблагодарить тех, кто оказал разного рода неоценимую помощь мне и моему проекту: Стивена Клея, Лорана Кувелье, Венсана Дени, Роберта Дарнтона, Ариану Фихтл, Метте Хардер, Мартина Лайонса (давным-давно!), Джонатана Сакса, Стива Сойера, Пьера Серна, Анн Симонен и Чарльза Уолтона. Среди читателей первого варианта моей рукописи были Дэвид Белл, Алекс Фэйрфакс-Чолмли, Дэвид Джордан, Саймон Макдональд и Майкл Соненшер – мне исключительно повезло оказаться в самой лучшей компании из возможных. Salut et fraternité – за их время, их любезность и их дружбу. Саймон также оказывал мне неоценимую поддержку, и благодаря его посредничеству я смог ознакомиться с большим количеством архивных находок. Подчеркну, что все оставшиеся ошибки – это исключительно моя «заслуга». Я также благодарю Натали Смит за исследовательскую и библиографическую помощь и Майлза Ирвинга, нарисовавшего карты. Доминик Люссье блестящим образом справился с составлением указателя.

Мне в высшей степени повезло, что я получил стипендию для крупных исследований от фонда Leverhulme, и я принимаю ее с огромной благодарностью. Щедрость, которую демонстрирует Фонд при финансировании того, что он считает ценными и передовыми исследованиями, делает эту организацию настоящей жемчужиной британского научного сообщества. Мне удалось поработать над проектом в нескольких научных учреждениях, где я выступал с докладами по теме моей книги. К ним относятся Университет Ричмонда, штат Вирджиния, где я занимал должность приглашенного профессора по программе Фримена (2013 г.); Национальный гуманитарный центр, Северная Каролина (2014 г.), где я был стипендиатом фонда Карла и Лили Пфорцхаймер; и Чикагский университет, где с 2018 года я состою в должности приглашенного профессора. Я также выражаю благодарность сотрудникам кафедры «Современная Франция» в моем университете за их интерес и поддержку. Я курировал данное направление, будучи стипендиатом при Институте передовых исследований в Париже в 2020–2021 годах, – удовольствие, которое не смог испортить даже COVID-19 (несмотря на все его старания). Я также хотел бы, как всегда, поблагодарить моих коллег по Исторической школе Лондонского университета королевы Марии, особенно Джулиана Джексона, Мири Рубин и Квентина Скиннера, за их неоценимую дружбу и поддержку.

У меня нет возможности перечислить все те места, где я выступал как докладчик и спикер, но я хотел бы упомянуть те случаи, когда мне была оказана честь быть приглашенным прочесть пленарные лекции; это очень поспособствовало кристаллизации моих идей. К такого рода выступлениям относятся: лекция на историческом факультете Оксфордского университета, 2011 г.; лекция памяти Дугласа Саутхолла Фримена в Ричмондском университете, 2013 г.; пленарная лекция Общества социальной истории, 2014 г.; и лекция на Бестермановских чтениях, организованных Фондом Вольтера, 2015 г.

Книга готовилась на протяжении многих лет, и за это время был опубликован ряд работ, темы которых так или иначе пересекаются с заявленной, – в частности, ‘The Overthrow of Maximilien Robespierre and the “Indifference” of the People’, American Historical Review, 119 (2014), pp. 688–713; ‘9 Thermidor, Cinderella of French Revolutionary Journées’, French Historical Studies, 38 (2015), pp. 9–31; ‘Robespierre’s Fall’, History Today, 65 (August 2015), pp. 39–44; ‘Robespierre, the Duke of York and Pisistratus during the French Revolutionary Terror’, Historical Journal, 61 (2018), pp. 643–72 (при участии Саймона Макдональда); и ‘La vie parisienne des Conventionnels en 1793’, в P. Bastien & S. Macdonald, eds., Paris et ses peuples. Presses de l’Université de Quebec à Montréal (2019), pp. 75–88.

Наконец, важно то, что, вынашивая идеи для этой книги, я проводил время в компании моей жены, Жозефины МакДонах, которой, с любовью, я и посвящаю этот труд.

Предварительное примечание и сокращения

День падения Робеспьера – 27 июля 1794 года – широко известен как 9 термидора II года по революционному календарю. Однако в целом я использовал знакомую григорианскую систему датировки, за исключением случаев, когда определенные события или законы традиционно упоминаются в терминах революционного календаря (например, Закон 14 фримера). Все даты в новом календаре относятся ко II году (1793–1794), если не указано иное.

Все события дневных и ночных часов либо воспроизведены непосредственно на основании данных из источников, либо представляют собой оценочную реконструкцию, основанную на обширной существующей документации. Все диалоги взяты прямо из первоисточников: ни один не выдуман, редактирование – минимально.

В примечаниях я указал места в границах Парижа со ссылкой на 48 «революционных секций», учрежденных в 1790 году. См. карту 2 и легенду. В разделе сносок в конце книги я указал современный округ.

Многие главные улицы и общественные здания были официально переименованы в ходе реализации политики революционного террора. В именах святых часто опускался их церковный статус: например, улицу Сент-Оноре иногда называли улицей Оноре, предместье Сент-Антуан – предместьем Антуан. Однако многие из этих официальных переименований не получили широкого распространения среди парижан и не укоренились в языке. Следовательно, я использовал новые революционные названия только там, где они получили широкое распространение: таким образом, старую (и современную) площадь Отель-де-Виль обычно именовали площадью Коммуны, тогда как площадь Каррузель за пределами дворца Тюильри редко называли ее новым официальным названием – площадь Соединения. Я всегда старался выбирать наиболее уместное и наименее вводящее в заблуждение название.

Повсеместно используются следующие сокращения:

Гр. – гражданин

КОС – Комитет общественного спасения (Comité de salut public)

КОБ – Комитет общей безопасности (Comité de sûreté générale)

НГ – Национальная гвардия (Garde nationale)

Введение
Падение Робеспьера крупным планом

Когда смотришь на вещь с близкого расстояния, она может оказаться вовсе не такой, какой виделась издалека. …Революционные кризисы состоят из ничтожно малых явлений, которые и складываются в саму суть, составляют существенную основу всех событий. Если смотреть на них в совокупности, многое покажется поразительным. Почти все эти события мало того что были непредвиденными, так еще и относятся к категории вещей, в которые не способен поверить ни один разумный человек.

Французская революция, как заявил в конце XVIII века Луи-Себастьян Мерсье, писатель, журналист, политик и непревзойденный знаток своего родного Парижа, была «всецело связана с оптикой». Только подойдя «вплотную» и углубившись в «бесконечно мелкие» детали революционного процесса, можно было в должной мере понять часто невероятный и неизменно непредсказуемый ход великих революционных событий. Возникает ощущение, что время в 1789 году вдруг резко ускорилось¹. Товарищ Мерсье по политической деятельности, Буасси д’Англа, выразил удивление тем, что с высоты 1795 года казалось, будто французы и француженки за те шесть лет прожили шесть столетий. Парижане стали остро чувствовать течение времени. У них больше не было колоколов, возвещавших о наступлении нового часа (после национализации церковной собственности и закрытия большинства церквей), но теперь в их карманах были часы, а также кошельки, носовые платки и табакерки. Они вежливо извинялись, если опаздывали куда-то по причине того, что забывали свои часы дома².

Никогда парижане не были столь бдительны относительно всего, что касается времени, как в дни народных выступлений в столице (так называемые journées), когда время, казалось, мчалось особенно неудержимо. Journées (в переводе с французского буквально – «день», «дневное время». – Прим. пер.) сопровождали политическую жизнь на протяжении десятилетия: с 14 июля 1789 года, даты, которая обычно считается началом революции, до 18 брюмера / 9 ноября 1799 года, когда приход Наполеона, согласно распространенному мнению, положил ей конец. Казалось, что они следовали своим собственным правилам и процедурам в стремительном темпе, который мог вывести из строя и полностью изменить общий ход событий таким образом, что, как выразился Мерсье, «ни один разумный человек не поверил бы, что это возможно». Чтобы понять логику и механику любого отдельно взятого парижского journée и проследить за всеми его перипетиями, Мерсье посоветовал взять микроскоп и рассмотреть события как можно ближе. Он задавался вопросом, как во время этих революционных journées, когда каждый момент, казалось, имел значение и был наполнен смыслом:

Можно писать историю эпохи, если вы теряете след последовательного повествования (enchaînement) каждого дня?³ Ибо то или иное событие случилось настолько неожиданно, что кажется, что оно и не произошло вовсе, а было сотворено из ничего…

Такое впечатление, что каждый участник был частью невидимой, состоявшей из случайных звеньев цепи, тянущейся неизвестно куда. Предметом этой книги является один из тех наполненных событиями дней, что так очаровали Мерсье: 27 июля 1794 года, или 9 термидора II года по системе французского революционного календаря, введенного в 1793 году⁴. Сам Мерсье не оставил подробного отчета о происходившем, поскольку в тот момент он был политическим заключенным в тюрьме, расположенной в здании бывшего монастыря английских бенедиктинцев, на улице Сен-Жак на Левом берегу, и опасался за свою жизнь. Однако это не мешало ему наблюдать, размышлять и ощущать себя частью событий во всей их цветущей сложности. В этот день пал Максимилиан Робеспьер, один из самых харизматичных и выдающихся политиков революции, и это ознаменовало начало конца того типа правления посредством террора, в котором он играл ключевую роль годом ранее. Это день, исход которого историки неизменно рассматривают как своего рода парламентский переворот, совершенный противниками Робеспьера среди политических элит. Я надеюсь продемонстрировать, что его исход не только был предопределен махинациями политиков, но стал результатом глобального процесса коллективных действий жителей Парижа, которые с 1789 года играли все более значительную роль в национальной политике.

Чтобы понять, как парижане добились своего места в ряду наиболее значительных действующих лиц в те драматичные дни, нам необходимо в общих чертах понять роль города в истории революции, начиная с первого революционного journée. Как известно, 14 июля 1789 года парижане штурмом взяли Бастилию, печально известную государственную тюрьму на восточной окраине города, в здании которой также располагался оружейный склад. Они пошли на это, чтобы защитить себя от попытки короля Людовика XVI и его министров свести на нет успехи, на тот момент уже достигнутые революцией. Своими действиями в тот день парижане вынудили короля одобрить создание единого унитарного «национального собрания» и позволить установить в стране конституционную монархию, основанную на принципах, изложенных в историческом документе – «Декларации прав человека и гражданина», обнародованной 26 августа 1789 года. Конституционная монархия в конечном счете провалилась. К моменту другого ключевого дня парижских народных выступлений, 10 августа 1792 года, огромная популярность Людовика XVI, которой он обладал в 1789 году, практически сошла на нет, и государя, ранее провозглашенного «восстановителем французских свобод», принялись сравнивать с тиранами и деспотами античных времен. Начало войны против континентальной Европы в апреле 1792 года сыграло важную роль в этом повороте: неспособность короля солидаризироваться с собственными подданными даже в момент острейшего национального кризиса разрушила его политическую легитимность. Парижское восстание 10 августа вынудило короля отречься от престола. Впоследствии он предстал перед новым законодательным собранием, Национальным конвентом, избранным всеобщим голосованием мужского населения, после чего в январе 1793 года был казнен.

Конвент подчеркнул эпохальное значение свержения короля, постфактум, в октябре 1793 года, объявив, что день, когда депутаты проголосовали за республику, то есть 21 сентября 1792 года, ознаменовал начало эпохи, отсчет которой пойдет по-новому (ее провозглашение задним числом подразумевало, что ко времени введения нового календаря шел уже II год эры равенства). Новый календарь, основанный на десятичной системе, которую французские ученые сочли наиболее естественной для человеческого разума, делил год не на недели, а на décades, состоявшие из десяти дней. Многие из дней, отведенных в этих новых декадах под отдых, были отданы под разного рода празднования и памятные мероприятия. Деление года на двенадцать месяцев еще сохранялось, но, поскольку календарь исчислялся с 21 сентября 1792 года, каждый из них начинался примерно на третьей неделе старых календарных месяцев. Была введена новая терминология, заменившая прежнюю мешанину из римских богов, императоров и христианских святых системой имен, вызывающих ассоциации с состояниями природы и аграрной экономикой. В новых названиях месяцев отражался и климат (по крайней мере в умеренных зонах Северного полушария). Термидор был жарким месяцем (от греческого thermon – «летняя жара»); ему предшествовали мессидор (июнь-июль), месяц урожая (messis – «урожай на латыни», май-июнь); прериаль – месяц лугов (prairie, «луг» по-французски, апрель-май) и флореаль – месяц цветов (flos, «цветок» на латыни, март-апрель). Точно так же каждый день, прежде посвященный какому-либо святому, был удостоен своего имени, уходящего корнями в разные природные феномены. Например, дата 9 термидора стала Днем шелковицы.

События 10 августа, ставшие причиной этих изменений в обозначении дат, подтвердили, что жители Парижа являются полноправными участниками политических событий в новой республике. Социальные группы, до сих пор находившиеся вне общественной жизни или на ее периферии, теперь были признаны всеми в качестве ключевых элементов в рамках «народного движения», которое проявляло себя не только в вооруженных выступлениях, но и в политической и идеологической деятельности в условиях расширившегося демократического поля, включающего теперь газеты и брошюры, митинги и демонстрации, политические ассоциации и клубы, а также местные комитеты и собрания внутри 48 секций, на которые с 1790 года был разделен Париж⁵. В авангарде народного движения была группа, с 1791–1792 годов известная как «санкюлоты» – термин, который означал, что они были «без кюлотов», то есть предпочитали носить штаны рабочего вместо укороченных брюк, которые до 1789 года были общепринятым признаком принадлежности к аристократии. На II году революции санкюлоты стали самой заметной политической группой, выдвигали из своих рядов наиболее деятельных участников народного движения и оказывали сильное влияние на общественное мнение.

В рамках этого инклюзивного демократического поля народное движение Парижа стремилось представлять весь народ Франции⁶. Однако эти претензии были поставлены под вопрос летом и осенью 1793 года, когда большая часть остальной страны выступила с решительным протестом против того, что они посчитали необоснованным вмешательством парижан в политический процесс. В течение еще двух journées – 31 мая и 2 июня 1793 года – парижское народное движение объединилось с радикальными депутатами Конвента, известными как монтаньяры, чтобы исключить из собрания более двух десятков умеренных депутатов, или «жирондистов». Парижане оправдали этот удар по избранным всей страной делегатам, сославшись на бедственное положение вооруженных сил зарождающейся республики, и обвинили жирондистов в препятствовании национально-оборонительной войне. Даже когда союзные армии держав антифранцузской коалиции двинулись вглубь территории Франции, провинциальные протесты против journées создали опасные условия для вызревания гражданской войны, в результате чего «федералистский мятеж» затронул многие районы страны, особенно в таких крупных городах, как Лион, Марсель и Тулон, а также в их окрестностях⁷. Ситуацию с порядком внутри страны еще больше усугубили события на западе Франции в департаменте Вандея и вокруг него, где вспыхнувшие волнения приобрели характер роялистского восстания. Со всеми этими угрозами своему существованию – разложением армии, восстанием федералистов и крестьянским бунтом на западе Франции – Конвент справился посредством введения чрезвычайного положения, которое повлекло за собой приостановку действия обычных конституционных механизмов, включая большинство индивидуальных свобод, закрепленных в «Декларации прав человека». В частности, депутаты создали Комитет общественного спасения, в который должны были входить двенадцать из них, ставшие ядром того, что считалось «революционным правительством» (в данном контексте слово «революционный» означало, что государство формально не действовало в рамках конституции: радикальная конституция, принятая в 1793 году, так никогда и не была реализована на практике)⁸. Комитет был наделен чрезвычайными, едва ли не диктаторскими полномочиями для противодействия внешним и внутренним угрозам. В частности, эти меры принимали форму террора, запугивания и уголовного преследования инакомыслящих внутри страны посредством осуществления государственного насилия самыми разными способами.

Грозный железный кулак комитета время от времени облачался в бархатную перчатку. В частности, правительство поддерживало прогрессивную социальную и экономическую политику, которая могла вызвать одобрение и симпатию к делу Республики не только у парижских санкюлотов, но и у народных масс по всей стране. Это было ключевое звено стратегического союза, заключенного летом 1793 года между депутатами-монтаньярами из Конвента и санкюлотами из рядов парижского народного движения. Посредником в переговорах об этом союзе стал Максимилиан Робеспьер, с июля 1793 года – ключевой член Комитета общественного спасения⁹. Больше, чем любой другой политический деятель, Робеспьер понимал, что легитимация правления Революционного правительства посредством террора лучше всего достигается за счет декларируемой приверженности социальным реформам, которые мобилизовали нацию в целом и парижан в частности.

Идеологическое обоснование, обеспеченное Робеспьером, сыграло важную роль в захвате правительством политической и военной инициативы в течение 1793–1794 годов: был положен конец гражданской войне, а у французской армии появилось преимущество перед их европейскими противниками. Поэтому можно было бы ожидать, что Робеспьер присвоит себе львиную долю заслуг в грандиозной решающей победе, одержанной в битве при Флёрюсе 26 июня 1794 года, в результате которой удалось очистить северные границы Франции от неприятеля и открыть дорогу для наступления республиканских армий на Нидерланды. Однако ж, по причинам, которые мы рассмотрим в этой книге, на деле все происходило иначе. Отношения между различными силами и деятелями в Революционном правительстве заметно изменились. Робеспьер был на ножах со своими коллегами из Революционного правительства, частично отошел от общественной деятельности и, похоже, намеренно провоцировал в Париже недовольство тем самым правительством, в котором сам и состоял. Его товарищи какое-то время мирились с его поведением, но в конце концов их терпение лопнуло. 9 термидора оппоненты Робеспьера открыто выступили против него в Конвенте и арестовали его.

Чтобы уловить логику событий 9 термидора, нам нужно понять позицию и мотивы Робеспьера, а также тех людей в Конвенте, которые из его союзников превратились в его противников. А еще мы должны проникнуть в головы жителей Парижа – и понять, что их беспокоило в те дни. Потому что – в конечном итоге – именно действия парижан после многочисленных и внезапных потрясений, которые, по мнению Мерсье, были столь характерны для тех неспокойных journées, определили исход всего этого дня.

Хотя насущные вопросы 9 термидора по своей значимости были сопоставимы с общенациональными, они решались парижанами intra muros. Мерсье однажды пошутил, что «Париж настолько велик, что можно устроить битву на одном его конце, а на другом конце об этом ничего не узнают»¹⁰. Однако в день 9 термидора это было абсолютно не так: в каждой из 48 секций города можно было наблюдать народные выступления и мобилизацию. Кроме того, все события того дня нагрянули столь неожиданно и развивались столь стремительно, что у жителей окрестностей (не говоря уж об остальной Франции) не было никаких шансов вмешаться¹¹. Большая часть Франции проснулась 10 термидора и обнаружила, что Робеспьер пал. Это был наиболее парижский из всех революционных journées.

Рассмотреть, как 9 термидора парижане – естественно, санкюлоты, но и многие другие – мобилизовались, чтобы действовать сообща, подразумевает необходимость не только докопаться до «бесконечно малых» подробностей, но еще и локализовать их во времени и пространстве – на часах и на карте города, так сказать. Исход всего journée зависел от решений, принятых в течение этих 24 часов множеством людей, застигнутых событиями в разных актах разворачивающейся на глазах драмы и в ключевые моменты дневной суеты. Мы можем лучше уловить течение дня, отслеживая новости и информацию, а также слухи, сплетни, эмоции, приказы и распоряжения, наблюдая за мужчинами и женщинами, лошадьми, выхватывая взглядом ружья, пики и пушки по мере того, как они перемещались по городу и вокруг него на протяжении этих 24 часов. Все горожане – начиная с самого высокопоставленного парижанина и заканчивая самым скромным из них, жители исторического центра и самой дальней периферии – стремились угадывать знаки и постигать значение тех или иных мелочей, чтобы определить наилучшее направление для своих усилий. Что им надлежит делать? И во имя кого? Мобилизоваться или нет? Сплотиться вокруг Робеспьера и Коммуны (муниципального правительства)? Или поддержать Национальный конвент? Исход дня зависел от миллиона микроскопических решений, принятых парижанами на просторах города в течение 24 часов того дня. Реконструкция столь микроскопической, многослойной и многоплановой истории Парижа и парижан, осуществленная в этой книге, стала возможной только благодаря исключительному богатству архивной документации, относящейся к этому дню; за счет этого мы имеем доступ буквально к сотням и сотням небольших отчетов, освещающих события дня с разных ракурсов¹². Для более подробного обсуждения см. Список источников и Jones (2014): ‘The Overthrow’, pp. 696–7. Копия инструкций от Барраса доступна в W 500, d. 3. Не так уж просто найти другой день во всем XVIII веке, источники сведений о котором были бы столь же обильны и содержательны. Через несколько дней после указанных событий Баррас, депутат, на которого правительство возложило оборону города, инициировал тщательную и кропотливую проверку всего, что произошло в каждой из 48 секций 8, 9 и 10 термидора. «Соберите все детали», – поручил он властям секций:

Факт, который кажется незначительным, может развеять подозрения или привести к открытию полезной истины. Сообщите мне обо всех приказах, которые вы отдали, и обо всех, что вы получили; но прежде всего, будьте точны в датах и часах; вы еще оцените их важность¹³.

Благодаря этому призыву появилось около 200 небольших отчетов, где описывались события по крайней мере части того дня с наиболее выгодных точек обзора по всему городу. Многие из этих отчетов были объединены по ключевым периодам дня в отдельные подборки, каждая из которых соответствовала четверти часа. Помимо этого капитального массива информации, полученного в результате расследования Барраса, Конвент также учредил официальную комиссию для подготовки отчета о событиях дня, и данный документ был представлен Конвенту ровно год спустя¹⁴. Кроме того, описания деталей того дня непременно попадали в газетные статьи и более поздние политические мемуары. И наконец, буквально сотни полицейских досье на конкретных людей, составленных в течение следующего года или около того, также содержат аналогичные краткие описания эпизодов и моментов дня 9 термидора.

Эта мозаика из тысяч фрагментов дистиллированного опыта и памятных мелочей послужила основой для драмы, которая, как представляется, стала даже больше, чем сама реальность, ставшая ее основой. Когда, по замечанию Мерсье, «события становятся одновременно ужасающими и необычайными»¹⁵, как в тот раз, они создают ситуацию, в которой никакой «драматический вымысел не сможет соответствовать историческим фактам». 9 термидора оказался днем, когда факты выглядели если не более странными, чем любой вымысел, то уж точно не менее захватывающими и удивительными. Смещение фокуса, привычного для историков, – с тем, чтобы лучше разглядеть парижан, их город и их действия драматичным днем 9 термидора, – позволяет нам увидеть в новом и неожиданном свете не только Робеспьера, революцию, практику террора и самих парижан, но и то, как мы пишем историю эпохального события¹⁶.

Карта 1. Центр Парижа в 1794 году

Карта 2. 48 секций Парижа

Прелюдия
Около полуночи

Апартаменты Русвиля, улица Сент-Оноре (секция Тюильри)

Пьер-Анри Русвиль снимает комнату над гостиницей на улице Сент-Оноре¹⁷. До недавнего времени улица была частью привлекавшего множество зевак маршрута, по которому ехали повозки (или двухколесные тележки), доставлявшие осужденных контрреволюционеров на гильотину, установленную на расположенной по соседству площади Революции. Люди и сейчас толкутся здесь в больших количествах. Это одна из самых оживленных и плотно застроенных улиц Парижа. До резиденции правительства в дворцовом комплексе Тюильри отсюда всего несколько минут ходьбы. Это отличное место, чтобы снять там апартаменты, и для политиков, и для правительственных шпионов. Русвиль относится ко второй категории: он официальный «правительственный наблюдатель» и работает на КОС, Комитет общественного спасения.

Сегодня Русвиль вносит последние штрихи в конфиденциальный отчет для своих хозяев. Его доклад, озаглавленный «Свобода, равенство, братство, неподкупность или смерть», адресован «ГР». Эти буквы обозначают «гражданских репрезентантов», избранных депутатов, «представителей народа», которые составляют КОС. Но Русвиль совершенно уверен, что его отчет попадет на глаза еще одному «ГР», а именно «гражданину Робеспьеру». Максимилиан Робеспьер, самый видный член этого комитета, – главное контактное лицо Русвиля в КОС. Его жилище на улице Сент-Оноре, 366, находится совсем недалеко от квартиры агента.

Как и у многих шпионов, у Русвиля бурное прошлое. До 1789 года он был обычным священником, однако затем, в первые годы революции, сблизился с роялистами и подрядился работать для них секретным агентом, а впоследствии радикализовался. Избранный приходским священником в Бельвиле на северо-восточной окраине Парижа, он посещал знаменитый Якобинский клуб, ведущую политическую ассоциацию Франции, и связался с группировками крайне левых, которые вели войну с христианством. Он опубликовал «дехристианизирующую» брошюру, призывающую священников вступать в браки, а потом и сам на практике осуществил то, что проповедовал, и связал себя брачными узами. Затем он работал правительственным комиссаром на Восточном фронте в Эльзасе, а также полицейским агентом Министерства внутренних дел и властей департамента Парижа, прежде чем в начале 1794 года устроился на работу в КОС.

Рисунок 1. Русвиль, отчет Комитету общественного спасения, около полуночи, 8–9 термидора (F7 4781)

КОС был учрежден декретом Конвента в апреле 1793 года и с этого момента делал все возможное, чтобы предотвратить военную катастрофу и внутренний кризис. В его полномочия входило разрешение на ведение военных действий, в которые Франция втянута с апреля 1792 года, всеми доступными средствами, вплоть до суровых авторитарных репрессий по отношению ко всем, кто выступает против линии правительства, то есть – посредством террора. Война поспособствовала свержению монархии и созданию республики в конце 1792 года. Но точно так же она грозила сокрушить и саму республику. В своей работе комитет тесно сотрудничает с КОБ (Комитетом общей безопасности), который контролирует полицию и отвечает за безопасность. Эти два так называемых «правительственных комитета», каждый из которых состоит из 12 депутатов, составляют ядро «революционного правительства», стоящего во главе Франции. Действуя сообща, 24 человека добились больших успехов, сокрушая одну за другой волны внутреннего восстания и изгоняя вторгшиеся иностранные армии. В ходе битвы при Флёрюсе, состоявшейся за месяц до этого, 26 июня 1794 года, французские войска нанесли крупное поражение своим австрийским противникам, открыв себе дорогу для наступления на Нидерланды.

Несмотря на заметные успехи в их совместной работе, между двумя правительственными комитетами существуют проблемы идеологического и личного характера. Трения, которые они вызывают, по мере развития событий усугубляются и уже начали угрожать стабильности правительства. Одна глубокая линия раскола пролегает в том, что касается вопросов поддержания правопорядка. Робеспьер, куратор Русвиля в КОС, очень критически относится к агентам КОБ. В этом комитете полагают: чтобы поймать вора, иногда нужно взять вора на службу. В нем работают люди, которые не кажутся столь безупречно добродетельными и беззаветно патриотичными, как того хотелось бы Робеспьеру. Глава разведки КОБ Жан-Батист Досонвиль – хороший тому пример. Расположенный в секции Бонн-Нувель на северо-западных бульварах бар, которым он заправлял в 1791–1792 годах, стал местом сбора роялистов. Затем он занялся подделкой ассигнатов, новой низкокачественной бумажной валюты революции. Увяз ли он по уши в контрреволюционной преступности и коррупции? Или ведет таким образом хитрую двойную игру? В КОБ предполагали второе, поэтому наделили его широкими полномочиями в сфере надзора за местными учреждениями. Робеспьер же не разделяет их уверенности. И действительно, завтра в ящик для входящих бумаг КОС ляжет подробный отчет от властей секции Друзей Отечества, датированный сегодняшним днем, 26 июля, и включающий в себя показания более чем дюжины свидетелей, обвиняющих Досонвиля во множестве неприглядных, коррупционных и попросту гнусных деяний¹⁸.

Именно такие люди, как Досонвиль, заставили Робеспьера опасаться, что вся полиция КОБ может превратиться в тщательно продуманное прикрытие для врагов Республики. Вот уже почти год он убежден, что иностранные державы, координируемые премьер-министром Великобритании Уильямом Питтом, вынашивают «иностранный заговор», угрожающий республике изнутри, – и подкупают коррумпированных членов правительства. Беспокойство Робеспьера побудило его в апреле 1794 года параллельно создать еще одно агентство безопасности, полицейское бюро – или «Бюро административного надзора и общей полиции», если использовать его полное название¹⁹. Бюро находится под контролем КОС и управляется им лично и его ближайшими политическими союзниками Луи-Антуаном Сен-Жюстом и Жоржем Кутоном. Дублирование полицейских функций с КОБ осложняет отношения между комитетами и порождает взаимные подозрения.

Робеспьер не доверяет КОБ и людям вроде Досонвиля, но при этом доверяет Русвилю. По причинам, неизвестным кому-либо еще (не исключено, также и самому Русвилю), Робеспьер убежден, что тот является истинным патриотом²⁰. Именно Робеспьер подписал декреты КОС о назначении его в полицейское управление и способствовал его продвижению по карьерной лестнице, выбил для него достойное жалованье и разрешил ему реквизировать лошадей из правительственных конюшен на улице Сент-Оноре для частных поездок. Когда Робеспьер хочет осуществить чей-либо арест и ему нужен агент, которому можно поручить эту работу, Русвиль становится первым из тех, на кого падает его выбор. Это работает и в другую сторону: Робеспьер отдает приказ об арестах по наводкам Русвиля. Бывший священник и enragé, «бешеный», стал одним из самых влиятельных и известных чиновников в полицейском бюро КОС. Он расхаживает по барам и кофейням в кричаще-красном жилете, прислушиваясь к тому, что говорят люди. Иногда роялисты, обнаружив его в дверях, предупреждают об этом особым свистом²¹.

Уже некоторое время Русвиль объезжает сельские окрестности Парижа, чтобы написать рапорты о контрреволюционных правонарушениях²². С апреля дворянам «Старого порядка», или Ancien Régime, больше не разрешается проживать в Париже. Однако аристократы-беженцы – Русвиль оценивает их количество в пару тысяч человек и даже больше – образовали настоящие гнезда мятежа в Версале, Нейи, Пасси, Отёй и других коммунах за пределами городских стен. Булонский и Венсенский леса кишат аристократами, которые устраивают свои тайные сходки. Кое-где аристократы обращаются друг к другу по упраздненным титулам, священники, не признающие революцию, служат мессы, а частные дома полны религиозных безделушек (гравюр, распятий, молитвенников), которые большинство парижан сейчас стараются спрятать подальше. Существует также опасность, что эти контрреволюционеры сумеют внести свою идеологическую заразу в Марсову школу, военную академию, недавно основанную для подготовки патриотов на Саблонской равнине, на парижской стороне деревни Нейи.

Однако сегодня вечером опасения по поводу аристократов, взявших Париж в кольцо, отходят для Русвиля на второй план. Его доклад посвящен общественному мнению в самом Париже – «главном бульваре революции», как он его называет, – в критический момент короткой жизни Республики. Он знает, что Робеспьер обеспокоен слухами о подготовке «иностранного заговора». Робеспьер предупреждал, что теперь заговорщики не станут брезговать убийством – для них это легитимное средство политической борьбы. Он сам и другой член КОС, Жан-Мари Колло д’Эрбуа, в конце мая стали жертвами покушений: психически нездоровый человек по имени Анри Ладмираль стрелял в Колло, тогда как в квартире Робеспьера была задержана девушка по имени Сесиль Рено с двумя перочинными ножами в кармане, объяснившая свое присутствие там желанием «поглядеть, как выглядит тиран»²³. Робеспьер уверен, что за этими нападениями стоит британское правительство. Он и его коллега из КОС по имени Бертран Барер сделали ответный ход, совместно поддержав закон, запрещающий французским войскам брать британских солдат в плен²⁴. Смерть на поле боя – отныне это все, что британцы вправе ожидать от республиканских войск. Также Питт и ему подобные, считает Робеспьер, используют взяточничество и коррупцию, чтобы подорвать революцию изнутри. Он уверен, что эта коррупция проникла в самое сердце бюрократического аппарата: в Конвент, Революционное правительство и, не в последнюю очередь, полицию КОБ.

Русвиль уверяет своего хозяина, что подрывная деятельность мятежников не нашла особой поддержки в самом Париже: «народ, – пишет он, – преисполнен доверием к Конвенту». Однако он должен знать, что «тиранией» озабочена не только несостоявшаяся убийца Сесиль Рено. Похоже, подобные идеи циркулируют и в среде политической элиты. Русвиль знает, что совсем недавно произошла серия бессистемных, но вызывающих опасения инцидентов с участием таинственных групп вооруженных людей, в частности в парижском Арсенале и возле дома призрения и тюрьмы Бисетр, к югу от города. Контрреволюционные высказывания обычно доносятся из очередей за хлебом и открытых допоздна баров. Складывается впечатление, что город наполнен чужаками из провинции – и они замышляют недоброе. Пронырливые аристократы заправляют соседскими вечеринками – или «братскими банкетами», как их называют, – которые устраиваются в честь побед французских армий на фронте; они нарочно вводят в заблуждение верных уличных бойцов. Несколько дней назад сообщили, что на дверях квартир некоторых депутатов на улице Траверсьер, недалеко от зала заседаний, таинственным образом появились знаки, оставленные мелом²⁵. Значило ли это, что теперь эти люди помечены?

Необходимо энергичнейшим образом действовать, заключает Русвиль, – причем немедленно. Сейчас отличный момент, чтобы начать, поскольку народ Парижа «полностью доверяет» Конвенту²⁶. Настало время, когда все патриоты обязаны сплотиться. Нужно, заключает он, «обеспечить лояльных депутатов своим доверием, своей заботой и своей силовой поддержкой». «Правительственные комитеты, Конвент и народ должны объединиться в сплоченную массу из 25 миллионов человек, присягнувших на верность делу свободы». Решительные действия по разгрому заговорщиков и обеспечению единства позволят восторжествовать мечте Робеспьера об абсолютно чистой, целиком состоящей из добродетелей революции.

Скитания Верне: от площади Низвергнутого Трона (Монтрёй/Кенз-Вен) до улицы Бирага²⁷ (секция Арсенала)

Александр Верне возвращается домой на улицу Трусваш в секции Ломбардцев, на Правом берегу, рядом с торговыми рядами Ле-Аль²⁸. Днем стояла хорошая погода, и после обеда Верне вышел прогуляться по площади Trône-Renversé («Низвергнутый Трон»), что на восточной окраине города. Начиная с 14 июня здесь казнили на гильотине всех лиц, осужденных Революционным трибуналом за контрреволюционные преступления. Верне своими глазами наблюдал сегодняшние казни.

Уроженец Парижа, Верне по профессии кюлотье, то есть мастер по пошиву брюк для аристократов. Революция разрушила благополучие его самого и его коллег. С момента, когда события приняли радикальный оборот, кюлоты превратились из обыденного признака галантной аристократии в повод для подозрений. Образцовым патриотом на улицах Парижа теперь является человек, который отвергает аристократический стиль и ходит «без кюлот», или «sans-culotte», благодаря этому прозванный «санкюлотом»²⁹. Этот термин был впервые использован правыми аристократами для пренебрежительного обозначения парижан, которые жаждали играть политическую роль в революции, но не имели приличного костюма, чтобы выйти на подмостки. Теперь, однако, уличные радикалы гордятся этим прозвищем и одеваются соответственно, щеголяя в длинных штанах рабочего человека, а не в «аристократических» брюках до колен. А еще они носят красные колпаки – символ вновь обретенной свободы, украшая их патриотическими красно-бело-синими кокардами, и короткие куртки, так называемые карманьолы. Стиль этот перенимают даже некоторые депутаты Конвента, но не Максимилиан Робеспьер, сохранивший верность безупречному мужскому стилю: опрятно выглядящие кюлоты, шелковые чулки, волосы напудрены. Для Верне, ремеслом которого был пошив кюлотов, это не слишком утешительно. Он теперь вынужден зарабатывать гроши, которых едва хватает на жизнь, покупая и продавая подержанную одежду на Ле-Аль.

Мы не можем с уверенностью говорить о политических взглядах Александра Верне. Но мы знаем, что люди его круга – социальная база санкюлотства³⁰. Очень многие из них, будучи ремесленниками, специализирующимися на предметах роскоши и различных услугах, после 1789 года разорились из-за потери клиентов. Следствием эмиграции большинства аристократов и членов их семей, а также отказа от показного потребления стало то, что работники модных промыслов (в первую очередь текстильщики и мебельщики, но также и ювелиры, галантерейщики, домашняя прислуга, цирюльники и т. п.) вынуждены жить впроголодь. А пустой желудок вполне естественно может подтолкнуть его обладателя на путь к политическому радикализму.

Парижское народное движение – это в основном рабочий люд со всех концов города: мастера и подмастерья-ремесленники, лавочники и продавцы, а также мелкие клерки. Впрочем, многие из числа самых ярых санкюлотов города обитают в густонаселенных восточных и юго-восточных предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель³¹. Площадь Низвергнутого Трона, относящаяся как раз к последнему, привлекает толпы санкюлотов. В этом плане она больше подходит для публичных казней, чем площадь Революции в дальней западной части города, с середины 1793 года и до недавнего времени служившая площадкой для гильотины³². Подобный выбор места вызвал некоторое недовольство. Проезд повозок с заключенными из тюрьмы Консьержери, что на острове Сите, по улице Сент-Оноре в сторону огромной общественной площади, выходящей на луга Елисейских Полей, стал одним из главных городских ритуалов. Но торговцы и владельцы магазинов жаловались, что повозки мешают их бизнесу. Врачи призывали принять во внимание, что наблюдение за процессией и самим гильотинированием пагубно сказывается на здоровье детей и беременных женщин. Тюки соломы не могли впитать в себя всю кровь, которая бурными ручьями струилась с эшафота, окрашивая землю и наполняя воздух тошнотворным смрадом. Прислушавшись к критике, 14 июня 1794 года правительство переместило инструмент для обезглавливания на юго-восток, на периферийную площадь Низвергнутого Трона, которая выходит на пустырь, поросший кустарником, и открытую сельскую местность за городскими воротами.

Почему толпы парижан стекаются на площадь, чтобы стать свидетелями смертной казни? Это не настолько драматичное зрелище, как принято о нем говорить. Толпы, собирающиеся у гильотины, так велики, что большинство присутствующих попросту ничего не видят. При этом им даже и моргнуть-то нельзя – ибо лезвие быстро, как молния. Это совсем не похоже на ужасающие калечащие пытки, с которыми ассоциировалось отправление правосудия при Старом порядке, когда наступление смерти оказывалось освобождением после нескольких часов мучительных физических истязаний. На самом деле казнь на гильотине – это не столько театр ужасов в духе «Гран Гиньоль», сколько разновидность аскетичного моралите³³. Предполагается, что после того, как Революционный трибунал выполнил свою работу по выявлению контрреволюционеров, акт наказания становится рутинной, прозрачной и обескураживающе быстрой демонстрацией верховной власти народа.

Однако в последнее время по мере усиления судебного террора население начало выражать свои опасения по поводу гильотинирования. Беспокойство это частично связано с цифрами, частично – с жертвами и частично – с самим процессом. За тот год, пока гильотина находилась на площади Революции, на ней казнили около тысячи осужденных; всего за шесть недель, которые она провела на нынешнем месте, она переправила на тот свет гораздо больше людей³⁴. Раньше повозки доставляли к месту казни дюжину или около того человек; теперь они возили уже по 40, 50 или больше. Причем теперь среди них были не только аристократы, но и люди скромного происхождения³⁵. Сегодня, например, в компании с доброй порцией настоящих, крем-де-ля-крем, аристократов оказались бакалейщик, трактирщик, актриса и горничная. Получается, в этом и состоит торжество равенства? Интересно, у скольких парижан есть среди жертв друзья или родственники. В повозках беспорядочно перемешиваются представители социальных классов, как сторонники революции, так и ее противники: многие жертвы кричат с эшафота «Да здравствует республика!», вызывая недоумение публики, не понимающей, что же тут, собственно, происходит. Шпион Русвиль докладывал, что слышал разговоры женщин на улице: «В этом году черед патриотов отправиться на гильотину»³⁶. Также ходят слухи о злоупотреблениях в Революционном трибунале и темных делах, творящихся в городских тюрьмах. Недавнее появление на повозке чересчур юно выглядящего подростка спровоцировало бурное негодование толпы: «Детей-то за что!» Казнь 16 компьенских монахинь-кармелиток 17 июля наполнила общественную атмосферу тревогой, родственной благоговейному страху: вопреки закону, запрещающему ношение религиозной одежды в общественных местах, они были в своем обычном монашеском облачении, совместно помолились у подножия эшафота и мужественно прошествовали к гильотине, одна за другой, распевая Veni Creator до последнего взмаха лезвия.

Разделяет ли Александр Верне опасения относительно использования гильотины? Или он явился сюда просто в поисках дневных развлечений? Неясно. В любом случае экзекуторы оказались мастерами своего дела, и уже около 19:00 гильотина выполнила свою дневную норму. Верне отправился домой через предместье Сент-Антуан, где, повстречавшись с товарищами по службе, пропустил стаканчик-другой, а может, и больше. Поскольку бары начинали закрываться примерно в 23:00, Верне знал, что рискует быть схваченным ночными патрулями вместе с уличными гуляками и бродягами. Утомившись, надо полагать по ходу прогулки, и воспользовавшись тем, что ночь была ясной и сухой, Верне устроился вздремнуть в тихом уголке квартала Марэ, почти в километре от своего дома. Место для отдыха он подобрал неудачное. Оно располагалось сразу за гауптвахтой Национальной гвардии (НГ) на улице Бирага³⁷, у площади Вогезов в секции Арсенала. Его вот-вот грубо разбудят и, невзирая на протесты, швырнут в камеру.

Тюрьма Ла Форс (секция Прав человека)

«Начальник полиции только что ушел. Он приходил объявить, что завтра я предстану перед Революционным трибуналом, а стало быть – отправлюсь на эшафот. Это совсем не похоже на сон, который мне приснился прошлой ночью. В нем Робеспьера более не существовало и тюрьмы стояли распахнутые настежь. Но благодаря вашей очевидной трусости во Франции скоро не останется никого, кто мог бы осуществить мою мечту»³⁸.

Тереза Кабаррюс написала это резкое письмо накануне своему любовнику, депутату Жан-Ламберу Тальену. День прошел, ее так и не вызвали в Революционный трибунал, но угроза эшафота остается достаточно реальной. Что же такое ее записка: пропитанное презрением прощание? Или призыв к действию?

Роман, вспыхнувший между Кабаррюс и Тальеном, протекал весьма бурно и развивался параллельно крутым поворотам революции. До 1789 года Тальен был лишь мелким парижским клерком. Журналистика радикального толка, членство в политических клубах и участие в уличных акциях позволили ему набрать достаточно авторитета, чтобы оказаться избранным в Конвент. В свои 27 лет он был вторым самым молодым депутатом в собрании. Наполненного кипучей энергией, в 1793 году его в качестве депутата отправили на юго-запад Франции, в провинцию, где ему предстояло выполнять работу разъездного комиссара с широкими полномочиями, касающимися проведения государственной политики. В октябре он прибыл в Бордо, где его миссия состояла в том, чтобы наказать город за участие в «федералистском мятеже» против Конвента тем летом³⁹. И именно в Бордо он встретил Терезу Кабаррюс⁴⁰.

Пользовавшаяся славой одной из самых красивых женщин своего поколения, Кабаррюс вечно оказывалась в эпицентре разного рода сексуальных интриг и сплетен. Она происходит из аристократической семьи с юго-запада Франции, представители которой служили как испанским, так и французским королям. Сейчас ей 20 лет, в 15 она вышла замуж за парижского магистрата, показавшего себя совершенно никчемным человеком, в 16 лет стала матерью, а в 19 – развелась. Она была представлена ко двору в Версале в 1789 году, и этот факт ее биографии, а также ее связи с эмигрировавшей знатью побудили ее поселиться скрытно и подальше от Парижа. Едва познакомившись с Тальеном, она принялась защищать интересы местной знати, которой угрожало суровое правосудие – именно его и послан был вершить Тальен. Через несколько недель Франсуа Эрон, еще один правительственный шпион с бурным прошлым (прежде был капером), сообщил в Париж, что эти двое вступили в любовную связь и защищали аристократов от революционного правосудия. Ни то ни другое невозможно было расценить как достойное занятие для депутата в командировке⁴¹.

В феврале 1794 года Тальена отозвали, и он оставил Кабаррюс одну без защиты в полном опасностей Бордо, где в то время находился не по годам развитый юноша по имени Марк-Антуан Жюльен, шпион, агент КОС по особым поручениям и личный протеже Робеспьера. Этот подросток постоянно изводил Кабаррюс, и, не выдержав, она бежала вслед за своим возлюбленным, укрывшись в местечке Фонтене-о-Роз, примерно в 5 милях от столицы, в апартаментах, принадлежавших семье ее бывшего мужа. Однако, на ее беду, в этом районе рыскал Русвиль, и 31 мая он сообщил, что гражданку Кабаррюс в течение нескольких ночей посещал в Фонтене депутат Тальен, причем теперь она, судя по всему, уже находится в Париже⁴². Действительно – в Париже: к тому времени уже в тюрьме, чему немало поспособствовал Робеспьер. Другой приближенный к нему агент, вспыльчивый Серве-Бодуан Буланже, один из высших офицеров парижской НГ, следил за ее передвижениями, пока она раскатывала между Фонтене-о-Роз и Парижем, часто – в компании Тальена⁴³. В Париже она поселилась в здании, расположенном в секции Елисейских Полей, принадлежавшем не кому-нибудь, а домовладельцу Робеспьера, краснодеревщику Морису Дюпле. Было ли это ловушкой? Во всяком случае, Робеспьер не испытывал никаких сомнений относительно образа жизни Кабаррюс, поэтому 22 мая подписал ордер на ее арест и поручил это дело Буланже. Тот последовал за ней в Версаль, где арестовал ее и препроводил в парижскую тюрьму Ла Форс – в квартале Марэ, недалеко от улицы Сент-Антуан. Тюремщик внес ее имя в журнал приема – и конвертировал ее природную красоту в физиогномические параметры полицейской бюрократии: «рост четыре фута одиннадцать [дюймов], темные волосы и брови, нормальный лоб, темные глаза, средний нос, маленький рот, круглый подбородок…»⁴⁴. Затем последовал обыск с раздеванием, после чего ее увели в одиночную камеру, где она провела три недели, успев за это время похудеть и заболеть. Рассказывают, что, узнав о ее муках в заточении, Робеспьер разрешил ей пользоваться зеркалом, но только, уточнил он, один раз в день⁴⁵.

Находясь в этом темном и враждебном месте, Кабаррюс добилась благосклонности своих тюремщиков, сделав наброски их портретов – в юности она обучалась ремеслу художника. Воспользовавшись письменными принадлежностями, которые ей удалось получить взамен, она сочиняет жалобные послания своему возлюбленному, а тем временем призрак Революционного трибунала все ближе и ближе.

Тальен не в тюрьме, но его жизнь и свобода висят на волоске. На нем черная метка – сделанная рукой самого Робеспьера. Против него свидетельствуют не только его любовные связи с аристократкой и его коррумпированное и беспринципное поведение в Бордо⁴⁶. Робеспьер с подозрением относится к прежним связям Тальена с депутатом Жоржем Дантоном (которого Робеспьер помог отправить на эшафот в апреле 1794 года за коррупцию и контрреволюционные намерения). Еще до этого Робеспьер возражал против кандидатуры Тальена из-за его предполагаемой причастности к сентябрьским убийствам 1792 года (2–4 сентября). До убийств дело дошло из-за обуявшей город паники: военная обстановка резко ухудшилась. Известие о падении в конце августа 1792 года Вердена, последней оборонительной крепости, защищавшей Париж от вторжения прусской армии, привело, с одной стороны, к массовой мобилизации, чтобы укрепить фронт, а с другой – к слепой решимости уничтожить контрреволюционеров, содержавшихся в городских тюрьмах. Оправданием террора служили слухи о «тюремном заговоре» аристократов – именно они подстегнули парижских радикалов, которые группами обходили городские тюрьмы и убивали направо и налево.

Робеспьер публично защищал и оправдывал эти массовые убийства как проявление народной воли, заявляя даже (с бессердечной неточностью), что был убит лишь один подлинный патриот. В частном порядке, однако ж, он был возмущен шокирующими инцидентами такого рода и позже в том же месяце заблокировал избрание Тальена в качестве кандидата от Парижа на выборах в Конвент, вынудив его выдвигаться от департамента Сены и Уазы⁴⁷.

Давняя неприязнь Робеспьера к Тальену выкристаллизовалась в ненависть в июне 1794 года, когда Робеспьер и его ближайшие политические союзники Сен-Жюст и Кутон вынудили заметно нервничавший Конвент согласиться с так называемым Законом 22 прериаля (10 июня 1794 года), облегчающим и ускоряющим вынесение Революционным трибуналом обвинительных приговоров за контрреволюционные преступления. Как и многие его коллеги, Тальен опасался, что закон может быть использован против депутатов, поэтому бросил вызов Робеспьеру на заседании Конвента, но потерпел сокрушительное поражение в дебатах. «Тальен – одно из тех лиц, – высокомерно сообщал Робеспьер депутатам, – что беспрестанно говорят о гильотине как о чем-то, что их беспокоит, дабы оклеветать и взбаламутить Конвент»⁴⁸.

Робеспьер выглядит грозным и даже пугающим⁴⁹. Депутат Бурдон из Уазы, также протестовавший против Закона 22 прериаля, претерпел от Робеспьера настолько обидное унижение, что месяц пролежал в постели. Его состояние лишь усугубляли разлетевшиеся вскоре по Парижу слухи о том, будто он и Тальен убиты. Тальен, более крепкий орешек, после стычки в Конвенте написал Робеспьеру письмо, в котором продемонстрировал патриотизм высшей пробы. Он утверждал, что вовсе не является распутником-сластолюбцем, каковым его считают, и живет тихой, скромной семейной жизнью в доме своей матери на улице Перль в Марэ. Вместо ответа Робеспьер использовал свой авторитет в парижском Якобинском клубе, чтобы в течение 48 часов аннулировать членство Тальена там. Наводить мосты явно не входит в его намерения.

Клод Герен, еще один шпион КОС, подчиняющийся полицейскому бюро Робеспьера, организовал наблюдение за всеми передвижениями Тальена по городу⁵⁰. Его отчеты ложатся на стол Робеспьера. Тальен понимает, что за ним следят, сообщает Герен. Он с тревогой оглядывается по сторонам, направо и налево. Он бесцельно шатается по улицам, заглядывая в рестораны и букинистические лавки, прогуливается по саду Тюильри, болтает с коллегами-депутатами, после чего заглядывает в Конвент, чтобы послушать там дебаты. О посещении тюрьмы, где томится его возлюбленная, не может быть и речи: это верная смерть для них обоих. Однако Тальен тайно передал Кабаррюс ответ: «Будь так же благоразумна, как я буду храбр, и прежде всего сохраняй спокойствие». Обманывает ли он свою бывшую любовницу? Или что-то замышляет? За пару дней до того он уверенно заявил знакомому, что «к концу недели тиран будет повержен»⁵¹.

Квартира Леграсьё, улица Данфер (секция Шалье)⁵²

Станислас Леграсьё находится в своей квартире на Левом берегу – и пишет письмо товарищам-якобинцам из своего родного города Сен-Поль-Труа-Шато, что в бывшей провинции Дофине на юго-востоке Франции. А еще Сен-Поль – родина друга Леграсьё, Клод-Франсуа Пайяна, решительного сторонника Робеспьера, который в качестве национального агента стал ведущим должностным лицом в Коммуне Парижа – то есть муниципалитете; выше его только мэр – Жан-Батист Флёрио-Леско. Скорее всего, именно влиятельность Пайяна позволила Леграсьё занять хорошо оплачиваемое место в центральном правительственном аппарате – ради которого он и отправился в столицу.

Леграсьё вне себя от волнения. Сегодня он стал свидетелем поистине драматических событий, развернувшихся на заседании Национального конвента. Робеспьер без обиняков разоблачил и осудил «иностранный заговор», цель которого – раскол нации и поглощение революции. Он обещал (перефразируя Леграсьё) сорвать пелену, скрывающую коррумпированных предателей, прячущих свои тиранические лица за улыбкой надежды. Он стоял как скала напротив своих врагов в Конвенте, олицетворяя собой Добродетель и готовый дать отпор объединившимся силам преступности и коррупции⁵³.

Леграсьё возмущен тем, что, несмотря на ту бездну беззакония, которую Робеспьер раскрыл своим коллегам-депутатам, собрание решило не публиковать его речь – и не рассылать ее в провинции. Таким образом, людям отказывают в праве знать добродетели непорочных и пороки коварных. К возмущению Леграсьё, враги Робеспьера пошли еще дальше: они осмелились обращаться с этим стражем свободы как с диктатором! Робеспьеру пришлось положиться на силу своего характера, чтобы выдержать прием такого рода в Конвенте.

Однако один лучик надежды пробился сквозь мрачные тучи этого дня. В тот вечер, согласно свидетельству Леграсьё, Робеспьер посетил «святилище патриотизма», то есть знаменитый парижский Якобинский клуб⁵⁴. Клуб получил свое название в честь места, где собирались его члены, – монастыря св. Якова, бывшего доминиканского здания на северной стороне улицы Сент-Оноре, всего в нескольких сотнях ярдов от квартиры Робеспьера. С самого момента своего основания осенью 1789 года – в качестве Общества друзей конституции – клуб оказался привлекательным местом для наиболее радикальных депутатов Национального собрания. Однако членство в нем открыто и для частных лиц, приверженных патриотическому делу. Разворачивающиеся здесь дебаты – и принимаемые здесь решения – сильно повлияли на Национальное собрание. К счастью для Робеспьера, его многочисленные друзья и поклонники в клубе горячо поддержали его намерение наказать предателей, где бы те ни находились. В течение дня шляпы неоднократно – и с отчаянным энтузиазмом – подбрасывались в воздух в знак поддержки и солидарности.

Итак, завтра, сообщает Леграсьё своим друзьям в провинции, 27 июля 1794 года, якобинцы будут обсуждать выявленный Робеспьером заговор. Вот тут-то и начнется настоящая война не на жизнь, а на смерть – против тиранов. В самые ближайшие дни мы станем свидетелями торжества Республики свободы и равенства, увидим всплеск ненависти к тиранам – и волну справедливой мести от рук народа, которая обрушится на предателей. Под мудрым руководством Робеспьера восторжествует единство. Удел же нечестивых – исчезнуть с лица земли…

Дом Гиттара де Флорибана, улица Канетт (секция Муция Сцеволы)

Приближается полночь, завершающая день 26 июля 1794 года. Солнце закатилось в 19:36. Новолуние можно было наблюдать с 4:51 дня – теоретически, потому как небо затянуто облаками. Для этого времени года такая погода не является чем-то из ряда вон выходящим – проливные дожди скорее норма. Завтра, 27 июля, солнце должно встать в 4:22 утра.

Селестен Гиттар де Флорибан, 69-летний вдовец, буржуа и рантье, ведет дневник⁵⁵. Его повседневные записи кое-где снабжены россыпью звездочек и пометок на полях, обозначающих сексуальные контакты с его давней знакомой, с которой он привык вместе обедать, – некой мадам (точнее, теперь уже гражданкой) Селье. В течение нескольких месяцев у Флорибана выработался своего рода распорядок ежедневного досуга, включающий в себя два ключевых пункта: сначала он заносит в дневник суточную температуру, а затем составляет список казненных в течение дня на гильотине. 23 июля, как показывает его дневник, температура поднялась до 22 градусов и 55 человек были гильотинированы. 24 июля: 23 градуса, 36 казненных на гильотине. 25 и 26 июля выдались прекрасные деньки: столбик термометра держался на отметке 23 градуса, в первый день были казнены 38 человек, на следующий – еще 52.

Дом Флорибана, расположенный на Левом берегу, на углу улицы Канетт, примыкает к площади Сен-Сюльпис. На улице полно народу и духота, что, вероятно, объясняет, почему в обсерватории на южной окраине города на высоте 30 метров ученые в полдень 27 июля зафиксируют максимальную температуру всего 18 градусов, а в дневнике Флорибана будут указаны 23 градуса. День 27-го останется пасмурным и теплым. Флорибан отметит, что утром моросил легкий дождик; согласно записям обсерватории, это случилось в 9:15 утра. За этим единственным исключением 27 июля дождя больше не будет⁵⁶.

Флорибан записывает время в своем дневнике по старому григорианскому календарю, упорно игнорируя официальный революционный стиль. Возможно, он даже не знает, что в грядущий последний день декады, 10 термидора – или 28 июля, – планируется почтить память двух героев-подростков, Жозефа Бара и Агриколя-Жозефа Виала, павших на поле битвы во имя отечества. Робеспьер раздул вокруг них шумиху, и по его предложению их тела решили поместить – с большой помпой – в Пантеон, старую церковь Святой Женевьевы, ныне ставшую республиканской святыней национальных героев.

Планы меняются. На самом деле через 24 часа или около того, на исходе дня 28 июля, предварительно должным образом отчитавшись о своих метеорологических наблюдениях, автор этого скучного дневника провозгласит, для пущего драматизма используя заглавные буквы:

ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР. Сегодня могло случиться одно из величайших событий, которые когда-либо знала Франция, если бы заговор был доведен до конца.

Дата 27 июля 1794 года (9 термидора, II года) действительно окажется днем заговора и контрзаговора, предполагаемого заговора, раскрытого заговора, сорванного заговора. Сам Париж, судьба революции и всей Франции – все повиснет на волоске. И в центре событий в эти 24 часа месяца термидора окажется Максимилиан Робеспьер. В ближайшие недели Флорибану не раз еще придется корпеть над своим дневником. Однако к финалу рокового дня 9 термидора шпион Робеспьера Русвиль, его горячий поклонник Станислас Леграсьё и, конечно, измученный похмельем sans-culotte Александр Верне попадут в тюрьму. Тальен примет энергичные меры в защиту своей возлюбленной Терезы Кабаррюс. А что же сам Робеспьер? Через двадцать четыре часа Робеспьер окажется в бегах – и ему будет угрожать смертельная опасность…

ЧАСТЬ I
Элементы заговора
(с полуночи до 5 утра)

Париж спит. С тех пор как в июле 1789 года состоялся штурм Бастилии, город переживает один из самых бурных и страстных периодов своей истории. Молодая Французская Республика из последних сил, не на жизнь, а на смерть, сражается против объединенных армий «старорежимной» Европы, попутно пытаясь преодолеть общенациональные разногласия и гражданские конфликты. Несмотря на то что Национальный конвент был избран демократическим путем, он приостановил традиционные демократические процедуры и использует террор в качестве средства подавления оппозиции.

Война и террор преобразили город, наполнив его жителей новой политической энергией. Крупнейший город континентальной Европы, Париж некогда упивался своей репутацией гедонистического гнезда европейской галантности, просвещенного мышления и разборчивого потребления. Теперь парижане считают себя передовым отрядом эпохи, авангардом демократических преобразований мирового масштаба. После 1789 года вся политика представляет собой хронику повторяющихся кризисов и резких смен направления, и вот-вот разразится новый кризис. Все концы сходятся на одном из ведущих деятелей революции Максимилиане Робеспьере. Его репутация патриота и демократа незыблема. Наиболее красноречивый и неподкупный из всех защитников народа, он в настоящее время – ключевой член правительства, которое, похоже, успешно справляется со своими задачами. Но прямо сейчас, когда большинство парижан дремлет в своих постелях, Робеспьер размышляет, как ему лучше поступить. Он осознает, что его враги рисуют его диктатором, который вот-вот превратится в полноценного тирана. И прямо сейчас он опасается, что они всерьез замышляют против него заговор, полагая, что от его успеха зависят их жизни. В сущности, так оно и есть. Они замышляют – и замышляют именно заговор.

Полночь
КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

– Я ничего не жду от Горы; они хотят покончить со мной как с тираном; но большая часть Конвента меня услышит⁵⁷.

Робеспьер разговаривает со своим домовладельцем, мастером-краснодеревщиком Морисом Дюпле, в своей квартире в доме 366 на улице Сент-Оноре. В последнее время он рано ложится спать. Сегодня так не получится.

Длинная эмоциональная речь, которую Робеспьер произнес в Конвенте ранее в тот же день, была его первым с середины июня публичным выступлением. Он, похоже, привел в восторг присутствовавшего там якобинца из провинции Станисласа Леграсьё – но одновременно вызвал яростное неприятие и направленный лично против него гнев со стороны многих депутатов, не в последнюю очередь – его постоянных и давних политических союзников, радикальных депутатов из объединения, известного как «Монтань», или «Гора» (в Манеже, который до мая 1793 года служил в качестве зала заседаний для Конвента, эта группа получила такое название, поскольку облюбовала самые верхние скамьи на круто уходящих вверх трибунах). Сегодня вечером Робеспьер повторил речь, с которой выступал в Конвенте, перед гораздо более дружелюбно настроенной аудиторией на собрании Якобинского клуба⁵⁸. Клуб представляет собой главную политическую ассоциацию Республики, дискуссионную палату, формирующую политику, которую депутаты впоследствии утверждают в виде законодательства. Его галереи открыты для широкой публики, и представители общественности могут стать членами клуба, уплатив довольно внушительный взнос. Клуб, среди прочего, служит и центром обширной сети партнерских и вспомогательных клубов во всех концах страны, в общей сложности насчитывающей, вероятно, свыше 150 000 членов. Встречи в клубе редко затягивались позднее десяти часов, но этот вечер стал исключением. Хотя речь Робеспьера вызвала ожесточенное сопротивление оппозиции, в конце концов его требования провести политические чистки – для уничтожения заговорщиков, угрожающих Республике, – встретили, как с волнением отметил Леграсьё, бурную поддержку – после яростных дебатов, из-за которых, собственно, он и вернулся домой так поздно.

Своим ораторским искусством Робеспьер поднял политические ставки на новый уровень, однако он чувствует, что игра стоила свеч. Он так долго говорил об «иностранном заговоре» и прочих злокозненных умыслах, но его слова не вызывали никакого отклика. Сегодня Конвент предоставил ему убедительные доказательства, подтверждающие его точку зрения: существует явный заговор против него, и руководят им его старые союзники в Конвенте из числа монтаньяров – от слова «монтань», «гора», – обвиняющие его в стремлении к диктатуре. Они думают, что тиран затаился в ожидании своего часа. Теоретически общее число членов Конвента – 749 депутатов⁵⁹. Примерно треть из них считаются монтаньярами. Остальные равномерно распределены между центром, который часто презрительно называют «равниной» или «болотом» (или Marais), и постоянно редеющими рядами правых. Несмотря на то что они в меньшинстве, энергичная и решительная группа монтаньяров в течение года или чуть большего срока смогла в значительной степени навязать остальным свою коллективную волю в вопросах государственной политики, определявшей курс революции. Людям с «равнины» не хватило координации, а также мужества и дальновидности, чтобы реализовать свое численное преимущество. Сотня или около того недавно избранных депутатов, которые заняли места подвергшихся чистке, ушедших в отставку или умерших на своем посту, вероятно, относятся к наиболее сдержанным в политическом плане. Однако, похоже, теперь Робеспьер – столкнувшись с вопиющим заговором, созревшим на скамьях монтаньяров, – полагает, что сейчас самое время мобилизовать именно таких умеренных, составляющих «основную часть Конвента» (как он сам отмечает), чтобы они стали той важнейшей силой, которая в состоянии спасти республику и его самого.

Уже за полночь, попрощавшись с Дюпле и направляясь в свою спальню, задумывается ли Робеспьер хоть немного о том, что сегодня исполняется ровно год с тех пор, как 27 июля 1793 года он был избран в КОС? Он с уважением относится к юбилеям: старается не пропускать празднования 14 июля⁶⁰. Может быть, он также вспоминает, что 6 мая 1789 года, когда третье сословие выступило против Людовика XVI в начале революции, было его собственным днем рождения? Однако теперь его разум вынужден сосредоточиться на ближайшем будущем, а не на том, что наверняка должно казаться ему далеким прошлым. К счастью, его маленькая, обставленная по-спартански комната практически не отвлекает от размышлений. Уже больше месяца он не занимается почти ничем другим. Старательно избегая посещать заседания Конвента и КОС, он держался особняком здесь, в своей квартире, – разве что выгуливал свою собаку, мастифа по кличке Брунт⁶¹, на окраине города и совершал вечерние визиты в Якобинский клуб, который удобно расположен недалеко от дома Дюпле. Последний – тоже якобинец, поэтому домовладелец и арендатор часто посещают клуб за компанию.

Робеспьер был малоизвестным провинциальным адвокатом в Аррасе, когда в 1789 году его избрали от провинции Артуа в Генеральные штаты. В новом Национальном (Учредительном) собрании, а затем в Якобинском клубе он завоевал себе прочную репутацию непоколебимого защитника народных классов и дела народного суверенитета. Его враги из числа правых презрительно называли его «депутатом-народником»⁶² и «народным Дон Кихотом», но он никогда не отказывался выступить с тирадой против тех или иных видных деятелей нового режима, которые, по его оценке, обманывали народ: например, Мирабо, выдающегося, но коррумпированного лидера Учредительного собрания; Лафайета, командира парижской Национальной гвардии; Дюмурье, любимого жирондистами генерала-патриота, ставшего изменником и бежавшего к австрийцам; и беспокойного герцога Орлеанского, двоюродного брата Людовика XVI. «Неподкупный», как его стали называть, неизменно оказывался выше новой государственной элиты, зачастую исповедовавшей сомнительную политическую мораль. Он претендовал и до сих пор претендует не только на то, чтобы представлять народ, но в каком-то гордом смысле даже воплощать его: je suis peuple – «я – народ»⁶³. Это отождествление основано на смутной, но непреклонной вере в вечную людскую добродетель, которой всегда угрожает коррумпированная рука сильных мира сего.

Приверженность Робеспьера одновременно народному делу и Якобинскому клубу не поколебалась даже в мрачные дни, последовавшие за попыткой короля Людовика XVI бежать из Парижа в момент так называемого «бегства в Варенн»⁶⁴ в июне 1791 года. Король никогда по-настоящему не понимал дела революции и уж точно не сочувствовал ему. Изгнанного из Версаля в октябре 1789 года, его вместе с семьей поместили во дворец Тюильри в центре Парижа. Формально свободные, они сразу почувствовали себя пленниками. Намерение Людовика попытаться бежать из города раскололо политический класс, вызвав серьезную размолвку среди якобинцев. Еще до того, как униженного короля вернули в столицу из Варенна, где его и его семью удалось перехватить, среди членов Якобинского клуба возникла идея поддержки республиканизма, однако среди ее сторонников не оказалось действующих депутатов. Все последние, за исключением Робеспьера и горстки других, покинули клуб, создав новый (хотя и недолго просуществовавший) «клуб фельянов».

В Собрании фельяны реализовали политику поддержки заблудшего монарха, в надежде заставить его таким образом узаконить новую конституцию. В этой деликатной ситуации парижская Национальная гвардия (далее – НГ) под командованием Лафайета жестоко подавила выступление горожан, требовавших свержения короля и 17 июля 1791 года устроивших демонстрацию на Марсовом поле на юго-западном конце города. За этим последовала кампания травли популярных радикалов и республиканцев по всему городу. До сих пор Робеспьер жил на улице Сентонж на восточной окраине Марэ. Но тревожная атмосфера, воцарившаяся после событий на Марсовом поле, больше не позволяет ему чувствовать себя в безопасности на старом месте, и поэтому к нему на помощь пришел Дюпле, предложив жилье, которое могло обеспечить лучшую защиту⁶⁵. В доме 366 на улице Сент-Оноре находится столярная мастерская Дюпле, а также его жилище, а уличные ворота выходят во двор, где его мускулистые плотники-подмастерья и рабочие-поденщики помогают хозяину в его ремесле.

После учреждения, в сентябре 1791 года, Законодательного собрания⁶⁶, ознаменовавшего конец его пребывания в должности депутата, Робеспьер решил не возвращаться в Аррас, а остаться в Париже и далее развивать свою роль защитника народного суверенитета, отчасти посредством журналистики, отчасти – благодаря своему сохраняющемуся влиянию в Якобинском клубе. В этот период он установил длительные и прочные связи с зарождающимся санкюлотским движением уличных радикалов, особенно в дни, предшествовавшие событиям 10 августа 1792 года, в результате которых был свергнут король. Присоединившись к мятежной Коммуне Парижа, созданной в момент перехода к республике, он играл активную роль в радикализации столицы и избрании ее депутатов (в том числе и себя) в новое собрание – Конвент.

К этому времени война с Европой начала вносить коррективы в суть революции. Первоначально Робеспьер дистанцировался от призывов к войне, которые начали звучать в Законодательном собрании в конце 1791 и начале 1792 года из уст неформальной группы депутатов, известных как жирондисты или бриссотинцы⁶⁷ (некоторые из них были родом из департамента Жиронда и его центра – города Бордо, а депутат и журналист Жак-Пьер Бриссо, бывший друг и союзник Робеспьера, был их самым видным лидером). Тем не менее, хотя Робеспьер, естественно, поддержал патриотическое дело после того, как в апреле 1792 года была объявлена война австрийцам, антагонизм жирондистов по отношению к нему и его товарищам-монтаньярам неуклонно возрастал, поскольку масштаб международного конфликта расширился и теперь в него втянулось большинство других европейских держав, в том числе и Великобритания. Жирондисты яростно критиковали монтаньяров за то, что те отдавали предпочтение популистскому и авторитарному подходу к ведению войны. В частности, они громко нападали на парижских санкюлотов, особенно после кровавых событий – сентябрьских убийств 1792 года⁶⁸. Когда санкюлоты стали группироваться для ответного удара, один из жирондистов, депутат Максимен Инар⁶⁹, председательствуя в Конвенте 28 мая 1793 года, предупредил делегацию Коммуны Парижа, что, если те решат напасть на национальное представительство, «Париж будет разрушен, и люди будут бродить по берегам Сены в поисках того, что останется от города». Робеспьер, напротив, защищал парижан от подобных жирондистских провокаций и работал вместе с ними над изгнанием Бриссо и его коллег из Конвента.

Взаимная ненависть между двумя сторонами достигла своего апогея в ходе событий 31 мая и 2 июня 1793 года. В те дни монтаньяры координировали свои действия с парижским движением санкюлотов, стремясь принудить Конвент арестовать и изгнать жирондистскую верхушку – первоначально 22 (а в конечном итоге 29) депутатов плюс двоих министров. Важную роль в операции сыграл Франсуа Анрио, скромный санкюлот, в условиях кризиса выдвинувшийся на роль де-факто командующего парижской НГ. Анрио отдал вдохновенный, хотя и несколько зловещий приказ собрать около 80 000 гвардейцев вокруг зала заседаний Конвента⁷⁰ и пригрозил депутатам, что отдаст распоряжение о штурме, если те сами не расправятся с жирондистами.

Последовавшая парламентская чистка спровоцировала вооруженное сопротивление парижским властям на огромных территориях французских провинций в ходе вспыхнувшего в середине 1793 года «федералистского мятежа». Вдобавок к этому армии Конвента в те дни потерпели ряд военных поражений на границах страны: иностранные войска вторгались во Францию повсеместно от Пиренеев до Рейна, на лояльность генералов нельзя было рассчитывать, восстание крестьян-роялистов спровоцировало гражданскую войну в департаменте Вандея на западе Франции, в полный рост встала угроза голода, а центральное правительство было парализовано борьбой фракций. Когда 27 июля 1793 года Робеспьер присоединился к КОС, судьба республики висела на волоске.

Но как все может перемениться всего за какой-нибудь год! За двенадцать месяцев республика поразительным образом сумела восстановиться. Этот момент всего двумя днями ранее, 25 июля 1794 года (7 термидора), отметил во время своей речи в Конвенте коллега Робеспьера из КОС Бертран Барер. Он подчеркнул, какой длинный путь прошла Франция с тех мрачных дней середины 1793 года⁷¹. Постепенно, в конце лета 1793 года, когда жирондисты ушли с дороги (22 из них казнят на гильотине в октябре), монтаньяры заново укомплектовали своими ставленниками и заставили вновь работать два правительственных комитета – КОС и КОБ, – чтобы обеспечить боеспособность страны на всех фронтах. Военным путем удалось восстановить контроль над Вандеей. «Федералистский мятеж» был подавлен, а основные города, поддержавшие его (Лион, Марсель, Тулон), отбиты у мятежников и жестоко наказаны. В частности, показательной расправе подвергся Лион. Город потерял даже свою идентичность⁷². Отныне он звался Ville-Affranchie («Освобожденный город»), его крепостные валы и многие частные дома были разрушены, а Военная комиссия применяла по отношению к жителям жестокие репрессии. Кроме того, все границы были очищены от иностранных войск. Действительно, после битвы при Флёрюсе в конце июня 1794 года французские войска крепко бьют своих врагов и продвигаются вглубь Нидерландов. На других фронтах также заметны подвижки к лучшему. Хотя продовольствия по-прежнему не хватает, призрак голода рассеялся благодаря специальным мерам, обеспечивающим поставки еды в Париж. Судебная система, организованная на базе Революционного трибунала в Париже, избавляет Францию от предателей, в то время как полиция препятствует заговорам, особенно в тюремной системе города.

Хотя в завершение своего выступления Барер отметил, что по всей стране разливается дух умиротворения, он все же обратил внимание и на облака на залитом солнцем горизонте: а именно – вокруг зала Конвента раздавались голоса людей из более бедных слоев населения, призывающих к «новому 31 мая»⁷³, новой чистке собрания под руководством санкюлотов. Хотя теперь депутаты полностью принимают результаты антижирондистских выступлений 31 мая и 2 июня 1793 года, никто не хочет повторения подобной ситуации. Барер подчеркивал в своей речи, что такого рода действия сейчас будут опасны не только для дела революции; они также представляются излишними, поскольку, хотя до полного триумфа республики еще далеко, правительство, по сути, не могло бы работать лучше. Угрозы из Парижа совершенно не соответствуют характеру текущего положения дел и могут привести Францию к контрреволюции.

Робеспьер не присутствовал на собрании во время выступления Барера. И его ощущение подлинного «положения дел» сильно отличается от того, что так блестяще представил его коллега из КОС. Защитник народа категорически отвергает озвученное последним косвенное обвинение в сторону парижан, будто те представляют собой угрозу республике. Проблема не в самом народе, а в его представителях, заседающих в Национальном конвенте. Для Робеспьера разговоры о повторении событий 31 мая – это попытка отвлечь внимание от того факта, что финансируемый из-за рубежа заговор⁷⁴ за последние месяцы проник в самое сердце политической системы. Иностранные державы тайно подкупают революционеров, внедряют свою пропаганду в прессу и стимулируют борьбу внутри политической элиты. Многие из наиболее вопиюще коррумпированных политиков, участвовавших в этом «иностранном заговоре», были казнены после судебных процессов, представ перед Революционным трибуналом в марте и апреле 1794 года: сначала на эшафот отправилась группировка радикалов-эбертистов из окружения муниципального политика Жак-Рене Эбера, а затем – более умеренная группа депутатов из свиты Жоржа Дантона и Камиля Демулена, которые намеревались замедлить темпы террора. К сожалению, считает Робеспьер, язва коррупции не искоренена полностью. В течение нескольких месяцев он настойчиво обращался к коллегам из КОС⁷⁵, чтобы те осознали реальность заговора и настояли на устранении предателей, финансируемых из-за рубежа. Именно из-за того, что они игнорировали его отчаянные обращения, они сами сделались частью проблемы. Тот, кто не в состоянии должным образом оценить факты, касающиеся деятельности врага, сам становится врагом.

Глубокий пессимизм Робеспьера в отношении правительства, часть которого – он cам, основан на убеждении, что оно нарушило договор, заключенный с народом в 1793 году. По его мнению, поразившая правительство коррупция не только запятнала эти отношения, но и оказала крайне пагубное воздействие на этих людей. В высшей степени унитарное представление о народе, которое он лелеял в начале революции, начало рушиться под влиянием опыта правительства. По его ощущениям, теперь есть не один, а два народа: первый образован «народной массой, чистой, простой, жаждущей справедливости, это – друзья свободы». Именно этот «добродетельный народ пролил свою кровь, чтобы основать республику». Другой, напротив, представляет собой «нечистую породу»⁷⁶, «выдумку честолюбивых интриганов, болтливых, лживых, притворных людей, вводящих в заблуждение общественное мнение»; он и есть источник всех бед нации. Коррумпированное правительство подпитывает «нечистую породу», а не «добродетельных людей».

Чувствуя, что правительство очищается, Робеспьер 27 июля 1793 года согласился вступить в КОС. Он утверждает, будто вовсе не стремился к возвышению подобного рода⁷⁷. Конечно, членство в могущественном органе, управлявшем страной в кризисных условиях, было для него чем-то совершенно новым. Он был совестью революции и оводом, кусающим коррумпированных политиков. Вся его карьера строилась на том, что он был сторонним наблюдателем; теперь же в одночасье он вдруг утвердился в статусе человека внутри системы. Этот переход из браконьеров в егеря дался ему нелегко, поскольку Робеспьер привык приписывать классическому республиканскому взгляду мнение, согласно которому опасность коррупции всегда таится в самом сердце правительства. Не прошло и трех недель с момента его вступления в КОС, как он сообщил Конвенту, что буквально потрясен тем, до какой степени преступно ведут себя члены комитета. В последующие месяцы его жалобы на недобросовестность коллег поутихли, но в последние недели они вновь зазвучали с удвоенной силой.

Непрактичность Робеспьера стала притчей во языцех. Едкое замечание Дантона о том, что Робеспьер и яйцо-то не в состоянии сварить⁷⁸, даже если бы от этого зависела его жизнь, было довольно обидным. Но факт тот, что, заняв пост в КОС, он и в самом деле не продемонстрировал никаких особенных управленческих или практических навыков. Он был едва ли не единственным видным политиком Конвента, ни разу не заседавшим в комитете ассамблеи, и поэтому не развил навыков политического урегулирования, поиска компромисса и достижения консенсуса, которые требуются для управления комитетом или работы в качестве организатора отчетности. Он никогда в жизни ничем по-настоящему не руководил. Получив образование, он до 1789 года занимался частной юридической практикой в провинции, и его экспертные знания были весьма ограниченны⁷⁹. Его познания, касающиеся культуры международных отношений, ничтожны. Он демонстрирует (и даже гордится этим) полное невежество в военном деле, за исключением горячей поддержки «патриотически настроенных», а не аристократических генералов. А еще он – полный профан в финансовых делах («деньги пугают Робеспьера», как однажды сказал Дантон). На самом деле он один из немногих коллег, оказавшихся слишком неорганизованными даже для того, чтобы лично получать свое депутатское жалованье.

Хотя Робеспьер, придя в КОС, проявлял свойственный всем новичкам энтузиазм⁸⁰ в вопросах реформирования комитетских процессов, вскоре он устал быть новой управленческой метлой и начал специализироваться на том, что у него получается лучше всего, – на разговорах. Его послужной список в качестве законодателя невелик. Именно его речи и характер, а не конкретные достижения или круг его практических компетенций проложили ему путь в КОС. Слова, которые однажды сказал о нем Жан-Поль Марат, кажутся вполне правдивыми:

Его главная амбиция состоит в том, чтобы выступать с трибуны… В нем так мало от политического лидера, что он бежит от любой группы, которая выглядит слишком шумной, и бледнеет при виде обнаженной сабли⁸¹.

В список предложенного им с самого начала (как полагает его коллега из КОС Жак-Николя Бийо-Варенн) входили «самые строгие добродетели, самая полная самоотверженность и самые чистые принципы»⁸². Его коллеги ради всеобщего блага позволили ему воплотить эти достоинства в энергичном и харизматическом красноречии, которое придало Революционному правительству мощную ауру легитимности, повысило уровень популярности и степень республиканского согласия относительно того, что составляет их общую цель. В последнее время ситуация изменилась, но на протяжении всего прошлого года он верой и правдой служил Революционному правительству, сочетая умение заставить народ поддерживать политику государства с жесткостью, благодаря которой потенциально непокорный Конвент остается послушным и безропотным.

Достаточно хотя бы мельком взглянуть на речи Робеспьера, которые он произносил в Национальном собрании или Якобинском клубе с первых дней революции, чтобы уловить его мощный самобытный голос и свойственное ему вдохновляющее видение нового, возрожденного мира политической добродетели. В период между 1789 и 1791 годами он бесстрашно защищал народ в Учредительном собрании, боролся за права личности, а не за право собственности, приводил веские доводы в пользу свободы слова, отстаивал религиозную терпимость, требовал гуманных судебных реформ, включая отмену смертной казни, и поддержал дело борцов с колониализмом (кульминацией которого стала отмена рабства в феврале 1794 года). Он внес большой вклад в дебаты, развернувшиеся вокруг Конституции 1793 года, самой демократической хартии в мире (хотя ее вступление в силу было отложено). До революции Робеспьер также выступал за право женщин участвовать в интеллектуальных дебатах и общественной жизни. Если с недавних пор он несколько подостыл к этому вопросу, то скорее потому, что депутаты в большинстве своем считают, что женщинам принадлежит сфера частной жизни. Женщины, однако, видят в нем лицо сочувствующее, и он пользуется у них большой популярностью, давая своим врагам повод для насмешек над его «идолопоклонницами»⁸³ в публичных галереях. Находясь в хорошей форме, он в состоянии очаровывать слушателей обоих полов⁸⁴, позволяя им заглянуть в лучший, более справедливый мир. Когда Робеспьер самозабвенно вещает, его риторика обладает завораживающей, практически магической силой, с которой не может сравниться речь ни одного другого политика. Некоторые аспекты этой воодушевляющей картины мира, основанной на правах личности, пришлось задвинуть в долгий ящик в связи с военным положением. Тем не менее, несмотря на то что некоторые коллеги-депутаты до сих пор высмеивают его за утопические взгляды и предсказания, он сохранил представление о революции как о возможности для пережившего второе рождение человечества достичь своего благородного предназначения, которое он понимает как республику добродетели, представление о которой легло в основу его великих программных речей, произнесенных за последний год. Но поскольку Бийо-Варенн лучше вникал в детали⁸⁵, именно он, а не Робеспьер, составил для КОС Закон 14 фримера (4 декабря 1793 года), законодательный акт, определяющий механизмы работы Революционного правительства. Точно так же компетентность Барера в международных отношениях делает его оптимальным рупором, доносящим до публики новости с фронта, и именно он, а не Робеспьер, проводит крупную реформу помощи малоимущим. Однако именно Робеспьер взял на себя задачу представить последовательное и страстное моральное обоснование деятельности Революционного правительства, одновременно вдохновляя эту деятельность и оправдывая ее. Она включает в себя применение террора. В терроре нет ничего нового: он был воплощением власти на протяжении веков, особенно в моменты государственного кризиса. Революционное правительство, утверждает Робеспьер, придало террору новую и морально оправданную основу благодаря тому факту, что суверенитет в новой республике воплощен в народе, а не в личности правителя. Учитывая это обоснование, правительство теперь свободно применяет террор, осуществляя то, что он называет «деспотизмом свободы, направленным против тирании». Такая практика объединяет в себе добродетель и устрашение прежде невиданным в истории человечества способом:

Добродетель, без которой устрашение губительно; устрашение, без которого добродетель бессильна. Террор – это лишь мгновенное, суровое и непреклонное правосудие; таким образом, это эманация добродетели⁸⁶.

Глубокая эмоциональная вовлеченность Робеспьера в то, о чем он говорит, усиливает воздействие его речей. Он всегда предельно откровенен и открыт. Он до боли искренен во всех своих словах и поступках, являя собой образцовую модель благородного поведения в стиле своего великого кумира Жан-Жака Руссо⁸⁷, ярого апостола нравственной прозрачности. Кульминацией всей революции для Робеспьера, вероятно, было 8 июня 1794 года (20 прериаля), когда он руководил праздником Верховного существа, ставшим прямым следствием закона, который он разработал и провел через собрание, установив деистскую форму вероисповедания, стремившуюся оставить атеизм в прошлом. Восторженный отклик, который, по его мнению, вызвал праздник у парижан, укрепил его страстную убежденность в том, что революция ознаменовала собой новую эпоху в истории. Он не считает возвращение к демократической Конституции 1793 года приоритетом для правительства: на самом деле он расценивает тех, кто призывает к этому в нынешних обстоятельствах, как опасных наследников радикалов-эбертистов, разгромленных минувшей весной. Если уж на то пошло, он призывает правительство работать вместе с существующим Национальным собранием над возрождением общества через социальные институты, такие как публичные празднования, его проект «Верховное существо», реформы образования и проекты социального обеспечения. В сочетании с террором они будут направлять людей по пути добродетели.

В ораторском искусстве Максимилиана Робеспьера, да и в его мировоззрении, нет оттенков серого. В его речах мир делится исключительно на черное и белое, и в нем чистые, нравственно праведные и патриотически настроенные люди героически сражаются со всеми разновидностями испорченных мужчин и женщин ради благородной цели самосовершенствования человечества посредством добродетели. Такое чрезвычайное упрощение политического ландшафта, усиленное неизбежной поляризацией политики во время войны, сочетается с непоколебимой, самоотверженной приверженностью делу в духе Руссо. Мелодраматическая, сентиментальная система лейтмотивов, структурирующая его речи и часто служащая напоминанием о его собственной смерти за свободу, не нова: он использовал ее еще до того, как началась революция, и он опирался на нее на протяжении всей своей карьеры революционера. Это относится не только к Робеспьеру. Но для него это, несомненно, стало фирменным приемом⁸⁸, способным вызвать у слушателей дополнительный трепет.

Способность Робеспьера заводить и вдохновлять публику силой своего слова тем более поразительна, что он никоим образом не является прирожденным оратором. Он признается, что испытывает страх перед сценой, по крайней мере до того момента, как открывает рот⁸⁹. У него тонкий голос с непрестижным провинциальным акцентом, зачастую звучащий слегка натужно. В огромном зале собраний все недостатки его голоса проявляются моментально. Он держится на трибуне скованно и даже неуклюже, и ему не хватает экспансивных жестов в стиле Дантона. У него также есть раздражающая некоторых (хотя и привлекающая к нему пристальное внимание) привычка говорить медленно и делать драматические паузы, время от времени поправляя очки с зелеными линзами, которые он нередко надевает. Его речи могут быть очень длинными, а тем, кто слышит их впервые, они кажутся еще длиннее.

Однако, возможно, главная ахиллесова пята Робеспьера-оратора – его чувствительность к насмешкам и юмору. Он известен своей тонкокожестью и тем, что всегда держится с таким подчеркнутым «достоинством», что, кажется, вот-вот лопнет. Еще во времена Учредительного собрания его оппоненты из числа аристократов изводили Робеспьера тем, что писали и произносили его имя как Робер-пьер⁹⁰, утверждая (абсолютно ложно), будто бы он имеет родственную связь с печально известным Робером Дамьеном, намеревавшимся убить Людовика XV в 1757 году. С другой стороны, несколькими неделями ранее член КОБ Марк-Гийом-Алексис Вадье поддел Робеспьера из-за его романа с малоизвестной и не внушающей доверия пророчицей по имени Катрин Тео⁹¹, которая, как утверждал Вадье, называла себя «Матерью Божией» и считала Робеспьера Мессией, что вызвало настоящий вал плохо скрываемых насмешек в его адрес на заседании Собрания, где в последнее время царила довольно мрачная атмосфера. Робеспьер лично запретил передавать дело Тео в Революционный трибунал, что, по мнению людей, означает либо то, что ему есть что скрывать, либо – простое нежелание и дальше оставаться мишенью для насмешек.

Несмотря на наличие уязвимых мест такого рода, Робеспьер, благодаря своей риторике, так или иначе умел подчинять себе аудиторию. Он особенно хорошо разбирается в парламентских процедурах и знает, как привлечь внимание, вмешиваясь в дебаты и используя вопросы процедурного характера. Если одна из его апелляций оказывается отвергнутой, он может довольно жестко парировать, ссылаясь на самые возвышенные принципы и собственное эмоциональное замешательство: раз уж ему бросают вызов в столь резкой форме, значит, его вынуждают прибегнуть к самым крайним средствам. Хорошо известен случай, когда ему удалось захватить трибуну, всего лишь крикнув: «Дайте мне говорить – или убейте меня»⁹². С другой стороны, уже взойдя на трибуну, он являет себя непревзойденным мастером по части отклонения возражений и замечаний: например, симпатизирующий жирондистам депутат Карра на одном из заседаний в августе 1793 года попытался взять слово – когда Робеспьер обрушился на него с критикой; и тот буквально срезал его: «заговорщикам не подобает прерывать защитника свободы». А еще время от времени Робеспьер может, подобно василиску, бросать на оппонентов безмолвный взгляд, обретая сходство с Медузой Горгоной, – и сбивать взрослых мужчин с толку, вызывать у них оторопь и разрушительное чувство отчаяния. Наконец, он прибегает к тому, чтобы обратиться за помощью к своим сторонникам в публичных галереях, или же каким-либо образом увязывает этих людей со своей предполагаемой жертвой⁹³, чтобы заставить оппонентов молчать и запугать их.

Если в этот вечер у Робеспьера то и дело меняется настроение, он напряжен и задумчив, так это потому, что сегодня – или, вернее, вчера, 26 июля, или 8 термидора, – вышеописанного набора приемов риторического доминирования оказалось мало. Длинная двухчасовая речь, которую он произнес в Конвенте, была первой с 12 июня. Его выступление завершилось в обстановке громкой и явно выраженной враждебности, и такого опыта в качестве члена КОС у него пока не было.

Робеспьер представил свои замечания⁹⁴ таким образом, будто они исходят от простого депутата, простого гражданина, а не члена правительства, в котором, по его собственному признанию, он отсутствовал последние шесть недель. Он утверждал, что, не будучи обязанным нести ответственность перед правительством, он чувствовал себя более свободным, чтобы говорить правду властям, раскрывать заговоры и разоблачать интриги⁹⁵. «Облегчая ношу своего сердца», он надеялся, что «полезные истины», которые он предлагает, смогут урегулировать разногласия в Конвенте и направить мышление людей в правильную сторону. Он провозглашал себя ярым борцом с обстоятельствами, страстной оппозиционной силой, которая отождествляет свою личность и судьбу с народной революцией, чьи интересы он неизменно отстаивал. Общественные свободы попраны, его доброе имя продолжают очернять день за днем. Его враги – это враги революции: нападки на него – это нападки на революцию и на народ. Его противники подбрасывают в британскую прессу россказни о его тиранических намерениях, они преувеличивают его случающееся лишь время от времени участие в правоохранительной деятельности и распространяют ложь о его предполагаемых планах отправить десятки своих коллег-депутатов на Революционный трибунал и на гильотину. Заговорщики нарочно пугают «системой террора»: якобы теперь опасающиеся за свою жизнь депутаты больше не могут сомкнуть глаз ночью в своих постелях. Они смехотворным образом утверждают, будто бы он желает быть диктатором. Но Робеспьер не диктатор: «Если бы я им был, – мрачно заметил он, – мои враги склонились бы у моих ног».

В начале своей речи Робеспьер заявил, что в интересах восстановления гармонии он не собирается выдвигать обвинения. Однако по мере того, как он произносил свою речь, становилось ясно, что на самом деле он подразумевает совершенно конкретные цели, а именно группы аморальных, часто безбожных, а иногда и безжалостных людей, которые, как он считает, прибегнув к иностранной помощи, вот уже несколько месяцев строят козни против него и против республики. Бывшие дворяне, эмигранты и мошенники – он, должно быть, имеет в виду Досонвиля – проникли в верхушку КОБ. Финансовая администрация является еще одной целью. КОС держался подальше от финансовых дел, но последние законодательные инициативы, ударившие по мелким вкладчикам, служат признаком того, что Финансовый комитет Конвента, возглавляемый коллегами-депутатами Камбоном, Малларме и Рамелем, угодил в лапы коррупционеров и аристократов⁹⁶, а их глава казначейства, Лермина, оказался лицемерным контрреволюционером.

Примечательно, что Робеспьер не пощадил в своих словесных нападках и правительственные комитеты. По его словам, не только верхушка КОБ, кишащая контрреволюционерами, но и весь комитет поддержал Вадье, использовавшего дело Катрин Тео, чтобы подорвать его авторитет и выставить его посмешищем. КОС немногим лучше, и, хотя Робеспьер обычно избегает называть имена, понять, кого он имеет в виду, труда не составляет⁹⁷. Армии могут побеждать в битвах на фронте, но военная политика – за которую отвечает его коллега из КОС Лазар Карно – угрожает высвободить тиранию. Вызывает беспокойство тот факт, что Париж остается беззащитным из-за решения Карно перебросить всю артиллерию столичных секций на фронт. Робеспьер избрал в качестве мишени еще одного коллегу, Барера; он порицает «академическую легкость», которую тот демонстрирует, объявляя о военных успехах и, таким образом, рискуя скатиться в «военный деспотизм». Робеспьер припас немало горьких слов в адрес своих коллег Бийо-Варенна и Жан-Мари Колло д’Эрбуа – пусть даже не называя напрямую их имен, – которые лицемерно заявляют о дружбе с ним, даже замышляя против него недоброе и перешептываясь о том, что он якобы новый Катилина, римский заговорщик, возжелавший стать диктатором, или же Писистрат, афинский тиран.

Контрреволюционные действия, которые совершают эти члены правительства, создали препятствия для реализации политики, согласованной Конвентом. Они не только отсрочили наступление республики добродетели, но и угрожают разрушить все, чего добилась революция. КОС и КОБ не справляются со своей работой. Силы порядка должны действовать более жестко, чтобы не допустить открытого проявления заговора закоренелых контрреволюционеров в столице. Необходимо защищать Революционный трибунал и укреплять его влияние, чтобы тот мог эффективно выполнять свою работу. Закон, запрещающий брать в плен британских военных⁹⁸, соблюдается недостаточно строго; его надлежит внедрять в практику более энергично.

Как и всегда, речь Робеспьера, которую он произнес 8 термидора, была полна риторических пируэтов, которые должны были продемонстрировать его страстную приверженность революционному делу. Он стремился вызвать сочувствие, восхищение и желание последовать за собой. Он, по его собственным уверениям, никакой не диктатор, а скорее уж «раб свободы, живой мученик республики, скорее жертва, чем враг преступления»⁹⁹. Он приправил свою речь анекдотами, иллюстрировавшими то, как он страдает от нападок своих одиозных противников: оскорбления, которые он терпел от товарищей-депутатов, когда председательствовал на славном празднике Верховного существа; клевета, распространяемая в его адрес герцогом Йоркским, командующим британскими вооруженными силами на континенте; насмешки над ним (со стороны Вадье); предательство (со стороны Камбона); недобросовестная конкуренция (в лице Карно); и так далее. Он закончил свои разглагольствования эффектным жестом, заявив, что всегда боролся с преступностью и больше не может входить в состав преступного правительства. Егерь публично вернулся к браконьерству.

Речь Робеспьера не звучала прямым обвинением, и все же в ней было кое-что тревожное. То был прямой отказ от хвалебных од в адрес правительства, которые еще днем ранее отчетливо звучали в речи Барера. Примечательно, что слово, указывающее на заговор¹⁰⁰ («заговорщик», «заговор», «интрига», «клика» и прочие), звучало из его уст почти каждую минуту из его двухчасовой речи. Несмотря на заявления о том, что он всего лишь стремится привести всех к согласию, его речь несет раздор и наполнена скрытыми угрозами. Несмотря на характерные для него отсылки к собственной смерти, Робеспьер в своей речи показался депутатам не столько человеком, который готов умереть, сколько человеком, который хочет убивать¹⁰¹.

Не упомянув по имени почти никого, кроме приверженцев Финансового комитета, он выдвинул четкий список требований: необходимо избавиться от предателей, укоренившихся в Конвенте и даже в самом сердце правительства; КОС и КОБ также должны быть подвергнуты чистке; верхушку КОБ следует подчинить обновленному КОС, а из рядов его руководства устранить всех изменников; меры весьма подобного характера требуется применить и по отношению к Финансовому комитету и входящим в него должностным лицам.

Робеспьер был до такой степени ключевой фигурой в Революционном правительстве и руководил столь многими инициативами, связанными с террором и его легитимацией, что присутствовавшие депутаты выслушали его речь, перемежаемую редкими вспышками аплодисментов, с неослабным вниманием, постепенно сменившимся состоянием шока. Он словно показывал собранию, что угроза как ему самому, так и всему народу теперь исходит от монтаньяров, его бывших союзников. Таким образом, его обращение (как он указал в ту ночь домовладельцу Дюпле) было адресовано центристским депутатам «равнины». Добрые, честные люди – hommes de bien, – подчеркивает он, должны понять, что его намерения по отношению к ним теперь чисты и что у него и у них есть общий враг – кровожадные, извращенные, испорченные люди.

Неожиданная продолжительность речи и ее взрывное содержание поставили Конвент в затруднительное положение¹⁰². Неуверенность озадаченных услышанным депутатов относительно того, как им следует реагировать, стала очевидна в ходе первых двух последовавших выступлений монтаньяров, которые были закоренелыми врагами Робеспьера. Сначала Лоран Лекуантр вскочил с места, чтобы предложить немедленную публикацию текста: печать и распространение речей в виде памфлетов было привилегией, и ее удостаивались только наиболее значительные выступления. Однако этот жест мог быть вызван только страхом Лекуантра за собственную шкуру, поскольку на протяжении нескольких месяцев он открыто выражал свою ненависть к Неподкупному. Затем Бурдон из Уазы, в течение многих лет служивший Робеспьеру одним из «мальчиков для битья», предложил более хитрый и смелый ответ, призвав сначала передать текст в КОС и КОБ, чтобы услышать их оценку. Как сразу сообразил Робеспьер, это было равносильно отправке текста людям, которых он только что обвинил в предательстве.

Союзник Робеспьера Кутон бросился ему на помощь, потребовав, чтобы речь не только была опубликована, но и разослана во все коммуны страны. В какой-то момент показалось, что дебаты вот-вот сойдут на нет, однако они неожиданным образом приняли новый оборот – благодаря коммерсанту из Монпелье Жозефу Камбону, председателю Финансового комитета, одной из мишеней, выбранных Робеспьером. Он устремился на трибуну, чтобы начать решительную атаку. В своей яростной (но также, несомненно, и испуганной) тираде Камбон страстно защищал работу своего комитета, превозносил свой собственный патриотизм, столь же глубоко прочувствованный, как и патриотизм Робеспьера, и заключил:

– Пора сказать всю правду: один-единственный человек парализует волю Конвента, и этот человек только что выступал здесь: это Робеспьер!¹⁰³

Ярость Камбона и неожиданно громкие аплодисменты, которые она вызвала, выбили Робеспьера из колеи, и он вяло возразил, признав, что ничего не смыслит в финансах, и сознался, что основывал свою критику на слухах, – признание, вызвавшее со стороны Камбона пропитанный презрением ответ. Уже давно Робеспьер не встречал такого приема на публике. Восторженная реакция, которую тирада Камбона вызвала на депутатских скамьях, стала для него тревожным знаком.

Словно нарочно, чтобы заявить о новых антиробеспьеровских настроениях, вновь вмешался Бийо-Варенн: если бы Робеспьер удосужился присутствовать на заседаниях КОС в течение последних шести недель, он не сделал бы столько ложных заявлений. Он предложил, чтобы речь Робеспьера и в самом деле передали на рассмотрение правительственных комитетов. Депутаты встретили это предложение криками одобрения.

Хотя всем были достаточно понятны наиболее очевидные мишени, упомянутые Робеспьером в его речи, нарочитая неясность в отношении масштабов чисток, которые он предлагал, вызывала у собравшихся тревожное беспокойство. Депутат Этьен-Жан Панис, который когда-то был близок к Робеспьеру, теперь смело ринулся на него в атаку. Он всего лишь хотел знать: есть ли в списке потенциальных целей для чистки, составленном Робеспьером, его собственное имя? Недавно, на выходе из Якобинского клуба, ему сообщили, будто бы он там фигурирует. Это правда? И состоял ли в списке также знаменитый bête noire Робеспьера, депутат Жозеф Фуше¹⁰⁴? К этому времени Робеспьер оказался практически загнан в угол. Когда ему снова предложили назвать имена, а депутаты, почти не стесняясь, набрасывались на него, он категорически воздержался и проигнорировал вопрос о том, действительно ли у него есть такого рода проскрипционный список.

Целый ряд депутатов-монтаньяров, в том числе еще один из заклятых врагов Робеспьера, Луи-Станислас Фрерон¹⁰⁵, поднялся, чтобы осудить идею широкого распространения его речи. Как отметил член КОБ Андре Амар, отправка речи в печать для незамедлительного распространения лишила бы тех, кого Робеспьер обличал в своей речи, их законного права на ответ. Наконец было решено, что речь действительно должна быть опубликована, но распространять ее пока что следует только среди членов Конвента.

Когда заседание закрывалось, один из писарей Конвента попросил у Робеспьера рукопись его речи. У него была привычка пересматривать свои речи перед их публикацией. Его записи, подготовленные для заседания, были в беспорядке, поэтому он лишь без особого энтузиазма ответил, что пришлет текст позже.

Умеренный депутат Жан-Батист Майль¹⁰⁶ так часто ссорился с Робеспьером в прошлом, что теперь пытается хоть как-то разогнать охватившее его отчаяние по поводу его судьбы посредством откровенно фетишистских попыток каждый раз усесться рядом с Робеспьером в зале заседаний. И вот Майль увидел, как униженный и подавленный Робеспьер вернулся на свое место, бормоча себе под нос: «Я погиб!» Монтаньяры его бросили, он провалил речь в Конвенте, вокруг все чаще звучало слово «диктатор». Сможет ли он, явившись тем же вечером в Якобинский клуб, рассчитывать хотя бы на толику гостеприимства? Защитят ли его соратники от серьезного обвинения в заговоре с прицелом стать диктатором?

1:00
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

Должно быть, уши Робеспьера пылали. Громкие и гневные голоса, доносящиеся из зала совещаний КОС во дворце Тюильри¹⁰⁷, слышны из приемных вот уже целый час, и, похоже, там еще долго ничего не уляжется. В самом сердце Революционного правительства кипит скандал, и, несмотря на отсутствие Робеспьера, именно из-за него – его характера и намерений – вся эта каша и заварилась.

Комитет, руководивший страной на протяжении последнего года, довольно часто оказывался ареной для яростных споров даже в столь поздние часы. Среди его членов действительно то и дело возникают разногласия и вспыхивают споры – по правде говоря, чем дальше, тем больше. Разразившийся в минувшем мае конфликт, в ходе которого Робеспьер оказался оппонентом военного эксперта Лазара Карно, сопровождался такими криками, что снаружи в саду Тюильри собрались толпы зевак, вынудив клерков закрыть окна: прохожие не должны слышать детали конфиденциальных правительственных дел¹⁰⁸.

Самые крикливые участники сегодняшней ссоры – коллеги Робеспьера по КОС, Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн, только что вернувшиеся из Якобинского клуба и набросившиеся на союзника Робеспьера, Сен-Жюста. Робеспьер выступил на собрании клуба – на самом деле не просто выступил, а произнес наполненную персональными обвинениями речь против Революционного правительства (частью которого он является) и этих двух мужчин в частности. Несмотря на то что Робеспьер в течение вот уже шести недель не показывался ни в КОС, ни в собрании, он оставался частым посетителем Якобинского клуба. После 12 июня, дня его последней речи в Конвенте, он чаще выступал в Якобинском клубе, чем просто молча присутствовал, а если считать с 9 июля, то выступил на девяти из десяти собраний клуба. Пропорционально частоте его посещений собраний якобинцев усиливались и его демонстративные нападки на правительство¹⁰⁹. Но сегодняшний вечер вывел конфликт на другой уровень. Колло и Бийо в ярости. И они крайне напуганы. Вдвоем они обрушивают свою неконтролируемую ярость на своего коллегу Сен-Жюста, который, по их мнению, является частью заговора против них, возглавляемого Робеспьером и, вероятно, поддерживаемого Кутоном. Их возмущение особенно справедливо потому, что они полагают, что их оппоненты нарушили условия выработанного всего несколькими днями ранее, 22–23 июля (или 4–5 термидора), неформального соглашения, которое должно было разрядить конфликтную атмосферу, сложившуюся в правительственных комитетах. Колло и Бийо опасаются, что их сочтут дураками.

Несмотря на то что Робеспьер и Кутон в последние недели агрессивно критиковали правительство на заседаниях Якобинского клуба, между соперничающими лагерями еще сохранялись проявления доброй воли и ощущение необходимости нащупать точки соприкосновения, чтобы найти жизнеспособное решение конфликта. Соответственно, они договорились провести совместные заседания КОС и КОБ – ради достижения примирения¹¹⁰. В первый день, 22 июля, Робеспьер не пошел на заседание, хотя Сен-Жюст красноречиво отстаивал его позицию. Эта встреча прошла в достаточно дружелюбной атмосфере, чтобы Сен-Жюст поверил, что стремление его коллег к примирению было искренним, и использовал свое влияние на Робеспьера, убедив его посетить на следующий день еще одно совместное заседание двух комитетов.

Встреча 23 июля началась напряженно, коллеги молча разглядывали друг друга. Робеспьер вернулся после шестинедельного отсутствия в то место, которое считал логовом своих врагов. Пока он сам прятал ощущаемое, надо полагать, беспокойство за ледяным взглядом, полным пренебрежительного высокомерия, его союзник Сен-Жюст, стремясь преодолеть свое собственное и всеобщее смущение, нарушил молчание хвалебной тирадой в адрес Робеспьера, назвав того «мучеником свободы». Это побудило Робеспьера произнести длинную речь, в которой он горько сетовал на то, что многие из сидящих теперь за этим зеленым столом нападают на него посредством речей и действий. Все выглядело таким образом, как будто ситуация вот-вот выйдет из-под контроля; возможно, уже обсуждались и имена потенциальных жертв чистки. Однако Карно открыто выступил против и не проявлял никаких признаков готовности к компромиссу. В то же время Бийо и Колло в унисон завели сладкие речи, желая расположить к себе Робеспьера. «Мы ваши друзья, – заискивал Бийо. – Мы так далеко зашли вместе…»¹¹¹ Их лестные слова убедили Робеспьера вступить в диалог. И хотя это не было занесено в протокол, стороны подразумевали, что их личные нападки друг на друга прекратятся. Члены КОС и КОБ предполагали, что мораторий будет сопряжен с отказом Робеспьера от идеи чистки Конвента¹¹².

Также было достигнуто соглашение об изменениях в процедурах революционного правосудия, на которых в течение вот уже некоторого времени настаивал Сен-Жюст. В ходе заседаний, состоявшихся 26 февраля и 3 марта, он добился от Конвента принятия так называемых «вантозских декретов», которые, среди прочего, предусматривали создание в Париже четырех народных комиссий¹¹³, которые должны были заниматься фильтрацией политических подозреваемых, освобождать одних, депортировать других и направлять в Революционный трибунал только самые вопиющие дела. На деле лишь две из этих комиссий когда-либо функционировали – они носят имя Комиссии Музея и находятся в одноименной секции. Теперь, в качестве большой уступки Сен-Жюсту и Робеспьеру, предполагалось учредить четыре такие комиссии. Также было решено создать четыре дополнительных выездных трибунала для рассмотрения дел подозреваемых на месте в департаментах. Идея состоит в том, чтобы уменьшить нагрузку на парижский Революционный трибунал, сохраняя при этом интенсивность судебного террора в городе и по всей стране. Эти меры также приведут к сокращению количества заключенных в Париже, которых в городе стало столько, что это превращается в проблему.

Еще одним знаком доброй воли по назревавшему вот уже некоторое время вопросу стала договоренность о том, что ряд парижских секций должны отправить артиллеристов из своих отрядов НГ для службы на фронте. В течение долгого времени это являлось обыденной практикой, военное обоснование которой удовлетворяло Карно, но Сен-Жюст, Робеспьер и их союзники в клубе недавно превратили ее в политическую проблему¹¹⁴. Хотя их опасения кажутся в значительной степени необоснованными, они утверждают, что из-за этого столица может остаться без защиты. Артиллеристы – одни из наиболее патриотичных санкюлотов, поэтому их отсутствие может снизить градус радикальных настроений в столичных вооруженных силах. В этом случае Сен-Жюст, проникшись витавшим в воздухе духом компромисса, согласился на предложение Карно отправить артиллеристов четырех секций на регулярную военную службу за линией фронта.

Наконец, было решено, что Барер выступит перед Конвентом с речью о внешнем положении, которую он произнес 7 термидора, а Сен-Жюсту будет поручено подготовить для Конвента отчет, чтобы представить объединенные силы КОС и КОБ, дабы пресечь слухи о разногласиях внутри Революционного правительства. Это большая уступка, хотя до полного единодушия еще далеко, поскольку Бийо и Колло настоятельно призывали Сен-Жюста не упоминать о религиозных делах. Культ Верховного существа, внедренный Робеспьером, остается яблоком раздора.

Тем временем декрет об учреждении народных комиссий был должным образом принят, и в армию были направлены артиллерийские отряды. И все же Робеспьер и Кутон не выказали абсолютно никакого желания придерживаться духа разрядки. Вечером 24 июля (6 термидора) оба посетили Якобинский клуб, где Кутон разразился резкой тирадой против КОБ и призвал к чистке тех депутатов, «чьи карманы набиты золотом и чьи руки смердят кровью невинных, которых они принесли в жертву»¹¹⁵. Хотя в составе правительственных комитетов можно найти добродетельных людей, заявил Кутон, вокруг того же КОБ, в частности, так и вьются негодяи, принимающие коррумпированные и произвольные решения. Даже в Конвенте, даже в Якобинском клубе, добавил он (встревожив присутствующих), можно найти агентов «иностранного заговора». Он еще раз подчеркнул, что его слова являются атакой не на Конвент в целом, а конкретно на горстку «нечистоплотных личностей, стремящихся развратить общественную мораль и воздвигнуть трон для злодеяний на могиле морали и добродетели». «Добрые люди, – заключил он, – должны теперь сплотиться и отмежеваться от этих пяти или шести несносных созданий»¹¹⁶. Робеспьер, со своей стороны, тоже подлил масла в огонь, заявив, что «пришел момент отсечь последние головы гидры; фракционеры не должны надеяться на помилование». Подобные разговоры только подливали масло в огонь конфликта: они свели на нет достигнутое перемирие.

Кутон еще более усугубил ситуацию, вернувшись к вопросу об отправке артиллеристов НГ из Парижа¹¹⁷. Он взвалил вину за это решение на Луи-Антуана Пиля, которого Карно назначил главой армейской комиссии (фактически армейским министром). Заместителем Пиля служит Проспер Сижа, якобинец и союзник Робеспьера, который вел против своего начальника личную вендетту, и, раз так, вся эта интрига есть, по сути, не что иное, как опосредованная атака на Карно. Сложившаяся ситуация нарушает условия перемирия между КОС и КОБ и игнорирует согласие Сен-Жюста на отправку артиллерии.

Затем в дискуссию вмешался Рене-Франсуа Дюма, председатель Революционного трибунала, еще один ярый сторонник Робеспьера в клубе: он вынес в повестку другой повод для разногласий, а именно – любопытный случай Жан-Франсуа Мажанди. Этот Мажанди некоторое время назад подавал петицию в Конвент, утверждая, что так и не полученные им суммы, причитающиеся ему от известного богача и бывшего придворного банкира Магона де Ла Балю, казненного на гильотине неделей ранее, должны быть выплачены за счет имущества покойного. Днем 6 термидора Мажанди стоял у дверей Якобинского клуба и раздавал копии своей петиции направо и налево. Самым приметным в брошюре было не ее содержание, а мимоходом сделанное предположение, будто использование фразы «ради бога» (sacré nom de Dieu) следует рассматривать как контрреволюционное преступление, караемое смертной казнью. Это, несомненно, было подхалимским жестом со стороны Мажанди, желавшего выслужиться перед Робеспьером. И все же данное предложение было настолько абсурдным и смехотворным, что, когда дело дошло до ушей Робеспьера, он сразу же понял, что бумажка нарочно написана на потеху его врагам. Он еще не отошел от насмешек, выпавших на его долю в связи с делом Катрин Тео, и в самом деле похоже, что вся история с Мажанди была лишь уловкой, чтобы опять поставить его в глупое положение¹¹⁸.

Разобравшись с Мажанди, Робеспьер поддержал призывы Кутона развернуть чистку депутатов. Явно озадаченный депутат от Иль-де-Франс (остров Маврикий) Бенуа Гули выступил на передний план – чтобы потребовать внести ясность:

– На каждом нашем собрании в течение вот уже трех недель Робеспьер и Кутон заявляют, что им ведомы великие истины, которые они должны открыть людям. Прошу, чтобы завтра на особом совещании была раскрыта вся правда о заговорах, которые плетутся против отечества.

Вполне справедливый – и, казалось бы, весьма уместный вопрос. Разве не пора уже внести, наконец, ясность, назвать имена? Кто во всем виноват? И действительно ли злоумышленников всего пять или шесть, как сказал Кутон? Но сам Кутон и Робеспьер восприняли это иначе. Оба с яростью воззрились на Гули¹¹⁹, после чего сам Робеспьер поднялся на трибуну, чтобы обрушиться с критикой на его предложение. Очевидно, что вопрос времени был очень деликатным.

Присутствующие в Якобинском клубе согласились с тем, что на следующий день делегация должна отправиться на заседание Конвента – представить петицию, где будут изложены их мнения относительно артиллеристов, претензии непосредственно в адрес Пиля по поводу его действий на посту руководителя военного ведомства, а также соображения по делу Мажанди. Сказано – сделано; кроме того, 7 термидора они еще и выразили свои опасения относительно существования «иностранного заговора» (одна из излюбленных тем Робеспьера). На том же заседании Барер произносил свою одобренную речь о ситуации в стране; по иронии судьбы, в ней было еще и тщательно подготовленное предложение о примирении для Робеспьера. Абсолютно очевидным образом намекая на компромисс, который, по его мнению, был достигнут 23 июля (но который, казалось, подвергся нападкам на том же самом заседании), Барер упомянул об угрозах новой чистки внутри собрания, подобных тем, что уже имели место 31 мая, недавно произнесенных в окрестностях дворца Тюильри, после чего заявил:

– Вчера… представитель народа, известный своей репутацией непримиримого патриота, которую он заслужил пятью годами работы и незыблемыми принципами независимости и свободы, с жаром опроверг эти контрреволюционные слова¹²⁰.

Комплимент оказался не ко времени и прозвучал вхолостую, не в последнюю очередь потому, что Робеспьер отсутствовал на заседании Конвента из-за речи Барера и якобинской петиции, хотя якобинская делегация, казалось, была готова заменить своего героя.

Робеспьер не только не воздержался от нападок, но, напротив, усилил их. Бийо и Колло, должно быть, задаются вопросом, были ли Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон хотя бы чуточку искренними, когда говорили о перемирии. Или они просто тянули время и готовились нанести удар? Может быть, Робеспьер действительно стремится стать диктатором…

Сегодняшняя ссора с участием Колло, Бийо и Сен-Жюста разворачивается в главном зале заседаний КОС, расположенном в самом центре апартаментов в старом дворце Тюильри, где в 1789–1792 годах жила королева Мария-Антуанетта. Комната сохранила часть своего былого великолепия: огромная люстра, гобелены, изысканные ковры и богато украшенный овальный стол, покрытый зеленым сукном, вокруг которого сидят члены комитета¹²¹. Зал – часть сложного комплекса коридоров и комнат, которые занимают большую часть южной половины дворца, вплоть до упирающегося в берег реки старого павильона Флоры, ныне переименованного в павильон Равенства.

Когда КОС занял это помещение в мае 1793 года, он делил это пространство с рядом других комитетов Конвента, но затем их перевели в другое место, что позволило КОС увеличить свой штат с менее чем 50 сотрудников, набранных в середине 1793 года, до более чем 500. Служебные помещения КОБ находятся в Hôtel de Brionne, бывшем аристократическом особняке, который связан с северным торцом Тюильри крытым переходом. Сегодня вечером группа членов этого комитета прибыла на совместное заседание с коллегами из КОС. Согласно закону членов КОС должно быть двенадцать, хотя в настоящее время их насчитывается одиннадцать. Теоретически Конвент должен обновлять список членов комитета ежемесячно, но на самом деле его состав не изменился с сентября прошлого года, за единственным исключением – в декабре 1793 года аристократа Эро де Сешеля изгнали за финансовые и политические проступки (и впоследствии казнили). Комитет нацелен на по-настоящему коллективную работу, и ключевые дела решаются сообща. Хотя Робеспьер и Барер в основном отчитываются перед Конвентом о политике КОС и принимаемых в нем решениях, должностного лица ex officio нет. Подробные протоколы заседаний не ведутся, и все члены дали негласный обет молчания о делах, касающихся комитета. Что происходит за зеленым столом, остается за зеленым столом. «Не дай бог, – воскликнул Робеспьер в ноябре 1793 года, на этот раз вторя своим коллегам, – чтобы я когда-либо раскрыл что-либо о том, что происходит в комитете»¹²².

Некоторые члены КОС прибывают уже в 7:00, но официальные пленарные заседания проходят с 10:00 до полудня¹²³, после чего часть заседающих удаляется в зал Конвента, где начинается основная работа собрания. После окончания заседания Конвента члены КОС обедают, неизменно по отдельности, но затем, примерно с 20:00 или чуть позже, многие вновь собираются вместе. Завсегдатаи Якобинского клуба могут выйти оттуда около 10 часов вечера. Иногда дела затягиваются до 2 или 3 часов ночи. Сегодня им явно придется задержаться еще дольше. В промежутках между установленными протоколом коллективными собраниями (а иногда и во время них) члены команды работают в отдельных бюро над различными задачами, которые они взяли на себя.

Природа деятельности КОС такова, что одновременно за зеленым столом могут присутствовать далеко не все. Например, Андре-Жанбон Сент-Андре – изначально капитан дальнего плавания, затем, еще при Старом порядке, ставший протестантским пастором, – принял поручение, связанное с флотскими делами, и теперь проводит большую часть своего времени в ключевых портах Франции. Пьер-Луи Приёр (называемый Приёр из Марны по названию департамента, избравшего его) – еще один член комитета, которые подолгу отсутствует, поскольку почти постоянно находится в составе действующей армии на фронте. В целом за военные дела теперь отвечает военный инженер Лазар Карно¹²⁴, который практически постоянно находится в залах КОС, хотя часть дня проводит запершись со своими администраторами. Инженер и ученый родом из Бургундии, Клод-Антуан Приёр (из Кот-д’Ор) также специализируется на военных делах, в частности на вооружении и военных заводах. Его чаще можно увидеть в составе административной команды, вечно погруженного в папки с документами, чем среди его коллег за зеленым столом. Это относится и к ревностному нормандскому юристу Роберу Ленде, отвечающему за важное направление – инфраструктуру, экономическую политику и обеспечение соблюдения политики замораживания цен, известной как «максимум»; все это требует от него постоянных консультаций со своими чиновниками.

Молодой союзник Робеспьера, Сен-Жюст¹²⁵, хвастается своей осведомленностью в военных делах – чему способствует опыт, приобретенный им в ходе коротких, но эффективных депутатских командировок в действующую армию на Северном фронте. Однако после своего возвращения с фронта 29 июня больше всего он был занят деятельностью созданного в апреле полицейского бюро КОС. Он, Робеспьер и адвокат из Оверни Жорж Кутон – единственные три члена КОС, которые участвуют в управлении бюро. Летом 1793 года Кутону удалось ненадолго вырваться в провинции, где он помогал подавить «федералистский мятеж» в Лионе; но его мобильность все сильнее ограничивает паралич нижних конечностей. Он передвигается в инвалидной коляске, а помощники и коллеги, как правило, выносят его на руках, чтобы посадить на привычное место в Конвенте и Якобинском клубе. В настоящее время он не посещает вечерние заседания комитета и проводит много времени в плавучих оздоровительных банях на реке Сене.

Тремя столпами КОС – они наиболее регулярно присутствуют на собраниях и неизменно демонстрируют усердие в бумажной работе – являются Барер, Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа¹²⁶. Гасконский юрист и писатель Бертран Барер – ключевое звено связи с Конвентом по вопросам политики. Переписка с депутатами в командировках – дело очень ответственное, поскольку десятки депутатов часто находятся вдали от департаментов, обеспечивающих соблюдение революционного законодательства, – задача Бийо-Варенна, еще одного бывшего юриста, и Колло д’Эрбуа, который до 1789 года сделал яркую карьеру драматурга и странствующего театрального режиссера. Эти двое вошли в состав «Двенадцати правящих» последними, в начале сентября 1793 года. На тот момент их отъявленный радикализм воспринимался как средство умиротворения движения санкюлотов. Они и остаются радикалами, но теперь они в первую очередь – члены КОС, от макушки до пяток.

Все одиннадцать человек, входящих в КОС, – очень разные, но у них есть и много общего. Все они находятся в расцвете сил: Сен-Жюст, которому 26, – самый молодой, Жанбон Сент-Андре и Колло – по 44 года: они здесь самые старшие. У всех за плечами солидное буржуазное и/или профессиональное прошлое¹²⁷. Большинство из них начинали революцию как монархисты, но к 1792 году все стали убежденными республиканцами. Хотя некоторые из них изначально были близки к жирондистам, к началу 1793 года все они перешли в ряды монтаньяров, и большинство из них теперь члены Якобинского клуба – только Карно, Приёр из Кот-д’Ор и Ленде не входят туда. Несмотря на политические разногласия, возникшие между ними, все они твердо поддерживают ту роль сердца Революционного правительства, которую играет КОС. Никого не страшит политика террора. Все поддерживают Революционный трибунал.

Рабочие нагрузки – не для слабаков¹²⁸. Ключевые члены комитета привыкли работать по 16 и даже по 18 часов в день. Некоторым из них доставили кровати, чтобы они могли немного поспать, а не идти домой (хотя во дворе для них в любое время дня и ночи готовы экипажи). Ежедневно из КОС отправляют от 800 до 900 писем, постановлений и распоряжений, и для того, чтобы они имели юридическую силу, требуется несколько подписей. Члены комитета подписывают бумаги на доверии, и тут тебя могут подловить – как повезет. Карно рассказывает историю о том, как он по незнанию поставил подпись на постановлении об аресте своего любимого ресторатора – причем, по его словам, Робеспьер назло подсунул ему этот ордер. Подобная ситуация предполагает, что политические вопросы по всем направлениям разрешаются посредством личностей, берущих на себя персональную ответственность. Это относится и к ведению войны, и к процедурам судебного террора, и к религии, и к общественной морали, и к щекотливому вопросу полицейской деятельности.

Подозрения Робеспьера в отношении чиновников КОБ известны всем, но члены КОС, со своей стороны, подозревают, что ревниво охраняемые Робеспьером, Сен-Жюстом и Кутоном полномочия, касающиеся управления полицейским бюро, позволяют им следить за своими политическими врагами и оперировать своим личным рычагом политического давления. Расширение полномочий КОС за счет включения в него полицейской деятельности отравило отношения с КОБ. Робеспьер наслаждается пылкой дружбой двух членов КОБ, великого художника Жак-Луи Давида и молодого Филиппа Леба¹²⁹, который женился на дочери арендодателя Робеспьера Мориса Дюпле. Другие члены КОБ ощущают, однако ж, что эти двое шпионят за ними, и недовольны Робеспьером из-за того, как он обращался с ними в прошлом. Он же сам относится к стойким приверженцам КОБ Амару и Вадье с нескрываемым презрением¹³⁰.

Споры между комитетами и внутри них начали накладываться друг на друга в сложной совокупности подходов в отношении политики, процедур и личностей¹³¹. Члены КОБ в целом чувствовали свое отчуждение от участия в политической работе, возникшее благодаря действиям КОС или, скорее, Робеспьера и его союзников внутри комитета. Многих особенно взбесили радикальные изменения в процедурах революционного правосудия, введенные Законом 22 прериаля в июне, – которые Робеспьер и Кутон представили им (как и большинству членов КОС) как свершившийся факт, посредством запугивания принудив принять их на собрании. Вообще говоря, этот закон позволяет привлечь больше людей к суду за минимальное количество времени и на основе гораздо менее веских доказательств. Но именно то, каким образом Робеспьер и Кутон порвали с коллективной ответственностью и сами протолкнули законопроект, вызвало раздражение у их коллег. Другое недавнее начинание Робеспьера – культ Верховного существа¹³² – также привело в ярость многих членов КОС и КОБ. Деистская форма поклонения глубоко противна членам КОБ с протестантскими воззрениями (Филипп Рюль, Муаз Бейль и Жан-Анри Вуллан), а также откровенным атеистам (особенно Вадье, Амару и Жан-Антуану Луи из Нижнего Рейна). Все критики культа обеспокоены той ролью, которую может отвести себе в нем Робеспьер.

Сегодняшнее совместное заседание КОС и КОБ назначено для рассмотрения ситуации, сложившейся после выступления Робеспьера в Конвенте¹³³. В ожидании прибытия Колло и Бийо все занимаются своими делами. Примерно с 8:00 Сен-Жюст сидит за боковым столом и готовит речь, которую он планирует произнести позже на сегодняшнем заседании Конвента (как было согласовано на заседаниях 22–23 июля). Когда Колло и Бийо, едва сдерживающие возмущение, вошли в комнату собраний КОС, Сен-Жюст оторвался от бумаг и беззаботно спросил: «Что нового у якобинцев?» Нарочито беспечный вид молодого человека спровоцировал вспышку ярости у обоих мужчин. Ибо в Якобинском клубе они чувствовали себя не у дел на фоне бурных оваций в адрес Робеспьера, которые так воодушевили провинциального якобинца Леграсьё¹³⁴. Колло кажется немыслимым, что помощник Робеспьера не знает, чем занимается Робеспьер, а именно – замышляет их казнь.

Ах, что нового? А вы, значит, и в самом деле не знаете? Вы что же, не в чести более у главного виновника всех политических дрязг, который ждет не дождется втянуть нас в гражданскую войну? Трус и предатель, вот вы кто. Весь этот ваш лицемерный вид – сплошной обман. Вы просто набор штампов. Я видел сегодня, что к чему, и теперь у меня ни малейших сомнений: вы негодяи, вы трое, и все вы уже решили для себя, что готовы вести отечество к гибели. Но свободу так просто голыми руками не возьмешь – она выживает даже после вашего чудовищного заговора! Вы сидите прямо здесь, рядом с нами, – и плетете заговоры против правительственных комитетов. И у вас в карманах всегда найдется немного клеветы в наш адрес¹³⁵.

Член КОБ Эли Лакост на прошлой неделе был избранным председателем Якобинского клуба и воочию стал свидетелем той ужасной бури, которую нагнетают Робеспьер и Кутон. Теперь же он присоединяется к Колло, нападая на Сен-Жюста и двух его союзников и клеймя их «триумвиратом негодяев», в то время как обычно уравновешенный Барер также дает волю гневу:

– Вы наглые пигмеи. Калека, ребенок и негодяй! Тебе даже и скотный двор нельзя доверить в управление¹³⁶.

Полностью ошеломленный этой яростной словесной атакой, Сен-Жюст бледнеет и неубедительно заикается. Он вытряхивает карманы и перетасовывает бумаги на глазах у Колло, демонстрируя, что обвинения против него беспочвенны.

Бийо и Колло продолжают рассказывать о том, что им только что пришлось пережить в Якобинском клубе. Оба мужчины давно не посещали клуб, но до сих пор пользуются в якобинских кругах изрядным авторитетом¹³⁷. И этим вечером многие в клубе твердо поддержали их – в том числе коллеги-депутаты от монтаньяров Жавог, Дюбарран и Бентаболь, хотя вскоре стало ясно, что сторонников Робеспьера все же больше.

В начале заседания и Колло, и Бийо попытались привлечь внимание якобинского председателя, магистрата Николя-Жозефа Вивье (замещавшего Эли Лакоста). Тем не менее, приняв во внимание реакцию собравшихся, он отдал приоритет на трибуне Робеспьеру, который сразу же перешел к делу:

– По тому, каким волнением охвачено это собрание, легко увидеть, что оно знает о том, что произошло сегодня утром в Конвенте. И легко видеть, что фракционеры боятся разоблачения в присутствии народа. И я благодарен им за то, что они столь ясно показали себя: это позволило мне увидеть, кто является моими врагами и врагами отечества¹³⁸.

Затем Колло и Бийо вновь пришлось выслушивать длинную, практически полностью посвященную заговорам речь Робеспьера, которую он уже произносил в Конвенте. Ее встретили с энтузиазмом, но со стороны тех, кто поддерживал Колло и Бийо, также раздались слова критики. «Нам тут в клубе самозваные вожди без надобности!»¹³⁹ – в какой-то момент крикнул Робеспьеру Жавог.

Скрывая свое негодование, двое мужчин терпеливо ждали, когда Робеспьер закончит говорить, чтобы нанести ответный удар, как они это уже сделали тем утром в Конвенте. Но у Робеспьера был в запасе один последний мелодраматический жест, чтобы сбить их с толку:

– Речь, которую вы услышали, – моя последняя воля и завещание. Сегодня я увидел, что союз злодеев слишком силен, чтобы я мог надеяться на спасение. Я сдаюсь без сожалений. Я оставляю вам память о себе. Она будет вам дорога, и вы будете защищать ее.

Зал бушевал от переизбытка эмоций, а Робеспьер продолжал:

– А если я сдамся, что ж, друзья мои, вы увидите, как я спокойно пью цикуту.
– Если ты выпьешь цикуту, я выпью ее с тобой!¹⁴⁰

Последний возглас принадлежит художнику Жак-Луи Давиду, который промчался через зал, чтобы воздать Робеспьеру братскую похвалу (от чего в высшей степени чувствительный Робеспьер инстинктивно отшатнулся).

Поскольку Колло все еще не получил разрешения говорить, председатель Революционного трибунала Дюма, который громогласно выступал в клубе двумя днями ранее, вмешался в дебаты. По его словам, факт заговора очевиден. Затем, глядя на Колло и Бийо, он продолжает:

– Странно, что люди, молчавшие несколько месяцев, теперь просят слова, несомненно, чтобы противостоять потоку громоподобных истин, которые только что излил Робеспьер. В них легко узнать наследников Дантона и Эбера; они также станут, вот вам мое пророчество, наследниками их судеб.

В то время как аудитория с энтузиазмом встретила чудовищный подтекст этой угрозы со стороны человека, председательствующего в Революционном трибунале, Колло наконец поймал глазами кивок от председателя Якобинского клуба, позволяющий ему говорить, – и тут же напоролся на неодобрительные смешки. «Я тоже едва не угодил под нож убийцы!»¹⁴¹ – провозгласил он в качестве самооправдания, припомнив, как Ладмираль покушался на его жизнь несколькими месяцами ранее, но это заявление вызвало лишь издевательский смех. Чтобы перекричать неистовствующую аудиторию, Колло воспользовался своими актерскими техниками: да, действительно, сказал он, у него есть подозрения насчет Робеспьера. Если бы тот в течение последних шести недель соизволил явиться в КОС, в его речи оказалось бы поменьше ошибок. Бийо, взбешенный насмешками сторонников Робеспьера, также попытался снова вступить в дебаты, но шум был настолько громким, что его голос попросту утонул в нем, и единственное, что увидела публика, – его гневную жестикуляцию.

В этот критический момент, когда стали раздаваться крики «На гильотину их!», на трибуну вынесли разбитого параличом Кутона, чтобы он мог сказать свою речь. Комната затихла, ловя каждое его слово.

Граждане, я убежден в истинности фактов, изложенных Робеспьером. На данный момент мы являемся свидетелями самого изощренного из всех заговоров. Безусловно, в правительственных комитетах есть честные люди; но не менее ясно, что там есть и негодяи. Я тоже хотел бы кое-что сказать (указывает в сторону Колло и Бийо) – не о речи Робеспьера, а о заговоре. Мы увидим, как заговорщики появятся на этой трибуне. Мы расспросим их. Мы поймаем их. Мы зафиксируем их попытки отвертеться. Они побледнеют в присутствии людей. Они будут осуждены. И они ответят своей головой.

Уважительное молчание, сопровождавшее начало речи Кутона, сменилось многоголосым ревом одобрения.

Речь Кутона поставила Колло и Бийо в безвыходное положение. Они знали, что если и заговорят, то будут выглядеть заговорщиками, выступающими на показательном процессе. Казалось, что заполнившая зал до отказа возбужденная людская масса вот-вот линчует их. Присутствовавшие в зале сторонники двух мужчин были подавлены и направились к двери под аккомпанемент нарастающих криков «На гильотину!». Некоторые слышали, как Дюма угрожающе заявил им на прощание: «Через пару дней разговорчивости у вас поубавится!» И затем, уже обращаясь к присутствующим, он с насмешкой продолжил: «Мы пресечем их кудахтанье!»¹⁴²…

Колло заканчивает свой рассказ об унизительном испытании, с которым он и Бийо столкнулись на сегодняшнем собрании Якобинского клуба. Его коллеги из КОС и КОБ в ужасе. Он снова обращает свою кипучую ярость на Сен-Жюста:

– Ты готовишь отчет, но, зная тебя, я убежден, что ты готовишь ордер на наш арест. Вы можете лишить нас жизни, убить нас, но неужели вы думаете, что люди будут простыми зрителями ваших преступлений? Ни одна узурпация не остается безнаказанной, когда на карту поставлены права народа¹⁴³.

Сен-Жюст вежливо признается, что он уже отправил секретарю первые 18 страниц своего доклада, который будет закончен к завтрашнему дню. Кажется, он уклоняется от ответа, что еще больше бесит Колло, и мужчины ввязываются в ссору, где все кричат друг на друга – кто во что горазд. Сен-Жюст утверждает, будто Колло вместе с радикальным депутатом Жозефом Фуше¹⁴⁴ замышлял заговор против Робеспьера и его самого в течение нескольких месяцев. И да, завтра могут быть названы некоторые депутаты, которые будут подвергнуты чистке. Но, чтобы успокоить Колло, он делает ему большую уступку: прежде чем завтра произнести свою речь, он представит ее на одобрение этому комитету. И Фуше может прийти посмотреть, как мужчины примиряются.

Уступка Сен-Жюста несколько снижает остроту дискуссии. Голоса становятся тише, и явный гнев начинает улетучиваться. Уровень адреналина у Колло приходит в норму. Первоначально сбитый с толку яростью Колло, Сен-Жюст вновь обретает невозмутимый вид. Он умиротворен. Если Робеспьер отверг соглашение, заключенное 22–23 июля, это не значит, что и он тоже его отверг. Он может понять их точку зрения. Он хочет быть частью команды. Их жизни ничего не угрожает. На горизонте нет признаков надвигающейся бури¹⁴⁵.

Несмотря на заверения Сен-Жюста об искренности и коллегиальном духе, несколько членов комитета по-прежнему испытывают сомнения на его счет. Немного посовещавшись между собой вполголоса, большинство присутствующих соглашается подождать, пока Сен-Жюст не покинет помещение. Некоторые их коллеги, однако, уже устремляются прочь из эпицентра страстей, чтобы поспать перед событиями, которые могут стать судьбоносными. Член КОБ Жан-Анри Вуллан добрался до своей квартиры на улице Круа-де-Пти-Шан, примерно в четверти мили от Тюильри. Ранее в тот же день он написал письмо группе товарищей-патриотов¹⁴⁶ в своем родном городе Юзес в департаменте Гар. Они слышали о разногласиях в правительственных комитетах и опасались, как и Вуллан, что любые слухи о внутренних склоках будут использованы врагами республики внутри страны и за границей. Но, все еще находясь под влиянием примирительных встреч 22–33 июля, Вуллан заверил их, что все подобные слухи беспочвенны. Граждане Юзеса должны спокойно спать в своих постелях, зная, что комитеты работают сообща.

Тем не менее после вчерашних и сегодняшних событий Вуллан задается вопросом, насколько правдив этот ответ. Он прекрасно знает, сколько Робеспьер сделал для революции. Но разного рода мелочи, уязвившие его amour propre, похоже, озлобили его, и сегодня он действительно бросил перчатку. Вуллан надеется, что ему еще удастся все исправить – ради блага революции. Хорошо бы, конечно, чтобы разбушевавшийся Робеспьер угомонился, – но правда ли у Вуллана есть хоть какие-то основания рассчитывать на такой исход?

2:00
ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

Депутат Лоран Лекуантр, устроившись в вестибюле перед канцелярией комитета, пишет срочное сообщение в КОС¹⁴⁷. Его цель – послать предупреждение. Но политическая ситуация настолько серьезна, что комитет отдал приказ ночной страже не пускать никого из посетителей. Если члены комитетов его не увидят, то, возможно, они хотя бы прочтут его письмо.

Лекуантр предупреждает о том, что в Париже, возможно, вот-вот начнутся события и командующий городской НГ Франсуа Анрио попытается вывести горожан против Конвента. Анрио – твердый сторонник Робеспьера. Учитывая все произошедшее в тот же день в Конвенте, Лекуантр обеспокоен: действовать нужно немедленно. В последний раз Робеспьер так решительно призывал к чистке Конвента весной 1793 года. Это привело к journées 31 мая и 2 июня, когда Анрио сыграл ключевую роль в том, чтобы принудить Конвент к изгнанию депутатов-жирондистов. Пусть Барер и похвалил Робеспьера на собрании Конвента 25 июля за то, что тот в открытую не призвал к новому народному выступлению, но Лекуантр воспринял его намерения с гораздо большим подозрением. Он считает, что Робеспьер действительно намеревается устроить journée в стиле 31 мая.

Прошлым вечером около 21:00 Лекуантр рассказал о своем беспокойстве члену КОБ Луи-Станисласу Лавикомтери и депутату Дюбуа-Крансе, которых он случайно встретил на улице. Лавикомтери пообещал передать его сообщение в КОС и КОБ, которые, как он знал, совместно заседали в этот момент. Затем, в десять часов, Лекуантр узнал, что его собственный брат получил приказ явиться на сбор в НГ в своей секции рано утром следующего дня для выполнения специальной миссии. Лекуантр не знает, к чему это может привести, но он обеспокоен. Не просто обеспокоен – но до такой степени, чтобы явиться непосредственно в КОС около 1:30 ночи; там, однако, он обнаруживает, что два комитета находятся на секретном заседании. Колло все еще изливает злобу на Сен-Жюста и не хочет, чтобы его прерывали.

Лекуантр в высшей степени обеспокоен тем, что КОБ получает недостаточно информации о том, что происходит в городе. Если бы Робеспьер дал добро, Анрио, совместно с мэром Парижа Флёрио-Леско и национальным агентом Коммуны Пайяном (оба, общеизвестно, – ярые сторонники Робеспьера), превратились бы в страшную силу. По пути в канцелярию КОС и обратно Лекуантр встретил двух других депутатов, Станисласа Фрерона и Жозефа Камбона, которые также пытаются предупредить комитет о грозящих ему опасностях. По всей видимости, им и сквозь закрытые двери слышны громкие разглагольствования Колло – но внутрь, на заседание комитета, их тоже не допускают¹⁴⁸.

С точки зрения всех этих людей, потенциальная опасность для республики также является смертельной угрозой для них самих. После вчерашнего конфуза Робеспьера все боятся его мести. Подобно Карно и Ленде, Камбон относится к умеренным политическим деятелям, умеющим квалифицированно выполнять административную работу, – которых за последний год, в связи с желанием перенести войну на земли врага, прибило к монтаньярам. До революции зажиточный протестантский торговец в своем родном Монпелье, теперь он авторитетный член собрания. В 1793 году он некоторое время служил в КОС, а затем был избран председателем Финансового комитета Конвента. Финансы не входят в компетенцию КОС, и это означает, что Камбон фактически является министром финансов, и, находясь на своем посту, он заслужил похвалу за то, что справился с огромным государственным долгом Франции, который и стал спусковым крючком для революции. Хотя он и его семья в Монпелье получили прибыль от покупки «национальных земель» (то есть конфискованной собственности церкви и эмигрантов), Камбона обычно считают не коррумпированным, и поэтому он пользуется большим уважением как в умеренных кругах, так и в кругах монтаньяров. Однако его все больше раздражает то, как отсутствие Робеспьера влияет на твердо проводимую политику КОС и заботы конкретных его членов. Это означает, что нападки Робеспьера на него в Конвенте – его собственное имя и имена его сотрудников в КОС Рамеля и Малларме оказались едва ли не единственными, которые вслух произнес Робеспьер, – переполнили чашу его терпения. Тем не менее, выступая против Робеспьера в Конвенте, Камбон, по его собственному разумению, сжег все мосты. У него есть привычка каждый вечер посылать дневную газету своей семье в Монпелье. Этим вечером он оставляет на полосе вечерней газеты, содержащей парламентский отчет, приписку: «Завтра умрет либо Робеспьер, либо я»¹⁴⁹.

Для Станисласа Фрерона, который вчера также присоединился к хору критиков Робеспьера на дебатах в Конвенте, ставки столь же высоки. Сын известного писателя, Фрерон-младший в последние годы Старого порядка и в первые годы революции также зарабатывал себе на жизнь пером. Его радикальная журналистика в начале 1790-х годов соответствовала жесткому курсу «друга народа» Жан-Поля Марата и позволила ему избраться в Конвент в качестве депутата от Парижа. Он один из множества депутатов, отправленных в середине и конце 1793 и начале 1794 года в командировки с поручениями¹⁵⁰ – сокрушить гидру федерализма, роялизма и контрреволюции. Его – вместе с провансальским депутатом Полем Баррасом – местом назначения стал департамент Вар на итальянской границе, где «федералистский мятеж» обернулся откровенной изменой: повстанцы сдали французские военные корабли, стоявшие на якоре в гавани Тулона, британскому королевскому флоту. Фрерон и Баррас осадили город, а затем захватили его (при ощутимой помощи молодого корсиканского капитана артиллерии, горячего сторонника Робеспьера; а зовут его, странным образом, – Наполеоне Буонапарте¹⁵¹), после чего приступили к усмирению этого района.

Тем не менее к тому времени, когда Баррас и Фрерон в мае 1794 года вернулись в Париж, они уже были не столько овеяны славой, сколько вызывали, чем дальше, тем больше, подозрения в том, что их репрессии были за гранью разумного и что они использовали данную им власть для личного обогащения за счет охваченных войной земель. Чтобы попытаться прояснить ситуацию, двое мужчин наведались домой к Робеспьеру. С большим трудом миновав жену и дочерей Дюпле – арендодателя Робеспьера, также выступившего в роли охранника своего жильца, – они застали его в ванной. К моменту их появления тот только-только закончил припудривать волосы. Напрочь проигнорировав присутствие двух мужчин, он продолжил свой утренний туалет и, почистив зубы и выплюнув воду незваным гостям под ноги, уселся в бесстрастной и пренебрежительной позе, чтобы выслушать их заявление. Затем он выпроводил их¹⁵².

У самого Робеспьера нет опыта работы депутатом, которого посылают с миссией в провинцию. Командированные сыграли жизненно важную роль в восстановлении порядка там, где федералисты подняли оружие против Конвента: эти депутаты подавляли восстания и принуждали провинции подчиниться Революционному правительству. Особенно энергично взялась за эти миссии фракция монтаньяров – и даже парализованному Кутону удалось ненадолго вырваться в Лион¹⁵³. Однако Робеспьер (как, собственно, и Барер) – один из тех очень немногих в КОС, кто никогда не выезжал на задания. Его познания о том, как именно разворачивалось силовое противостояние революции за пределами Парижа, полностью основано на очных контактах и переписке с избранным числом информаторов.

Один из пользующихся наибольшим доверием Робеспьера источников – его младший брат Огюстен¹⁵⁴, которому он помог избраться в Конвент. Огюстен ездил в командировку на юго-восток. Он тоже присутствовал при захвате Тулона и, таким образом, может распространять сплетни о Баррасе и Фрероне. Но и другие тоже есть. Аналогичную информацию о том, чем занимаются в командировках на западе и юго-западе депутаты, предоставляет в КОС юный протеже Робеспьера, Марк-Антуан Жюльен¹⁵⁵. Он, например, критиковал чрезмерную жестокость, проявленную депутатом Жан-Батистом Каррье при подавлении пророялистского крестьянского восстания в Вандее. Затем он перебрался в Бордо, откуда слал поток донесений о проступках откомандированного депутата Тальена: среди прочего в этих отчетах фигурировала любовница Тальена Тереза Кабаррюс. Ряд амбициозных радикалов из Лиона, ныне находящихся в Париже, тоже снабжают Робеспьера докладами о весьма кровавых репрессиях против федералистов Лиона в конце 1793 и 1794 годов – после того, как Кутон вернулся в столицу. В данном случае вина возлагается на его коллегу по КОС Колло д’Эрбуа и депутата от Внутренней Луары Жозефа Фуше¹⁵⁶.

Фуше уже давно не выходит из головы Робеспьера. Хотя Робеспьер знает его со времен своего пребывания в Аррасе – в какой-то момент этот человек, говорят, ухаживал за сестрой Максимилиана Шарлоттой, – он искренне его ненавидит¹⁵⁷. Бывший учитель-ораторианин, ставший радикальным атеистом, он для Робеспьера nec plus ultra определенного рода опасного, аморального и политически безрассудного депутата в командировке. Фуше представляет собой комбинацию четырех элементов, вызывающих у Робеспьера неприязнь. Во-первых, склонность к чрезмерному применению насилия при подавлении «федералистского мятежа» и его последствий. Еще до первых месяцев 1794 года город Лион подвергся значительным разрушениям; там казнили, по некоторым источникам, около 1900 человек. Гильотину сочли слишком медленной, чтобы пропустить через себя такое количество людей, поэтому многих осужденных расстреливали группами – такой вид казни назывался mitraillades (в сущности, это был расстрел из пушек с использованием картечи – mitraille). Столь чрезмерный уровень замешанного на мести насилия, по мнению Робеспьера, подталкивает все новых людей в ряды контрреволюционеров.

Во-вторых, Фуше считается продажным и коррумпированным и подозревается в том, что во время своих поездок он набил карманы за счет республики. Он – первейший подозреваемый в участии в «иностранном заговоре», и виной тому его алчность. В-третьих, Фуше также является одним из самых наглых атеистов в Конвенте, который в период своей службы в Ньевре и прилегающих департаментах в конце 1793 года превратил активную дехристианизацию¹⁵⁸ (нападения на священников, грабежи церквей, религиозное иконоборчество и тому подобное) в центральный элемент своей стратегии. Его деятельность в этом регионе была связана с воинствующими атеистами Коммуны Парижа, которые к настоящему времени уже казнены. Такого рода антиклерикальная позиция делает его потенциальным критиком робеспьеровского культа Верховного существа. Робеспьер считает, что новая форма богослужения будет хорошо принята всеми христианами и поможет нивелировать популярный религиозный антагонизм по отношению к революции. Фуше и все те прочие, у кого есть собственный горький опыт столкновения с теми крайними формами насилия во имя веры, которое практиковали крестьяне на юге и на западе страны, знают, что это новое учение никак не способно восполнить свойственное жителям провинции глубокое религиозное чувство. Но Робеспьеру они об этом не скажут.

Четвертый и последний грех Фуше в глазах Робеспьера состоит в том, что тот выступил против него. Отозванный из своей командировки в конце марта, он не проявил раскаяния за свои действия в Ньевре или в Лионе, даже когда Робеспьер лично раскритиковал его по возвращении в Париж¹⁵⁹. Тот факт, что он был избран председателем Якобинского клуба в начале июня (в отсутствие Робеспьера), свидетельствует о весьма высоком уровне его поддержки там. Но Робеспьер отомстил, исключив его из клуба несколько недель спустя. Конфликт между этими двумя в самом разгаре. Фуше понимает, что группа радикальных санкюлотов из Лиона¹⁶⁰, недовольных Колло и им самим, прислушивается к Робеспьеру и настраивает его против них обоих. По мнению Фуше, его имя уже наверняка внесено в список, который, как полагает он и другие, ведет Робеспьер, занося в него тех, кого следует изгнать в ходе грядущей чистки. Несмотря на почетное место в списке (который сам он называет «скрижалями смерти» Робеспьера¹⁶¹), у него, кажется, есть доступ к сведениям о том, что происходит за зеленым столом КОС, – вероятно, он черпает их от Колло д’Эрбуа, своего бывшего союзника по Лиону, и члена КОБ Вадье, еще одного радикального атеиста. Несколькими днями ранее в частной переписке Фуше уверенно предсказывал свержение Робеспьера¹⁶², которое неминуемо произойдет в момент, когда усилятся разногласия внутри правительственных комитетов.

Никто не знает, действительно ли у Робеспьера есть список врагов для чистки. Однако, если такой перечень действительно существует, имя Фуше должно фигурировать там в первой же строке. Также список должен включать в себя Фрерона и целую когорту депутатов-монтаньяров, которые во время своих командировок действовали тем же образом, как Фуше и Фрерон. Уж Фрерон-то точно должен быть в этом числе. Да и Баррас, и Тальен тоже – несомненно. Сколько еще потенциальных кандидатов на включение в этот список? Однако чрезмерная жестокость, которую проявил свирепый Жозеф Лебон¹⁶³ в Аррасе и Камбре, похоже, не вызвала у Робеспьера особого осуждения – отчасти из-за того, что этого человека и братьев Робеспьеров связывали узы дружбы. Но недостатка в потенциально виновных нет. Каррье, бич Нанта и Вандеи, тоже в этой компании. В нее же попадают и радикальные дехристианизаторы, такие как Клод Жавог, поддержавший Колло сегодня вечером в якобинской медвежьей яме, – он оказался там за свою бурную деятельность в Лионе и Форе; Андре Дюмон угодил в список за свою деятельность в Сомме и в Па-де-Кале; Дидье Тирион – за свои злодеяния в Сарте; и Ровер, который, как утверждается, организовал бродячие банды, которые рыскали по Буш-дю-Рон, грабя национальные земли и отнимая собственность у тех, кто участвовал в «федералистском мятеже». А еще есть Леонар Бурдон, которого многие считают ответственным за чрезмерные репрессии, организованные им в Орлеане и Бургундии. Робеспьер ненавидит их всех¹⁶⁴. Накануне в Конвенте Робеспьер выступил с очень резкими выпадами, но так и не назвал имен тех, кого он имел в виду в качестве кандидатов для чистки. Одно из следствий этого поступка состоит в том, что всякий, на кого он в недавнем прошлом косо смотрел, теперь считает себя потенциальной мишенью. Это один из способов, при помощи которого можно управлять страной посредством террора: даже те, кто сам принимал непосредственное участие в терроре, могут испытывать животный страх за собственную жизнь¹⁶⁵. Так что о своем будущем беспокоятся не только самые отъявленные из числа левых. Правые и центристы также чувствуют себя неуютно. Пример тому – Дюбуа-Крансе. Солдат, который до 1789 года уже успел отличиться по службе, предположительно согрешил, когда во время командировки в Лион летом 1793 года не смог помешать войскам роялистов сбежать из города. Отозванный из Бретани, куда он был командирован, Дюбуа 25 июля отправился прямо в Конвент и красноречиво выступил в собственную защиту. Робеспьера ввели в заблуждение¹⁶⁶, заявил он прямо. Учитывая то настроение, в котором пребывал Робеспьер, он мог бы, вероятно, выбирать слова и потщательнее. Ибо Робеспьер давно питал к нему неприязнь. В предыдущем месяце он исключил Дюбуа из числа якобинцев.

Лоран Лекуантр, который в настоящее время скрипит пером в вестибюле КОС, – еще один человек из черного списка Робеспьера. Начиная с осени 1793 года этот закоренелый противник Робеспьера зашел дальше любого другого депутата в демонстрации нарочитого неподчинения. До сих пор он жил, чтобы рубить правду-матку, и действительно кажется, что это противостояние только укрепило его. Он сделал себе имя как ярый патриот и не по годам верный республике командир НГ в аристократическом змеином гнезде Версаля, своего родного города. После того, как Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст в одностороннем порядке продавили Закон 22 прериаля, члены КОБ Амар и Муаз Бейль должны были уговорить Лекуантра не делать опрометчиво того, о чем он и весь Конвент пожалеют. Он утверждает, что сверг одного тирана не для того, чтобы его место занял другой. Он также сделал все возможное, чтобы помешать Робеспьеру насладиться праздником Верховного существа днем или двумя ранее. В связи с событием, произошедшим за те две недели, что он был председателем Конвента, Робеспьер подвергся широкой критике за то, что на празднествах и шествиях ему отвели слишком особенное место. Монтаньяр Марк-Антуан Бодо был среди группы депутатов, которые в праздничном шествии следовали за Робеспьером на расстоянии 20 шагов, громко освистывая его и выкрикивая оскорбления так, чтобы он слышал. Бодо был свидетелем того, как Лекуантр подходил к Робеспьеру и кричал ему в лицо: «Я презираю вас так же сильно, как ненавижу»¹⁶⁷, – и называл его диктатором двадцать или более раз. Вчера Робеспьер с горечью упомянул об этой стычке в своей речи.

С середины июля Лекуантр вновь погружается в состояние глубокого беспокойства. День или около того назад он обсуждал с Робером Ленде и Вадье¹⁶⁸ из КОБ необходимость что-либо предпринять. Совет, который он получил, был все тот же: подождите, и сами все увидите. В этом нет ничего удивительного, так как в этот момент еще худо-бедно действовало перемирие, заключенное 22–23 июля. Уже несколько месяцев назад Лекуантр сколотил небольшую группу, которая, по его словам, готова устроить нападение на Робеспьера – вероятно, лучше осуществить это в Конвенте (при условии, что предполагаемый объект атаки удастся убедить перестать дуться и выйти из своей съемной квартиры chez Дюпле). Многие из его отряда входят в группу тех самых депутатов, что вернулись из командировок и теперь оказались в опасности, – в частности, это Тальен, Фрерон, Баррас, Ровер и Тирион, а также экс-член КОБ Гюффруа.

Интересы этой группы совпадают с целями кучки недовольных из числа бывших сторонников Дантона¹⁶⁹, которые так и не простили Робеспьеру того, что весной он сверг их кумира. Они образуют сеть дантонистов, куда входят двое депутатов из департамента Об, который также представлял Дантон, – Эдм-Бонавантюр Куртуа, бывший одноклассник Дантона, и Гарнье из Об, а также Жан-Франсуа-Бертран Дельмас и Луи Лежандр – на них обоих Робеспьер ведет досье, где содержатся доклады шпионов об их деятельности. Хотя эта мнимая фракция, несомненно, больше ворчит, чем строит заговоры, некоторые представители более широкой группировки дантонистов, особенно Панис, действительно перешли от слов к делу и начали готовить атаку на Робеспьера после его вчерашней речи в Конвенте.

Дантонист Бурдон из Уазы¹⁷⁰, который почти так же открыто выступал против Робеспьера, как и Лекуантр, тоже околачивается неподалеку от этой компании – притом что у него есть и свои собственные планы. Диктуя завещание нотариусу, он поклялся убить Робеспьера прямо в зале Конвента. Несомненно, он намеревается устроить из этого целое представление, поскольку планирует предварительно облачиться в забрызганную кровью одежду, в которой он брал штурмом Бастилию, и изрешеченную пулями шляпу с перьями, которую надевал, отправляясь в бой против повстанцев Вандеи. В качестве непосредственного орудия убийства он намерен использовать свою окровавленную саблю.

Насколько серьезным является подобный план? Заговор Лекуантра – секрет полишинеля в Конвенте, и Робеспьеру сообщили о его существовании более месяца назад. Возникает вопрос, действительно ли, несмотря на их браваду, Лекуантр или Бурдон справятся с этой задачей. Малодушное поведение Лекуантра¹⁷¹ на вчерашнем заседании Конвента говорит о том, что он не является записным убийцей тиранов, каковым сам себя воображает. В самом деле, любопытно, что же он станет делать после того, как, расположившись в приемной, допишет предупредительную записку в КОС, – раз уж не смог пробиться внутрь, чтобы сказать обо всем лично. Будет ли он продолжать участвовать в заговоре? Или просто отправится домой, уляжется в постель и натянет простыню на голову?

2:30
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Атмосфера за зеленым столом по-прежнему устрашающе напряженная. Сен-Жюст продолжает корпеть над своим докладом на сегодня, в то время как другие члены комитета занимаются рутинными делами. Клерки КОС имеют обыкновение около 2 часов ночи приносить в комнату комитета большую стопку документов на подпись¹⁷². Рутинная работа комитета должна продолжаться несмотря ни на что. Идет война, и ее нужно выиграть.

Рисунок 2. Приказ Комитета общественного спасения о вызове Лекуантра, нотариуса, 9 термидора (AFII 47 pl. 363, pi. 31)

Комитет, однако ж, получил наспех нацарапанное письмо Лекуантра о его брате – и отправил за автором гонца¹⁷³. Обеспокоенность Лекуантра поведением Анрио побудила их издать еще один приказ и вызвать одного из двух командиров парижской жандармерии, Жана Эмара, – проверить, можно ли будет на него положиться грядущим днем, если события станут разворачиваться по худшему сценарию. Это подходящая кандидатура, не в последнюю очередь потому, что между Эмаром и командиром НГ Анрио довольно натянутые отношения. В самом деле, Эмар едва оправился после своего краткосрочного пребывания в тюрьме, куда недавно угодил из-за допущенных в бухгалтерских расчетах ошибок, за которые ухватился Анрио. Все еще стремясь снискать расположение коллег, Сен-Жюст ставит свою подпись под этим приказом, который ему подали. Эмоции, бушевавшие всего час или около того назад, утихают – это позволяет объединенным комитетам действовать более активно. Планы начинают приводиться в исполнение.

2:00–3:00
ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

Весь город охвачен стихийным политическим движением. Пугающая расплывчатость вчерашних угроз Робеспьера расшевелила весь политический спектр общества. Та сила, которая окажется в состоянии удержать Робеспьера от реализации уже, похоже, окончательно принятого им плана, может задействовать изрядный накопленный потенциал. Дров много, но найдется ли спичка? Кажется, этой спичкой суждено стать Тальену. На кону стоит жизнь его возлюбленной Терезы Кабаррюс, а также его собственная.

Тальен – человек хладнокровный, и ранее вечером его видели в театре. Но теперь, вот уже в течение некоторого времени, он под покровом темноты курсирует по улицам Парижа – наведываясь в дома потенциальных союзников. Его задачу облегчает то, что апартаменты депутатов преимущественно сконцентрированы в одном районе¹⁷⁴. Большинство расположены в окрестностях дворца Тюильри и Пале-Рояль, а также вдоль улицы Сент-Оноре.

Стучась то в одну дверь, то в другую, Тальен расширяет диапазон своих привычных контактов: помимо ключевых монтаньяров, он наносит визиты и представителям «равнины», и центристам, и даже правым депутатам, которые до недавних пор сопротивлялись любым попыткам завлечь их в лагеря жирондистов или монтаньяров. Он почуял, что Робеспьер видит в этих людях своих союзников: завтра они смогут помочь ему в борьбе против бывших коллег-монтаньяров. Тальен хочет добраться до них первым.

Тальен связался с тремя наиболее высокопоставленными и уважаемыми депутатами из этой части политического спектра, а именно с уроженцем департамента Ардеш Буасси д’Англа, прованским каноническим адвокатом Дюран-Майяном и бывшим бретонским парламентарием Паласн-Шампо. Все они могут похвастаться участием в национальной политике начиная с 1789 года – и все дорожат своей политической независимостью. За последние два года возникло столько готовых перегрызть друг другу глотку политических группировок, что кажется заведомо неправдоподобным, будто такие люди когда-либо могут оказаться на одной стороне с кем-то вроде Тальена. Они всегда ощущали себя ближе к Робеспьеру, чем к демагогам в стиле Тальена. После чистки жирондистов в июне 1793 года около 73 депутатов написали резкое письмо с выражением протеста. Революционное правительство немедленно заключило их в тюрьму, и «семьдесят три»¹⁷⁵, как их теперь называли, по-прежнему находятся там. Тем не менее Робеспьер категорически отверг призывы левых судить этих людей Революционным трибуналом (а затем, без сомнения, отправить их на гильотину¹⁷⁶). Многие из томящихся в заточении депутатов чувствуют, что их жизнь в известной степени зависит от способности Робеспьера удерживать парижское народное движение под контролем, и пишут ему письма с выражением признательности¹⁷⁷, притворной или нет. Робеспьер подыгрывает этому: он словно затычка в дамбе, сдерживающей потоки анархии и народного насилия. Таким образом, понятно, что Буасси д’Англа и его друзья опасаются, что с уходом Робеспьера баланс сил сместится сильно влево – после чего в зоне риска окажутся не только «семьдесят три», но и они сами. Буасси д’Англа только-только едва не угодил в тюрьму за компанию с «семьюдесятью тремя» и чувствует себя беззащитным. В довольно бессвязной части своей вчерашней речи Робеспьер, похоже, дистанцировался¹⁷⁸ от какой-либо ответственности за судьбу «семидесяти трех». Это может быть связано с тем, что он знает, что члены КОБ Амар и Жаго недавно навестили многих заключенных и пообещали улучшить условия их содержания.

Таким образом, переход из одного лагеря в другой и предательство по отношению к Робеспьеру могут показаться опасным вариантом для таких депутатов, как Буасси д’Англа; и Тальен прекрасно понимает это. Но, по крайней мере, в их лояльности Робеспьеру отсутствуют хоть сколько-нибудь теплые чувства: любая поддержка, которую предлагают ему люди из «равнины» и правых, строго инструментальна и не сопряжена ни с какими личными симпатиями. Робеспьер нужен был им для того, чтобы оградить себя от чего-то куда худшего, чем он сам. Из этого следует, что они в состоянии совершенно беспристрастно отнестись к смене тактики, будучи уверенными, что положение Робеспьера меняется. Для них не впервой тщательно взвешивать свои силы и возможности. Фуше вот уже несколько недель ходит к депутатам и говорит им: «Вы в списке! Я тоже!»¹⁷⁹ Он и другие размахивают предполагаемыми списками депутатов, которые должны быть переданы Революционному трибуналу, и утверждают, будто списки эти были получены от источников, близких к Робеспьеру. В этих (вполне возможно, полностью сфабрикованных) перечнях фигурируют не только пять или шесть имен, упомянутых Кутоном, но и до 50 других. Возможно, Фуше прямо сейчас агитирует на улицах, ссылаясь в качестве аргумента на вчерашнее поведение Робеспьера.

Робеспьер, говорит Тальен своим собеседникам, становится все более опасным и непредсказуемым. Большинство депутатов, вероятно, не знают, насколько далеко он отстранился от участия в делах КОС, но они наверняка отметили его долгое отсутствие в Конвенте. Это беспокоит депутатов, поскольку он не выглядит больным¹⁸⁰: газеты сообщают, что он постоянно посещает Якобинский клуб и выступает там, – на самом деле сейчас он выступает там больше, чем когда-либо прежде. Кроме того, на тамошних собраниях он и Кутон по неясным мотивам обрушиваются с критикой на Революционное правительство, частью которого они сами являются. Робеспьер, похоже, утрачивает доверие и авторитет, позволяющие ему представать спасителем правых и центристов. Его и так безудержная агрессия только возросла и получила дополнительный резонанс в речи, произнесенной 8 термидора: в ней ощущалась снисходительность – и намек на конкретных депутатов, которые вот-вот станут законной мишенью. Грядет чистка – вполне вероятно, такая же, как 31 мая 1793 года. Члены правительственных комитетов и неназванные депутаты будут смещены. Число казней превысит даже нынешний, весьма высокий, уровень, и уже близок момент, когда настанет очередь Дюран-Майяна и ему подобных. Если завтра исчезнет последняя преграда, защищающая Конвент от дальнейшей чистки, – могут ли они действительно полагать, будто находятся в безопасности?

Доводы Тальена подкрепляются тем фактом, что Робеспьер, похоже, взял на прицел как умеренных, так и радикалов. В обычное время центристы и правые, вероятно, приветствовали бы задуманную Робеспьером чистку радикальных депутатов с опытом боевых командировок – таких, как Фуше, Фрерон и даже сам Тальен. Но с какой стати Робеспьер придирается к уважаемому всеми Жозефу Камбону? Да, возможно, кое-какие действия Камбона, связанные с корректировкой финансового баланса государства, создали некоторые затруднения для держателей rentes, как предположил Робеспьер. Но когда Камбон, вскипев от ярости, вызвал его на разговор, чтобы объясниться, реакция Робеспьера была показательной. Он производил впечатление человека, который не понимал, на каком основании, кроме личной обиды, сложилось впечатление, будто он угрожал жизни Камбона и его союзников в Финансовом комитете – уважаемых людей¹⁸¹ с хорошим послужным списком патриотической государственной службы.

С другой стороны, а что же, спрашивается, движет Робеспьером, когда он вносит имя Дюбуа-Крансе в свой список? Похоже, он сформировал негативное мнение в отношении последнего на основании доказательств, которыми не желает делиться (и которые, вероятно, уходят корнями в сплетни, собранные его осведомителями в Лионе). В 1793 году Дюбуа-Крансе рекомендовал внести изменения в процедуры продвижения по службе, которые позволили бы талантливым солдатам быстро подниматься по служебной лестнице, и ввел так называемый принцип амальгамы¹⁸², посредством которой добровольцы и солдаты линейных частей объединялись в совместные полки¹⁸³. Это были критически важные реформы, которые привели к созданию вооруженных сил, одержавших победу при Флёрюсе. Тогда к чему эти нападки на умеренного патриота с такими достижениями? Показательно, что, когда 25 июля Дюбуа явился на собрание, чтобы высказаться в свою защиту, он призвал любого присутствующего депутата опровергнуть его утверждения. Никто так и не сделал это¹⁸⁴. Неужели попадание его имени в список – это личная прихоть Робеспьера? И не является ли он лишь одним из множества умеренных – которых теперь обрекают на эшафот?

По мере приближения утра Тальен чувствует, что постоянное повторение этих аргументов вызывает должный эффект. Сопротивление его собеседников становится все слабее. Возможно, еще чуть-чуть – и он обретет союзников, которые заставят пока еще спящего Робеспьера содрогнуться от изумления.

3:00
В ГОРОДЕ

Большинство парижан погрузилось в сон: ночь диктует свои ритмы. И лишь некоторые заговорщики в этот час все еще блуждают по улицам – за компанию с самыми стойкими грабителями, проститутками и запоздалыми гуляками¹⁸⁵. И даже если где-то во тьме и назревают грандиозные события, пока что обычная повседневная жизнь продолжает идти своим чередом.

На Левом берегу, в доме на улице Конти, в секции Гренельского фонтана, только что умерла Мария-Антуанетта Лоран, уроженка Гиза в департаменте Арденны. И в это же самое время, в 3 часа ночи, в секции Вооруженного человека в Марэ, Мария-Тереза Гюа, жена клерка Амбруаза Герена, рожает мальчика, которого называют Жюлем Мессидором¹⁸⁶.

Приход Жюля Мессидора в этот мир и уход из него Марии-Антуанетты являются напоминанием о том, что, каким бы ни оказался исход грядущих политических событий, 27 июля 1794 года, 9 термидора II года, День шелковицы, останется обычным днем, когда будут рождаться одни и умирать другие, как и в любой другой день. В Париже проживает более полумиллиона жителей. В этом году появятся на свет примерно 24 000 новорожденных¹⁸⁷ и почти 30 000 отойдут в мир иной, а также будут заключены 9000 браков. Учитывая сезонные колебания, это означает, что сегодня можно ожидать, что в среднем родится около 65 человек, а умрет около 80 (на самом деле Революционный трибунал в своем нынешнем состоянии склонен увеличивать второй показатель).

Смерть и рождение воспринимают уже не так, как раньше. В новой республике они секуляризованы. Семьи могут заручиться благословением церкви в важные моменты своей жизни, если они того пожелают, но это – лишь возможность, а не юридическая необходимость. От священников больше не требуется совершать богослужение, благословлять и делать записи в приходской книге, как это повелось с XVI века. Начиная с 20 сентября 1792 года регистрация рождений, браков и смертей¹⁸⁸ перешла в ведение государства, и теперь это прерогатива муниципалитетов. Почитание воскресенья тоже исчезло, его заменили «декадными» праздниками, выпадавшими каждые десять дней. Помимо праздников, скрашивающих многие из этих дней, действует целая программа более крупных мероприятий, таких как великолепный праздник Бара и Виала, запланированный на следующий день, 10 термидора. В отношении, однако ж, церемоний, связанных с рождением, браком и смертью, парижский муниципалитет не назовешь слишком изобретательным. Новые правила, утвержденные Коммуной, требуют, например, чтобы «унылые» черные драпировки для гроба заменялись на трехцветную палитру: белая для молодых, красная для скончавшихся в зрелом возрасте и синяя для стариков. Драпировку следует украшать надписью: «Он рос (или «жил», или «прожил жизнь») для отечества». Гробы должны нести на уровне плеч четыре человека, подпоясанные трехцветными кушаками и ремнями и облаченные в специальные туники, доходящие до колен.

Церемония, сопровождающая 25 бракосочетаний¹⁸⁹, которые должны состояться сегодня, также не отличается особой пышностью. Жан-Батист-Гийом Виар, который производит торговые гирьки и меры, и Маргерит Мутар сейчас, надо полагать, крепко спят: завтра важный для них день. Их вызовут в Ратушу, где они заявят о своих намерениях, после чего уполномоченный муниципальный чиновник Пьер-Луи Пари, согласно процедуре, внятно и без религиозных излишеств подтвердит, что отныне «именем закона пара состоит в браке»¹⁹⁰.

Столь же четко прописаны формальности, касающиеся развода – практики, которую Республика ввела в сентябре 1792 года, вопреки церковным традициям. Новая практика была встречена в городе с одобрением, особенно женщинами, и получила распространение среди всех социальных слоев. Позже сегодня на улице Сен-Жак, в одном из главных парижских кварталов, где расположены типографии, Франсуаза-Николь Суази начнет судебный процесс, которым будет заниматься мировой судья, против своего мужа-печатника Шарля-Адриена Эно (тот уже покинул супружеский дом и оставил свою девятилетнюю дочь). И лишь тем, кто должен быть казнен сегодня на площади Низвергнутого Трона, после суда и осуждения Революционным трибуналом, будет отказано даже в самой элементарной церемонии. После того как гильотина делает свое дело, назначенный государством палач и его помощники складывают тела и отрубленные головы в огромные корзины¹⁹¹. Они садятся на их крышки, чтобы поплотнее утрамбовать содержимое, а затем запихивают их в тележки, выкрашенные в красный цвет и покрытые свинцом, чтобы предотвратить растекание телесных жидкостей. Повозки по распаханным полям направляются на юг, чтобы в какой-то момент добраться до кладбища старого монастыря Пикпюс. Это недавно национализированное имущество служило кладбищем для казненных с тех пор, как 14 июня гильотина переместилась в юго-восточный угол города. Здесь уже захоронено около 1300 человек и открыта уже третья могильная яма.

Бригада экзекуторов снимает с трупов одежду в бывшей часовне монастыря. Им не возбраняется покопаться в карманах жертв, но большая часть повседневных вещей казненных отправляется в парижские больницы для стирки и дальнейшего использования. Обнаженные туловища и головы сбрасывают в яму, накрывают деревянными досками и присыпают негашеной известью, огромные бочки с которой недавно доставили сюда, чтобы успокоить резко возросшее общественное недовольство и улучшить гигиену окружающей среды. Дело в том, что – как и в случае с площадью Революции – ямы для трупов в Пикпюс начали источать смрад гниения.

3:00
ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

Среди тех, кто сегодня готовится к своему последнему путешествию, есть и 27-летняя Мари-Тереза-Франсуаза де Шуазель, принцесса Монако¹⁹², которая сейчас находится в камере тюрьмы Консьержери, примыкающей к судам (Дворец правосудия) на острове Сите. Муж принцессы вступил в ряды мятежников-роялистов, участвовавших в Вандейском восстании, так что ей есть за что ответить. Однако защитить себя ей возможности не предоставили. Приговоренная вчера Трибуналом к смертной казни, принцесса добилась отсрочки исполнения приговора, сославшись на беременность: она заявила, что три месяца назад у нее был половой акт с неназванным мужчиной. В случае обнаружения у осужденной женщины беременности она должна родить до приведения приговора в исполнение. Но сначала ее должна обследовать медицинская комиссия Трибунала, состоящая из врача, фармацевта и акушерки. Их сложно провести: они прекрасно знают, что этой привилегией злоупотребляют женщины, стремящиеся пожить подольше. Врач Тьери – назначенец Робеспьера¹⁹³, и он и его коллеги относятся к такого рода заявлениям со всей суровостью. Обычно считается, что беременность может быть подтверждена с медицинской точки зрения только через четыре-пять месяцев, но это не значит, что комиссия не имеет полномочий объявить, что беременность отсутствует, спустя три. У Трибунала так же мало времени на медицинскую диагностику¹⁹⁴, как и на юридические тонкости.

Рисунок 3. Принцесса Монако общественному обвинителю Фукье-Тенвилю, 8–9 термидора (W 431)

Прошлым вечером в своей камере в Консьержери принцесса написала письмо (с пометкой «очень срочное») Антуану-Кантену Фукье-Тенвилю, общественному обвинителю Трибунала:

Гражданин,
Я хочу сообщить вам, что я не беременна¹⁹⁵. Я хотела рассказать вам об этом. Я замарала свои уста этой ложью не из страха перед смертью и не из желания избежать ее, а чтобы дать себе еще один день для того, чтобы самостоятельно подстричь свои волосы, а не доверять это дело палачу. Пряди моих волос – это единственное наследие, которое я могу оставить своим детям; по крайней мере они должны остаться нетронутыми.
Шуазель-Стенвиль-Жозеф-Гримальди-Монако, иностранная принцесса, умирающая из-за несправедливости французских судей.

Она разбила окно в камере и при помощи осколка стекла остригла свои заплетенные волосы. Теперь она хранит их вместе с письмами, которые написала своим детям и их гувернантке. Своим детям она пишет:

Я отсрочила свою смерть на один день не из страха, а потому, что хотела отсечь эти печальные останки себя, чтобы они оказались у вас… Я провела еще один день в этой агонии, но я не жалуюсь…

Она просит, чтобы они доставали отрезанные волосы три или четыре раза в год в память о своей матери.

Такого рода реликвии, которые должны придать смысл смерти, лишенной даже обычного церемониального сопровождения, были распространены среди жертв Революционного трибунала. Кто-то завещает прядь волос, кто-то – любимую драгоценность, носовой платок или последний портрет. Жан-Антуан Руше, двумя днями ранее казненный на гильотине вместе с другим поэтом Андре Шенье, отправил своей семье и друзьям свой последний прижизненный портретный набросок, сделанный сокамерником, вместе со стихотворением:

Да не расстроит вас тот скорбный взгляд,
Что мне придал несчастный мой собрат.
Едва закончил он портрет и пробил час,
На эшафот взошел я, думая о вас¹⁹⁶.

Сегодня стойкой принцессе Монако предстоит разделить судьбу Руше.

3:00
ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

Луи-Себастьян Мерсье крепко спит в тюрьме, расположенной в здании монастыря английских бенедиктинцев¹⁹⁷. Условия в этой ставшей для Мерсье уже третьей по счету камере несравненно лучше, чем в первых двух. Его арестовали осенью 1793 года вместе с другими членами депутатской группы «семидесяти трех» – как сторонниками изгнанных жирондистов. Первую ночь он провел вместе с другими заговорщиками в тюрьме Ла Форс, лежа в тесноте переполненной камеры на грязной, кишащей паразитами соломе, буквально уткнувшись носом в помойное ведро. Всего несколько дней назад их перевели в Маделонет, бывший монастырь, откуда в 1793 году изгнали монахинь и который превратился в набитую до отказа тюрьму для политических заключенных (в число которых в настоящее время входит маркиз де Сад). Но тяжелейшие условия содержания, ненасытные паразиты и общая антисанитария были здесь настолько невыносимы, что «семьдесят три» обратились в КОБ с ходатайством о лучшем обращении. После визита¹⁹⁸ членов КОБ Амара и Вуллана в тюрьму группу перевели в другое место, причем Мерсье и еще около 40 человек доставили сюда в открытых повозках, чтобы по дороге они почувствовали на себе то презрение, которое вызывают у публики.

Это здание, ранее принадлежавшее английскому бенедиктинскому ордену, расположено на южном, уходящем за город конце улицы Сен-Жак, самой здоровой части Парижа, по мнению Мерсье. Из монастыря убрали большую часть мебели в стиле рококо: орган из капеллы¹⁹⁹ будет играть завтра в Пантеоне на церемониях Бара и Виала. Но помещение остается чистым, проветриваемым, и атмосфера в нем не слишком гнетущая. Кроме того, тюрьма находится очень близко к дому Мерсье – квартире на третьем этаже, недалеко от той же улицы, с видом на внутренний двор церкви Сент-Этьен-де-Грес. Именно здесь, сразу после полуночи в воскресенье, 6 октября 1793 года, вооруженная делегация санкюлотов из местной секции по приказу КОБ без церемоний вырвала его из объятий жены, Луизы Машар²⁰⁰. Та кормила грудью годовалого ребенка и находилась на пятом месяце беременности.

Мерсье хвастается, что даже в худшие из дней его подушка всегда мягка, и в эту ночь он спит самым крепким сном праведника. Как и принцесса Монако, он тоже боится умереть завтра, но не на гильотине. Он заметил, что брусчатка, закрывающая дренажные трубы во дворе тюрьмы, выковыряна – и это выглядит зловещим знаком. Официальная версия состоит в том, что это обычное мероприятие по очистке стоков. Но Мерсье одолевает парализующий страх, что черной дыре суждено сделаться могилой для заключенных, которые окажутся жертвами коллективного убийства, пав от рук кровожадной парижской толпы. Именно так выглядели события печально известных сентябрьских убийств 1792 года²⁰¹, когда вооруженная толпа перебила половину обитателей городской тюрьмы. Париж стал магнитом для народной ярости.

Безусловно, Мерсье с трудом отгоняет мысли о тех убийственных днях, когда пошлость, фарс и запредельное зло смешались в равных пропорциях, – и избавиться от этих ничуть не поблекших с течением времени кошмарных воспоминаний невозможно:

Это случилось на следующий день после сентябрьских убийств, и я медленно шел по улице Сен-Жак, в оцепенении от изумления и ужаса, пораженный тем, что небо, стихия, город и населявшие его люди – все онемело. Мимо меня проезжали две телеги, нагруженные трупами; возница, не таясь, вез их при свете дня в далекие каменоломни Монружа – полуприкрытых черной и окровавленной одеждой… А вот и третья тележка. Торчащая из груды трупов нога повисла в воздухе. Я испытываю благоговейный ужас. Хотя глаз палача не мог этого заметить, эта нога сияла бессмертием. Я узнаю эту ногу в Последний Судный День, когда громогласное Вечное Существо будет вершить суд над королями – и над сентябристами, виновниками резни²⁰².

Революционная политика, как выяснилось, не была сильной стороной Мерсье. Благодаря тому что до 1789 года он уже пользовался некоторой известностью в качестве писателя и драматурга, Мерсье занялся политической журналистикой, став соредактором газеты Annales patriotiques et littéraires, а затем принял участие в политической жизни страны, избравшись в Конвент от департамента Сены и Уазы в сентябре 1792 года. Он примкнул к жирондистам, а не к монтаньярам, но даже мадам Ролан, муза жирондистов, считала его «нулем в Конвенте»²⁰³, а его несколько ворчливый тон, в котором проскальзывали интонации базарных кукольников, не привлекал внимания и уважения ему не снискал. Хотя в декабре 1790 года они с Робеспьером были свидетелями на свадьбе Камиля Демулена²⁰⁴, теперь между ними не осталось ни малейших теплых чувств, особенно после того, как Робеспьер сыграл важную роль в отправке на гильотину как жениха и невесты, так и других свидетелей с той церемонии – жирондистов Бриссо, Петиона и графа де Силлери. Самым известным участием Мерсье в дебатах было его нелепое столкновение с Робеспьером по поводу предложенной в июне 1793 года новой конституции, в ходе которого он подвергся публичному унижению. Через несколько часов после своего фиаско он уже будет готовить петицию «семидесяти трех»²⁰⁵, которая и приведет его туда, где он находится сегодня.

Тем не менее Мерсье не считает, что раз Робеспьер очевидным образом заступился за «семьдесят трех», то это свидетельствует о его гуманности: для него вся эта группа – заложники Робеспьера²⁰⁶, которых тот намеренно держит в подвешенном состоянии, чтобы не дать правым депутатам Конвента выступить против него. Его также не обманывают крокодиловы слезы и показное уважение к «дорогим коллегам» Амару и Вуллану из КОБ во время их визита в Маделонет. Он знает, насколько уязвимыми будут он и его сокамерники, если накатят новые волны Septembriseurs.

Парадокс в том, что Мерсье вынужден теперь смертельно бояться парижан – после того, как он восхвалял их и особенно выделял их политическую проницательность на страницах своих монументальных 12 выпусков «Картин Парижа», благодаря которым он снискал славу еще до событий 1789 года. В них содержалось весьма трогательное описание родного города и его жителей – как бы с точки зрения улицы. Мерсье хвалит парижан в первую очередь за то, что те совершили революцию. Однако ж, как он теперь понимает, это именно они превратились в, как он их называет, «заблудшую толпу» – поскольку погубили революцию, создателями которой сами же и были. Сентябрьские убийства выявили у горожан такую степень жестокости, о которой он и не подозревал, поскольку прежде они производили впечатление самых цивилизованных людей во всей Европе. Монтаньярам должно быть стыдно за то, что они взяли в политические партнеры радикалов-санкюлотов, утверждающих, будто они говорят от имени народа. Все это привело к тому, что теперь стране приходится терпеть «правительство дураков»²⁰⁷.

В настоящее время в Париже насчитывается около сотни тюрем²⁰⁸, половина из которых представляет собой относящиеся к той или иной секции темницы, подобные той, что находится в Марэ, где в настоящее время коротает часы Александр Верне. Другая их разновидность – огромные учреждения, история которых восходит к Старому порядку: например, средневековая тюрьма Консьержери, где спит принцесса Монако, и богадельни XVII века в Бисетре, в трех милях к югу от города, и Сальпетриер в предместье Сен-Марсель на юго-востоке. Остальные только недавно обрели статус пенитенциарных заведений – это и Маделонет, и тюрьма в бывшем монастыре английских бенедиктинцев, и бывшее аббатство Пор-Рояль, теперь переименованное в Пор-Либр, и даже бывшие корпуса университетских колледжей. Есть еще тюрьмы в бывших домах аристократов. Самый великолепный из них – Люксембургский дворец на Левом берегу, бывшая резиденция графа Прованского, брата Людовика XVI. Существует также целый ряд менее крупных учреждений, таких как находящаяся на улице Ришельё тюрьма Таларю (среди заключенных которой был землевладелец-маркиз, собственно носитель этого имени).

Некоторые из учреждений в этом похожем на огромные соты тюремном мире претендуют на то, чтобы обеспечить своим узникам некоторую гарантию от эшафота. Тюрьма в пансионе Бельома, бывшая клиника для душевнобольных, которой руководил предприимчивый краснодеревщик Жак Бельом²⁰⁹, является наиболее известным примером. Это и подобные получастные заведения служат санкционированными убежищами для тех, кто заручился благосклонностью какого-либо лица в национальных или местных системах власти и кто может хорошо заплатить за уединение. До последнего времени лишь двое из 160 заключенных, преимущественно аристократов, томящихся в так называемом Монастыре птиц на улице Севр, что на юго-западе города, были переданы в Революционный трибунал – за период в шесть месяцев.

Тем не менее, несмотря на свой статус лазеек в тюремной системе, все «казенные дома» города буквально пропитаны страхом. Во многих тюрьмах все еще свежа память о сентябрьских убийствах 1792 года, а их каменные полы и стены до сих пор не высохли от крови растерзанных там жертв²¹⁰. Ареной печально известных злодеяний стала тюрьма Ла Форс – там, среди прочих, зарезали бывшую фаворитку королевы Марии-Антуанетты, принцессу де Ламбаль²¹¹, а затем надругались над ее телом. Говорят, что ее убийцы отрезали ее гениталии и прилепили их ей на лицо, а затем нанизали ее изуродованную отрубленную голову на кончик пики и принялись размахивать ей перед окном помещения, где была заточена королева. Не менее жестокие сцены разворачивались и в расположенных на Левом берегу монастыре кармелитов и тюрьме Аббатства (ранее относящегося к аббатству Сен-Жермен-де-Пре), а также в Консьержери, в Бисетре и женской тюрьме Сальпетриер. Всего было убито около 1200 человек. Священники, отвергшие новый порядок, стали наиболее приметными мишенями для банд убийц, но жертвами зачастую оказывались и обычные уголовники, а также ожидающие суда подозреваемые (а в Сальпетриере – и проститутки). Большинство из этих людей были убиты без суда и следствия, но некоторым пришлось перед гибелью еще и предстать перед жалкой пародией на суд под председательством так называемых «народных комиссий». Количество жертв той резни принято завышать, а одержимость жаждой крови неизменно приписывают всем парижанам (хотя, вероятно, в массовых убийствах участвовали всего несколько сотен головорезов)²¹².

Когда в начале 1793 года жажда крови, похоже, снова усилилась в народной среде, правительство решило сыграть на опережение – инициировав показательные судебные процессы, на которых разбирались контрреволюционные преступления. Именно эта идея и стояла за постановлением 10 марта 1793 года о создании Революционного трибунала: «Давайте сами устроим террор, – призывал Дантон депутатов Конвента, – иначе этим займется простой народ»²¹³. Томящийся в тюрьме коллега Мерсье, Дени Бланки, полагает, что такого рода судебная система стала просто узаконенной формой тюремных расправ, «сентябризацией»²¹⁴, реализуемой посредством правовых норм. Заключенные ощущают направленную против них ненависть – и собственную уязвимость²¹⁵. Они понимают – оголодавшая беднота завидует, что их якобы сытно кормят по расписанию. По мере того как растет число казненных на гильотине, начинают даже ходить слухи, будто бы мясо, подаваемое в тюрьмах, – это человечина.

Сентябрьские убийства разбудили среди горожан опасения по поводу контрреволюционных заговоров в тюрьмах, и в связи с недавними тревожными событиями многие лица, привлеченные к суду Революционного трибунала, считаются участниками «тюремных заговоров». Эта цепочка событий была запущена в середине июня после того, как против заключенных в Бисетре к югу от Парижа были выдвинуты обвинения: за гильотинированием около 76 заключенных Бисетра последовали показательные судебные процессы над узниками других городских тюрем. Казнь 315 заключенных из Люксембургской тюрьмы осуществили в четыре захода в период с начала и до середины июля, 23 июля были убиты еще 49 человек из монастыря кармелитов, а затем – еще 165 человек из Сен-Лазара, тремя партиями, с 24 по 26 июля. И конца этому не видно: даже сегодня Бенуа, бывший тюремщик из Люксембургской тюрьмы, а ныне – заключенный в монастыре кармелитов, пишет в КОБ, обещая предоставить новые списки тюремных заговорщиков²¹⁶.

Мерсье едва ли прозорливее всех остальных в вопросе о том, кто именно стоит за новой волной казней: количество смертных приговоров увеличивается в геометрической прогрессии. Конечно, дело не только в Робеспьере, поскольку казни не прекращались и в период его добровольного изгнания из правительства в течение последних шести недель. Но он сыграл в этих событиях ключевую роль, и на то есть две причины. Во-первых, именно он ответственен за грубое упрощение судебной процедуры – когда вступил в действие печально известный Закон 22 прериаля²¹⁷, который он и Кутон провели через КОС и Конвент. Во-вторых, в начале июня он лично утвердил меморандум, позволяющий Мартиалю Эрману, получившему министерские полномочия в Комиссии по гражданскому управлению, тюрьмам и трибуналам, разыскивать контрреволюционеров в тюрьмах и направлять их непосредственно в Революционный трибунал. Этот шаг вызвал дискуссии в КОС, в ходе которых было высказано сожаление относительно того, что простолюдины в основном отправляются на гильотину, в то время как аристократы, похоже, чувствуют себя в городских тюрьмах в полной безопасности. Эрман придумал, как «одним махом опустошить тюрьмы и расчистить землю свободы от этих подонков и отбросов человечества»²¹⁸.

Взяв на себя миссию сократить количество заключенных, лично санкционированную Робеспьером, Эрман создал сеть так называемых moutons, или тюремных осведомителей, шпионов и доносчиков, для раскрытия (точнее, фабрикации) заговоров. Он опирается на внесенный Сен-Жюстом еще весной Закон от 23 вантоза (13 марта), который был подтвержден Законом от 22 прериаля: согласно ему любая попытка или желание избежать правосудия квалифицируется как контрреволюционное преступление, караемое объявлением вне закона. Теоретически преступника даже не нужно передавать в Революционный трибунал: подобно врагам народа, предположительно поднявшим оружие против Республики (особенно в Вандее и других провинциях, охваченных гражданской войной), их можно было вывести в тюремный двор и расстрелять. В реальности дела о явном сопротивлении со стороны заключенных по-прежнему передаются в Трибунал; впрочем, там с ними долго не церемонятся.

Говорят, что Робеспьер и Эрман знали друг друга задолго до революции, когда оба занимались юридической практикой в своем родном Аррасе. История гласит, что именно Робеспьер в 1793 году призвал его оставить свои судебные и политические обязанности в Па-де-Кале ради того, чтобы стать председателем Революционного трибунала. В своей новой роли Эрман, безусловно, показал себя верным слугой КОС. Продемонстрировав, во время процесса над дантонистами, отточенные управленческие навыки, он был повышен до своей нынешней должности, на которой эффективно выполняет задачи, поставленные ему Министерством внутренних дел и Министерством юстиции. В своем письме Робеспьеру, написанном по поводу назначения судьи, Эрман одобрил предложенную кандидатуру, заметив, что человек, о котором идет речь, кажется «одним из нас»²¹⁹. Это ощущение причастности к сурово-спартанской энергетике Робеспьера, буквально источающей добродетель, является важной составляющей той холодной преданности по отношению к Робеспьеру, которую Эрман привносит в свою работу. В частном порядке он критикует врагов Робеспьера в КОС за то, что те поднимают шум из-за уничтожения внутренних врагов, и высказывает пожелание «уничтожить их всех за раз, чтобы мы все могли наслаждаться счастьем, которое обещает нам Республика». Одержимость тюремными заговорами возникла практически одновременно с резким ухудшением общих условий содержания в тюрьмах. Отчасти все это связано с банальной переполненностью камер. В январе в тюрьмах находилось 5000 человек²²⁰; в июле, по самым скромным оценкам, их количество увеличилось до 8000. В конце весны КОС решил, что все подозреваемые в контрреволюционной деятельности по всей Франции должны быть отправлены в Париж для суда. Несмотря на то что подобная ситуация наблюдается далеко не повсеместно, из-за притока новых заключенных из провинций тюрьмы оказались набиты людьми до самого предела. Узников, доставленных из глубинки, зачастую подолгу, до изнеможения, возили по городу²²¹ в поисках надзирателя, который согласился бы их принять. Взрывной рост числа заключенных в тюрьмах также побудил правительство сократить стремительно растущие расходы на их содержание, введя новые меры жесткой экономии.

В 1793 году многие тюрьмы предоставляли состоятельным заключенным удивительную степень свободы. Тюремщики не только не мешали, но даже во многом потворствовали заключенным, когда те покупали себе житейские блага – в виде постельных принадлежностей, мебели и еды. Заключенные также зачастую могли пользоваться некоторыми привилегиями и без особого труда добивались свиданий, получения писем, книг и газет. Мерсье, например, ухитрялся поддерживать постоянную переписку со своей женой Луизой Машар, иногда в открытую, иногда тайно (например, кладя письма на дно корзины с фруктами). Супруга, в свою очередь, обеспечила его всеми мелочами, необходимыми для жизни²²²: увеличительным стеклом, свечами, бумагой, чистым бельем, носовыми платками, зубочисткой, тканью для занавески, а кроме того, обильным питанием. Мерсье не колебался в принятии решения: «Я не буду жаловаться. Я буду жить». И он действительно практически не жаловался на свое положение. Некоторое неудобство, однако ж, причиняли блохи и мыши, но главной проблемой была скука, которая время от времени сменялась волной отчаяния («Будь смелее меня, – умоляет он жену. – Целую тебя. Я плачу»). Но его представление о жизни больше похоже на жизнь для того, чтобы есть. Он дает супруге инструкции, что именно в состоянии поддерживать его «хорошее настроение»: салат, капуста, морковь, спаржа, артишоки, виноград, шоколад, кусочки сахара, скумбрия, сосиски, жареные певчие птицы, рис, свинина и баранина, бутылка вина в день…

Однако в последнее время жене Мерсье становится все труднее удовлетворять его просьбы. Ибо с мая 1794 года КОС и Коммуна Парижа ввели гораздо более строгий режим содержания, аргументируя это необходимостью пресечь тюремные заговоры, побеги и попытки самоубийства, а также установить, посредством уравнивания, более справедливые порядки. Жену Мерсье неожиданно обвиняют том, что она контрабандой доставляет письма, содержащие «загадочные и двусмысленные формулировки»²²³. Под серьезным подозрением находится не только чета Мерсье. В середине мая после обязательной переклички в тюремных корпусах всех заключенных обязали сдать острые и режущие предметы²²⁴ (ножи, бритвы, булавки, иглы, циркули, штопоры и даже заколки для пледов и зубочистки), а также драгоценности, монеты, бумажные деньги и другие ценные вещи. В тюрьме Пор-Либр у заключенных конфисковали музыкальные инструменты, а также домашних животных: только из одной этой тюрьмы было изгнано около 200 собак, а одна из заключенных стала свидетельницей того, как надзиратели зажарили и съели ее кошку. Комиссар полиции, воинствующий санкюлот и уроженец Кёльна сапожник Вихтерих (над которым заключенные любят издеваться за его немецкий акцент) на следующий день после конфискации явился на службу в Люксембургскую тюрьму в розово-черном атласном костюме и с серебряными пряжками на ботинках, которые, по разделяемому всеми предположению, оказались его трофеями после репрессий. Хотя арестантам было разрешено время от времени приглашать цирюльника, в некоторых тюрьмах заключенные-мужчины отпускали нечесаные бороды и отращивали ногти. Основой нового режима приема пищи стал общий стол, который зачастую подразумевал обед из вредного для пищеварения соленого мяса с капустой или картофелем; затем, на ночь, узникам давали немного хлеба. Новый распорядок пришел на смену передаваемым с воли продуктам, которые съедались прямо в камерах. Теперь заключенные едят руками, так как ножи запрещены.

Многие заключенные стараются поддерживать привычку к совместному досугу и общению, но и здесь нововведения усложняют их жизнь. Свечи теперь зачастую под запретом, из-за чего заключенные вынуждены по вечерам оставаться в своих камерах. Надзиратели, в сопровождении огромных мастифов, которых они держат на поводках, обшаривают их личные вещи. В отношении книг действует более строгая цензура. Особенно огорчительна утрата легкого доступа к газетам – «нашей единственной точке соприкосновения с человечеством»²²⁵, как с горечью выразился один заключенный, – за которыми арестанты внимательно следили, чтобы понимать, что происходит в Конвенте и в Революционном трибунале. Отныне им приходится полагаться на самые разнообразные слухи, которые распространяются по тюремной системе благодаря переведенным откуда-то еще заключенным, и выхватывать на слух, о чем пишут газеты, из криков газетных лоточников²²⁶, доносящихся с улиц снаружи (хотя продавцы иногда не прочь позлорадствовать по поводу растущего числа казней на гильотине и подразнить обитателей тюрьмы характерными жестами пальцев у шеи). За сообщениями, передаваемыми лицам за пределами тюрьмы, а также за знаками, которыми те обмениваются с заключенными, следят теперь очень тщательно. В некоторых тюрьмах разрешено стрелять в заключенных без предупреждения²²⁷, если те хотя бы выглянут из окон.

Тюремные надзиратели ведут себя все безжалостнее: Революционное правительство, похоже, поощряет эти изменения – надеясь обеспечить большую строгость и соблюдение правил. Раньше они практически в открытую брали взятки, теперь же сделались более осторожными. Гийар, новый надзиратель Люксембургской тюрьмы²²⁸, – человек Кутона еще со времен его пребывания в Лионе; по слухам, он руководил там массовыми убийствами в тюрьмах. Другой недавно назначенный надзиратель, Гали из тюрьмы Пор-Либр, до 1789 года показывал на ярмарках и рынках диких животных из Африки, и за новую работу он взялся, оставшись верным своим старым привычкам: пьяным гостям за обедом он показывает запертых в камерах женщин-аристократок, как если бы те были животными в зоопарке. Чем дальше, тем демонстративнее жестокость. Тюремщик герцогини де Дюра проинформировал свою подопечную о том, что каждый аристократ будет казнен на гильотине. Другой тюремщик не скрывает от заключенных, что те всего лишь «мясо для гильотины». Некоторые требуют от женщин-заключенных оказывать им услуги сексуального характера – взамен обещая вычеркнуть их из списка смертников.

Однако, понимая, что Революционное правительство подослало в тюрьмы и своих соглядатаев, надзиратели стремятся обращаться с moutons как можно лучше. Некоторым из них даже удается сохранить какие-то атрибуты хорошей жизни. Ферьер-Совбёф²²⁹, главный mouton в тюрьме Ла Форс (именно он, говорят, подвел принцессу Монако под суд Революционного трибунала), в прошлом был графом и вплоть до 1789 года путешествовал по Леванту, выполняя дипломатические миссии для короны, а затем заработал себе репутацию радикала – как в Якобинском клубе, так и среди кордельеров. Сознавая, что некоторое время ему придется провести в тюрьме, он украсил свою камеру на восточный манер, развесив там акварельные рисунки с изображением Босфора. Он также держит у себя соловьев в клетках, ему отдельно подают еду, а по вечерам его можно застать за курением кальяна.

Присутствие подобных ему людей глубоко тревожит заключенных. Все чувствуют, что за ними наблюдают, и изо всех сил стараются не выдавать своих эмоций. Зная, что неосторожная реакция на те или иные новости может оказаться роковой, заключенные-аристократы стараются не выражать чувств, выдающих злорадство, когда слышат сообщения о поражениях республиканцев. И все же им нелегко сдерживать скупые улыбки, нервные подергивания²³⁰ и непроизвольное постукивание ногой, даже когда они знают, что за ними пристально следят. Еще одно испытание на стойкость наступает в тот очень тревожный миг, когда ворота тюрьмы открываются, пропуская пустую повозку, и надсмотрщики зачитывают имена из списка людей, которых следует доставить в тюрьму Консьержери, где им предстоит ожидать суда перед лицом Революционного трибунала. Ужасает скорость, с которой теперь избавляются от названных персон, – в течение 24 часов проходит суд, в течение 36 часов осуществляется казнь, и все это превращается в новую норму²³¹. Более того, тем же частым гребнем гребут и те тюрьмы, в которых было относительно мало казней. Два дня назад в тюрьму, известную как «Монастырь птиц», внезапно увезли более дюжины заключенных знатного происхождения. Сегодня им предстоит встретиться с гильотиной. Та же история и с тюрьмой Таларю²³²: 23 июля маркиза, носящего это имя, вывезли оттуда, вполне возможно чтобы избежать путаницы в именах, и немедленно казнили. Трибунал теперь будет осуждать практически любого оказавшегося на скамье подсудимых – если он занимает хоть какое-то положение в церковной иерархии или если имя выдает его аристократическое происхождение.

4:00
РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Всего темнее – перед рассветом, и Сен-Жюст при свече работает над отчетом²³³, который планирует сегодня представить Конвенту. Вот уже несколько часов он отстаивает позицию сотрудничества с другими членами комитета, присутствующими в зале, – даже несмотря на то, что они предельно ясно выразили ему свое недоверие. Он пытался их успокоить. Нет, на завтра не запланировано никакого восстания, похожего на события 31 мая. Никто не отдан на заклание. Нет, жизням членов КОС и КОБ ничего не угрожает. Комитетам нет абсолютно никакой необходимости, несмотря на утверждения коллег, арестовывать предполагаемых зачинщиков – мэра Флёрио-Леско, национального агента Пайяна и командующего НГ Франсуа Анрио. Осуществить это значило бы не более и не менее, как узурпировать власть, лишив народ Парижа их магистратов и их избранного генерала.

Чтобы успокоить членов комитета, Сен-Жюст согласился перед тем, как представить свою речь на Конвенте, сначала предъявить ее на суд коллег на собрании в 11 часов утра. Тем не менее, несмотря на это подобие корпоративной вежливости – которая, видимо, соответствует духу нарушенного перемирия от 22–23 июля, – произошедшее ночью изменило его отношение к содержанию собственного доклада. Вся суматоха минувшего дня, в том числе эпизод, когда на него выплеснулся гнев Колло и Бийо, заставляет его взглянуть на вещи по-другому. Это отразится и в самом отчете.

Одной из важнейших подвижек, достигнутых в ходе совместных примирительных заседаний КОС и КОБ²³⁴, было осознание того, что доклад, который Сен-Жюст представит сегодня Конвенту, окажется шагом к устранению разногласий и к установлению более гармоничных отношений внутри комитетов. С тех пор Робеспьер, похоже, приложил максимум усилий, чтобы все испортить, но Сен-Жюст планирует свести его усилия на нет и использовать представившийся случай не только для того, чтобы заново сплотить правительственную команду и таким образом сделать КОС более адекватным для выполнения поставленных перед ним задач, но и проложить новый путь вперед для революции в целом. В отличие от своего друга и кумира, он не одержим ни заговорами, ни КОБ с его гнусными агентами. Он может мыслить более позитивно и конструктивно.

Победа при Флёрюсе предоставила Конвенту возможность выйти за рамки военной мобилизации и перейти к созданию такого общества, к которому всегда стремилась революция. 1789 год показал, что идея счастья как цели социальной организации была вполне осязаемой. Для Европы, да и для всего мира, это была новая идея²³⁵. По просьбе КОС²³⁶ Сен-Жюст некоторое время размышлял о том, какие социальные институты необходимы для создания фундамента новой республики. И сейчас он уже в том состоянии, когда еще немного – и ему удастся представить Конвенту далекоидущую программу реформ. Сегодняшняя речь должна стать первым шагом долгого пути политической гармонизации и социальных преобразований. Как и Робеспьер, Сен-Жюст считает, что при формировании нового общественного порядка могут быть созданы инновационные республиканские институты, которые помогут гражданам постигнуть заветные ценности братства, основанного на межличностном доверии и дружбе. Он считает, что битва за отечество – за la patrie – это не то же самое, что битва за французскую землю. La patrie образует «сообщество привязанностей»²³⁷ между патриотами, эмоциональное сообщество, которое и позволяет защитить отечество.

Введенные повсеместно законы об образовании и социальном обеспечении проложат путь к сознательному спартанскому идеальному обществу, в котором не останется места чрезмерному богатству; это окажет самое благоприятное воздействие на распространение чувства эгалитарного братства. Республиканское общество станет воплощением истинной социальной справедливости, которая является его (и Робеспьера) лозунгом. Вероятно, сам того не замечая, в последнее время он подписывается как Saint-Juste²³⁸. Он неосознанно добавляет к своей фамилии букву «е» как символ своей озабоченности идеалом более равноправного и справедливого общества. (С французского слово juste можно перевести как «праведный», «справедливый», при этом изначальное написание фамилии – Saint-Just.)

Сен-Жюст надеется, что 9 термидора станет важным моментом в его карьере. В 1790 году, еще до того, как они встретились, он написал Робеспьеру наполненное восхищением письмо, начинавшееся словами «Вы, кто удерживает колеблющуюся страну от падения в водоворот деспотических интриг, вы, кого я знаю исключительно как Бога, благодаря его чудесам» и заканчивавшееся лишенным сомнения утверждением «вы великий человек; вы говорите от имени не одной лишь провинции, но от всего человечества и республики»²³⁹. Когда в 1792 году он вошел в состав Конвента, ему было 25 лет, он был самым молодым его членом и у него за спиной не было никакой реальной карьеры, за исключением нескольких случайных, часто красящих его эпизодов, нескольких авантюрных в интеллектуальном плане сочинений да некоторого опыта участия в провинциальной политике. Он основательно расположился под крылом своего героя Робеспьера и моментально обзавелся так и не утраченной за всю свою политическую жизнь репутацией прихлебателя и лакея последнего.

Ключевой для дальнейшей судьбы Сен-Жюста стала его первая речь, произнесенная в 1792 году в Конвенте на суде над королем: он полностью поддержал непримиримую позицию Робеспьера по отношению к Людовику XVI. Вес своим словам он стремился придать за счет натянутых, придуманных на скорую руку афоризмов²⁴⁰: «Никто не правит безвинно», «этот человек должен либо править, либо умереть» и «революция начинается там, где кончается тиран». Все эти его резкие заявления существенно повлияли на исход дебатов и даже – на собственную позицию Робеспьера. И тем не менее, когда депутаты произносят фамилию Сен-Жюста, они думают о Робеспьере. Эти двое кажутся связанными неразрывными узами личной и идеологической близости. С момента своего избрания в КОС в июле 1793 года Сен-Жюст всегда проявлял готовность выполнять приказы своего хозяина, нападая на жирондистов и их сторонников, орудуя в качестве наемника, безжалостно расстреливающего фракцию дантонистов, разглагольствующего об «иностранном заговоре», верховодящего полицейским бюро и так далее. Все это не добавило ему популярности. Подобно Робеспьеру, он не питает ни капли снисхождения к дуракам, и его высокомерие раздражает многих депутатов, даже тех, кто находится с ним по одну сторону. Как и его наставник, он превратился в мишень для всякого рода грязных сплетен. Камиль Демулен сказал о нем, что при ходьбе он держал голову так, будто присутствовал на святом таинстве. Люди говорят, что он по-щегольски чересчур высоко повязывает галстук, чтобы скрыть ужасные шрамы на шее²⁴¹, оставшиеся после какой-то неустановленной, но страшной кожной болезни. И все же у него есть свои «идолопоклонники», некоторые из них не вполне в себе. Бывшая радикалка Теруань де Мерикур²⁴² – теперь бедная женщина, пребывающая в состоянии серьезного психического расстройства, – похоже, ожидает, что он вот-вот оправдает свое имя и обеспечит ей справедливость.

Однако, несмотря на то что его верность никогда не ставилась под сомнение, сейчас Сен-Жюст, хочешь не хочешь, вынужден задать себе вопрос: не наступил ли момент, когда он должен выйти из тени Робеспьера и стать полноценной фигурой на доске? Он, безусловно, благодарен своему старшему коллеге за то, что тот предложил ему свою дружбу и показал ему идеальную модель республиканского устройства и вдохновляющий образ будущего. Но даже и Сен-Жюсту все труднее иметь дело с Робеспьером. В своей вчерашней речи в Конвенте тот демонстративно попрал перемирие, которое Сен-Жюст не без труда заключил всего несколько дней назад. Да, у Робеспьера есть некоторые основания не доверять тем, кого он считает своими противниками в КОС и КОБ. Сен-Жюста, должно быть, передернуло, когда он услышал, в ходе переговоров, льстивые слова Бийо в адрес Робеспьера. «Мы твои друзья, мы проделали столь долгий путь вместе…» – и это говорит человек, который за глаза называл Робеспьера тираном²⁴³, идущим по стопам Писистрата. Тем не менее внезапная атака Робеспьера еще больше усложнила работу Сен-Жюста. Заявив, что единственный путь для дальнейшего продолжения революционных преобразований – это масштабные чистки правительственных комитетов и Конвента, Робеспьер сам загнал себя в тупик. Сен-Жюст не горит желанием поддерживать его в этом. В своей вчерашней речи Робеспьер произнес слова, так или иначе связанные с темой заговора²⁴⁴, буквально сотню раз; Сен-Жюст не намерен использовать слова «заговор» или «заговорщик» и употребит лишь несколько косвенным образом связанных с темой терминов. Что бы ни думал себе Робеспьер, главная проблема республики сейчас – вовсе не заговор.

Даже отодвинув в сторону личные амбиции – как, впрочем, и скромность, – Сен-Жюст чувствует, что он может оказаться тем единственным депутатом, которому под силу выйти из нынешнего политического тупика и триумфально повести революцию вперед. Тем не менее поведение Колло и Бийо в КОС этим вечером показало Сен-Жюсту, что он не сможет безоговорочно поддержать ни одного из них. Переходящие все границы оскорбления Колло глубоко расстроили его, и он планирует изменить свою речь таким образом, чтобы все увидели: он в ярости. Как и Робеспьер, Колло, перейдя на личности, нарушил условия перемирия, так что Сен-Жюст ощущает, что руки у него развязаны. Кроме того, он резко отрицательно относится к тому, что Колло и Бийо запугивают и КОБ, и КОС: это может привести к своего рода coup d’état, направленному против муниципального правительства Парижа. Мало того, эти двое, похоже, настроены критически и по отношению к Революционному трибуналу. Последствия всего этого вызывают у Сен-Жюста беспокойство. И хотя он пообещал Бийо и Колло, что на собрании будет говорить на языке примирения, не может же он просто проигнорировать²⁴⁵ все, что произошло за последние несколько часов. Да, ему придется сообщить Конвенту о масштабе проступков Бийо и Колло, и все же он полагает, что самой большой проблемой КОС в последние месяцы является не раскол комитета (на что рассчитывают иностранные державы), а скорее неспособность сконцентрироваться на выполнении главной задачи. В основе всех проблем правительства лежит плохое функционирование институтов, а не злой умысел конкретных лиц. Он заявит, что на протяжении некоторого времени на состав КОС и его способность действовать согласованно влияла совокупность факторов, в частности длительные отсутствия по причине командировок в департаменты (Жанбон Сент-Андре, Приёр из Марны, Колло и он сам), болезни (Кутон) и склонности «технарей» в комитете (Ленде, Карно, Приёр из Кот-д’Ор) концентрироваться лишь на своей епархии, а не на совместном принятии решений. Кроме того, комитету удалось, по сути, выдавить Робеспьера. Как следствие – горстка людей сосредоточила в своих руках слишком много власти. Конечно, имена Колло и Бийо тут первыми приходят в голову Сен-Жюста, однако он вполне может иметь в виду и Барера. И уж наверняка он вспомнит в этой связи и про Карно. Между Сен-Жюстом и Карно²⁴⁶ нет ни малейшей приязни. Карно был избран в КОС благодаря своему значительному военному опыту – а еще потому, что в том, что касается армейских дел, его авторитет непререкаем. Сен-Жюст же, напротив, вступил в КОС, совершенно не разбираясь в военных делах, однако внимательно изучал военные вопросы на протяжении 1793 года. Исполняя осенью обязанности выездного депутата в Рейнской армии вместе со своим закадычным другом и коллегой Филиппом Леба, он проявил на этом посту большую энергию и личную храбрость. Затем, весной 1794 года, снова оказавшись в компании Леба, он сыграл еще более заметную роль, пребывая в расположении Северной армии, и поэтому небезосновательно приписывает себе большую заслугу в том, что французы победили в битве при Флёрюсе.

Коллеги по КОС привыкли к тому, что Карно и Сен-Жюст яростно пикируются по разного рода военным вопросам, начиная от выбора генералов (Карно предпочитает наличие военного опыта, для Сен-Жюста главное – патриотический настрой) и заканчивая тактикой и стратегией (Сен-Жюст проявляет большую агрессивность). Карно выступает за стратегию глобальной территориальной экспансии, основанной на расширении французских границ, особенно в прибрежных районах Фландрии вдоль Ла-Манша, – подразумевая подготовку к нападению на Нидерланды. Некоторые коллеги искренне одобряют такую идею: Барер хорошо знает, как военные победы укрепляют поддержку Революционного правительства патриотически настроенным народом. С другой стороны, мысль о расширении налоговой базы и перспективе богатых трофеев, за счет которых война может окупиться, привлекает внимание Финансового комитета под председательством Камбона. Сен-Жюст, напротив, в целом испытывает больший оптимизм в том, что касается экспансионистской политики, и на Северном фронте предпочитает оборонительный подход, ориентированный на обеспечение безопасности границы. Как и Робеспьер, он опасается, что военный авантюризм приведет к появлению харизматичного лидера и сведет на нет реформы, проведенные революцией. Чтобы предотвратить малейший сдвиг в сторону военной деспотии, Сен-Жюст делает акцент на новых социальных институтах, а не на завоеваниях. Содержать их можно было бы за счет прогрессивного налогообложения и при помощи политики социального перераспределения, а также за счет террора против тех, кто не желает присоединиться к «сообществу привязанностей». Это общество нового типа должно прийти на смену старому, вызывающему ненависть, – представителей которого следует искоренить с помощью террора. Искренняя увлеченность Сен-Жюста своими идеями не подлежит сомнению – как и та безжалостность, с которой он в состоянии воплощать их в жизнь. «Он отдал бы свою голову, чтобы основать Республику, – сострил один из депутатов, – и еще 100 000 голов»²⁴⁷.

Робеспьер, плохо разбирающийся в военных вопросах и изначально выступавший против вступления Франции в войну – на том основании, что, как известно, «никто не любит проповедников с оружием»²⁴⁸, – склонен прислушиваться к советам своего молодого товарища в том, что касается военных дел. Тогда как Сен-Жюст держит руку на пульсе Северного фронта, брат Максимилиана – Огюстен – играет аналогичную роль на фронте юго-восточном, исполняя там обязанности выездного депутата. Под влиянием молодого командующего артиллерией по фамилии Буонапарте Огюстен выступает за мощный удар по Пьемонту, посредством которого может создать угрозу даже самой Вене, однако Карно высказывается против таких действий, опасаясь потенциальной уязвимости французских путей снабжения для британских десантов на побережье. Возвращение Огюстена в Париж с фронта в середине июля – с тем, чтобы обратиться к КОС, – не заставило Карно переменить своего мнения, что лишь еще сильнее рассердило Робеспьера.

Конфликт между Карно и Сен-Жюстом длится уже несколько месяцев²⁴⁹. В апреле их спор по поводу огнестрельного оружия и личного состава перерос в полномасштабную перебранку. Сен-Жюст гневно отреагировал на некоторые предложения Карно, пригрозив тому гильотиной, после чего Карно потерял самообладание и с ледяным пренебрежением заявил, что они с Робеспьером – «жалкие диктаторы».

Слухи вечно все преувеличивают, да, похоже, еще и искажают реальное положение вещей. Поговаривают, будто бы Сен-Жюст действительно утверждал, что Робеспьеру следует предоставить особые полномочия, которые можно рассматривать как диктаторские. Время от времени депутаты становятся свидетелями гневных перепалок на собраниях; порой создается впечатление, что члены КОС относятся к Робеспьеру с пренебрежением. Однако, поскольку члены КОС сообща договорились соблюдать конфиденциальность в отношении действий комитета, существует некоторая неопределенность по поводу того, насколько серьезны эти споры, насколько часто они вспыхивают и до какой степени препятствуют работе правительства. Известно, что разразился большой скандал из-за того, как Кутон и Робеспьер без надлежащего обращения в комитет продавили Закон 22 прериаля, касающийся реорганизации Революционного трибунала. Робеспьер якобы ближе к концу заседания не смог сдержать слезы гнева. После очередной очень жаркой ссоры в середине июня, когда военные вопросы спровоцировали новый приступ взаимной ненависти между Сен-Жюстом и Карно, Робеспьер перестал посещать собрания КОС.

Сегодня Сен-Жюст понимает, что у него есть прекрасная возможность обеспечить себе политическое преимущество перед Карно – именно в настоящий момент, когда условия перемирия 22–23 июля перестали соблюдаться. В целом все согласны с тем, что, настояв на выводе 18 000 человек из состава Северной армии для усиления французских сил на более широком фронте, Карно лишил ее шансов на развитие успеха после победы при Флёрюсе и не позволил ей нанести еще более сильный нокаутирующий удар по австрийцам. Этот просчет загнал Карно в угол, и его нынешнее положение по душе Сен-Жюсту.

Сен-Жюст понимает, что Карно точно так же не доверяет и Робеспьеру. Во время военной службы в Аррасе, еще до революции, Карно познакомился с Робеспьером – который был тогда начинающим молодым юристом. Однако если эти двое и дружили когда-то, то дружба эта осталась в далеком прошлом. Взгляды Робеспьера на общественное устройство выглядят слишком радикальными для степенного и умеренного Карно, который еще и испытывает все возрастающую неприязнь к очевидной неспособности Робеспьера служить Революционному правительству с должным почтением. Он также ненавидит то, как Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст распоряжаются находящимся в их ведении полицейским управлением будто своей частной лавочкой²⁵⁰, посвящая остальную часть КОС в ее дела лишь тогда, когда им требуется собрать подписи. Кроме того, то и дело возникают споры вокруг вопроса о дополнительных полномочиях, которые Сен-Жюст, похоже, хотел предоставить Робеспьеру. Неясно, что именно имеет в виду Сен-Жюст: вероятно, он подразумевает практику, существовавшую в Римской республике, в рамках которой во время кризиса человеку могли быть временно переданы чрезвычайные полномочия диктатора. Но это ограниченное контекстом и довольно специфическое понятие со временем вошло в весьма широкое употребление и к настоящему времени, по сути, стало синонимом таких слов, как «деспот» и «тиран».

В отличие от Робеспьера, Карно не привык разглагольствовать о своих обидах на публике. Он ненавидит Якобинский клуб и не отличается красноречием в Конвенте. Однако он принял меры предосторожности и учредил новую газету, предназначенную для солдат на фронте. Первый номер Soirée du Camp²⁵¹ (буквально – «Вечерний лагерь») вышел 19 июля. Газета не поднимает каких-либо злободневных тем и не печатает политических новостей. Но благодаря ей у Карно есть запасной рупор – на тот случай, если Сен-Жюст и Робеспьер зайдут в своих «диктаторских» устремлениях так далеко, что захотят переманить на свою сторону военных.

Если у Сен-Жюста и в самом деле были идеи сделать Робеспьера диктатором, то, похоже, он отказался от них – ну или по крайней мере отложил их до того момента, когда произнесет свою нынешнюю речь. Его главным приоритетом в отношении Робеспьера будет возвращение последнего на политическую сцену в качестве действующего члена правительства. Он осознает, что ему придется заявить о том, что никогда ни секунды не сомневался в безупречности поведения Робеспьера²⁵² и что никогда ему не доводилось слышать, как тот высказывает какие-либо резкие суждения в адрес других членов Конвента (едва ли эта часть его речи будет звучать убедительно). Робеспьер просто рассказывает о том, что его терзает. Но дело не в нем, а в том, что два или три члена КОС сосредоточили в своих руках слишком много власти. Сен-Жюст хочет реорганизовать КОС так, чтобы в нем действительно была реализована коллективная форма управления. Он намерен внести предложение, чтобы все приказы КОС имели не менее шести подписей²⁵³.

Сен-Жюст осознает, что его критика в адрес Карно, Колло и Бийо может выглядеть со стороны как донос и что в известной степени так оно и есть. Он хочет предать огласке поведение Колло и Бийо, чтобы принудить их объясниться. Будем надеяться, они осознают свою ошибку, перейдут на правильную позицию и, раскаявшись, вернутся к работе, и тогда Робеспьера можно будет снова примирить с ними: день 9 термидора отнюдь не обязан становиться прелюдией к кровавой чистке «заговорщиков» из робеспьеровского списка²⁵⁴. Есть и другой путь вперед, ступив на который КОС, пронизанный духом коллективизма, станет работать более эффективно. Застопорившийся механизм Революционного правительства можно починить и не проливая много крови. Новые jours de gloire²⁵⁵ – дни славы – еще впереди, и возрожденный КОС встретит их, по-прежнему оставаясь у штурвала.

4:00
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

О чем в это время думают другие, сотрудники КОС, до сих пор оставшиеся на рабочем месте? Их количество поредело. Член КОБ Вуллан отправился домой, но другие медлят, ожидая отъезда Сен-Жюста. Как бы он ни отнекивался, они ему не доверяют. Его связи с Робеспьером слишком прочны, а его былая дерзость по отношению к членам комитетов до сих пор не стерлась из их памяти.

Карно, Барер и до сих пор не остывшие Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн составляют ядро группы тех, кто не торопится уйти домой. Они смирились с присутствием Сен-Жюста, но явно что-то замышляют – хотя и не говорят пока об этом вслух. Бийо наверняка осознает, что Сен-Жюст считает его лицемером после того, как на переговорах 23 июля он прикидывался преисполненным братских чувств товарищем Робеспьера. Но на самом деле эти двое плюс Колло с начала 1790-х годов действительно шагали плечом к плечу по пути республиканизма и демократии. Взгляды Бийо²⁵⁶ сначала на революцию, а теперь – и на Революционное правительство, чрезвычайно близки к взглядам Робеспьера. Эти двое вместе решали судьбу короля, изгоняли жирондистов и (пусть с некоторыми разногласиями) сокрушили фракции дантонистов и эбертистов весной 1794 года. Бийо сформулировал Закон 14 фримера о Революционном правительстве, принятый 4 декабря 1793 года, где были изложены основы главенства КОС и КОБ в том, что касается вопросов ведения войны, управления экономикой и претворения в жизнь политики террора, и Робеспьер всегда был полностью согласен с положениями этого закона. Бийо так же привержен эгалитаризму, как Сен-Жюст и Робеспьер, и, несомненно, был одним из главных создателей «социальных институтов»²⁵⁷ для добродетельной и основанной на идее братства республики.

Напряженность между Бийо и Робеспьером, по-видимому, возникла из-за тщеславного нежелания обоих соглашаться друг с другом по разного рода мелким вопросам. Дело в том, что, несмотря на сходство социальных и политических взглядов, сами личности их представляют собой полную противоположность. Робеспьер на публичных мероприятиях всем своим видом демонстрирует, что его непогрешимость не имеет каких-либо границ в принципе, – тогда как Бийо скорее интроверт и обладатель более сдержанного темперамента. С некоторых пор он склонен замолкать и вести себя отстраненно, когда оказывается в одном помещении с Робеспьером и Сен-Жюстом. Сен-Жюст упрекает его за это гнетущее молчание и манеру то и дело бормотать фразу «мы на краю вулкана»²⁵⁸ (неясно, кто или что, по его мнению, вот-вот извергнется, но звучит это злободневно – по крайней мере в связи с извержением Везувия, о котором сообщалось в прессе всего несколькими днями ранее).

Колло – брат-близнец Бийо из КОС. Оба они вступили в комитет в сентябре 1793 года. Они исполняют свои обязанности, касающиеся корреспонденции с выездными депутатами; задача непростая, и то, как они с ней справляются, делает им честь. Их подписи, стоящие на постановлениях КОС рядом, оказываются на документах чаще, чем фамилия любого из их коллег. Колло прекрасно знает, что Робеспьер смотрит на него с подозрением в связи с его деятельностью при подавлении «федералистского мятежа» в Лионе, поскольку он находился там вместе с Фуше, подпевалой Робеспьера. Он также должен понимать, что его театральное прошлое и профессия актера по определению должны настораживать Робеспьера, который одержим «подлинностью». И наоборот, Колло может злорадно размышлять о том, до какой степени пресловутая неподкупность Робеспьера и его склонность выставлять себя мучеником сами превратились в подобие спектакля. Сколько раз еще Робеспьер сможет разыграть одну и ту же мелодраматическую сцену с предложением отдать свою жизнь за общее дело – не выглядя при этом в глазах депутатов как пастушок, что кричал «волки! волки!». Если бы вчерашняя смертельная угроза была упомянута Робеспьером впервые, она вызвала бы больше доверия²⁵⁹. Сен-Жюст ценит абсолютную искренность и прямоту Робеспьера, которые составляют основу его славы и вызываемого им восхищения; но его коллеги чуют лицемерие. К тому же, несмотря на все свои бесконечные тирады о свойственных фракции пороках, Робеспьер действует так, будто он ее единоличный лидер, – клеймя своих врагов и обхаживая своих сторонников. Как и Бийо, Колло уверен, что все эти Робеспьеровы «заговорщики» – попросту люди, которые ему не нравятся²⁶⁰.

Колло, разумеется, не единственный депутат, возмущающийся нарциссическим и манихейским привкусом риторики Робеспьера. Не то чтобы он только болтал и совсем ничего не делал – но разговоров у него, безусловно, больше, нежели действий. Даже и до того, как Робеспьер совсем перестал появляться в КОС и на заседаниях Конвента, он не любил ночных собраний. Он обеспечил, так сказать, необходимый эмоциональный фон для многих важнейших и наиболее гуманных законодательных достижений Конвента: отмены рабства, принятия законодательства о социальной защите, благосостоянии солдат и их семей, замораживания цен на продукты питания, всеобщей мобилизации, принятия закона о культурном наследии, реструктуризации поддержки бедноты. Но его фактический вклад в разработку законодательства минимален. Он может быть человеком идеи, но действовать – это не по его части. Более того, те немногие указы, в которых Робеспьер сыграл ведущую роль, – в частности, о культе Верховного существа, Закон 22 прериаля и создание полицейского управления – вызвали серьезные разногласия. Люди отмечают, что он любит присваивать себе коллективные заслуги в достижениях КОС, при этом оставляя за собой право критиковать и даже осуждать своих коллег. Он с заметной неохотой присоединяется к хвалебным речам в честь военных побед, так что возникают подозрения, уж не надеется ли он про себя на поражения²⁶¹ – которые дали бы ему повод обрушить на коллег волну яростной критики.

После весенней чистки фракции дантонистов в Конвенте прочие члены КОС и КОБ выступили с протестом против новых изгнаний. Они с недоверием и сильным раздражением наблюдали, как Робеспьер отказался принять их мнение, развернул свою кампанию чисток и принялся произносить свои обличающие заговор тирады в Якобинском клубе, вместо того чтобы пытаться урегулировать вопросы в соответствии с принятыми протоколами коллективной ответственности КОС. Да, многое из этого могло показаться Робеспьеру несправедливым. Но сами действия Робеспьера уже не содержали в себе справедливости.

Поведение Робеспьера также подтолкнуло на сторону Бийо и Колло Бертрана Барера. Своим влиянием и политическим долголетием (ни один депутат не работал в КОС дольше) он во многом обязан присущей ему гибкости, а также своей способности идти в ногу с политической повесткой и умению заключать сделки и находить компромиссы. Самая комфортная для Барера ситуация – когда нужно, ради примирения, примкнуть к одной из противоборствующих сторон. Видит бог, на сессиях КОС он с достойной всяческого уважения преданностью подставлял плечо Робеспьеру²⁶², когда тот нуждался в поддержке: он пел ему дифирамбы после того, как Ладмираль попытался совершить на него покушение; он был соавтором закона, запрещающего брать английских солдат в плен; и он встал на его сторону в Конвенте в ходе дискуссии о Законе 22 прериаля. Он открыто признал все, чем правительство обязано этому человеку. Робеспьер же, в ответ на все это, то и дело позволял себе язвительные замечания в его адрес. Так что, несмотря на феноменальную гибкость, позволявшую ему приспосабливаться к непростому нраву коллеги, червячок сомнения внутри Барера наконец зашевелился. Похоже, жажду крови, охватившую Робеспьера, невозможно насытить в принципе²⁶³. Его нарочитое, демонстративное пренебрежение к переговорам 22–23 июля, как и его провокационная речь, произнесенная вчера вечером на заседании Якобинского клуба, производит впечатление абсолютно неприемлемого. Теперь, по мнению Барера, Робеспьер перешел все возможные границы – и из сложного коллеги превратился в невыносимого. Как же поступить с Робеспьером? Похоже, люди, сидящие за зеленым столом, вплотную подошли к точке невозврата. На протяжении последних месяцев они последовательно отвергали предложения таких заговорщиков, как Лекуантр и Бурдон из Уазы. Помимо страха, который Робеспьер вызывает у своих коллег, здесь играет роль чувство коллективной солидарности, а также надежда на то, что он, как однажды выразился Ленде, в любом случае «сам выроет себе могилу»²⁶⁴. Однако вчерашняя речь Робеспьера породила новое, зловещее ощущение неотвратимости происходящего. Коллективный разум не мешкая приходит к заключению, что, так или иначе, их коллега является скорее помехой, чем полезным соратником. Его нужно остановить. Но как?

Единственный способ сбросить Робеспьера с его насеста – исключить его из Конвента. Это можно сделать одним из трех способов, ни один из которых не является легким. Первый – посредством прямого народного действия, т. е. посредством организации массовых выступлений в Париже наподобие journée 31 мая, – чтобы у Конвента просто не оставалось выбора. Похоже, это как раз то, что и сам Робеспьер подумывает использовать против своих врагов, и именно поэтому те, ощущая его популярность в городе, не решаются открыто бросить ему вызов. Это ведь Робеспьер может расхаживать с гордо поднятой головой – подразумевая, что общественное мнение – за него. Это он знаменитость, которая возбуждает толпу, а не они.

Второй способ заставить Робеспьера замолчать может показаться весьма очевидным, но на самом деле он чрезвычайно рискованный. Конвент имеет право тасовать состав правительственных комитетов, поэтому теоретически КОС может попытаться убедить депутатов пойти на этот шаг. Однако, попытавшись провернуть это, они мгновенно создали бы раскол в самом сердце правительства, что снизило бы его эффективность и, вероятно, обернулось бы против них самих. С этим вариантом они запросто могут проиграть, поскольку Робеспьер умеет нагнать страху на депутатов.

Третий способ состоит в том, чтобы поступить так же, как КОС весной 1794 года – когда нужно было избавиться от Дантона²⁶⁵. Последний был фигурой с огромным революционным авторитетом – возможно, даже большим, чем у Робеспьера сейчас, – но правительственные комитеты рассматривали его кампанию по ослаблению террора как угрозу. Они в срочном порядке распорядились арестовать его и его предполагаемых сторонников (включая бывшего школьного друга Робеспьера Камиля Демулена) под покровом ночи. Когда на следующий день об этом было объявлено Конвенту как о свершившемся факте, друг Дантона Луи Лежандр заявил о том, что депутат должен иметь право защищать себя перед Конвентом. Робеспьер обрушился на него со всей своей мощью – и буквально вогнал оппонента в дрожь. Затем Робеспьер и Сен-Жюст совместно составили против Дантона обвинительное заключение²⁶⁶, где правдоподобные сведения чередовались с бессовестной, почти смехотворной ложью. Дантону не позволили выступить в свою защиту в Конвенте, а затем заставили замолчать, когда он принялся в полный голос излагать свое мнение перед Революционным трибуналом во время судебного процесса. КОС отреагировал быстро и принял нужные меры: благодаря внесенным в правовые процедуры изменениям говорить ему больше не позволили.

Может ли КОС сделать с Робеспьером то, что он сделал с Дантоном? И если да, то как именно это должно произойти? Пока что ни один прогноз не сулит ничего хорошего. Декрет об аресте Дантона, Демулена и их сторонников был подписан всеми членами КОС и КОБ, и такого рода единодушие понадобилось для того, чтобы заставить Конвент включиться в дело уже на следующий день. Но в настоящее время правительственные комитеты разобщены: члены КОБ Леба и Давид – откровенные сторонники Робеспьера, как и Кутон и Сен-Жюст – в КОС. Таким образом, далеко не факт, что удастся реализовать подобное намерение в Конвенте. Что касается вынашиваемых Лекуантром и Бурдоном из Уазы заговоров с целью совершить убийство, то это крайние меры, которые едва ли найдут поддержку среди всех членов собрания, по крайней мере на текущий момент. Более того, комитет даже не уверен, что сможет найти кого-то, кто осмелится осуществить нападение на Робеспьера. У КОС нет собственных войск, которые могли бы привести приговор в исполнение, – как, если уж на то пошло, и у Конвента, за исключением небольшой церемониальной гвардии, которая подчиняется Анрио и в конечном итоге Коммуне. Эта неспособность контролировать положение силовым образом до сих пор вызывает раздражение у многих депутатов, особенно когда они вспоминают, как отряды НГ под началом Анрио принудили их к безропотному подчинению²⁶⁷ в ходе событий 31 мая и 2 июня прошлого года.

Несмотря на реальную угрозу, которую теперь представляет собой Робеспьер, нападение на него прямо сейчас может показаться опасным и преждевременным. О перевороте в стиле 31 мая просто не может быть и речи, а рассчитывать на Конвент еще рано. Действительно, раскрыв свои карты, они бы не только создали угрозу национальной безопасности, но и подставили бы под удар собственные головы. Поспешные действия могут обернуться для них неприятными последствиями и возыметь противоположный эффект: Робеспьер получит полный контроль над ситуацией, а его коллеги окажутся обречены на неизбежную смерть. Поэтому их основная стратегия, по крайней мере на данный момент, состоит в том, чтобы выжидать и смотреть, что же приготовит Сен-Жюст для своей речи в Конвенте.

Однако они предпринимают и несколько робких шагов²⁶⁸, стараясь не привлекать внимания Сен-Жюста, чтобы быть готовыми, если в ближайшем будущем дело дойдет до конфронтации. Во-первых, они решают свести к минимуму шансы Робеспьера организовать операцию по чистке Конвента и для этого нейтрализовать командующего НГ Анрио. Его уволят со службы и заменят командирами шести легионов, которые будут сменять друг друга по принципу ротации. Они уже установили контакт с командиром конной жандармерии Эмаром, чтобы убедиться, что завтра в случае необходимости на него можно будет положиться. Кроме того, они предусмотрительно вызвали к себе потенциальных союзников Робеспьера, мэра Флёрио-Леско и национального агента Пайяна, чтобы те пришли и без лишних движений сидели в вестибюле, ожидая приглашения выступить перед комитетом – которого они так и не дождутся. Это способ не дать им выкинуть какой-либо трюк.

Более того, теперь они решают взяться за работу над прокламацией, которую намереваются представить завтра и которая узаконит их предложение, касающееся Национальной гвардии, и привлечет внимание депутатов, а также широкой общественности к текущему состоянию политической неопределенности. Обратиться к парижанам с увещеванием – это то, в чем Барер может рассчитывать на успех. Он превосходно владеет искусством говорить обтекаемыми формулировками. А так как сегодня совершенно непонятно, как все сложится дальше, лучше не полагаться на благосклонность фортуны. А уж Барер найдет способ подчеркнуть необходимость сплотиться вокруг правительственных комитетов, несмотря ни на что.

Когда Барер берет перо в руку, мужчины за зеленым столом понимают, что находятся на острие ножа. В грядущем противостоянии с Робеспьером им потребуется больше поддержки со стороны Конвента и жителей Парижа, чем они могут рассчитывать в настоящее время. И, оказавшись втянуты в это противостояние, они вовсе не горят желанием моргнуть первыми. По крайней мере, они должны будут иметь более ясное представление о том, что происходит, когда вернется Сен-Жюст и сообщит им, чему будет посвящена его большая речь.

Около 5 утра
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Речи Сен-Жюста всегда тщательно подготовлены: наполнены афоризмами и безупречно отточенными фразами. Однако ему еще предстоит подшлифовать кое-какие шероховатости. Пожалуй, сейчас самое время ускользнуть. Перед уходом он повторяет свое обещание вернуться в 11 часов утра: успеть показать коллегам свой отчет до того, как он его обнародует. Ходят слухи, что придет Фуше²⁶⁹, чтобы ответить на обвинения. Официальное рассмотрение текущих вопросов в Конвенте начинается в полдень, так что еще останется немного времени, чтобы внести поправки.

Искренен ли Сен-Жюст, когда обещает это? Или он уже прикидывает, что сможет добиться большего, если перешагнет через их головы и обратится напрямую к Конвенту? Поступить так означало бы разрушить ауру коллективной ответственности и обет молчания, которые всегда были важны для тех, кто занимался делами КОС. Однако ставки, пожалуй, слишком высоки, чтобы действовать согласно стандартному протоколу. И, в конце концов, именно Конвент избрал его в КОС в числе первых, так что он ответствен прежде всего перед представителями народа²⁷⁰, а не перед кликой коллег по комитету. Он с самого начала даст понять, что говорит именно от своего имени: эти слова от сердца, а не от стоящей за ним фракции. Да, он положительно отзовется о якобинцах и их недовольстве, но его целевой аудиторией (как и у вчерашней речи Робеспьера) будут середняки – депутаты «равнины», gens de bien²⁷¹. И он надеется, что это поможет вернуть Робеспьера в политическую игру. Сен-Жюст прощается со своими засидевшимися коллегами, буквально проносится мимо Флёрио-Леско и Пайяна, нетерпеливо ожидающих в вестибюле КОС; надо полагать, он прокручивает в голове мысль о том, что если сегодня ему удастся хорошо разыграть свои немногочисленные козыри, то он предотвратит крупный политический кризис, избежит вероятного кровопролития, защитит своего лучшего друга от нападок (и предложит великому человеку спасательный круг), а кроме того, укажет правительству, да и всей республике твердый курс на лучшее будущее. Конвенту будет предложено изучить поведение Бийо и Колло в свете высказанной им критики; восстановить перемирие, которое он помог заключить несколько дней назад; приступить к реорганизации КОС таким образом, чтобы он функционировал как в полной мере коллегиальный орган. Кроме того, хорошо бы они согласились дать ему еще несколько дней, чтобы довести до совершенства его второй доклад об общественных учреждениях. Если все пойдет так, как надеется Сен-Жюст, 9 термидора II года, День шелковицы, может стать днем славы, который потомки не забудут никогда.

ЧАСТЬ II
Декорации для драмы
(с 5 утра до полудня)

Восходит солнце. Те немногие, кто в течение нескольких последних часов лихорадочно, но безрезультатно пытался спланировать заговор, берут перерыв на отдых. Несмотря на то что все кому не лень то и дело ищут следы заговоров, в данный момент их на удивление мало. Робеспьер не видит повода всерьез готовиться к схватке. В течение всей ночи он и пальцем не пошевелил, чтобы наладить взаимодействие со своими основными сторонниками и товарищами. С противниками Робеспьера в правительственных комитетах то же самое. Они понимают, что кризис неизбежен и что им, возможно, придется попытаться отстранить Робеспьера от власти, прежде чем он сделает то же самое с ними. Но они с горечью осознают, что нынешний расклад сил внутри города в очень значительной степени благоприятствует ему, а не им. Полагая маловероятным, что он сделает свой ход сегодня, они решили поставить заговор на паузу, чтобы подождать и посмотреть, что именно скажет сегодня в Конвенте союзник Робеспьера Сен-Жюст. Не исключено, он сможет предложить им оливковую ветвь в духе переговоров о перемирии 22–23 июля.

После того, что Робеспьер устроил вчера, недостатка в депутатах, обеспокоенных его намерениями, не наблюдается. Но требующую крепких нервов выжидательную позицию, которой по большей части придерживаются в правительственных комитетах, разделяют и давно недовольные члены Конвента – такие, как Лекуантр, Бурдон из Уазы и Фуше. Эти люди уже несколько месяцев плетут интриги, но, похоже, они склонны скорее болтать, чем действовать. Тальен, по крайней мере, кажется более деятельным человеком, хотя еще неизвестно, сохранит ли сделка, которую он вроде бы заключил вчера поздно вечером с депутатами от «равнины» и правых, свою силу под давлением событий грядущего дня. Мало того, жители города пребывают в блаженном неведении о кризисе, который назревает внутри политической элиты. Они спят, уверенные в том, что утро 9 термидора не сулит им ничего необычного: просто очередной день в истории революционного Парижа.

1.Речь Буасси д’Англа в Конвенте 23 июня 1795 года цитируется в Perovic (2015), p. 180. Это ощущение ускорения времени в конце XVIII века исследуют Козеллек (Koselleck, 1985) и Хант (Hunt, 2008). За обсуждение этого вопроса я также благодарю Джонатана Сакса (и см. Сакс [2019]).

2.В качестве примера см. свидетельство гр. Гуэна, второго командира батальона НГ секции Братства, в его отчете: AFII 47 pl. 365, pi. 8.

3.NP, p. 881. Слова Мерсье в последней части цитаты: «Car tel événement a été produit d’une manière si inattendue [qu’]il semble avoir été créé et non engendré…».

4.Shaw (2011) и Perovic (2015).

5.Классические работы о народном движении и санкюлотах: Soboul (1958), Cobb (1987), Rudé (1959). Из более поздних см. Burstin (2005, 2013) и Sonenscher (2008).

6.Woloch (1994).

7.См. Hanson (2003); о том, как это привело к Революционному правительству, см. Biard & Linton (2020).

8.Лучшим введением остается классический труд Палмера (1941).

9.О Робеспьере см. в Информации об источниках.

10.NP, p. 644.

11.Жители некоторых поселков, тогда расположенных на окраине города (а сейчас входящих в городскую черту Парижа), действительно слышали о происходящем в течение дня (в частности, Берси, Монмартр и Бельвиль). Но они оставались в стороне от происходящего. О быстроте развязки см. в Baczko (1989).

12.Источники для исследования кратко рассмотрены в Jones (2014); и в Информации об источниках.

13.Баррас командовал вооруженными силами в городе начиная с ночи 9 термидора. Пример приказа см. в W 501 d. 3.

14.Это E. B. Courtois, Rapport fait au nom de la commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices (Париж, 1795).

15.NP, p. 446.

16.Об этом подходе через микроисторию и jeu d’échelles (изменение масштаба, изменение фокуса) см., в частности, Revel (1996) и Ghobrial (2019).

17.Хотя к 1794 г. большинство парижских домов имели номера, система выстраивалась произвольно и расшифровать ее было невозможно. Однако мы знаем, что жилище Робеспьера по адресу 366 соответствует современному дому 398 по улице Сент-Оноре, в то время как жилище Русвиля находилось примерно в четверти мили на восток, на месте современного дома 297. Оба места располагаются в 1-м округе Парижа, по соседству с площадью Революции (совр. площадь Согласия). О местоположении дома и маршруте повозок с приговоренными к казни см. Hillairet (1997), ii, p. 439, а также указание жилья в ADP A20 (arrestations). Краткие биографии Русвиля см. в Caron (1914), i, pp. XLII–XLVI; и Calvet (1941), pp. 62–5. Полезную биографическую информацию содержит написанный в конце 1790-х гг. анонимный пасквиль «Aperçus sur la conduite en politique de Rousseville, inspecteur général de la police» (копия в ADP, 1AZ74). Тома Карона содержат отчеты Русвиля министру внутренних дел в 1793–1794 гг. О его работе за пределами Парижа см. Cobb (1975), особенно pp. 98–138. Большинство отчетов, на которые опирался Кобб, находятся в F7 4781–4 и F7 3688. Отчет, о котором идет речь, можно найти в F7 4781 d. Auteuil & Passy. См. также его личное досье в F7 4775/2. Здесь он отрицает, что работал лично на Робеспьера; однако его письма в КОС направлялись через полицейское бюро, членом которого был Робеспьер. В архивах Бюро хранятся краткие отчеты Русвиля: см. F7 3822.

18.F7 4680 d. Dossonville (хотя обратите внимание, что содержимое папки разбросано по всему ящику). См. также папки F7 6318B и F7 4774/75 d. Pigasse или Pigace. Хорошая биография – D’Hauterive (1928). Имя Досонвиля часто встречается в алфавитном списке полицейских дел, F7 4557–4775 (как и имена Русвиля и Эрона). Его полномочия описываются в письме КОБ в секцию Бонн-Нувель, датированном 18 плювиоза II года, см. в F7 4680, где также содержится донос в секции Друзей Отечества.

19.Ording (1930), стандартный источник. См. также ниже. О Кутоне и Сен-Жюсте см. ниже.

20.Воспользовавшись индексом и дополнительными индексами к КОС (заметим при этом, что Олар иногда ошибается в имени Русвиля), можно обнаружить много касающихся Русвиля актов, которые либо написаны рукой Робеспьера, либо подписаны им, нередко и только им.

21.Caron (1914), i, p. 3.

22.Этот отрывок основан на F7 4781–4; F7 4775/2 d. Rousseville; и Cobb (1975), pp. 98–138. Закон 27 жерминаля II года (16 апреля 1794 г.), введенный союзником Робеспьера Сен-Жюстом, запрещал аристократам покидать Париж.

23.AP 91, pp. 32–3.

24.Более широкий контекст этого в целом не применявшегося закона см. в Jones & Macdonald (2018).

25.См. письмо, направленное в Коммуну 29 мессидора: BHVP, ms. 741, pi. 157. Спасибо Саймону Макдональду за эту ссылку. По данным Национального альманаха, на улице Траверсьер проживало более 20 депутатов. В XIX в. эта улица была включена в состав проспекта Оперы (в наст. вр. 1-й и 2-й округа Парижа). Другие инциденты были отмечены в Конвенте с начала термидора: см. AP, pp. 368–70 (2 термидора), 450–3 (5 термидора) и 514–15 (7 термидора). Также эта новость была опубликована в «Moniteur» и других газетах. Об очередях за хлебом см. ниже, а о «братских банкетах» – здесь.

26.F7 4781: «l’esprit public de Paris: le peuple est plein de confiance en la Convention».

27.Современная улица Бирага, названная в честь кардинала Рене де Бирага, получила свое нынешнее название в 1864 г., в эпоху Революции она именовалась Национальной улицей (rue Nationale). Подробнее см.: Мильчина В. А. Имена парижских улиц. Путеводитель по названиям. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – Прим. науч. ред.

28.Досье Верне хранится в полицейском архиве в APP А70 (Arsenal). Улица, переименованная в 1817 г., – совр. улица де Ла Рени (1-й и 4-й округа Парижа), площадь Низвергнутого Трона – совр. площадь Нации (11-й и 12-й округа).

29.См. Wrigley (2002), pp. 183–227. Об истории термина см. Sonenscher (2008), pp. 57–63. О корректности наряда Робеспьера см. Thompson (1968 edn), pp. 273–4; и Ribeiro (1988), p. 70. Среди депутатов, которые часто одевались как санкюлоты, были Шабо, Гране и Тибодо: Baudot (1893), p. 108.

30.См. все еще классическую работу Soboul (1958); и Burstin (2005b). О распространенности торговли предметами роскоши среди наиболее активных санкюлотов см. в S&M, pp. 11–12 & 15.

31.Предместье Сен-Марсель (охватывающее примерно внешние части совр. 5-го и 13-го округов Парижа) было хорошо изучено Бурстеном в двух больших работах (1983, 2005b). О предместье Сент-Антуан (примерно 11-й и 12-й округа) см. в Monnier (1981).

32.С момента изобретения гильотины в 1792 г. и до мая 1793 г. казни проводились на площади Каррузель перед дворцом Тюильри. Гильотина была перенесена, когда Конвент переехал в Зал Машин дворца. Короткое время с 9 по 13 июня 1793 г. гильотина работала на площади Бастилии.

33.Arasse (1989) подробно описывает критику площади Революции: esp. pp. 107–11. О театральном аспекте казней см. также Friedland (2012), esp. pp. 239ff. О смертной казни до 1789 г. см. знаменитую работу Foucault (1975), pp. 3–5.

34.Godfrey (1951), p. 137. Ср. Jones (1988), p. 121. С 6 апреля 1793 г. по 10 июня 1794 г. на гильотине был казнен 1231 человек, а с 10 июня по 9 термидора – 1376.

35.Список с указанием профессий см. в W 433 d. 972. Газеты дают списки имен, но не всегда указывают профессии.

36.См. F7 4708 d. Florian («В этом году на гильотину отправляются патриоты»); [Sanson], Journal de Charles-Henri Sanson (2007), p. 249 («А детей-то за что»). Возможно, эти воспоминания – апокрифические, но они принадлежат достаточно хорошо осведомленному человеку и могут быть полезны. О кармелитах см. Bernet (2008).

37.Улица Бирага, совр. 4-й округ Парижа.

38.Bourquin (1987), p. 217 (письмо датировано 7 термидора). Эта подкрепленная хорошим исследованием двойная биография Кабаррюс и Тальена, к сожалению, практически не имеет сносок. О Тальене см. также Harder в Andress (2013). Тюрьма Ла Форс располагалась на совр. улице Паве (4-й округ Парижа).

39.См. выше.

40.О Тальене в Бордо см. Forrest (1975), pp. 229–37.

41.См. Mathiez (1925), опирающуюся на Mémoire du Citoyen Héron au peuple français (без даты), редкий экземпляр которой можно найти в F7 4403 d. Héron.

42.См. отчеты Жюльена в Courtois I, docs. LXXIII и CVII (a-m), с. 244–5, 333–64. OCR, iii содержит многие из тех же писем. О Русвиле см. F7 4782 d. Chatenay.

43.См., в частности, Cobb (1987), pp. 65–6 и passim; и Calvet (1941), pp. 57–8. Робеспьер публично защищал его от обвинений в радикализме и коррупции. Об Анрио см. 159–62.

44.См. Bourquin (1987), p. 211. По французским меркам ее рост составляет около пяти футов трех дюймов. Это изображение можно сравнить с льстивой портретной реконструкцией Ланвиля, изображающей ее в тюрьме (1796), о которой см. Freund (2014), esp. 127–59.

45.Bourquin (1987), p. 214. Возможно, эта поразительная история – апокриф.

46.Новейшие исследования опровергают распространенный в историографии миф о коррумпированности Тальена. Подробнее см.: Зайцева Д. В. Жан-Ламбер Тальен: нелюбимый сын Французской революции. – СПб.: Наука, 2024. – Прим. науч. ред.

47.OCR, ix, p. 93 (этот отрывок достоин прочтения). Свидетельства личного отвращения Робеспьера см. в McPhee (2012), p. 130.

48.AP, p. 549; & OCR, x, p. 496. Подробнее о законе см. ниже.

49.О Бурдоне из Уазы см. Lecointre, Les crimes (1795), pp. 90n., 97n. Об этой встрече см. AP, pp. 546–8 и OCR, x, pp. 493–5. Слухи об убийстве см. в F7 4587 d. Baroy. О Тальене см. Papiers I, pp. 115–17, а об изгнании – Moniteur, 1 Messidor, p. 2. В «Якобинце» об этом не упоминается. Улица Перль находится в совр. 3-м округе.

50.Куртуа I, док. XVIII, pp. 130, 132–3, 135. Как и доклады Русвиля, они адресованы всему КОС, но с расчетом на то, что Робеспьер их прочтет. Они попали в личные бумаги Робеспьера.

51.Bourquin (1987), p. 229 («Будь так же благоразумна»); кроме того, см. мемуары банкира Лаффита: Laffitte (1932), p. 42 («К концу недели»).

52.W 79 d. Legracieux. См. также его полицейские дела в F7 4774/13 (досье с пометкой Le Granois) и F7 4558 d. Gracieux. О его месте в Бюро нравов см. список в AFII 23B. Улица Данфер была южным продолжением улицы Арфы (5-й округ Парижа), позднее на ее месте пролег совр. бульвар Сен-Мишель.

53.W 79. Более полные отрывки есть в SCD, pp. 195–6. Сен-Поль-ле-Труа-Шато находится в департаменте Дром. См. ниже о Флёрио и Пайяне.

54.Исследования, посвященные якобинцам, как правило, сосредоточены на национальной сети клубов или на якобинском дискурсе в целом, тогда как Парижскому клубу внимания уделяется мало: разве что в качестве площадки, где разного рода политики выступают с речами (Робеспьер в том числе). Исследование, в котором фокус делается именно на самом клубе, – Walter (1946). См. также Brinton (1930); Kennedy (3 vols, 1982, 1988, 1999); и Higonnet (1998). Основополагающим печатным первоисточником является «Якобинец». Клуб располагался на совр. площади Марше Сент-Оноре (1-й округ Парижа). Речь Робеспьера см. в AP, pp. 530–6 (включает речи противников); и OCR, x, pp. 542–87. Подробнее о них см. ниже.

55.[Guittard de Floriban], Journal (1974). Раздел, посвященный 9 термидора, находится на с. 433–6. Ежедневная информация о восходе солнца и т. д. публикуется во многих газетах и в национальном альманахе. Улица Канетт находится в совр. 6-м округе Парижа. Также я обратился к метеорологическим записям Парижской обсерватории.

56.Архивы Обсерватории, AF 1–14. Это стоит отметить в свете мифа о сильной буре в конце дня.

57.B&R, 34, p. 3. Цитата, предположительно, принадлежит семейству Дюпле. Показания о том, как Робеспьер ложился спать, даны Дюпле-сыном на полицейском допросе 3 вантоза III года: W 79 d. Duplay.

58.О Леграсьё см. выше. Речь в Якобинском клубе см. в Jacobins, pp. 246–81, и ниже, pp. 44–5. Поздний час подтверждается словами коллеги Робеспьера по КОС Бийо-Варенна, Réponse de J. N. Billaud-Varenne (1795b), p. 36 (в клубе почти до полуночи). О клубе в целом см. примечание «знаменитый Якобинский клуб»; о филиалах см. Boutier, Boutry, & Bonin (1992), esp. p. 15.

59.Эта оценка содержится в Brunel (1989), p. 11. Многие из депутатов присутствовали далеко не на всех заседаниях.

60.О том, как он отмечал годовщины 14 июля, см. в Scurr (2006), p. 212. 14 июля 1794 г. он провел совсем иначе: в Якобинском клубе, предлагая изгнать Фуше. См. OCR, x, pp. 526–9. Речь короля 5 мая 1789 г. открыла заседание Генеральных штатов, а 6 мая стало первым полноценным днем сопротивления.

61.О Брунте и прогулках см. Hamel (1865), iii, pp. 295–6.

62.OCR, viii, p.

63.OCR, viii, p. 89. Эту фразу трудно перевести. Возможные варианты – «я из народа» или «я воплощаю народ».

64.Об этом эпизоде см. в Tackett (2003). О последовавшей за этим резне на Марсовом поле см. в Andress (2000).

65.Существует несколько рассказов о том, как Робеспьер оказался у Дюпле. См., например, Hamel (1865), iii, pp. 284–5. Улица Сентонж (совр. 3-й округ Парижа) находится почти в двух милях от Манежа в комплексе Тюильри, где в то время проходили заседания Конвента.

66.Робеспьер фактически предложил так называемый декрет о самоотречении, который запрещал депутатам Учредительного собрания заседать в Законодательном собрании. Собрание просуществовало с октября 1791-го по сентябрь 1792 г., после чего его сменил Национальный конвент. Вся публицистика Робеспьера доступна в OCR, тома iv и v. Об этом периоде в целом см. Leuwers (2014), ch. 15, pp. 215ff.; а о заседании 10 августа см. Reinhard (1969).

67.О жирондистах/бриссотинцах см. Sydenham (1961); Kates (1985); Soboul ed. (1980); и Tackett (2015).

68.О сентябрьских убийствах см. ниже.

69.AP 65, p. 302.

70.Slavin (1986).

71.AP, pp. 510–15.

72.Edmonds (1990) и Biard (2013).

73.AP, pp. 510–11.

74.Что касается «иностранного заговора», то хорошим исходным пунктом остается работа Матьеза (Mathiez, 1918). См. также Hampson (1976).

75.См. Réponse des membres des anciens comités (1795), pp. 101–2.

76.OCR, x, pp. 476–7.

77.OCR, x, p. 65 (11 августа 1793 г.). В той же речи (p. 75) он сообщает о шоке от коллег. Ср. с аналогичной речью 13 мессидора в OCR, x, p. 515.

78.Мишле принимает эту цитату, которую, однако, оспаривает его агиограф Эрнест Гамель: Hamel (1865), iii, p. 84. Комментарий, отпущенный в начале 1793 г. подругой Робеспьера Розали Жюльен, имеет тот же смысл: «il est propre à être chef de parti comme à prendre la lune avec les dents». [Jullien] (2016), p. 23.

79.Макфи (McPhee, 2012) хорошо отзывается об управленческой неопытности Робеспьера. О его экспертизе в международных делах см. забавный анекдот, приведенный в OCR, vi, p. 231 (11 февраля 1790 г.); в военных делах – см. комментарий Симона Дюпле на его допросе, W 79; а о чеках на жалованье см. C 2443/2. Похоже, что Симон Дюпле выписывал Робеспьеру жалованье в течение большей части II года. См. также Garmy (1962–3: две части); и Baudot (1893), p. 264.

80.Его идеи в области управления см. в «Organisation du comité», написанном его рукой (AFII 23A).

81.Цитируется в Gauchet (2018), p. 88n.

82.F7 4599 d. Billaud-Varenne. Многочисленное содержимое этого ящика находится в беспорядке, поэтому более точно указать местонахождение невозможно.

83.О женщинах см. Fleischman (1908); McPhee (2012), pp. 137–40; Sepinwall (2010); и Shusterman (2014). О культе знаменитостей см. Lilti (2014).

84.Среди основных политических речей Робеспьера – выступления 17 ноября (27 брюмера) 1793 г. о состоянии Республики; 5 декабря 1793 г. (15 фримера); 25 декабря (5 нивоза) о принципах Революционного правительства; и 5 февраля (17 плювиоза) 1794 г. о принципах политической морали. В частности, в последней речи возникло выражение «республика добродетели». См. также речь от 7 мая (18 флореаля), утверждающую культ Верховного существа.

85.О Законе 14 фримера см. AP 80, pp. 624–35. Для удобства использования текст также был опубликован в виде брошюры: см. ниже. О сочиненных Барером шовинистических «карманьолах», возвещающих о победах, см. ниже. Барер, в частности, представил Закон 22 флореаля/11 мая об общественном благосостоянии, а также спонсировал создание Марсовой школы.

86.OCR, x, p. 357. Историю употребления слова «terror» («страх, ужас») до 1793–1794 гг. см. в Schechter (2018), более широкий взгляд – в Edelstein (2009) и Biard & Linton (2020), esp. pp. 31–49.

87.См., в частности, Manin (1988), pp. 872–87.

88.О сентиментальном нарративе см. Reddy (2001) и Andress (2011). Перечислить все случаи, когда Робеспьер упоминает собственную смерть или нависшую над ним смертельную опасность, было бы непросто. Начиная с 1791 г. сюда относятся: OCR, vii, p. 590; vii, p. 310, 523; p. 375; viii, p. 157, ix, p. 150, p. 523; x, p. 514. Ранний пример тропа мученика см. в брошюре Dupaty в OCR, iii, p. 166 (хотя авторство этого произведения оспаривается).

89.Об этом см. в Jordan (1985), esp. pp. 64–79, и Leuwers (2014), pp. 152–3. О страхе сцены см. в статье Этьена Дюмона, цитируемой в Jacob (1938), p. 88.

90.См. ниже. О Дамьене см. Van Kley (1984).

91.О случае с Тео см. Eude (1969). См. превосходную неопубликованную докторскую диссертацию Zobkiw (2015): о прежнем отсутствии смеха, с. 252.

92.OCR, ix, p. 174 («дайте мне говорить»); там же, p. 48 («защитник свободы»). О пристальном взгляде см. ibid., p. 73. Ссылка на Медузана в Jacobins, p. 344. См. также его выступления по поводу Закона 22 прериаля, направленные против Бурдона из Уазы и Тальена, о которых говорилось выше, p. 21. Примеры игры с галереей слишком многочисленны, чтобы их перечислять.

93.Об этой тактике см. Zobkiw (2015), p. 85.

94.Полностью с речью можно ознакомиться в AP, pp. 530–2; более полная версия приведена в OCR, x, 542–76. Рукопись речи с поправками и вычеркиваниями Робеспьера недавно поступила в Национальный архив, и с ней можно ознакомиться в Collection Robespierre 683 AP 1 d. 12. См. Geffroy (2013). Изложить кратко эту речь очень трудно. Первая работа, в которой полностью учтена ее рукописная версия, – превосходный доклад Leuwers (2014), pp. 356–61. Шестинедельное отсутствие упоминается на p. 565.

95.OCR, x, p. 546 («облегчая ношу своего сердца»); p. 543 («полезные истины»); p. 546–8 («система террора»); p. 548 (спит); там же, p. 531 («склонились бы у моих ног»).

96.Ibid., p. 546 (начало обвинений); pp. 557, 560–1 (праздник Верховного существа, «эмигранты и мошенники»); pp. 558–9, 563–5, 570–1 (обвинения против комитетов).

97.Ibid., p. 568 («академическая легкость»); p. 572–3 («военный деспотизм»); p. 562 (Вадье и Тео: см. также нападки на Амара и Жаго в удаленной части речи на p. 552n.); p. 552n., 568, 572–3 (празднование успехов, военный деспотизм); p. 570 (артиллерийские части); p. 567 (Катилина). О том, как Робеспьер возмущался смехом из-за побед, см. Zobkiw (2015), passim.

98.Ibid., pp. 547, 548 (Революционный трибунал); p. 568 (военнопленные). По последнему вопросу см. выше.

99.Ibid., p. 554 («диктатор»); p. 556 («раб свободы»); p. 576 (преступное правительство).

100.Робеспьер 15 раз вставил в речь слово «conspiration», 16 – «conspirateurs», 18 – «conjurés», 1 – «conjuration», 5 – «complots», 5 – «trames» и 40 – «factions», что в сумме дает 100 указаний на заговор за 120 минут. Из возможно стертых разделов я посчитал только несколько случаев.

101.Мне не удалось найти этот блестящий афоризм в опубликованных текстах Альфонса Олара. Его можно найти в конспектах его лекций в Houghton Library, Harvard University, Aulard Collection, Cours 1899–1900.

102.Нижеследующий рассказ о реакции в Конвенте взят из AP, pp. 532–5; и OCR, x, pp. 583–6.

103.Ibid., p. 533. О конфликте Камбона и Робеспьера см. в Hincker (1994).

104.Ibid., p. 554. О Фуше см. ниже.

105.О Фрероне см. ниже. Среди прочих ораторов здесь упоминались Бентаболь, Шарлье и Тирион.

106.Baudot (1893), p. 123.

107.О помещениях КОС см. Lenôtre (1895), pp. 117ff. Ленотр многое почерпнул из свидетельства служащего КОС Жан-Габриэля-Филиппа Мориса, который лично слышал один из споров: de Broc (1892), pp. 453–98. О Тюильри см. ниже. Лучшим путеводителем по событиям этой ночи в КОС являются рассказы различных членов КОС и КОБ, написанные после событий, особенно когда в III году Барер, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа и Вадье подвергались нападкам за их ведущую роль в Терроре. Да, между отчетом и самими событиями прошло много времени; да, лежащие в основе этих важнейших источников попытки самооправдания, – очевидны. И все же, несмотря на то, что многие обстоятельства заставляют относиться к этим рассказам с осторожностью, они содержат гораздо больше полезных подробностей, чем большинство наличествующих вторичных работ. Лоран Лекуантр, депутат, инициировавший травлю Робеспьера, также оставил несколько рассказов о той ночи. Так и не произнесенная 9 термидора речь Сен-Жюста также позволяет многое понять.

108.Réponse des membres des anciens comités (1795), p. 109. Заседание было посвящено Закону 22 прериаля.

109.Хотя после 11 мессидора Робеспьер оставил под декретами КОС несколько подписей, вероятно, именно к этому времени относится его политика личного отсутствия. См. Leuwers (2014), p. 345.

110.Мой рассказ о прошедших на высшем уровне переговорах 4–5 термидора позволяет предположить, что они привели к широкому согласию и уступкам с обеих сторон. Возможно, эти переговоры недооцениваются историками, поскольку в ходе событий 9 термидора и после них противникам Робеспьера было политически нецелесообразно (даже вредно) намекать на то, что они были близки к соглашению с ним несколькими днями ранее. Лучшим анализом остается глава Матьеза в его книге «Жирондисты и монтаньяры» (Mathiez 1930). См. также важный отчет о встрече 5 термидора, составленный членом КОБ Рюлем в F7 4775/5 d. Ruhl. Отчет воспроизведен Коббом (Cobb 1955): см. p. 111. Рюль утверждает, что Робеспьер нападал на конкретных людей, но подтверждает, что к концу встречи было достигнуто некое соглашение.

111.Цитата взята из описания этой встречи, которое Сен-Жюст оставил в своей речи 9 термидора: AP, p. 561.

112.Хотя в других отчетах этот последний пункт не упоминается, Барер специально отметил его в своей речи 7 термидора.

113.Недавнюю оценку деятельности народных комиссий см. в Jourdan (2016). Решение о комиссиях было принято на заседании 4 термидора, декрет о трибуналах – 5 термидора. Последний документ был очень краток в деталях, что позволяет предположить, что он считался временным или, возможно, даже чем-то вроде подачки. См. CPS, p. 375.

114.Herlaut (1951). Его данные рассмотрены и дополнены в Cobb (1987), pp. 610–13, что говорит об отсутствии злого умысла со стороны Карно. Порядок см. в CPS, p. 375. Речь идет о секциях Шалье, Елисейских Полей, Гравилье и улицы Монтрёй.

115.Jacobins, p. 238.

116.Ibid., p. 239 о Кутоне; о Робеспьере, OCR, x, p. 539. Редакторы, отмечая отсутствие этого отрывка в VI томе «Якобинцев» Олара, предполагают, что это заявление указывает на готовность Робеспьера действовать.

117.Jacobins, p. 236. Полное название комиссии Пиля – «Организации и движения сухопутных войск». Сижа совершил более ранние нападения 28 мессидора и 3 термидора: Jacobins, pp. 223, 236. Пилле изложил свою версию событий в «Ответе Л. А. Пилю» (1794). См. также Brown (1995), pp. 136–8.

118.О деле Мажанди см. Jacobins, pp. 240, 243. Некоторый контекст представлен в его полицейском досье в F7 4774/28 d. Magenthies (sic), а также в W 135 и W 153. О вмешательстве Робеспьера в дело Мажанди не упоминается ни в OCR, ни в Aulard, но см. упоминание о нем в Journal de Perlet от 9 термидора (напечатанном и распространенном перед сессией Конвента в тот день).

119.Gouly, A ses collègues [1794], p. 4. Гули утверждал, что отсутствие этого эпизода в протоколах и газетах объясняется властью Робеспьера над прессой.

120.AP, p. 504. Позже Барер неубедительно утверждал, что говорил это с иронией. Barère, Observations sur le rapport du 12 ventôse (1795), pp. 8–9. См. также AP, pp. 510–15 (речь) и pp. 504–5 (делегация).

121.Помимо рассказа Мориса (de Broc, 1892), мы можем понять, как выглядела эта комната, из мемуаров различных депутатов. По всем организационным вопросам см. Matta-Duvigneau (2013), а о других комитетах и их работе – id. (2012). О персонале см. Gainot (1990) и Palmer (1941). О расширении офиса КОС см. в разделе AFII 23B: в этом разделе также содержится подробная информация о численности и зарплате сотрудников КОС. Ориентировочный (но несколько устаревший) перечень мест расположения комитетов см. в национальном альманахе «Год II», с. 105.

122.OCR, x, p. 203.

123.Личный рассказ члена КОС Приёра из Кот-д’Ор о процедурах см. в Bouchard (1946).

124.О Карно см. H. Carnot (1907) и Reinhard (1950–2); о Приёре – Bouchard (1946); о Ленде – Montier (1899).

125.О Сен-Жюсте написаны три совершенно разные биографии: Gross (1976), Vinot (1985) и Hampson (1991). О Кутоне в целом см. Soboul (1983); Bouscayrol (2002); полицейское досье Кутона в F7 4656 (включая информацию о банях); и W 501 (Фукье-Тенвиль о вечерних отлучках Кутона).

126.О Барере см. в Gershoy (1962), а о Колло – в Biard (1995). Современной научной биографии Бийо не существует, хотя см. его мемуары (издание 1893 г.). Огромное досье, касающееся суда над ним в 1795 г., хранящееся в W 499, также заслуживает внимания, как и его полицейское досье в F7 4599. См. также Billaud-Varenne (1992) и Klemperer (2018).

127.В некоторых из них текла и дворянская кровь: Сен-Жюст был сыном облагодетельствованного военного; отец Приёра занимал знатный финансовый пост; мать Барера была дворянкой.

128.Matta-Duvigneau (2013), p. 257. См. также [Billaud], Réponse de J. N. Billaud (1795), p. 57 (утверждает, что он лично ставил по 300 подписей в день). См. Lenôtre (1895), p. 120 (кровати). Анекдоты о Карно см. в [Carnot], Opinion (1795), pp. 3–4 (трест) и Faure, Sur le procès, p. 4n (ресторатор).

129.О Леба и Огюстене Робеспьере см. в Cousin (2010).

130.О докладе Амара о скандале с Ост-Индской компанией в вантозе см. OCR, x, pp. 379–85; а о репортаже Вадье о деле Катрин Тео см. выше, pp. 37–9. О КОБ в целом см. статьи Мишеля Эуда в AHRF (1933–8). Заметки, которые Эуд собрал для своей запланированной, но так и не завершенной диссертации, хранятся в библиотеке Института Французской революции в Сорбонне. Я ознакомился с ними с любезного разрешения Пьера Серна. См. также Cadio (2012).

131.Члены КОБ Амар, Вуллан и Грегуар Жаго также участвовали в выборе подозреваемых в тюремных заговорах, что вызывало раздражение Робеспьера.

132.О культе см. Smyth (2016). Две группы в какой-то момент пересеклись: протестант Рюль стал атеистом и разбил в Реймсе флакон со священным елеем, которым короновались многие поколения королей Франции.

133.Члены КОС, присутствовавшие на этой ночной сессии: Барер, Колло, Бийо, Карно, Приёр из Кот-д’Ор, Ленде. Члены КОБ: Лакост, Дюбарран, Вадье, Амар, Луи из Нижнего Рейна, Байль, Вадье и Вуллан. См. также Montier (1899), p. 249 (о показаниях Ленде в отношении Сен-Жюста). Существует несколько рассказов об эпизодах собраний в Якобинском клубе, но общего описания нет. В Jacobins, pp. 282–9 приводится полезная подборка ключевых свидетельств (в частности, Бийо, Куртуа, депутата Тулонжона, Бюшеза и Ру).

134.См. выше.

135.Réponse des membres des anciens comités (1795), p. 106. Если не указано иное, цитаты из этого собрания в данной главе взяты из этого отчета (особенно p. 103–9). Также полезен [Billaud-Varenne]. Réponse de J. N. Billaud (1795), перепечатанный в Jacobins, pp. 282–7. В тексте речи Сен-Жюста, произнесенной 9 термидора, говорится о беспокойстве Бийо и остальных по поводу следующего дня. О присутствии в клубе Жавога, Дюбаррана и Бентаболя см. Thibaudeau (2007), p. 112. Радикал Луа также позже заявил, что нападал на Робеспьера: см. F7 4774/26 d. Loys (заявление от 3 брюмера III года).

136.См. выше и примечание «сварить яйцо».

137.Отчасти этот авторитет был пережитком той поддержки, которую он получил после покушения Ладмираля. См. выше.

138.Réponse, in Jacobins, p. 282. Обратите внимание на характерное для Робеспьера приравнивание своих личных врагов к врагам Республики.

139.Leuwers (2014), p. 361, опираясь на Conservateur décadaire, 20 Fructidor.

140.Традиции, отмеченные Бюшезом и Ру, 34, и процитированные в Jacobins, p. 287. Во время дебатов в Конвенте о поведении Давида 13 термидора тот заявил, что Робеспьер находит физический контакт отталкивающим и что никаких объятий не было. AP 94, pp. 22–3.

141.F7 4764 d. Lanne. Ланн присутствовал на заседании.

142.AP, p. 557. Реконструкция этой части заседания основана на выступлении Колло в Конвенте вечером 9–10 термидора.

143.Réponse des membres des anciens comités, p. 106.

144.AP, p. 557.

145.Ibid. Читая между строк его речь 9 термидора, составленную в гневе, можно почувствовать, как Сен-Жюст старается умиротворить собрание.

146.Mathiez (1927c), pp. 175–9. Одно письмо датировано 8 термидора, второе – 9 термидора и написано либо поздно вечером 8 термидора, либо рано утром следующего дня.

147.Lecointre, Robespierre peint par lui-même (1794), p. 5. Как уже отмечалось, для описания событий в КОС и вокруг него в этот вечер я в значительной степени опираюсь на памфлеты Лорана Лекуантра, опубликованные после Термидора (которые часто повторяются), и на ответы тех членов КОС, на которых он нападал.

148.Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 4–6. О Флёрио-Леско и Пайяне см. ниже.

149.Duval-Jouve (1879), p. 188n. О выступлении Камбона против Робеспьера см. выше. О его богатстве см. в Saumade (1939).

150.Биар (Biard, 2002) дает прекрасный обзор этого явления. Отец Фрерона, Эли-Катрин, был литературным критиком и известным антифилософом.

151.Gueniffey (2015), pp. 137–45. О Тулоне см. Crook (1992).

152.Рассказ Фрерона (очень неполный и, возможно, недостоверный, но, однако, отражающий обычное высокомерие Робеспьера) цитируется в Jacob (1938), pp. 157–60.

153.Кутон служил в экспедиции в Лион в августе – октябре 1793 г. В начале июля 1794 г. он должен был отправиться в другую миссию, но она сорвалась, предположительно из-за прогрессирующего паралича. Biard (2002), p. 484.

154.Cousin (2010) и (подробнее о его миссиях) Biard (2002), p. 576. Переписку между Огюстеном и Максимилианом см. в Courtois I, docs. XLII и LXXXIX, с. 177–9, 293–4, и OCR, iii.

155.О переписке между ними см. выше.

156.Tulard (1997) – вероятно, лучшая из последних биографий.

157.По словам Шарлотты Робеспьер (Robespierre 1835), p. 106–10.

158.См. Vovelle (1991), pp. 126–9; и Cobb (1987), ch. 6, pp. 442–79.

159.По словам сестры Робеспьера Шарлотты: Robespierre (1835), p. 108.

160.К так называемым «друзьям Шалье» относились такие люди, как Реноден, Гравье, Филлион и Ашар, которые вкрались в доверие к Робеспьеру и подпитывали его ненависть к Фуше. О размолвке между Фуше и Робеспьером можно прочитать в Jacobins.

161.«Скрижалями смерти Робеспьера»: Фуше использует эту фразу в своих Mémoires (1946), p. 45; и см. выше, pp. 41–2. В ходе дебатов после речи Робеспьера 8 термидора его называли человеком, который мог оказаться в списке Робеспьера. OCR, x, p. 583.

162.AFII 47, pi. 1–8. Письма были перехвачены депутатом в миссии Бо. Они попали в Париж только после 9 термидора.

163.Неясно, насколько Робеспьер поддерживал Лебона. Последний был отозван со своей миссии 10 термидора, что позволяет предположить: прежде Робеспьер мог этому мешать. CPS, p. 484.

164.О Леонаре Бурдоне см. Sydenham (1999), pp. 150–66. Биар (Biard, 2002) убедительно доказывает, что за многими обвинениями в адрес депутатов в миссии стояли слухи и клевета. Но в тот момент важны были именно слухи. О миссиях упомянутых депутатов см. ibid., p. 474, 496, 533, 579, 588; и в целом ch. 4 и 5. Лучший рассказ о работе депутата в миссии посвящен Жавогу: Lucas (1975).

165.Идея «террора политиков» является ключевым аргументом в работе Linton (2013).

166.AP, pp. 505–6. См. частные заметки Робеспьера о Дюбуа-Крансе в Куртуа I, док. LI, pp. 189–90.

167.Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 3n., 16 («свергнуть одного тирана»); ibid., p. 3 (Amar & Bayle). Он утверждал, что на собрании у него было до 50 сторонников: id., Les crimes des sept membres du comité de salut public et de sûreté générale (1795), p. 72. См. также Baudot (1893), p. 5; и OCR, x, p. 560.

168.По-видимому, это произошло 24–25 июля. Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 3–4. Ранее он также обращался к Карно и получил аналогичный ответ. Reinhard (1950–2), p. 471.

169.Это тот самый Куртуа, который редактировал бумаги Робеспьера и написал официальный отчет о 9 термидора для Конвента. Лекуантр, судя по всему, уже подготовил текст или манифест переворота под названием «Робеспьер против меня», который должен был опубликовать Гюффруа. Гюффруа, депутат от Арраса, как и Робеспьер, также издавал газету «Rougyff» (анаграмма его имени). Заметки Робеспьера о Дельмасе и других опубликованы в Courtois I, doc. LI, pp. 190–2.

170.Бурдон консультировался с адвокатом Беррье: [Berryer] (1839), esp. 228–9.

171.OCR, p. 532. Более позднее заявление Лекуантра о том, что мишенью его атаки должен был стать весь КОС, а не только Робеспьер, выглядит крайне неубедительно. Lecointre, Les crimes des sept membres, p. 73.

172.Opinion de Carnot (1795), p. 4.

173.О вызове брата Лекуантра см. CPS, pp. 461–2. Здесь в качестве времени указано 1:00, но позже Лекуантр записал, что это было в 4:00. О вызове Эмара см. ibid., p. 462; и Birembault (1959), p. 305.

174.Jones (2020), esp. pp. 264–5. Собеседники Тальена располагались следующим образом: Буасси – на улице Булуа (1-й округ Парижа), Дюран – на Новой улице Равенства (часть совр. улицы Абукир, 2-й округ), а Паласн – на улице Сент-Оноре (1-й округ). См. рассказ об этих дискуссиях в Durand-Maillane (1825), p. 199. О Тальене в театре см. F7 4710 d. Fourcade. Пайян также должен был присутствовать.

175.По некоторым оценкам, на самом деле в тюрьму были заключены 75 депутатов. Но ярлык «73» в целом прижился.

176.См. в особенности OCR, x, pp. 133–6, 376–9.

177.В переписке Робеспьера содержится около дюжины таких писем, а также коллективное письмо 31 депутата, датированное 3 мессидора: OCR, iii, pp. 299 и passim. Ср. Hamel (1865), iii, pp. 157–8.

178.OCR, x, p. 550. Интересно, что Рюль фиксирует впечатление, будто Робеспьер изменил отношение к 73-м. Cobb (1955), p. 112.

179.Fouché (1946), p. 46. В своих бахвальных мемуарах Фуше преувеличивает собственную роль в подготовке journée. У нас нет никаких – кроме его собственных более поздних слов – доказательств, что он помогал Тальену в течение ночи. См. предполагаемый список 47 помощников, приведенный в Walter (1974), pp. 91–2.

180.Когда он болел в феврале и марте, общественность была очень обеспокоена. См., например, W 112 d. 1 и Courtois I, docs V–VIII, pp. 104–6. Нет никаких признаков того, что кто-либо объяснял его отсутствие в преддверии 9 Термидора болезнью. В этом вопросе я расхожусь с мнением Макфи (McPhee, 2012).

181.См. выше.

182.Эти военные реформы обсуждаются в Bertaud (1979), pp. 96–9 & 158–60.

183.«Амальгама» – термин, который в эпоху Французской революции употреблялся в двух значениях, второе – рассмотрение в одном судебном процессе людей, привлеченных по разным делам. – Прим. науч. ред.

184.См. выше.

185.Знаменитый писатель и любитель ночных прогулок Ретиф де ла Бретонн утверждал, что в это время ночью гуляли реже.

186.Большая часть парижских актов гражданского состояния была уничтожена при Коммуне, в пожаре 1871 г. Те немногие восстановленные остатки, которые сохранились, находятся в Парижском архиве, где с ними можно ознакомиться на микрофильме. В обоих приведенных здесь случаях указано время 3:00 утра. В этот день родился Пьер-Франсуа-Термидор Лефевр, получивший крайне подходящее имя. Другие демографические примеры взяты из того же источника.

187.Эти и другие демографические данные взяты из Atlas, pp. 94–5. Цифры, приводимые в газетах, дают для мессидора цифру в 74 умерших и 65 родившихся, что близко к этим средним значениям.

188.BNF NAF 2690 («унылые»); ADP VD*7 724 (триколор); Journal historique et politique, 23 Nivôse/12 January 1794 (туники). Было бы интересно узнать, насколько широко они были распространены.

189.Газета «Messager du soir» сообщает о 22 браках и девяти разводах в этот день.

190.ADP D3U1 30. Разбирательство началось в секции Вильгельма Телля на Правом берегу, куда переехал муж. Еще одно дело о разводе, возбужденное в этот день, см. в ADP D3U1 42 (Пуассоньер). Похоже, что 75 % разводов во Франции в революционный и наполеоновский периоды были инициированы женщинами: Phillips (1980), p. 96.

191.De Bohm (2001), p. 79; Bijaoui (1996), p. 160. См. APP AA220 (негашеную известь доставляют на кладбище через секцию Кенз-Вен).

192.Blanc (1984), pp. 92–3. О ее аресте см. APP AA148, а о суде над ней – W 434 d.972. Что касается заявления о беременности, то новым вкладом в литературу по этому вопросу является Berthiaud (2014), а также полезный анекдотический материал имеется в Billard (1911).

193.OCR, iii, p. 168 (май 1793 г.), письмо Фукье-Тенвилю. Тьери не входил в коллегию Монако.

194.Berthiaud (2014), pp. 10–11, n. 51.

195.W 431, pi. 968. Также Blanc (1984), pp. 92–3. Я благодарю Стефани Браун за беседы об этом любопытном случае.

196.Цитируется в Guillois (1890), p. 312 (перевод мой).

197.Тюрьма находится в совр. 5-м округе Парижа. Что касается Мерсье, то я опираюсь на его письма к жене, полностью приведенные во Введении к NP, p. XXXV–CLVI. О его утверждении, что он крепко спал в эту ночь, см. NP, p. 198. О монастыре английских бенедиктинцев в целом см. de La Laurencie (1905). Существует очень богатая литература о парижских тюрьмах времен Террора. Особый расцвет пришелся на III/1794–5 гг., когда тюремная литература буквально стала новым литературным жанром. См. Brown (2018), pp. 132–3. Эти свидетельства необходимо использовать с осторожностью, некоторые из них содержат преувеличения. Пионером в этой области был П. Э. Куаттан, составивший в 1795 г. четыре тома различных рассказов, в значительной степени полученных от самих жертв. См. [Coittant], Almanach des prisons; [id.] Tableau des prisons de Paris; [id.] Second Tableau des prisons; и [id.], Troisième Tableau des prisons. Среди других сборников – Nougaret (1797), Riouffe (1795) и Proussainville [= Пьер Руссель] (1815). Кроме них я использовал, в частности, Delahante (1881), La Chabeaussière (1795) и Soeur Théotiste [Christine de Saint-Vincent comtesse Valombray] (1875), а также более поздние издания тюремных рассказов, включая Billecocq (1981), de Bohm (2001), Lacroix de Lavalette (1992) и Maussion (1975). Удобный обзор дает Bijaoui (1996). О Саде в монастыре Маделонет см. F7 4436 d. 3, pi. 61.

198.Документация об этом в Courtois I, docs. XXXIII (a-e), pp. 146–54; и F7 4435 d. 6). О ведре для помоев см. Blanqui (1794), pp. 72–3. Подтверждение условий здесь в F7 4659 d. Dabray. См. также TP, i, p. 35 (улица Сен-Жак).

199.См. AFII 22A.

200.F7 4774/42 d. Мерсье подробно рассказывает об аресте. См. также запись об аресте в BB 30 (досье на арестованных сторонников жирондистов).

201.Главные работы о сентябрьских убийствах – Caron (1935) и Bluche (1986). Кошмарная идея о резне в тюрьмах получила дальнейшее развитие после 9 термидора, но некоторые свидетельства позволяют предположить, что в это время в тюрьмах царила своего рода паника по поводу подобных ям. См. F7 4768 d. Lannay (полицейский администратор Тёрло осматривает такую яму в тюрьме Аббатства 9 термидора); Audouin (1795), p. 36 (вырыли fossées d'aisance); F7 4594 d. Berryeter (покупка муниципалитетом земли для огромных могильных ям).

202.NP, pp. 785–8.

203.Roland (1905), i, p. 189; NP, i, p. XVI (цитирует Флери).

204.Leuwers (2018), pp. 173–4. Дантон также присутствовал среди звездного списка гостей. Ср. NP, p. LVII.

205.За ходом дискуссии можно следить в OCR, ix, pp. 580–1.

206.Мерсье был среди тех тридцати одного, кто подписал письмо заключенных от 3 мессидора, и, что характерно, подчеркивал принцип справедливости, а не благодарности: OCR, iii, p. 299. О посещении монастыря Маделонет см. NP, p. 198. Ср. F7 4336 d. 6; и Courtois I, docs. XXXIII (a-e), pp. 146–54.

207.NP, p. 36; и F7 4774/42 d. Mercier: см. письмо от 3 жерминаля («заблуждающаяся толпа», «правительство дураков» и т. д.); и NP, passim.

208.О тюремной сети см. Atlas, pp. 70, 112–13.

209.Об институте Бельома см., в частности, Lenormand (2002). После скандала в январе 1794 г. он был закрыт, но к Термидору возобновил работу.

210.NP, pp. 26–7. См. также Coittant, Tableau des prisons, p. 54.

211.NP, pp. 98–9. Правдивость этого рассказа оспаривается. Однако жестокость не вызывает сомнений.

212.NP, p. 88 (Мерсье утверждал, что в резне участвовало 300 человек).

213.«‘Soyons terribles, pour dispenser le peuple de l’être»: AP 60, p. 63.

214.Blanqui (1794), p. 27.

215.Caron (1914), v, p. 332 (недовольство тюремным питанием); Audouin (1795), p. 23 (каннибализм).

216.F7 4594 d. Pierre-Guillaume Benoist. Цифры взяты из Wallon (1880–2), iv и v. Поучительны личные досье конкретных moutons из F7 4557–4775/53: см. под именами Armand, Beausire, Benoit, Leymarie, Manini, Rohan и т. д.

217.См. ниже.

218.F7 4436 pl. 1, pi. 10. На полях Робеспьер написал: «Approuvé». Обратите внимание, что в транскрипции Олара Робеспьер вообще не упоминается: CPS, p. 518.

219.Papiers, i, pp. 279–80. Частная беседа была записана коллегой Эрмана Ланном: F7 4764.

220.Atlas, p. 70. Имена и количество заключенных публиковались в «Moniteur» и всех основных газетах. Ухудшение условий содержания в тюрьмах – общее место в тюремных отчетах.

221.См., например, de Bohm (2001), pp. 62–3; и Riouffe (1795), p. 25. Закон о централизации был принят 16 апреля / 27 жерминаля, но фактически некоторые трибуналы продолжали действовать – в частности, в Оранже, Аррасе и Камбрэ.

222.См. NP, ‘Lettres de prison’, passim; и особенно NP, pp. CLIII (‘I will live’) и XC (‘I am crying’).

223.F7 4436; Courtois I, doc. XXXIII (d), p. 152.

224.В некоторых местах режим менялся более жестко, чем в других. О зубочистках см. Coittant, Tableau, p. 175; о булавках – Audouin (1795), p. 21. См. Nougaret (1797), ii, pp. 329, 336 (pets); Proussainville (1815), p. 313 и Coittant, Tableau, p. 96 (Wichterich). См. также Coittant, Troisième Tableau, p. 30 (еда) и Périer de Féral (1955), p. 188 (бороды и т. д.).

225.De Bohm (2001), p. 134.

226.Nougaret (1797), iii, p. 3.

227.Foignet, Encore une victime (без даты), p. 25.

228.Bitaubé (1826), p. 13. О надзирателях см. Nougaret (1797), iii, p. 200 и de Bohm (2001), p. 106 («une véritable ménagerie»); [Duras], Journal (1889), p. 150; Coittant, Troisième Tableau, p. 36; F7 4597 d. Bertranon («мясо/корм для гильотины» или gibier de guillotine); F7 4738 d. Haly (сексуальные услуги).

229.Beugnot (1866), pp. 211–13; Coittant, Troisième Tableau, p. 73. См. также Blanc (1987), pp. 19–21. После Термидора Ферьер предстал перед Революционным трибуналом, но был оправдан: W 494.

230.Coittant, Tableau, p. 73.

231.Beugnot (1866), p. 226; Rouy, Assassinats commis (без даты), passim (около 6 термидора); [Duras] Journal, p. 115; Périer de Féral (1955), pp. 150–7. О «Монастыре птиц» см. Coittant, Tableau, p. 5ff.

232.Coittant, Troisième Tableau, p. 65.

233.При помощи так и не произнесенной речи Сен-Жюста 9 термидора можно собрать воедино события, случившиеся в КОС после первого конфликта между Колло и Сен-Жюстом. Я опираюсь на расшифровку, приведенную в AP, pp. 558–62. Я предполагаю, что на его мысли повлияли последние часы: на самом деле он прямо заявил об этом в своем вступительном слове («quelqu'un cette nuit a flétri mon coeur»): AP, p. 558. Обычно считается, что это Колло.

234.AP, p. 559 (краткий и неполный отчет о встречах 4–5 термидора и вопросе Мажанди).

235.«Le bonheur est une idée neuve en Europe» – один из самых известных афоризмов Сен-Жюста (1793).

236.Gross (1976), p. 331 (предложение Кутона).

237.Я довольно точно цитирую комментарий Сен-Жюста о la communauté des affections. См. Gross (1976), p. 544. Идея «эмоционального сообщества» развивается в работе Барбары Розенвейн (Rosenwein 2006).

238.Это особенно заметно по его подписям на декретах КОС, в частности касающихся полицейских вопросов, в F7 4436. Идеи реформ Сен-Жюста содержатся в нескольких не связанных между собой отрывках, известных как «Фрагменты республиканцев». См. публикацию «Фрагментов» в 1831 г. в Oeuvres (1908), ii, pp. 492–530.

239.OCR, iii, pp. 87–8. Нелицеприятную историю вопроса см. в F7 4701 d. d’Evry.

240.Уолцер (Walzer, 1974) обсуждает эти речи на с. 91–99.

241.Duval (1844), p. 191 (также цитирует Камиля Демулена).

242.Согласно Courtois II, pp. 131–132, безумное послание ждет Сен-Жюста у него дома. См. также Roudinesco (2010), pp. 201–205.

243.AP, pp. 559, 561. Утверждение о тиране см. в Jones & Macdonald (2018). См. также ниже.

244.См. выше. Фракционность осуждается во всей речи Сен-Жюста, которая начинается словами: «Я не принадлежу ни к какой фракции». Но я насчитал только одного conjuré и около полудюжины faction или factieux. О разброде он собирался говорить гораздо больше, чем о заговоре.

245.AP, pp. 559–62.

246.См. замечательную биографию Карно, Reinhard (1950–2), а также Gross (1976), Bertaud (1990) и H. Carnot (1907).

247.Levasseur (1829–31), i, p. 324.

248.OCR, ii, p. 81.

249.Рассказы об этой серии инцидентов фрагментарны и составлены постфактум, что затрудняет точное определение их хронологии и содержания. Основные свидетельства о спорах исходят от членов КОС после 9 термидора, в частности: Réponse, p. 106 («жалкие диктаторы») и p. 108 (прериаль); Discours de C. A. Prieur de la Côte-d'Or, 3 Germinal III (без даты, III год?), p. 4; и от Карно, H. Carnot (1907), i, pp. 536–7. См. также Baudot (1893), p. 206; Reinhard (1950–2), ii, pp. 463–4; и свидетельство Дешана в F7 4333, pi. 56.

250.Робеспьер шел прямо в Бюро полиции, а в конце дня заходил в зал заседаний главного комитета, чтобы поставить несколько подписей: см. Réponse des membres des anciens comités, p. 61.

251.Первые публикации газеты на удивление безобидны.

252.AP, p. 559; но затем снова на p. 562, где Сен-Жюст так характеризует речь Робеспьера 8 термидора: «il ne s'est plaint non plus des comités», – и это явная ложь. В речи нет никаких намеков на диктатуру, и Сен-Жюст довольно снисходителен к своему союзнику.

253.AP, p. 562.

254.Его речь завершается до смешного напыщенно: «‘je désire qu’ils se justifient et que nous devenions plus sages». AP, p. 562.

255.Ср. «Ils ne sont point passés, les jours de gloire»: AP, p. 558.

256.Billaud-Varenne (1992) и Klemperer (2018) подчеркивают сходства в их мысли. См. также Gauchet (2018), p. 189.

257.О Сен-Жюсте см. Oeuvres (1908), pp. 492–508.

258.Фразу Бийо см. в непроизнесенной речи Сен-Жюста, AP, p. 599. Сообщение о Везувии см. в Courrier républicain, 1 Thermidor.

259.Робеспьер широко использует троп смерти: см. выше, и примечание про его фирменный троп.

260.Réponse de Billaud-Varenne (1795), p. 26.

261.Ibid., p. 24.

262.См. его речь 24 Prairial, AP 91, pp. 5451. Совсем недавно он поддержал его и в вопросе о братских банкетах. См. ниже.

263.Lyons (1975b), p. 140 (цитирует Вилата).

264.Ленде цитируется в Walter (1974), p. 95n.

265.Об аресте и его последствиях см., в частности, Hampson (1991), pp. 155–74.

266.OCR, xi, pp. 429–49 (меморандум Робеспьера, который лег в основу обвинительного листа против Дантона). То, что Робер Ленде на самом деле отказался подписать ордер на арест, не вызвало никакого шума.

267.См. выше.

268.Об этих шагах см., в частности: Réponse des anciens membres des comités, p. 107.

269.В большинстве свидетельств Фуше не упоминается, и возможно, что его присутствия не заметили.

270.Как отмечалось в начале его речи: AP, p. 558.

271.О проякобинских настроениях см. в AP, p. 561. В начале своей речи он ссылается на «gens de bien». Сноска позволяет предположить, что он, возможно, думал «meilleurs gens de bien»: p. 558.

Pulsuz fraqment bitdi.

Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции

Колин Джонс

5,0

11 qiymət

rəy

Fraqment oxumaq

13,68 ₼

Janr və etiketlər

Tarix haqqında məşhur

Xarici publisistika

Yaş həddi:

12+

Litresdə buraxılış tarixi:

31 mart 2025

Tərcümə tarixi:

2025

Yazılma tarixi:

2021

Həcm:

753 səh. 22 illustrasiyalar

ISBN:

9785002235940

Naşir:

Альпина нон-фикшн

Tərcüməçi:

Владислав Федюшин

Müəllif hüququ sahibi:

Альпина Диджитал

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции»

* * *

Благодарности

Предварительное примечание и сокращения

Введение
Падение Робеспьера крупным планом

Прелюдия
Около полуночи

Апартаменты Русвиля, улица Сент-Оноре (секция Тюильри)

Скитания Верне: от площади Низвергнутого Трона (Монтрёй/Кенз-Вен) до улицы Бирага²⁷ (секция Арсенала)

Тюрьма Ла Форс (секция Прав человека)

Квартира Леграсьё, улица Данфер (секция Шалье)⁵²

Дом Гиттара де Флорибана, улица Канетт (секция Муция Сцеволы)

ЧАСТЬ I
Элементы заговора
(с полуночи до 5 утра)

Полночь
КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

1:00
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:00
ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:30
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

2:00–3:00
ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

3:00
В ГОРОДЕ

3:00
ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

3:00
ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

4:00
РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

4:00
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Около 5 утра
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

ЧАСТЬ II
Декорации для драмы
(с 5 утра до полудня)

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции»

* * *

Благодарности

Предварительное примечание и сокращения

ВведениеПадение Робеспьера крупным планом

ПрелюдияОколо полуночи

Апартаменты Русвиля, улица Сент-Оноре (секция Тюильри)

Скитания Верне: от площади Низвергнутого Трона (Монтрёй/Кенз-Вен) до улицы Бирага27 (секция Арсенала)

Тюрьма Ла Форс (секция Прав человека)

Квартира Леграсьё, улица Данфер (секция Шалье)52

Дом Гиттара де Флорибана, улица Канетт (секция Муция Сцеволы)

ЧАСТЬ IЭлементы заговора(с полуночи до 5 утра)

ПолночьКВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

1:00ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:00ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:30ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

2:00–3:00ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

3:00В ГОРОДЕ

3:00ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

3:00ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

4:00РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

4:00ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Около 5 утраТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

ЧАСТЬ IIДекорации для драмы(с 5 утра до полудня)

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Введение
Падение Робеспьера крупным планом

Прелюдия
Около полуночи

Скитания Верне: от площади Низвергнутого Трона (Монтрёй/Кенз-Вен) до улицы Бирага²⁷ (секция Арсенала)

Квартира Леграсьё, улица Данфер (секция Шалье)⁵²

ЧАСТЬ I
Элементы заговора
(с полуночи до 5 утра)

Полночь
КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

1:00
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:00
ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:30
ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

2:00–3:00
ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

3:00
В ГОРОДЕ

3:00
ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

3:00
ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

4:00
РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

4:00
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Около 5 утра
ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

ЧАСТЬ II
Декорации для драмы
(с 5 утра до полудня)