Kitabı oxu: «Последняя девушка PLAYBOY: как мир мужских фантазий на 10 лет стал моей тюрьмой»

ONLY SAY GOOD THINGS:

SURVIVING PLAYBOY AND FINDING MYSELF

Crystal Hefner

Copyright © 2024 Crystal Hefner

Слово Playboy используется в названии и тексте книги как часть личной истории автора и не является использованием зарегистрированного товарного знака Playboy Enterprises в коммерческих целях.

© Pranch / Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) / FOTODOM

© Paul Redmond / WireImage / Gettyimages.ru;

© Charley Gallay / Gettyimages.ru

© Горин С. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

КРИСТАЛ ХЕФНЕР

(род. 1986) – всемирно известная модель, правозащитница и предпринимательница. Бывшая модель Playboy и вдова Хью Хефнера, сейчас она владеет бизнесом в сфере недвижимости и активно участвует в общественной жизни, делясь своими мыслями об опыте в Playboy и наследии своего мужа.

Она также занимается защитой прав животных и поддерживает различные благотворительные организации. В 2024 году выпустила книгу мемуаров, ставшую «мгновенным бестселлером New York Times» и «мемуарами года» по версии американских и британских СМИ.

Мы слышали истории о жизни в особняке Playboy, но никогда не получали таких проницательных описаний тьмы, лежащей в основе фантастического мира Хью Хефнера.

APPLE BOOKS

Мемуары Кристал Хефнер стирают часть блеска с печально известного наследия Playboy в том, что касается сексуальной свободы, роскоши и чрезмерности.

KIRKUS REVIEWS

Кристал не стесняется, даже когда описывает свою первую ночь в особняке, – и не испытывает никаких сожалений о раскрытии пикантных подробностей.

NEW YORK POST

Наглядное изображение женоненавистничества и тьмы особняка Playboy. Хочется отправить копию каждой молодой женщине, которая все еще верит, что наследие Playboy обладает каким-либо шармом.

ЭЛЛИ ФЛИНН, продюсер, сценарист

Вступление
The Promise

Вчера мне снова снился его особняк.

Во сне я изо всех сил мчу за рулем домой, чтобы успеть до комендантского часа. Солнце уже клонится к закату, и в зеркале заднего вида я вижу Лос-Анджелес, залитый золотым светом. Мне страшно до паники, потому что я не знаю, что случится, если я опоздаю. Я знаю, что мне нельзя опаздывать; ужас вцепляется своими когтями мне в глотку. Я давлю на газ, отчаянно пытаясь вовремя явиться в тот самый дом в готическом стиле, покрытый плющом, стоящий в окружении секвой, до того, как часы пробьют шесть. Но, как это обычно бывает во сне, все движется ужасно медленно, как в замедленной съемке, все такое странное и незнакомое, а дорога простирается до самого горизонта. Во сне я понимаю, что опоздаю. Я знаю, что дорога, по которой я еду, не приведет меня туда, куда мне надо.

Я знаю, что я заблудилась.

Я просыпаюсь с давно знакомыми ощущениями: страх, тошнота, тревога.

Я уже много лет как покинула его особняк. Я не была там с того самого дня, когда не стало моего мужа. Он умер – я ушла, и ноги моей там не было. Но, кажется, мое сознание, мой разум по-прежнему там. Я думаю об особняке гораздо больше, чем мне бы того хотелось. И не только когда он мне снится.

Во многих смыслах я все еще пытаюсь оттуда сбежать.

Я всегда должна была быть дома не позднее шести часов. Если я опаздывала, то начинались проблемы. Он расстраивался. Он звал меня по имени, крича на весь дом. Сотрудники особняка начинали судорожно звонить мне по телефону ровно в 18:01, хотя в это время я уже пробиралась по длинной извилистой дорожке, огибая высокий каменный фонтан, увенчанный херувимом, который смотрел на меня пустыми мраморными глазами. А потом я вбегала в дом, толкая тяжелую деревянную дверь, и шла искать Хефа, чтобы поцеловать его в щеку и показать ему: вот она я, я дома, я придерживаюсь правил.

Я хорошая девочка.

Почти десять лет особняк «Плейбой» был моим домом. Но домом он был чисто технически. Он был местом, где я всегда была посетителем.

Как отель, в который я заселилась, но никак не могла уехать. Как сцена, на которой я выступала под взглядом множества незнакомых глаз. Иногда мне казалось, что я попала в прошлое. Хеф еще в семидесятых обставил дом по высшему разряду, и все выглядело точно так же, как и тогда: ковры с высоким ворсом, деревянные панели и люстры, тяжелые бархатные портьеры. Мне не разрешалось ничего менять.

Лишь одно место мне удалось сделать своим: крошечная комнатка, которую мы называли Vanity, «комнатой тщеславия» – по сути, просто кладовка, но с небольшим количеством длинных и узких окон. Комнатка тщеславия находилась рядом с главной спальней, или хозяйской спальней, как ее называл Хеф. В комнатке была хлипкая дверь, которая задвигалась, но не запиралась.

Там было достаточно места для небольшого встроенного стола и стула. Это было моим маленьким убежищем, местом, где можно было побыть одной и без присмотра. В особняке в каждой комнате всегда кто-то находился: другие девушки, гости вечеринки, персонал. На диване рядом, неловко прислонившись ко мне, сидел друг Хефа. В коридоре стоял знаменитый киноактер, который хотел меня облапать. Ни одну дверь я запереть не могла, потому что все ключи были копиями. Разумеется, у Хефа был ключ от всех дверей в доме, и этот ключ гарантировал, что никто и никогда не сможет его запереть. Это был его мир, и он владел ключом от всех и вся.

В комнатке тщеславия же я могла по крайней мере на несколько минут положить голову на руки и перестать притворяться. Перестать каждую секунду беспокоиться о том, как я выгляжу.

Правильно ли я улыбаюсь. Правильная ли у меня поза. Одета ли я в соответствии с тем, как ему нравится.

Правильная ли у меня прическа.

Достаточно ли идеальна моя грудь.

Как я выгляжу по сравнению с другими женщинами. Вокруг всегда были другие женщины. Нам ясно давали понять, что это было соревнование.

В комнатке тщеславия я выкраивала короткие моменты, маленькие сияющие мгновения, когда я могла глубоко вздохнуть и выйти из «рабочего режима». Утомительно ежедневно и еженощно играть чужую роль. Ты утомляешься и физически, и умственно до такой степени, что кажется, что сама твоя душа вымоталась до предела, словно твоя батарейка жизненной энергии разрядилась.

Окно маленькой комнатки тщеславия на втором этаже выходило на лужайку, где расхаживали павлины и сновали разномастные служащие со стульями, тарелками с едой и ящиками с вином, готовясь то к одной, то к другой вечеринке. Вокруг окна рос плющ, который, как в сказке, густо покрывал каменную кладку. Иногда я представляла себя Рапунцель, запертой в своей башне и ждущей, что кто-то ее спасет. Но на помощь так никто и не пришел. И забралась я в свою башню добровольно.

Тогда я еще не знала, что могу спастись сама. Я не всегда понимала, что меня нужно спасать, но я знала, что я в ловушке.

Павлины на лужайке были красивы, но территорию свою охраняли ревностно, особенно во время брачного периода. Временами их крики были похожи на кошачьи вопли, а временами на женские, раздававшиеся в моей маленькой каморке, и даже при закрытом окне я слышала их жалобные голоса в своем сознании. «На помощь, на помощь», – раздавались их крики и причитания; по крайней мере, мне так казалось.

Иногда я думаю обо всех женщинах, которые сидели за этим столиком; все мы верили, что это крошечная, душная каморка олицетворяет собой нечто гораздо большее. Успех. Гламур. Свободу. Холли даже вырезала свои инициалы на богато украшенном дереве, пока, спустя годы после свадьбы, я не заставила их сошлифовать. Я не стала взамен оставлять свои. Стол был чем-то постоянным в доме, где я была чем-то временным. Там я находилась, но он не был моим домом. В этом огромном, роскошном особняке вообще мало что было моим.

Целых десять лет своей жизни я провела в особняке «Плейбой». Сначала я была просто гостьей – девушкой с большими звездами в больших, наивных глазах, на вечеринке. Затем я стала «подружкой». Я стала членом, пожалуй, самого громкого и заметного гарема нашего времени. Я стала девушкой с разворота журнала – вершина успеха в мире «Плейбой» на газетных киосках по всей стране. Я стала невестой одного из самых могущественных, противоречивых, легендарных мужчин в глазах общественности. А потом я ушла и стала его «сбежавшей невестой» – единственной, за кем он когда-либо гонялся. А потом я стала его женой. В конце концов я стала его сиделкой. А когда он умер, я стала вдовой и символом. Официально, сначала как вице-президент, а затем как президент правления Фонда Хью Хефнера, я занималась тем, что помогала фонду получать хорошее финансирование и пользоваться заслуженным авторитетом. Неофициально же я была обязана воплощать собой миф о «Плейбое», служить воплощением мифа о Хью Хефнере. На протяжении более семи десятилетий он прилагал столько усилий, чтобы контролировать представление о том, кем он был, каким он был. Он считал, что самое ценное, что он мне оставил, – это возможность обессмертить свою историю после смерти.

До сих пор я поведала лишь малую часть своей истории. Я рассказывала только о блестящих, гламурных подробностях – о том, что люди хотели услышать. Только хорошее. Отчасти это происходило потому, что я не хотела изображать себя жертвой. Отчасти потому, что не хотела расстраивать его семью. А в основном потому, что я дала Хефу слово.

В последний год моего пребывания в особняке Хеф хотел, чтобы я всегда была рядом с ним. Я всегда должна была быть дома не позже определенного часа, но со временем этот час наступал все раньше и раньше. Когда он не знал, где я, то поднимал на ноги весь персонал. Хеф был хрупким и усталым, но о смерти говорил редко.

Единственное, что он хотел до меня донести, – это то, что он хочет быть похороненным в мемориальном парке Вествуд-Виллидж рядом с Мэрилин Монро. Еще в девяностые годы он приобрел склеп за семьдесят пять тысяч долларов. Он сказал, что ему наплевать на то, как пройдут сами похороны; все эти детали он оставляет на мое усмотрение.

«Меня там не будет, – все, что он сказал. – Делай что хочешь». Все, что его волновало, – это то, что он окажется в том месте, которое купил, рядом с местом Мэрилин. Она была первой женщиной, которая украсила обложку «Плейбоя» и появилась на его страницах обнаженной. Он поместил ее туда без ее согласия после того, как купил фотографии у какого-то издания, выпускавшего календари. Она не получила ни цента. И у нее уж точно не было возможности решать, чьи кости будут лежать рядом с ее костями до конца дней.

Я промолчала. Если он этого хотел, значит, так тому и быть. Хеф всегда получал то, что хотел.

Он часто говорил мне, что любит меня.

Он говорил, что будет ждать меня в другой жизни. Я пыталась воспринимать это как нечто приятное, но это чувствовалось как ярмо, практически как угроза.

Днем я часто каталась на машине, просто чтобы выбраться из этого дома. Каждый раз, когда я садилась за руль, я думала о том, как мне не дали уйти. О том, как мне пришлось пробираться мимо охранников, чтобы сбежать. И о том случае, когда я по своей воле вернулась обратно.

Я колесила по Лос-Анджелесу, городу, который я плохо знала, потому что на протяжении десяти лет меня не выпускали из особняка. Однажды я доехала до самого Сан-Диего через грязные кварталы, в которых я выросла, переезжая из квартиры в квартиру после смерти отца; мимо шикарных кварталов, где мы жили, когда моя мама встречалась с кем-то богатеньким.

Я проезжала мимо кампуса колледжа, в котором когда-то училась на специальности «психология», мечтая помогать другим. Я проезжала мимо крошечной квартирки, в которой когда-то жила. Я проезжала мимо кладбища, где много лет назад была похоронена моя первая любовь, когда мы оба были так молоды. Я ехала на пляж, где мой отец любил рыбачить – он всегда любил океан. Я проезжала через все потери, горе, растерянность и ошибки, которые я совершила. В этот момент я задумалась, кем бы я стала, не отвези меня как-то одной ночью автобус особняка «Плейбой» на вечеринку в честь Хеллоуина. Мой выбор – моя ответственность, однако цена была гораздо выше, чем могла себе представить двадцатиоднолетняя я.

Во время таких поездок я иногда звонила маме – она была одной из немногих людей, кому я могла по-настоящему довериться. В особняке у меня не было настоящих друзей. Каждый мог ударить тебя в спину, будь на то хоть мизерный шанс. Все шпионили друг за другом. У нас с мамой были как хорошие, так и плохие времена, но я всегда могла ей доверять. Я рассказывала ей о том, что чувствую себя в ловушке, что меня охватывает паника, что иногда мне трудно дышать, словно моя грудь обтянута железным ободом, который не дает по-настоящему вздохнуть.

– Доченька, – каждый раз говорила она мне, – у тебя есть деньги. Тебя там никто не держит. Просто собери свои вещи и уезжай!

– Я не могу его бросить, – отвечала я ей. А потом давила на газ, потому что боялась, что меня не будет слишком долго. И потому что я знала, что однажды уже сбежала и понятнее для меня ничего не стало.

Когда-то давно я отчаянно нуждалась в Хью Хефнере, а потом, позже, он отчаянно нуждался во мне.

Девяносто первый день рождения Хью Хефнера, состоявшийся в апреле 2017 года, стал для него последним. Он был таким же, как и все предыдущие свои дни рождения. Темой, как всегда, была «Касабланка». Он любил старые фильмы, черно-белую классику, где женщины были типичными беспомощными барышнями, а мужчины – мужественными и сильными, но «Касабланка» была его любимым фильмом. Мы показывали его каждый год в день его рождения в кинозале, где все гости были в костюмах: мужчины в белых смокингах, женщины в облегающих платьях в стиле 1930-х годов. Столовая была оформлена как кафе Рика¹, с плакатами на стенах и декорациями, намекающими на пыльный марокканский бар для экспатов. В конце фильма, когда Рик и Ильза расставались, он плакал. Что-то в этом обреченном романе действительно задевало его за живое. К этому времени я уже знала, что он может быть очень сентиментальным.

Но также он мог быть и очень жестоким.

В тот вечер, в свой девяносто первый день рождения, он, как всегда, расплакался в конце фильма. Он повернулся и посмотрел на меня со слезами на глазах, показывая, что расстроен, как бы говоря: «Сделай что-нибудь! Мне грустно!»

Я взяла его за руку и поцеловала.

Раньше он одевался как Хамфри Богарт², носил белые костюмы со смокингами, но теперь у него уже не было на это сил. Вместо этого он надел свою обычную шелковую пижаму, на сей раз черную, а я накинула ему на плечи белый пиджак от смокинга, пытаясь воссоздать былые вечеринки. После фильма все направились в обеденный зал. Я держала Хефа за руку, а он крепко на меня опирался. Он ходил с трудом, но я не хотела, чтобы кто-то это видел. Для всех них он должен был оставаться Хью Хефнером. Он не мог быть стариком. Как и женщины, которыми он украшал себя, он не мог позволить, чтобы люди видели в нем что-то настолько неприглядное, как возрастные изменения. В тех фильмах, которые он без конца пересматривал, актеры не старели, не менялись, не поступали по-другому.

Хефу был девяносто один год, но в его голове ему всегда было полвека; его волосы были густыми и темными, его трубка дымилась, а женщины всегда смотрели на него с благодарностью, готовностью и жаждой. Даже когда он опирался на меня в свой день рождения, в мыслях он все еще оставался тем, кем хотели быть все мужчины и кого хотели все женщины. Тем, кто обладал абсолютной властью. На столе стояли блюда с омарами и тысячедолларовые баночки с икрой. Персонал наливал шампанское в бокалы-креманки до самых краев. Обычные излишества мира «Плейбой». Я стояла, держа Хеффа за руку, позволяя ему опираться на меня, так, чтобы никто не догадался. Сверкали вспышки камер. Люди все время фотографировались. В особняке нужно было постоянно думать о том, как ты, если что, будешь выглядеть на страницах журнала. Нужно было постоянно следить за своим лицом, телом, за своими жестами, позами и выражением лица. В тот самый момент я старалась выглядеть счастливой женой.

Затем вынесли праздничный торт, как всегда безупречно оформленный: наша с ним фотография, нанесенная на глазурь. Хеф – Богарт, я – белокурая Бергман. До меня на торте было лицо Холли, до нее Тины, Брэнды, Кимберли… парад блондинок, чередой следовавший друг за другом.

– Задуйте свечи! – сказала я. Затем улыбнулась и захлопала в ладоши.

На фотографиях с той вечеринки я смеюсь. На мне безупречный макияж и сияющее платье. Мои золотистые волосы спускаются роскошными, сексуальными волнами на плечи в классическом стиле журнала «Плейбой». Но камеры не видят всего, что я скрываю: что Хеф умирает и что я тоже больна. Я нутром чую: что-то не так. Я измотана. Мой мозг словно в тумане, я едва могу думать. Кажется, что мои кости горят. Я не вылезаю от врачей, пытаясь выяснить, в чем дело; я прошла интенсивный курс антибиотиков, мне сделали операцию по удалению грудных имплантатов, которые я вставила более десяти лет назад. Я все еще чувствую себя ужасно. Я трясусь. Я слаба. Я не знаю, в чем именно дело, но внутренний голос говорит мне: особняк «Плейбой» убивает меня.

Мне всего тридцать один год, но, как и Хеф, я чувствую себя старухой, словно, как и он, умираю.

В конце ночи двое здоровенных бывших военных санитаров подняли Хефа по лестнице. Я помогла ему переодеться из черной шелковой пижамы во фланелевую, в которой он теперь предпочитал спать. Я помогла ему лечь в кровать. Кровать была огромной, покрытой искусной резьбой. На потолке по-прежнему висело зеркало, в которое он любил смотреться, когда лежал на этой кровати в окружении принадлежащих ему женщин. В этот вечер, как и в другие вечера, он хотел поговорить о своем наследии и о том, как имя Хью Хефнера будет жить после его смерти. Он всегда говорил, что хочет, чтобы его запомнили как человека, который производит огромное впечатление. Того, кто изменил сексуальные нравы своего времени. Он мнил себя титаном американской истории: тем, кого уважают, кем восхищаются и кого считают героем.

– Я хочу, чтобы ты вошла в совет директоров моего фонда, – произнес он, пока я стаскивала с него тапочки и поднимала его бледные, почти полупрозрачные ноги под шелковыми простынями. – Я хочу, чтобы ты и дальше продолжала мое наследие.

Затем он остановился и посмотрел на меня.

– И я хочу напомнить тебе, – сказал он, не сводя с меня глаз, – чтобы ты говорила обо мне только хорошее.

Он умел быть властным и снисходительным, даже когда просил об одолжении.

Я колебалась, но едва ли.

– Конечно, – сказала я.

– Дай мне слово, – ответил он.

Я посмотрела на него, такого хрупкого, слабого и маленького на этой большой кровати, и сглотнула, когда мне захотелось сказать гораздо больше.

– Я буду говорить только хорошее, обещаю.

Он улыбнулся и похлопал по пустому месту на кровати рядом с собой. Он уснул еще до того, как я легла в кровать, но я еще долго лежала без сна, думая о своем обещании. Чем оно было, так оно и чувствовалось: тяжким грузом, который мне предстояло нести до скончания времен.

Шесть месяцев спустя Хеф подцепил какую-то незначительную болячку. Поначалу казалось, что это излечимо: врачам нужно было только подобрать правильный антибиотик для лечения именно этого штамма бактерий, и все было бы в порядке. Конечно, ему было уже за девяносто, но он пережил и не такое. Он пережил рак. Но в данном случае речь шла о кишечной палочке – агрессивной ее форме. Когда врачи заговорили о том, что он вряд ли выживет, я была в растерянности и в бешенстве. Я отчаянно хотела покинуть этот особняк, закончить этот брак, но не таким образом. Смерть, будь то смерть людей или домашних животных, всегда выбивала меня из колеи. Когда смерть уже на пороге, я вдруг становлюсь ребенком – дрожащим от страха, в панике пытающимся не впустить ее в дом. Я начала обзванивать знакомых врачей в Лос-Анджелесе, у которых могли быть в наличии другие антибиотики. Я знала, что, найди я тогда нужный антибиотик, Хеф бы выжил.

Но я не нашла.

После его смерти пресса требовала от меня заявлений. Мой телефон разрывался от звонков. Гора букетов у входных ворот росла как на дрожжах. Чтобы люди могли входить и выходить, персонал время от времени спускался вниз и убирал груды смятого целлофана и увядших цветов. Были открытки и письма, в которых говорилось о том, как много он значил для людей. Хеф был бы рад этим душевным излияниям; он бы сфотографировал каждую записку и завел бы еще один альбом, в котором хранил бы весь этот подхалимаж. У него были тысячи альбомов, рассортированных по темам, событиям и временам, которые он хотел запомнить.

Первые несколько недель я провела взаперти. Я не выходила из дома. Я не знала, что делать, куда идти. Более того, я не понимала, что вообще я из себя представляю за воротами особняка «Плейбой».

Однако мне предстояло во всем разобраться, причем быстро. Более чем за год до этого особняк уже купил какой-то миллиардер, хотевший иметь свой собственный кусочек легенды. Новый владелец согласился позволить Хефу продолжать спокойно жить в особняке до конца своей жизни. Но теперь, когда Хефа не стало, особняк нам уже не принадлежал, и пришла пора собирать вещи.

Наконец я села, написала свое заявление и отправила его в редакцию журнала «Плейбой». Там его немного поправили, и мы его опубликовали.

«Я так и не смогла заставить себя поблагодарить большинство из вас за ваши соболезнования, – писала я. – Я вне себя от горя. Я до сих пор не могу поверить в произошедшее. Мы предали его земле в субботу. Сейчас он там, где он хотел провести вечность. Он был американским героем. Первопроходцем. Доброй и скромной душой, открывшей миру свою жизнь и свой дом. Я чувствовала, как сильно он меня любил. И я так сильно его любила. Я бесконечно ему благодарна. Он дал мне жизнь. Он дал мне ориентиры. Он научил меня доброте. До конца времен я буду благодарить жизнь за то, что была рядом с ним, держала его за руку и говорила ему, как сильно я его люблю. Он изменил мою жизнь, он спас меня. Он заставлял меня чувствовать себя любимой каждый день. Для всего мира он был словно маяк; он был силой, не похожей ни на что другое. Никогда не было и не будет другого такого же Хью М. Хефнера».

Я говорила только хорошее.

Когда я писала это заявление, я не лукавила. Я была вне себя от горя, вдребезги разбитой.

Я была в шоке от того, что его больше не стало. Он во многом казался бессмертным; даже когда в последние годы он поблек, он казался чем-то, что никогда не умрет. Жизнь с ним была похожа на тюрьму, но при этом я чувствовала себя в безопасности. Скорбь и утрата вдохновили меня на эти слова. Но мне кажется, я уже не знала, что на самом деле чувствую и думаю, поэтому снова стала говорить то, что, как мне казалось, люди хотели от меня услышать. Я настолько долго вела себя таким образом, что уже не знала, что хочу сказать, а что должна. Все смешалось у меня в голове.

Только хорошее. Это я могла. Я дала слово.

И я долго держала свое слово.

Однако это обещание губило меня. Когда я взглянула на мир за стенами особняка, то увидела, что токсичные стандарты красоты, в попытке достичь которых я едва не покончила с собой, крепко пустили свои корни в этой культуре. Я видела, как молодые девушки наступают на те же грабли, что и я; что их чувство собственной ценности зиждется на внешней красоте, что они отчаянно ищут одобрения от других людей в виде лайков и кликов. Я думала о той девушке, которой я была когда-то, еще до особняка, до всего этого, – как бы я хотела, чтобы кто-то тогда сказал бы мне, что мне не обязательно ломать себя, чтобы уместиться в этот стандарт, для того чтобы быть привлекательной, заслуживающей внимания, любимой.

Я хочу рассказать реальную историю моего пребывания в особняке «Плейбой»: хорошее и плохое, мрачное и светлое. Я хочу рассказать честную историю своей жизни, которая является историей множества девушек и женщин, растущих с верой в то, что их ценность зависит от того, как они выглядят, и что другие люди могут дарить и отнимать их ценность как людей. Я хочу рассказать историю, которую хотела бы услышать в молодости, когда пыталась найти свой путь в мире; до того, как появилась на вечеринке, согласилась остаться и приняла решения, определившие мою жизнь.

На протяжении десяти лет я жила там, где самым важным было то, как мужчины воспринимают мою красоту и привлекательность. Ценность женщины заключалась в том, чтобы быть притягательной для мужчин, быть самой сексуальной, самой совершенной, самой доступной. Существовали четкие правила, касавшиеся лица, волос, макияжа, тела, одежды. А поскольку это была Америка Хью Хефнера, это значило быть самой блондинистой и самой худой. Также существовали весьма конкретные правила поведения. Я должна была вести себя определенным образом. Я должна была интересоваться определенными вещами. Я должна была быть покладистой. Уступчивой. Я должна была позволять людям прикасаться ко мне, небрежно, словно я была предметом интерьера. Я и была предметом интерьера. Я должна была возвращаться домой строго в определенное время. Я должна была посещать мероприятия с улыбкой на лице. Я должна была быть доступной во всех отношениях. У меня не было места для собственного мнения или мыслей, поэтому со временем я приучила себя отказываться от них. Я не могла сказать «нет». Точнее, могла, но, если бы я это сделала, мне пришлось бы уйти. Как говорил Хеф, ханжей никто не любит, и я могла сама решать, оставаться мне или уходить. После того как я побыла там некоторое время, выбора у меня уже и не оставалось.

В особняке всегда спрашивали: «Что вы предлагаете?» Это было место, где все делалось по принципу «ты мне, а я тебе». Вся сложность заключалась в том, чтобы держать в памяти все свои сделки. Хитрость заключалась в том, чтобы не отдать слишком много. В этом случае было очень легко проиграть.

Многие женщины приходили и следовали этим правилам в стремлении добиться успеха. Если им удавалось закрепиться в особняке, то, возможно, они могли попасть на разворот. Если они попадут на разворот, то, возможно, смогут пробиться в модельный бизнес. Если они станут моделями, то смогут зарабатывать этим на жизнь. У них действительно был шанс добиться успеха. Я в это верила, все мы в это верили.

И это было не только мнение, которое впаривал нам Хеф. Мир за пределами особняка твердил нам то же самое.

Раньше я верила, что женщины, которые вращались рядом с Хью Хефнером, гламурны и всесильны. Я видела их рядом с ним в эксклюзивных закрытых зонах в клубах и на вечеринках и думала: они, должно быть, большие люди. Должно быть, они действительно важные. Но потом я стала одной из них и увидела, что другие женщины смотрят на меня теми же голодными глазами, полными зависти, что и я, когда мне был двадцать один год.

Мне хотелось сказать им: это не то, что вы думаете.

Я хотела сказать им: идите домой.

Я хотела сказать: бегите отсюда.

В двадцать один год, 31 октября 2008 года, я оказалась на крыльце особняка «Плейбой» с целым автобусом других молодых женщин. Нас трясло от предвкушения, нервов и надежды, мы были словно дети, стучащиеся в двери на Хеллоуин с ведром для конфет, стремясь сорвать самый сладкий куш. Богато украшенная парадная дверь особняка казалась нам дорогой к успеху, местом, где могут осуществиться все наши мечты. Но большинство из нас не подозревали, что внутри нас ждет лабиринт.

И как только ты туда входишь, найти выход становится очень сложно. Так что да, когда-то я дала слово говорить только хорошее.

Но теперь я наконец-то готова рассказать правду.

Глава 1
Хеллоуин в особняке

Куда ни глянь, везде были сексуальные кошечки. Белые кошки, черные кошки, розовые кошки. Были здесь и львы, и гепарды, и пантеры, и даже зебра. Зебру нельзя назвать представителем семейства кошачьих, но она была достаточно сексуальна, чтобы считаться кошечкой.

Среди разнообразных кошечек были и врачи, и медсестры – причем на каждой из них было меньше одежды, чем на предыдущей. Одна из них была одета только в стетоскоп.

Даже в октябре по вечерам в Лос-Анджелесе тепло, но в гараже было гулко и прохладно. Я потирала голые руки, чтобы немного согреться, и переминалась с ноги на ногу – ноги начинали болеть. Я так нервничала, что мне казалось, будто в груди у меня сидит миллион бабочек или дятлов, не знаю. Я попросила у соседней девушки крошечное складное зеркальце, чтобы в тысячный раз проверить свое лицо и волосы.

– Да нормально ты выглядишь! – нетерпеливо выпалила моя новая подруга и тут же выхватила у меня зеркало. Она изучила свое идеально накрашенное лицо и идеально уложенные на пробор черные как смоль волосы, а затем захлопнула зеркало и вздохнула.

– Ну сколько еще ждать-то! – воскликнула она. – Эй, эй ты! – Она крикнула, помахав рукой парню с планшетом, который последние сорок пять минут отбивался от вопросов. – Что там с автобусом-то?

Он не обратил на нее внимания.

Из моей новой подруги Алли получилась очень сексуальная Покахонтас: загорелая, в лифчике пуш-ап из искусственной замши и в юбке с бахромой, болтающейся на бедрах и открывающей плоский, загорелый живот. Никому не пришло в голову, что нам не следовало бы носить костюмы представителей коренной культуры: наряд «принцессы коренных народов Америки» все еще был одним из самых надежных вариантов среди возможных хеллоуинских костюмов, и сексуальность была обязательным условием. На мне был костюм французской горничной (тоже сексуальный). На мне был черно-белый атласный лифчик пуш-ап и низ в тон, маленький черный чокер на шее; ноги были закрыты чулками в сетку на подвязках, которые крепились к чрезвычайно короткой мини-юбке. В таком наряде не нагнуться и поднять что-нибудь, не говоря уже том, чтобы прибрать дом. Мои ноги болели от высоких каблуков – я никогда их не носила. Мне больше нравились балетки или кроссовки, но в такой вечер, как сегодня, нельзя было надевать обувь на плоской подошве.

Вокруг нас с Алли были сексуальные модификации всех хеллоуинских костюмов, которые только можно себе представить. Сексуальные ведьмы. Сексуальные стюардессы. И конечно, кошечки. Были, конечно, и сексуальные зайчики, но это было уж слишком в лоб. Был даже кто-то похожий на сексуального пожарного: обычная девушка в бикини с каской пожарного на голове. Сказать по правде, все может быть сексуальным, если просто снять с себя большую часть одежды.

Я крепко сжимала свой золотой билет на эту вечеринку: распечатку электронного письма, в котором сообщалось, что меня выбрали в качестве гостьи на ежегодную вечеринку Playboy Halloween. Я приготовила билетик, чтобы показать его мужчине с планшетом на случай, если мое имя не окажется в списке. Алли сказала, что бумага мне не нужна, но я хотела быть готовой доказать любому, что я одна из избранных. Я перечитывала приглашение снова и снова, чтобы окончательно убедить себя в этом.

Все были идеально накрашены, идеально надушены, идеально ухожены; куда ни глянь – длинные голые конечности, сверкающие декольте и груди, каждая пара которых была памятником мастерству пластических хирургов. Нас явно отбирали по особенностям наших тел, волос, лиц. У Хью Хефнера был определенный типаж девушек, на которых он любил смотреть, и мы ему полностью соответствовали.

Именно из-за Алли я там и оказалась. Она была моей новой знакомой, но мне хотелось, чтобы мы подружились. Я познакомилась с ней на модельной съемке у одного жуткого местного фотографа в Сан-Диего, она подошла ко мне и завязала разговор. Я была благодарна. Мне всегда хочется знакомиться с людьми, но в тот момент я так стеснялась, аж слова вставали комом в горле, а сердцебиение оглушительно стучало в ушах. Но Алли была разговорчивой; расслабленной и открытой; она сделала все сама и облегчила мне задачу. Когда она рассказала мне о хеллоуинской вечеринке в особняке «Плейбой» и о том, что можно послать свою фотографию и выиграть приглашение, я сначала отмахнулась, мол, меня никогда не выберут – я не подхожу для «Плейбоя».

– Слушай, ты же хочешь стать моделью, так? Ты же мне вроде сама говорила, что хочешь когда-нибудь оказаться на страницах «Плейбоя»? – требовательно спросила она.

Так и было, это были мои слова. Самые красивые женщины в мире снимались в «Плейбое». Их хотел каждый мужчина, а это, как я уже знала в своем зрелом возрасте двадцати одного года, было настоящей властью. Алли продолжала настаивать.

– Так почему бы не попробовать? Что ты теряешь? Это же просто вечеринка! Самое худшее, что может случиться, – тебе просто откажут. Всего делов: отправить фотографию. Дел на секунду.

– Ладно, ладно, хорошо! – ответила я, просто чтобы угомонить ее. – Но меня никогда не выберут. Вот увидишь.

Я вернулась домой и просмотрела свои модельные снимки. Мне нужно было прислать снимок головы до плеч и снимок в полный рост. Я выбрала несколько фото, которые, как мне казалось, выглядели достаточно хорошо. Достаточно горячо и пикантно. Я прикрепила фотографии, вздохнула и нажала кнопку «Отправить».

Как только письмо ушло, я пересмотрела фотографии, и все, что я увидела, были мои недостатки, моя неуклюжесть. Я тут же пожалела об этом, и, хотя кроме меня в своей комнате в маленькой квартире никого не было, я испытывала жгучее чувство стыда и неловкости.

И вот спустя всего пару часов пришло приглашение. К нему прилагались инструкции, как одеться и как добраться до парковки Калифорнийского университета. Я перечитывала письмо и только на третий раз до меня дошло: меня взяли! Это был шок, но шок приятный. И было что-то еще более глубокое, словно каждый раз, когда я думала о том, что кто-то посмотрел мои фотографии и выбрал меня, в моем сердце загорался маленький огонечек счастья. Несмотря на все мои недостатки, они выбрали меня из черт знает какого количества других претенденток. Это было восхитительно.

Однако на парковке, в окружении такого количества похожих на меня девушек, только выглядящих, на мой взгляд, лучше, я начала чувствовать себя не так уж восхитительно. Никто, кроме меня, не выглядел так неуверенно. В том, как они позировали, смеялись и осыпали друг друга головокружительными комплиментами.

Я смотрела, как одна сексуальная Белоснежка здоровалась с другой.

– Какая ты красоточка!

– Нет, ты!

Истощив свой разговор, каждая из девушек развернулась и обнялась со своими друзьями. Все были красивы, все были уверены в себе. Я же чувствовала себя самозванкой, причем самозванкой в костюме, что, как мне казалось, было еще хуже.

Я не знала, какого черта я делала в этом гараже, но когда я повернулась к Алли, чтобы предупредить ее, что собираюсь уходить, парень с планшетом пробрался в толпу и начал кричать.

– Что-о-о? – крикнула одна девушка.

– Ч-ш-ш-ш! – шикнула Алли.

– Расходитесь по домам! – крикнул парень. – Автобуса не будет. Сегодня шаттл больше не ходит. Все идите домой.

У меня засосало под ложечкой, хотя я только что вроде как собиралась уходить. Я два с половиной часа потратила на дорогу, чтобы попасть на эту вечеринку, и от мысли о том, чтобы сесть в машину и ехать домой еще два с половиной часа, у меня внутри все падало. По пути сюда я чувствовала себя сексуальной, а сейчас мне было просто грустно. Для меня всегда существовала тонкая грань между этими двумя вещами.

Он начал отгонять нас. Девушки охали и возмущались. Некоторые из них освистывали парня с планшетом. Большая группа откололась от всех и направилась прочь, смеясь и выбирая вслух, в какой бар они могут пойти. Ночь еще только начиналась. Полагая, что мы тоже уходим, я развернулась, чтобы вернуться к машине, но Алли схватила меня за руку.

– Ну уж нет, – сказала она. – Мы не уйдем.

– Но…

– Мы идем на вечеринку!

Я вздохнула, но промолчала. Через несколько минут девушки, которые отказывались уходить, радостно закричали, когда за углом показался свет фар, с шумом подъехал автобус и распахнул двери.

– Ладно, садитесь, – устало сказал парень с клипбордом. – Видимо, вам сегодня повезло.

Я же не чувствовала какого-то особенного везения. На самом деле казалось, что все идет как-то не так. Я училась в колледже, но не была уверена, что иду в верном направлении. Я поступила в Государственный университет Сан-Диего и выбрала специальность психолога. Я нашла отличную квартиру недалеко от кампуса, большую, светлую и c видом на железнодорожные пути. Шум поездов мне не мешал – мне нравилось думать о людях, которые приезжают и уезжают или просто проносятся через город, направляясь в лучшие места.

Квартира была мне не по карману, поэтому я дала объявление о поиске соседа. Пришел еще один студент, парень по имени Роб, который работал в сетевом ресторане неподалеку. Он вполне подходил на роль соседа, у него была постоянная работа, и он показался мне надежным, веселым и безопасным – этакий придурковатый футболист. Однажды ночью мы пошли по барам, и я проснулась в нашей квартире: он лежал на мне, его тело было как мешок картошки, а своим ртом он искал мой. Я отпихнула его, откатилась в сторону, заползла в свою спальню и захлопнула дверь. Я была рада, что вовремя остановила его, но в то же время чувствовала себя очень глупо из-за того, что втянула себя в такую ситуацию, доверившись кому-то и перебрав с алкоголем. Я и пить-то особо не любила, выпивала редко, поэтому мне было достаточно крышечку понюхать. Со мной такое было не в первый раз, однако только в этот раз мне повезло. Каждый раз, когда это случалось, я всегда задавалась вопросом, что я сделала не так, какой сигнал я дала, что заставило мужчин думать, что залезть на меня, пока я в отключке, – это нормально.

И ни разу я не задавалась вопросом, что же было не так с парнями, которые себя так вели.

В школе у меня был знакомый, которого почему-то прозвали Спутник и которого я тоже считала своим другом. Он был частью команды, которая гонялась на своих машинах по темным автострадам и обочинам Сан-Диего, переезжая на новое место каждый раз, когда их ловили копы. Мы с другими девчонками тусовались с ними – наверное, потому, что они казались мне модными и крутыми. Однажды ночью я ехала с ним, и каким-то образом мы оказались одни в его машине, вдвоем. Он припарковался в каком-то отдаленном месте и сильно прижался ко мне.

Он никогда не казался мне привлекательным – одевался как рейвер, в мешковатые джинсы, а его бритая голова придавала ему какой-то злобный, подлый вид. Он показался мне человеком, у которого нет ни морали, ни доброты. Он лихачил за рулем и в принципе делал все, что хотел.

А в тот вечер он хотел заняться со мной сексом. Я пыталась отшутиться, оттолкнуть его, но он был груб и силой удерживал меня. Когда он вошел в меня, я прекратила попытки остановить его. Я позволила этому случиться. Я притворилась, что все было в порядке. Я думала: если я не буду брыкаться, все закончится быстрее.

Я не хотела, чтобы это стало изнасилованием. Если бы это был всего лишь «плохой секс», я могла бы просто отмахнуться от этого и жить дальше.

Но, похоже, так было всегда, и меня бесило то, как легко секс может быть использован против тебя. Что бы ни происходило в сексе, я хотела быть у руля. Я хотела, чтобы это было моим решением, моим выбором. Но, судя по всему, мне такой выбор редко выпадал.

На следующий день я выгнала соседа Роба, который забыл, в какой комнате его кровать. Я переехала к маме, потому что не могла позволить себе снимать квартиру одной.

Мама жила в маленькой и темной квартире, и мне начало казаться, что моя жизнь была маленькой и темной. Чем я занималась? На самом деле я не хотела быть психологом. Я пыталась пробиться в модели, но у меня ничего не получалось. Лучшая работа, которая мне подвернулась, это играть Джи Ай Джейн³ на выставке комиксов. Что-то в этом было такое, что мне очень нравилось, – Джи Ай Джейн была такой крутышкой. Было прикольно притвориться на один день кем-то, кто мог бы целую комнату выстроить по стойке смирно.

Я была в смятении. На занятиях у меня случилась паническая атака – возможно, потому, что темой была смерть и загробная жизнь. Я начала думать о своем отце, который провел последние минуты своей жизни лежа на больничной койке, и вдруг перед моим мысленным взором возникли темные, потрескавшиеся стены, мое дыхание участилось, и мне показалось, что меня вырвет прямо на пол посреди урока. Мне удалось выйти, не привлекая лишнего внимания, но я чувствовала, что постоянно нахожусь на грани очередной панической атаки. На сердце было тяжело, я чувствовала усталость. Я слишком много думала о Вселенной и о том, как ничтожно малы люди – как ничтожно мала я сама. Я начинала думать о том, что мы все просто застряли на этом каменном космическом шарике, вращаясь в небытии, и чувствовала, как надо мной смыкается черная тьма.

Одеваясь, чтобы пойти на вечеринку в особняк «Плейбоя», я каждой клеточкой своего тела чувствовала, что вот-вот случится паническая атака, но я знала, что это было скорее волнение, чем паника. Мне хотелось на время забыть о своей жизни. Я была в предвкушении. Мне хотелось провести всего одну ночь в атмосфере чистого веселья, сбежать из своей скучной жизни, хотелось, чтобы меня ослепили великолепием легендарной вечеринки. Я уже нервничала, а мама, которая ходила за мной по пятам, пока я готовилась к выходу, комментируя мой наряд, мои туфли, мой макияж, мою прическу, не очень-то помогала справиться с тревогой.

– Кудри выпрямятся, – сказала она, распушив мои волосы и окинув меня критическим взглядом. – А получше помады-то не нашлось?

Я видела, что ей тоже хотелось бы пойти со мной туда. Мама для своего возраста выглядела великолепно – она усердно над этим трудилась, – но дни ее плейбоевских вечеринок остались давно в прошлом.

– Что ж, – сказала она с тоскливым вздохом, – думаю, ты скоро увидишь, как живут они.

Полторы мили, которые мы ехали от парковки Калифорнийского университета до Холмби-Хиллз, показались вечностью, но наконец шаттл подъехал к железным воротам с решеткой. «Чаринг-Кросс-роуд» звучало изысканно, но в то же время как-то по-британски, словно сказочное место, куда Гарри Поттер мог бы заглянуть по дороге в свой Хогвартс. Вокруг участка тянулась высокая вечнозеленая живая изгородь. Все выглядело как любой другой безумно дорогой дом в Беверли-Хиллз, но это был Холмби-Хиллз, суперэлитный анклав, на фоне которого Беверли-Хиллз выглядел как пригородное гетто. Но, когда ворота распахнулись, моего хладнокровия не хватило, чтобы не задохнуться от восторга. Мне показалось, что мы прошли через портал и попали в другую вселенную.

Прожекторы выстроились вдоль длинной извилистой дороги, и по мере нашего приближения раздавался низкий, волнующий гул басов; большой желтый дорожный знак, приютившийся в живой изгороди, гласил: PLAYMATES AT PLAY⁴. И вот наконец мы увидели особняк, что вырисовывался в темном ночном небе, до мельчайших деталей похожий на сказочный замок, окруженный высокими вечнозелеными деревьями и секвойями.

Если бы Хогвартс выбирал себе сексуальный наряд на Хеллоуин, он бы оделся как особняк «Плейбоя».

Мы с Алли посмотрели друг на друга и театральным шепотом заорали друг на друга – я не могла поверить, что мы действительно здесь. Я вспомнила, как впервые увидела журнал «Плейбой» в кабинете отчима, когда училась в средней школе. Он лежал на полке вместе с книгами по недвижимости и прочими важными вещами. Журнал пах запретным плодом. Что-то, что нельзя трогать, при этом сексуальное, порочное, развратное, выходящее за рамки дозволенного, но при этом пусть и негласно, но допустимое. В юности я открывала этот журнал и думала: «Вот они, самые красивые женщины в мире. Все мужчины хотят их. Они такие всесильные». Я видела интервью Хью Хефнера, в котором он сказал: «Логотип с кроликом Playboy соперничает по популярности с логотипом Coca-Cola», и казалось, что так оно и было. «Плейбой» был империей, неприкасаемой и непобедимой, а эти женщины были знаменитостями, смотревшими со страниц журнала так, словно им принадлежал весь мир.

Шаттл остановился на круговом проезде. Женщины, одетые только в краску для тела, держали подносы с напитками чуть ниже груди, как бы предлагая прибывающим гостям ассортимент всевозможных угощений. Мы вышли из шаттла прямо перед громадной входной дверью в готическом стиле. Внутри вечеринка кипела светом, музыкой, жизнью и энергией.

– Послушай, – шепнула Алли мне на ухо, когда мы, спотыкаясь, вышли из шаттла и подошли к дому. – Сегодня не время быть робкой или застенчивой, поняла? Мы пойдем туда и будем веселиться. Нас ждет самая потрясающая ночь в нашей жизни!

Я согласно кивнула. Если эта ночь будет лучшей в моей жизни, то я буду ей наслаждаться. Я могла быть уверенной в себе, веселой и сексуальной. Могла бы. Или хотя бы убедительно притворяться, пока само не пойдет.

Она взяла меня за руку, и мы ринулись туда.

Куда бы мы ни пошли, везде стояли столы с изумительной едой, бокалы с искрящимся шампанским, миски с конфетами. Официанты пробирались сквозь толпу с подносами; кругом звучала танцевальная музыка. На высоких платформах танцевали женщины, чьи тела были искусно расписаны краской с металлическим глянцем, их обнаженные тела мерцали. Один из дворецких держал под руку обезьянку; гости останавливались, чтобы погладить ее по мягкой крошечной головке.

Мы бродили вокруг в благоговении, чувствуя себя детьми из «Чарли и шоколадной фабрики», впервые попавшими в волшебную страну Вилли Вонки с леденцовыми цветами и шоколадными реками. Я ходила с открытым ртом, но я ничего не могла с собой поделать. Невозможно было изображать невозмутимость или вести себя так, будто это не что иное, как настоящий фантастический мир.

Сам особняк был открыт для гостей – можно было идти куда угодно, только не наверх. Я вцепилась в руку Алли, а она, словно буксир, тащила меня из комнаты в комнату, пока я просто смотрела, пытаясь впитать все это в себя: на этой стене висел Пикассо, на другой – Джексон Поллок. Там была голова Франкенштейна, которую я посчитала всего лишь украшением на Хеллоуин, но все остальное – от богатых бархатных диванов до сверкающих люстр – было роскошным и экстравагантным. Алли взяла нам с подноса по прозрачному пластиковому бокалу шампанского и протянула один мне; я сделала один яркий, сладкий глоток, затем еще один. Алкоголь помог унять панику, и, осушив один бокал, я быстро взяла другой. Я собиралась стать такой же, как это шампанское, – яркой и игривой, настоящей душой вечеринки.

Мы закончили экскурсию по дому и вышли на улицу, где пышные зеленые лужайки, казалось, тянулись бесконечно. Мы прошли через большие цирковые шатры, сверкающие огнями, и спустились к бассейну, где была самая плотная толчея. Люди толпились у бархатного каната, отгораживающего ряд беседок у бассейна.

Мы по-журавлиному повернули головы, чтобы осмотреться.

Все беседки были полны важных мужчин – возможно, знаменитостей, хотя я никого сразу не узнала.

В каждой беседке было полно красивых, сексуальных хохотушек – они пили и разглядывали толпу, беззастенчиво охмуряли мужчин. Самая большая беседка в центре была отгорожена от остальных – все было заставлено диванами, креслами, столами, напитками и мерцающими свечами, но внутри никого не было.

И тут в воздухе что-то изменилось, запахло электричеством, словно перед грозой, – все в толпе зароптали и стали смотреть в сторону особняка. Посмотрели и мы. Группа людей спускалась с холма, и, должно быть, они были важными персонами, потому что толпа хлынула к ним, как волна, когда они направились к кабинкам.

Народ принялся кричать и аплодировать, но мне уже было не видно, так как толпа становилась все гуще.

Алли схватила меня за руку и потянула. «Погнали!» – сказала она и протиснулась сквозь массу тел к краю бархатного каната неподалеку от большой кабинки. Там уже не было пусто. Там сидел Хью Хефнер с двумя близняшками. За ними толпились охранники и еще больше женщин.

Я замерла, ошеломленная – никогда до этого я не была так близко к знаменитости.

И тут Алли начала махать рукой.

Она перегнулась через канат и начала неистово размахивать руками, подпрыгивая вверх и вниз. На меня накатила паника: что она там творит? Я покраснела от стыда и уже собиралась сказать ей, чтобы она прекратила, как вдруг он заметил ее выкрутасы.

Он посмотрел на нее. А потом его взгляд упал на меня.

Я замерла. Все мое тело похолодело, когда он оглядел меня с ног до головы. Он указал на меня и поманил пальцем. Я видела, как его губы артикулируют слова:

Ты.

Давай сюда.

Этот миг – я у бархатного каната, он смотрит на меня, и все вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, – казалось, растянулся на целую вечность, словно в замедленной съемке.

Когда я стояла в густой толпе людей, время замерло: на долю секунды его взгляд мог бы скользнуть по мне на пути к какой-нибудь другой девушке, и моя жизнь продолжила бы идти своим чередом. Однако на этой развилке я свернула в другую сторону: он указал на меня, и его охранники увидели, что он чего-то хочет. Кого-то.

Охранники двинулись ко мне. Толпа зашумела. Кто-то отстегнул веревку, и я почувствовала, как двигаюсь, словно меня несет конвейер. Я попробовала потянуть за собой Алли, но охрана, должно быть, отрезала ее. Минуту назад все было логично – как в зоопарке, я стояла снаружи вольера и смотрела внутрь, а правила оставались правилами: вы остаетесь здесь, а животные – там. А теперь я внезапно оказалась прямо в вольере с тиграми. Одна.

Сексуальная кошечка, вероятно по приказу охранника, освободила место рядом с Ним и пересела на диван, и вдруг я оказалась рядом с Хью Хефнером, и он улыбнулся мне – не со страницы журнала или с экрана телевизора, а наяву. С легким загаром, серебристыми волосами, в темно-красном шелковом халате, он казался кинозвездой из другой эпохи. От него пахло каким-то старомодным одеколоном. Он пожал мою руку своей теплой рукой и улыбнулся очаровательной и автоматической улыбкой. По другую сторону от него сидели два сексуальных ангела-близнеца в одинаковых белых чулках в сеточку с подвязками, похожими на мои, прикрепленными к коротким пушистым белым юбкам. Вместо нимбов у каждой из них были диадемы.

Даже в сексуальных костюмах и с полным макияжем они выглядели слишком юными для вечеринки «Плейбой».

Я сидела молча, а в моей голове за яркой улыбкой бушевал настоящий шторм беспокойства. Я знала, что у меня есть всего лишь краткий миг, чтобы произвести на него впечатление. Я уже чувствовала, что его внимание непостоянно, что оно задерживается на мне лишь на короткий миг, а затем переключается на что-то другое, как колибри, которая ищет сладкий нектар. Он поздоровался, спросил меня о чем-то, и мне пришлось включить свой мозг. Отвечай же! Говори!

– Я учусь, – выдавила я из себя.

– Чем вы занимаетесь?

– Я изучаю психологию в государственном университете Сан-Диего.

– О, я изучал психологию в Университете Иллинойса, – сказал он и начал вспоминать свои студенческие годы.

Я с трудом могла воспринимать то, что он говорил. Мой разум все время вопил: «Ты разговариваешь с Хью Хефнером!»

Я заметил, что близняшки, сидящие за его плечом, смотрят на меня, но их тела расположены под углом друг к другу, они переговариваются и смеются. Одна из них – я не могла их различить – небрежно положила руку ему на шею. Бросив беглый взгляд на мой наряд, они обе с презрением отвернулись. Их холодные повадки все же не могли скрыть яростную собственническую натуру, и близняшки казались слегка опасными. Они были похожи на молодых тигриц, которые защищают свою территорию. Они были похожи почти на всех девушек, которые учились со мной в школе. Они и выглядели как школьницы.

Была еще одна девушка примерно моего возраста, она держалась чуть поодаль и пересмеивалась с сексуальной кошечкой. В ней было что-то такое, что заставило меня успокоиться: на ней был костюм, очень похожий на мой, только розовый и больше смахивающий на Бо Пип из «Истории игрушек». Она носила длинные светлые волосы в стиле 1970-х годов, с пробором по центру, рассыпавшиеся по плечам. Когда Хеф отвернулся от меня, чтобы поговорить с кем-то еще, она наклонилась ко мне.

– Привет, – сказала она низким голосом. – Меня зовут Эмбер.

– А меня Кристал.

– Так приятно, что я не одна тут новенькая!

Я была в замешательстве, потому что только что видела, как они все вошли в кабинку.

– Как давно ты здесь?

– Да я только что приехала, – сказала она. – Познакомилась со всеми вчера вечером. Я была на вечеринке Адама Кароллы, и они спросили, не хочу ли еще потусить.

Она не звучала так, будто хвалилась знакомством со знаменитостью или намекала на то, что она лучше меня. В ее голосе звучало такое же недоумение, как и у меня.

Она жила в особняке на день дольше, чем я. На один день больше тусила с Хью Хефнером так, словно это было чем-то обычным.

Мне полегчало. Мы обе были немного не в своей тарелке и чувствовали себя неуверенно. Это было похоже на танцы в младших классах, когда ты вдруг не можешь вспомнить, как держать руки или двигать ногами, и все кажется неловким. У нас обоих был явный синдром самозванца – мы словно смотрелись в зеркало. Я немного расслабилась. Я выпила еще шампанского, забыв о том, что на самом деле не люблю пить, потому что меня быстро ушатывает. Близнецы представились Кариссой и Кристиной Шеннон. Хеф кивнул им:

– Познакомьтесь, это Кристал.

От его приказного тона они вскочили по стойке «смирно». И заулыбались мне фальшивой улыбкой, которую я уже много раз замечала у других девушек.

Но я улыбалась в ответ, стараясь отплатить им искренностью. Я хотела им понравиться. Я хотела понравиться всем.

– Очень приятно познакомиться, – сказала я. Хеф одобрительно кивнул.

В беседке нас окружила толпа девушек. Охрана выхватывала их из толпы одну за другой, и я не расслышала, о чем меня спрашивали близняшки, так что они обе склонились над коленями Хефа, чтобы переспросить. Я просто кивнула, потому что и правда ничего не слышала, и тогда Карисса, а может, Кристина, протянула руку, чтобы пощупать мою грудь. Она покачала ее в ладони, словно взвешивала мясо или проверяла продукт на спелость. Хеф одобрительно смотрел вниз, поэтому я просто рассмеялась и слегка отодвинулась от ее руки. Девушки откинулись назад и начали перешептываться друг с другом.

– Ну что ж, – сказал Хеф, обернувшись ко мне. – На остаток ночи у нас запланированы всякие развлечения. Если хочешь остаться, мы найдем тебе спальню.

– Я здесь с подругой… – ответила я.

Он посмотрел вниз по канату в сторону Алли, слегка нахмурился и покачал головой. Нет. Не сойдет.

Я взглянула на Алли, которая все еще стояла за канатом. Она с кем-то болтала, но каждые несколько секунд бросала на меня взгляд. Я улыбнулась, помахала ей рукой и пожала плечами. Она не улыбнулась в ответ, а потом отвернулась.

Именно благодаря ей я оказалась на этой вечеринке, в этой кабинке, разговаривала с этим знаменитым мужчиной, который по непонятным причинам был явно мной заинтересован. Без ее напористости меня бы здесь не было. Тогда я еще не знала, что отделять девушек от их друзей и спутников было частью его плана. Но какая-то часть меня нутром чуяла, что Хеф совсем не ищет напористости. Когда я росла, я училась другому. Например, как стать невидимкой. Быть вежливой. Вписываться в общество. Плыть по течению. Выяснить, у кого больше власти, и делать то, что они хотят. Быть тем, кто им нужен. Я еще не знала Хью Хефнера, но инстинктивно понимала, что ему больше нравится, когда женщины беспомощны. Я могла бы поговорить с ним о юнгианском анализе или Уильяме Джеймсе, но его не интересовали мои мысли.

– Мы собираемся вернуться в дом, – снова сказал Хеф, на этот раз кивнув и Эмбер, и мне.

Когда он встал, мы все тоже встали.

Близняшки Шеннон встали прямо за ним. Мы с Эмбер улыбнулись друг другу и последовали за ним. Я снова оглянулась в поисках Алли, но ее уже не было видно. Я не знала, что меня там ждет, но меня охватывало приятное волнение. Видя, как все русалки и ведьмы с завистью смотрят, как мы идем к дому, я чувствовала себя избранной. Я чувствовала себя такой красивой и особенной, как никогда прежде. Если Хью Хефнер говорил подойти к дому, я шла к нему. Мы с Эмбер следовали за ним, как спутники, пойманные гравитационным полем большой планеты. Мне казалось, что я не смогла бы уйти, даже если бы попыталась. Этот человек был таким знаменитым и таким могущественным, и я никогда не сталкивалась ни с чем подобным, ни с кем-то, похожим на него. Люди обращались к нему, пытались дотронуться до него. Его сила была ошеломляющей. Я не могла объяснить ее. Я могла только следовать за ним.

Когда мы подошли к дому, охрана освободила нам дорогу.

Я знала, что имя Хью Хефнера является синонимом роскоши и гламура, сексуальной раскованности и излишеств. Он был человеком, который решал, какие женщины самые сексуальные, самые желанные, а затем помещал их на обложку своего журнала, чтобы мужчины всего мира могли ими наслаждаться. «Плейбой» – это то, частью чего я мечтала стать, – как и каждая начинающая модель, я мечтала попасть на страницы. Этот человек был стражем ворот в тот мир, и он выбрал меня. Из всех сексуальных французских горничных – а их там были сотни – Хью Хефнер выбрал меня.

Мы вошли в дом, и близнецы Шеннон начали подниматься по изогнутой лестнице с красным ковром впереди меня. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как моя и без того короткая юбка сползает еще ниже, на самые бедра. Эмбер шла позади меня, а Хеф, остановившись, чтобы поговорить с персоналом, шел последним – возможно, чтобы убедиться, что никто не сбежит. А может, ему просто нравился вид. Мы все были в микроюбках, в облегающих стрингах или вообще без них, и я знаю, что, когда я поднималась по лестнице, мне в лицо смотрела голая задница Кариссы. А может, это была Кристинина задница. Я знала, что мы направляемся в его спальню и что дальше, скорее всего, начнется дичь и угар, но я не думала о сексе.

Шампанского я выпила много, но пьяной себя не чувствовала. Я чувствовала себя трезвой и словно парила над землей. Все вокруг было в золоте и мерцало, я подумала, что именно этого ощущения мне не хватало всю жизнь. Я не волновалась, не планировала, не готовила себя заранее к разочарованию и не ждала, что подо мной вот-вот провалится земля. Я не чувствовала неловкости, не чувствовала, что я не на своем месте. Я чувствовала себя опьяненной этой новой, загадочной, захватывающей версией моей жизни и всеми возможностями, которые ждали меня на вершине этой лестницы.

Несколько часов назад я притворялась сексуальной, уверенной в себе и веселой, а теперь по-настоящему ощущала себя такой – и даже больше.

Я была избранной.

Глава 2
Первая кровь

Я помню, что, когда мне было девять лет, меня первый раз потрогал мужчина без моего согласия.

Мои родители часто выбирались в город по вечерам – они любили наряжаться и быть в обществе. Им нравилась ночная жизнь и тусовки, которые ей сопутствовали. Уставший ребенок – убийца вечеринок, поэтому они сбрасывали меня ближайшему из тех, кто мог за мной присмотреть. Иногда это была женщина с соседней улицы – сестра музыканта из группы Grateful Dead, которая рассказывала мне длинные, замысловатые истории о своей жизни, которые никогда не заканчивались той моралью или уроком, которые она хотела до меня донести. В другие разы это был отец-одиночка, который тоже жил на нашей улице. У него была четырнадцатилетняя дочь, и, хотя я не знаю, что могло быть общего у меня с подростком, в ней было что-то, что привлекло меня, и мы подружились.

Она была настороженной и загадочной, будто знала то, чего не знала я, и в то время мне казалось, что именно это и значит быть подростком. Она много красилась и всегда казалась мне немного опасной, хотя у меня не было никаких видимых причин так думать, и еще она была очень милой, хотя и немного замкнутой. Даже в девять лет я чувствовала, что у нее есть секреты. И если стоял выбор, куда пойти, пока родителей нет дома, я выбирала идти к ней.

У них дома не было свободной кровати, поэтому, когда они сидели со мной, я спала на полу. Однажды ночью я спала лицом вниз, положив голову на диванную подушку, когда почувствовала, что чьи-то руки гладят меня по спине. Я резко проснулась и краем глаза увидела, что надо мной склонился отец моей подруги. Его руки массировали мою спину сквозь тонкую полиэстеровую пижаму, и я замерла. Я быстро закрыла глаза и притворилась спящей. Он слегка толкнул меня и стал еще сильнее тереть спину, пытаясь разбудить. Я плотнее зажмурила глаза и подумала, что, если притворюсь спящей, он уйдет. Он перестанет прикасаться ко мне, месить мою плоть, словно я была глиной для лепки. После этого я мало что помню, поэтому мысленно говорю себе, что это сработало и он ушел. Я говорю себе, что он перестал меня трогать, ушел в свою комнату и понял, что девятилетним девочкам не нужен массаж посреди ночи.

Утром я не могла взглянуть на свою подругу, а она не смотрела на меня. Я пошла домой и ни слова не сказала. Вскоре после этого в доме родителей появилась полиция, чтобы расспросить их.

Они узнали, что этот отец растлевает свою дочь, и спросили, не рассказывала ли я им что-нибудь о нем. Когда они спросили меня, случилось ли что-нибудь или говорила ли она мне что-нибудь, я растерялась и испугалась. Мне было стыдно за ту ночь, когда он терся о мою кожу, поэтому я покачала головой. «Нет, – повторяла я снова и снова. – Нет, вообще ничего».

Иногда я думаю о той девушке, с ее слишком юным лицом в полном макияже и взглядом, в котором читались и затравленность, и полное отсутствие покоя. У меня нет слов, чтобы дать название этому взгляду, но с тех пор я видела такой же взгляд на лицах девушек, которых встречала на своих первых выступлениях в качестве модели, в клубах и на вечеринках в особняке «Плейбой».

Я видела тот же взгляд в зеркале.

Моя семья всегда искала своих людей, свой круг, к которому хотелось бы принадлежать. Мы всегда пытались ухватить свой кусочек американской мечты. Дом, красивая блестящая машина, деньги в банке. Успех, стабильность, отсутствие нужды переживать о том, где взять следующую зарплату или как оплатить счета. Мои родители всегда старались обеспечить себя всем необходимым, но при этом мечты их были амбициознее. Они мечтали о славе, богатстве и о том, чтобы наше имя светилось на рекламном щите: фамилия «ХАРРИС» в ярких лампочках, церемония открытия.

Мой отец, Рэй Харрис, был певцом. У него был прекрасный голос. В моих самых ранних воспоминаниях он стоит на сцене в темном, прокуренном клубе, с гитарой в ореоле света. Он поет с улыбкой на лице, его голос ровный, низкий и уверенный. Его волнистые темные волосы длинные, только зачесаны на плечи, а одет он в бледно-голубой костюм и блестящие туфли. Костюма много, но он справляется с ним. Он вообще все может.

Рэй и Ли – моя мама – познакомились в Англии в начале семидесятых. Когда они познакомились, моей маме было всего двадцать лет, но она уже была разведена и у нее было двое маленьких девочек. Первого ребенка она родила в шестнадцать, второго – через пару лет. Она и сама была еще ребенком. К тому времени, когда она встретила Рэя, очаровательного молодого музыканта с мозолями на пальцах от гитары, она уже сбежала от, как оказалось, жестокого брака и на руках у нее уже был младенец и четырехлетний ребенок. Но несмотря на все пережитое, она была красива и жизнерадостна, как английская Голди Хоун, со светлыми волосами и бодрым, энергичным характером. Отец и мама полюбили друг друга и объединились, чтобы усердно работать и создать лучшую жизнь для семьи.

В 1981 году они прилетели в Калифорнию без обратного билета. Ни у кого из них не было грин-карты. Они были эмигрантами без документов, приехавшими по гостевым визам. Они взяли с собой моих сводных сестер, пару чемоданов и мечту моего отца стать певцом. У них не было ничего, кроме этой мечты, и они цеплялись за нее.

Они никого не знали в Калифорнии, да и вообще в Америке. Они поселились в мотеле на окраине Лос-Анджелеса. Прямо через дорогу стояло маленькое приземистое здание с вывеской: «ВХОД ДЛЯ ЛИЦ СТАРШЕ 21 ГОДА». Решив, что это бар, мой отец отправился туда, чтобы узнать, можно ли там найти работу. Он разыскал владельца и спросил, выступают ли они когда-нибудь с живой музыкой.

– Нет, – ответил хозяин.

– А вы не думали о том, чтобы устроить концерт? – спросил мой отец. – Может, кому-то из гостей понравится.

– Нет.

Мой отец упорствовал. Он сказал, что споет бесплатно. Он перечислил все преимущества живой музыки: люди могут задерживаться дольше, возможно, купят больше напитков. Он предложил приехать в спокойный вечер и сыграть пару мелодий; что он терял? В конце концов владелец пожал плечами.

– Ладно, – сказал он. – Вперед, ни в чем себе не отказывай.

Мой отец вернулся в следующий понедельник, как они и договаривались, – в самый тихий вечер. Когда он начал настраивать микрофон и гитару, хозяин на минуту застыл в замешательстве.

– А-а-а-а, – сказал он наконец. – Я и забыл, что вы придете. – Он отвернулся и продолжил полировать бокалы.

С этого момента история, которую я сотни раз слышала в детстве, получила счастливый конец: мой отец начал петь, и бар засверкал. Людям это понравилось. Они приходили и оставались. Мой отец был притягательным, уверенным в себе исполнителем – в детстве он часами сидел в своей комнате, самостоятельно учился играть, репетировал, пока не довел свое исполнение до совершенства. Несмотря на то что в детстве он был очень застенчивым, музыка придала ему уверенности, и он ни разу в жизни не боялся сцены. Он выходил на сцену и покорял зал. Конечно, меня тогда еще не было, но я представляю себе эту сцену ясно как божий день: маленький придорожный бар, который полностью преобразился благодаря магии Рэя Харриса.

В конце вечера владелец подошел к моему отцу.

– Ты будешь петь по четвергам, пятницам и субботам, а в остальное время – управлять баром. – Он протянул ключ. – Не забудь все закрыть, когда уходишь.

Рэй пользовался большим успехом, и однажды вечером, несколько недель спустя, ворчливый владелец бара из любопытства спросил моего отца, где он живет с молодой женой и двумя маленькими девочками.

– В мотеле через дорогу, – ответил он.

– Пойдемте со мной, – сказал хозяин.

Он привел его в квартиру дальше по дороге и заплатил за первый и последний месяц. Квартира была не очень большой, но это было лучше, чем номер в мотеле. Наконец-то моим родителям повезло. Они получили крошечную, малюсенькую, но возможность закрепиться на теплой калифорнийской земле, в музыкальной индустрии (пусть и шабашками). Хотелось бы, чтобы дальше история развивалась так, как в классическом голливудском сюжете: один успех за другим. Но реальная жизнь сложнее: там есть повороты и неожиданные неудачи, там есть мосты, которые рушатся под тобой, и дороги, которые превращаются в тупики.

Когда эта возможность закончилась – они никогда не рассказывают эту часть истории, – мои родители стали давать один концерт за другим в Калифорнии и на Юго-Западе США. Я родилась в Лейк-Хавасу-Сити, штат Аризона, в 1986 году – место, которое я не помню, потому что мы быстро покинули его, как и многие другие места. У моих родителей постоянно возникали новые идеи, новые планы, новые потенциальные возможности начать жить лучшей жизнью. Они без колебаний переезжали ради следующей возможности. Движение – это прогресс, а прогресс – это хорошо. Если вы хотели добиться успеха, то должны были ухватиться за следующую перекладину и подтянуться, пусть даже это означало отказаться от всего. Они идеализировали деньги и славу, возможно даже слишком сильно. Вот что такое успех. И они никогда не прекращали за ним гнаться. У моего отца была большая, заоблачная мечта о творческом успехе, да, но на самом деле за мечтой и успехом стояла простая цель: они хотели обеспечить безопасность нашей семьи.

Рэй и Ли хотели остаться в Америке, но моя бабушка заболела, а после ее смерти у отца появилась возможность приобрести паб в Англии. Он находился в Вест-Бромвиче, небольшом базарном городке недалеко от Бирмингема, в районе, известном как Black Country⁵ из-за того, что под городом находились залежи угля. Этот регион жил на угле: шахты, литейные заводы, сталелитейные фабрики. Паб назывался Ye Olde Rose and Crown и существовал с 1800-х годов. Это была типичная английская таверна, или «свободный дом», как гласила вывеска, – он выглядел как уютный домик снаружи и как уютный домик внутри. В главном зале паба было тесно от столов и стульев, стеклянных пепельниц и уютных приставных столиков с лампами не в тон, светящимися неоновыми вывесками с надписями «Кока-кола» и «Гиннесс». Там был бильярдный стол и уголок, отведенный для живой музыки, с низкой сценой и электрическим щитом, закрепленным на стене. Мой отец поднимался туда и играл на своей великолепной голубой гитаре, а люди толпились, чтобы послушать его.

Я выросла в этом пабе. Будучи ребенком, я спала в своей кроватке наверху, в то время как оба моих родителя работали в баре внизу; с радионяней на максимальной громкости на барной стойке, чтобы они могли услышать сквозь шум паба мои крики, если я проснусь. Иногда они слышали бормотание по радионяне, которое определенно не было детским лепетом. Мама мчалась наверх, чтобы проверить, нет ли кого-то в комнате со мной, но я была одна, в безопасности в своей кроватке, уложенная так же, как она меня оставила. У моего отца была такая шуточка с голосами. Он говорил, что это просто пара дружелюбных старых призраков, которых он называл Арт и Милдред.

– А, Ли, это просто Арт и Милдред, – говорил он моей маме, когда она брала радионяню и прижимала ее к уху. – Не волнуйся, крошка.

Все считали, что в пабе водятся привидения: в подвале, рядом с бочонками и ненужной стеклянной посудой, стояли длинные цилиндрические емкости, врезанные в стены и облицованные белым кирпичом. Сотни лет назад, очевидно, их использовали для хранения тел и поддержания их в холоде, когда в городе умирали люди. Возможно, здесь водились привидения, а может, это было старое здание со старой проводкой – часто лампочки над бильярдным столом мерцали и перегорали.

– Опять Арт и Милдред, – говорил мой отец. Затем он окрикивал их, прося снова зажечь свет. Иногда они соглашались.

Моим родителям, похоже, нравилось управлять пабом, но они по-прежнему мечтали о Калифорнии. Они много говорили о том, что будет дальше. На горизонте всегда маячило что-то больше и лучше. Я быстро поняла, что большим и лучшим, чем это место, была Америка, и в частности Калифорния, где могла по-настоящему развиться музыкальная карьера моего отца. В Англии часто шли дожди и все время было холодно. В школу я ходила в толстых свитерах и дождевике, а в детский сад шла сама, без помощи, под дождем, думая о Калифорнии, этом сказочном, волшебном месте, о котором рассказывали мои родители, где греет солнце, водятся деньги и возможности. Почти каждый день во время прогулки я проходила мимо стаи гусей, которые любили гулять по городскому парку и щипать траву. Когда они видели меня, то бежали за мной, норовя ущипнуть за пальто.

Мои родители слушали наш старый радиоприемник, и, когда звучала песня Beach Boys о калифорнийских девушках, они зажигали свет и танцевали, подпевая словам. Из этой песни я поняла, что калифорнийские девушки идеальны, лучше всех прочих девушек. Я хотела быть калифорнийской девочкой, ходить в школу по теплому калифорнийскому воздуху, с длинными светлыми волосами и калифорнийским загаром на коже, а не пробираться по грязи с заложенным от холода носом, преследуемая гусями.

И вдруг внезапно я стала такой.

Когда мне исполнилось шесть, родители продали Ye Olde Rose and Crown, снова собрали несколько чемоданов и перевезли нас обратно в солнечную Калифорнию. Они вновь были полны надежд и готовы были пойти на все, чтобы остаться. Моя мама собиралась получить лицензию риелтора. Отец снова собирался выступать на концертах. В Англии ему доводилось выступать на разогреве у именитых музыкантов, когда они приезжали играть в местных заведениях. Однажды он выступал на разогреве у Сэмми Дэвиса-младшего и Джонни Кэша в Австралии. В Калифорнии он начал работать с нуля. Он брал все концерты в каждой прокуренной забегаловке. Он продвигал свое имя при каждом удобном случае. В любом месте, где он пел, собирались толпы людей.

Люди любили его, тянулись к нему. Вокруг него всегда собиралась толпа людей, желающих поболтать с ним, побыть рядом с ним. Он делал так, что каждый встречный чувствовал себя тепло и уютно, словно от него излучался солнечный свет. Он мог очаровать любого своей улыбкой, своим шелковистым голосом, британским акцентом и манерой называть всех «крошка». Спасибо, крошка. Ты лучшая, крошка. Люди бросались помогать ему, несли его усилители и инструменты, даже работали на него бесплатно, лишь бы быть рядом с ним. Он был притягательным, как магнит.

Мне было двенадцать лет, и я его боготворила. А потом он заболел.

Началось все с головных болей. Он приходил домой с концертов и жаловался, что у него болела голова – бесконечные головные боли, от которых раскалывался череп. Моя мама думала, что это от дыма в барах, где он играл, но боли не прекращались. Они становились все хуже.

Рэй Харрис не любил врачей. Он считал их рэкетирами. Он говорил, что врачи берут деньги, а потом лишь пожимают плечами и говорят: «Ну не знаю…» Однако голова у него болела так, что он все-таки пошел.

Домой он вернулся с виноватым видом.

– Синусит, – сообщил он.

Моя мама рассмеялась.

– Вот видишь, я же тебе говорила, – сказала она, но обняла его и поцеловала в щеку, вздохнув с облегчением. В отношениях между моими родителями были то хорошие дни, то плохие. Они все чаще срывались друг на друга. Моя мама была той еще язвой.

Но папа был непоколебим, как скала. Его было не так-то просто вывести из себя. И они по-прежнему любили друг друга – они по-прежнему были Рэем и Ли. Они прожили вместе почти двадцать пять лет. Они были молоды, а теперь немного постарели и устали. Они по-прежнему заботились друг о друге. Но это уже не напоминало прежние годы, когда я была маленькой и мама таскала меня на все его концерты. Тогда она ходила за ним, будто фанатка. Я засыпала на скользком диванчике в задней части темного паба, а в это время, пока папа играл, мама была на танцполе. Он обычно заканчивал свои концерты кавером на мою любимую песню: Somewhere Over the Rainbow.

Мы перестали ходить на его концерты. У мамы были другие дела – она брала уроки, готовясь к получению лицензии риелтора, а я только начала учиться в средней школе. Я была поглощена школой, домашними заданиями, одеждой, музыкой и макияжем. Меня поглотил светский мир шестого класса: нужно было делать домашку, тщательно подбирать одежду и звонить друзьям по беспроводному телефону, который я на несколько часов забирала в свою комнату, чтобы родители не могли подслушать мои крайне важные подростковые разговоры.

Однажды ночью я проснулась от того, что кто-то стонал, а потом кричал от боли. Я вскочила с кровати и побежала по коридору, не в силах представить, что это может быть за ужасный звук. Это был мой отец. Он сидел на диване в гостиной, раскачивался, держа голову на руках и прижимая ладони к голове, словно мог выдавить из себя боль.

На этот раз врачи нашли причину, и это был не синусит: это была опухоль мозга.

Опухоль была злокачественной. Операция по ее удалению обещала быть сложной. Хирурги сказали, что, возможно, им удастся удалить всю опухоль, однако это будет довольно опасно. Вероятность того, что он выживет, составляла примерно пятьдесят на пятьдесят. Отец сказал, что такие шансы его устраивают. Он хотел жить.

Операцию назначили немедленно. Нам страшно было отправлять его в больницу на операцию, после которой он мог не вернуться, но он не терял надежды. Мы все надеялись. Казалось невозможным, что с ним что-то случится. Отец был таким непоколебимым, он был чем-то, что было всегда. Он был силой природы.

За день до операции отец сдал предварительные анализы. Среди них было сканирование всего тела, чтобы убедиться, что рак не распространился за пределы опухоли в мозгу, которая вызывала сокрушительные головные боли. Но рак дал метастазы. Рак был повсюду. Сканирование показало, что опухоли поразили его легкие и туловище. Одна, в желудке, была размером с лимон.

Отца отправили домой. Операция больше не требовалась. Они ничего не могли сделать. Ему дали шесть недель. Но мы просто-напросто отказались верить.

Мама решила отправить меня к старшей сестре. «С твоим папой все будет хорошо, поезжай к Мелани». У меня шли весенние каникулы, и я думаю, что мама просто хотела, чтобы я уехала из дома, подальше от всего плохого.

Оклахома была плоской, как блин, под большим куполом голубого неба над головой. На шоссе можно было видеть на мили во все стороны – горизонт был прямой линией, которая шла все дальше и дальше. Моя старшая сестра Мелани поехала вслед за своим парнем в маленький городок под названием Гор. Ее парень служил в армии и был расквартирован на базе неподалеку.

Всего за несколько лет до этого она была подростком, жила со мной дома в Сан-Диего, ссорилась с матерью и устраивала скандалы, а теперь у них был дом, и она жила как взрослая, покупала продукты и относила белье в прачечную. У нее была совершенно другая жизнь здесь, в этой огромной, необъятной плоскости. Мне это казалось безумием.

Часть меня понимала, почему мама отправила меня на неделю, но я поехала в Оклахому, навестила сестру и изо всех сил старалась притвориться, что мой папа не так уж болен, как говорили врачи.

Однажды утром я пошла в ванную и увидела на своем нижнем белье пятно крови темно-красного цвета. Я испугалась. Я даже не представляла себе, что это может быть, – никто не говорил мне, чего следует ожидать: ни мама, ни сестры, никто. Сперва я подумала, что тоже умираю. В растерянной ярости я сорвала туалетную бумагу с рулона, намотала ее на руку, пока не получилась толстая прокладка, и разложила ее как можно лучше. Когда я вышла в гостиную, моя сестра стояла с телефоном, прикрывая трубку одной рукой. На ее лице было странное выражение.

– Нам нужно домой, – сказала она мне. – Папа умирает.

Все произошло гораздо быстрее, чем ожидалось. Это заняло не шесть недель. Не прошло и половины. Мы не могли поверить. Все казалось чудовищно несправедливым. Казалось, что кто-то или что-то нарушило правила, о которых мы все договорились. Все было неправильно, не так, как должно было быть. Казалось, что должен быть кто-то, с кем можно поговорить, объяснить, и он все исправит. «Ой, простите, мы ошиблись», – сказали бы они, а потом перестроили бы все так, чтобы у моего отца не было опухолей размером с лимон в мозгу и теле, чтобы не было рака и головных болей, чтобы это был обычный вечер, когда он настраивал гитару для выступления, надевал свои вечерние туфли, говорил «люблю тебя» через плечо, выходя за дверь.

Вместо этого он лежал на больничной койке, подключенный ко всем возможным аппаратам. Он не мог разговаривать. Он даже не мог смотреть в глаза. Он мог лишь слегка приподнять брови. Трудно было сказать, в сознании он или нет; знает ли он, что мы рядом, слышит ли он наши слова. Моя мама стояла на коленях рядом с ним, держась за его руку, и обещала ему, что мы опубликуем его песни, что мы найдем великолепных музыкантов и запишем их. Что когда-нибудь он все-таки станет знаменитым. Все эти слова, которые она бы не смогла сдержать.

А потом она повернулась ко мне.

– Кристал, – сказала она, – скажи ему, что ничего страшного.

– В смысле, ничего страшного? – спросила я.

– Что все окей, и теперь он может уйти.

Я покачала головой.

– Нет, – сказала я. – Нет, нет, нет.

Мои сестры тоже стали уговаривать меня. Мама умоляла меня сказать это отцу. Думаю, она считала, что я, его младшая дочь, должна это сказать. «Скажи ему, скажи, – твердили они все. – Скажи ему, что ничего страшного».

Я не хотела говорить ему это. Вообще-то было страшно.

Но в конце концов я поддалась.

Я тут же поняла, когда его не стало. Это было именно так: как будто человек уходит. Словно далекий, едва ощутимый вздох воздуха – кто-то открыл дверь в другом конце дома.

Я не могла при нем плакать. Я знала, что его больше нет, но все равно не хотела, чтобы он видел мои слезы. Я выскочила из комнаты и бросилась бежать, мчась по флуоресцентным коридорам, как крыса в лабиринте, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Я понятия не имела, куда бегу, просто сворачивала то туда, то сюда, проносясь мимо тележек, заваленных вещами; мимо открытых дверей, где лежали другие люди, больные и, возможно, умирающие, с их семьями, собравшимися вокруг, как и наша; мимо медсестер в синих халатах, которые уходили с моего пути, глядя на плачущую девушку, летящую по коридору, как комета, пока наконец не появилась дверь, и я проскочила через нее в теплую темноту парковки. Солнце шло к закату, и небо было нежно-фиолетового цвета. Я прижалась спиной к горячей кирпичной стене больницы и сползла по ней вниз. Мне просто хотелось почувствовать под собой твердую землю.

Я все еще не сказала маме, что у меня начались первые месячные. Когда мы ехали в Калифорнию из Оклахомы, я рассказала сестре про кровь, и она мне все объяснила. Я еще не хотела быть женщиной. Быть женщиной – это боль и кровь. Это означало видеть, как умирает тот, кого ты любишь. Это означало горе, ложь и потерю.

Я долго сидела там, пока закат угасал и небо погружалось в темноту, и пыталась унять рыдания. У меня болела грудь, болело горло. Я пыталась заставить себя дышать медленнее. Я пыталась выключить мозг хотя бы на минуту. Не думать о том, что только что произошло. Не думать о том, что жизнь, которую я хотела жить, переломилась, как тонкая ветка. Ушла. Думать только о запахе теплого асфальта и бензина на парковке. Думать только о грубом кирпиче, упирающемся мне в спину.

И тут прямо надо мной в ряду фонарей замерцала одна-единственная лампочка, то включаясь, то выключаясь. Я вспомнила Арта и Милдред, призраков из нашего старого паба, о которых папа часто шутил. Я подумала, что это, может быть, отец посылает мне сигнал. Свет снова зажегся и погас, казалось, намеренно. Это был он. Я не знала, как именно выразить это словами: «Я люблю тебя», «Я здесь» или «Я буду с тобой», но я чувствовала это. Я знала, что это было взаправду.

Его больше нет, но я знала, что он все еще со мной. Эта мысль, возможно, какое-то магическое мышление дочери, оставшейся без отца, подняла меня с земли и слегка утешила меня. Я вытерла глаза и пошла обратно, чтобы присоединиться к своей семье.

Все изменилось, но я загнала боль вглубь. Ведь теперь я была женщиной, а это то, что делают женщины. Я многого еще не знала, но это я уже успела узнать.