Kitabı oxu: «Ветлая»

Даха Тараторина

Ветлая

Глава 1

«Как могу, подружки, петь?

Милый друг далёко;

Мне судьбина умереть

В грусти одинокой.

Год промчался — вести нет;

Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

Им лишь сердце дышит»¹

– А ну брысь, пигалицы!

Ставни со стуком отворились, из окна по пояс высунулся дедко и ну браниться! Подруженьки прыснули и бросились наутёк.

– Мужик! Мужик! – хохотали они. – Стало быть, мужней тебе в этом году ходить, Ветлушка!

Ветлая бежала со всеми вместе, да сердечко от веселия не заходилось. Она гадала не от большой охоты, а потому только, что, коли опять дома сидеть да вздыхать, батюшка изведётся. Вот и носила она своё горюшко по деревне от избы к избе и вместе с прочими девками слушала под окнами. Считали так: коли окликнешь, и отзовётся хозяйка, не жди сватов до следующей зимы. А коли хозяин, то вышивай милому рубаху да готовь праздничный убор. Ветлае навроде везло: дедко, хоть и старше иного дуба в роще, но всё ж был мужем.

Когда взялись полоть снег, свезло вдругорядь – колечко девке в ладонь легло, словно не роняла она его в сугроб, а сразу в кулаке принесла. И башмачок, перекинутый через забор, тоже указал мыском от ворот. По всему выходило, что надобно ждать свадебку. А Ветлае тошно! Не от того, что суженый не мил и не от того, что страшно родные стены покидать. А от того, что тот, о ком все думы, вот уже год не присылал ни весточки.

Потому и снег скрипел дурно, и месяц светил тускло, и близящийся праздник Перелома не грел душу. Да и вся целиком Пеканька провались – Ветлая не заметила бы. Подружки знай шутят! Кто ледышку на соломенную крышу закинет, кто замычит ровно корова, кто рявкнет:

– Отворяй, хозяин, двери, неси яства да монеты звонкие, не то водою крыльцо обольём – костей не сосчитаешь!

Иные в самом деле отворяли да выносили пироги с киселём. Что уж, и сами, было время, таскались так по дворам в морозные ночи да, прикинувшись силою нечистой, запугивали сосельчан. Иные, напротив, гасили лучины и сидели тихо-тихо, дескать, нет дома никого. Испокон веков так повелось: кто от тварей Безлюдных откупается, а кто прячется. Но во враках сказывают, что и третьи бывают. Те, кто не робеет перед нечистиками и добром не делится, а выступает супротив да грудью защищает то, что дорого. Но таковые, верно, только во враках и остались.

С вечера по деревне ходили раздельно: девки с одной стороны, парни с другой. А к полуночи встречались на серединке, занимали избу, приготовленную намедни, да глядели, кто чего добыл. Вот тогда-то начинался пир! Пение, да пляски, брага да травяной взвар, печево да колбасы – праздник! А всего лучше, что помиловаться можно без родительского надзора. Ветле только миловаться было не с кем… Оно всякий бы рад красавицу приголубить: хороша собою была Ветла. Коса смоляная, очи что озерца, брови – два угольных росчерка, бёдра высоки, щёки мягоньки. Ну и что с того, что гордячка? Кто б на её месте нос кверху не тянул? Зато стан… Такого стана ищи – не найдёшь! Не шла – плясала! И всё плавно да текуче, хоть с ведром, хоть с корзиною на локте, хоть после жатвы. К тому ж была Ветла единственной любимой дочкой Головы, стало быть, и приданного за ней обещали немалого. Но с тех пор, как уехал торговать любый Скрад, девка с парнями словом перемолвиться гнушалась, не то что об руку ходить. Вот и нынче собиралась воротиться домой прежде, чем молодёжь сподобится на засядки. Однако ж всякая врака с чего-то да начинается, и эта началась с того, что проказливые деревенские парни не утерпели и поймали красавиц прежде, чем пришёл срок. Да не просто поймали, а надев страшные личины, вывернув мехом наружу тулупы да бренча трещотками. Шумной толпой они выскочили на узкую тропку аккурат девкам навстречу.

– От мы вас поймаем да утащим в Безлюдье! Ать!

Девки в визг! Нишка ломанулась в сугроб, да так в нём и увязла, Лала развернулась, да столкнулась с Ралкой, и обе завалились, Залушка упала навзничь. Ясно, и Ветла перепугалась. Побежали: кто направо, кто налево, кто и вовсе не разбирая дороги. А по глубокому снегу далеко ли убежишь? Снегу, надо сказать, в тот год навалило столько, что иной плетень потонул. И Ветла, пробираясь по целине, из сил выбилась почти что сразу. А уж вымокла от страха да усталости – страсть. Вот тебе и праздник! Лучше бы в самом деле сидела у печи да сердце бередила. Всяко спокойнее. Но деваться некуда и, едва оторвавшись от погони, девка принялась вытряхивать ворот и поршеньки². Подняла очи – и обомлела. Так уж пошутили жестокие боги, что оказалась она аккурат в том месте, от которого держаться старалась подальше, – у избы Скрада.

Нынче Ветлая здесь появлялась нечасто. Кабы успел милый посвататься прежде, чем уехал, это одно, а так… Кем постучится она в дверь? Не женой, не подругой. Девкой прилипчивой, да и только. И к кому стучать? Милого нет, остались дома мать да братец старший. И этот-то братец Ветлу невзлюбил с тех самых пор, как впервые встретил. Извечно суровый да насупленный, злющий, словно ворон на погосте, Радим был чёрен от того, что всё время проводил в кузне, и под слоем сажи уже было не разобрать ни цвета волос, ни лица его. Когда же младшенький любимец уехал на заработки, Радим совсем потемнел. Словно самая душа его нырнула в тень от горя. И, коли случалась у Ветлы надобность в кузнеце, она всячески старалась не сама идти, а отправить товарку или попросить тятю. Ветла успела подумать, что надобно поскорее убраться прочь, как вдруг дверь избы распахнулась, и из неё выскочил не то человек, не то в самом деле нечистик. Взлохмаченный, чумазый, он размахивал длинными руками и бранился на чём свет:

– …чтобы и думать забыла! – кричал он. – Ты эти шутки брось!

Резко поворотился да и сшиб девку железным плечом! Ветлая покачнулась и села в снег. Радим же грозно рявкнул:

– Кто тут на дороге стоит?! Ну?!

Наперво, Ветле захотелось сжаться в комочек, так страшен был кузнец! Но всё ж была она не абы какой девкой, а любимой дочкой Головы и опрокидывать себя всяким встречным-поперечным не дозволяла.

– А ты гляди, куда прёшь! – в тон Радиму ответила она. – Ишь, машет тут, как мельница, чуть не убил!

Тут Радим и узнал Ветлу. Потянулся было утереть сажу со щёк, но сам себя одёрнул и бросил:

– Шатаются тут всякие!

– А тебе какое до того дело?

– Мне? Мне – никакое, – насупился кузнец. – Иди куда шла!

И, так и не подав девке руки, сам зашагал по тропке. Ветла плюнула ему вослед. Кузнец весь был словно и не человек вовсе. Ноги-руки длинные, высок и худ, лохмат, неизменно горбился и глядел на всех исподлобья. Не зря бабки говорят, что водится с нечистой силой! Добрый человек он же какой? Он как Скрад! Братья друг на друга не походили ни на медную монетку, и в том для Ветлы была радость. Милый был светел и улыбчив, кудри его золотились на солнце, глаза сияли родниковой чистотой, а когда Скрад подхватывал её и кружил, сердечко готово было выпорхнуть из груди! Ветла глядела, как удаляется прочь брат суженого, и в горле встал ком. А тут, как на зло, дверь избы распахнулась вдругорядь, и на порог вышла хозяюшка.

– Больно я тебя спрашивать стану! – крикнула она в спину Радиму и тут только заметила гостью. – Ветлушка, ты?

Девка криво улыбнулась.

– Я, тётка Ссоха, я.

– Никак плачешь? Радим что недоброе ляпнул? Ходи ко мне, милая! Подымайся!

Ветла сцепила зубы: плакать на людях ей никак было не положено, тем паче из-за какого-то кузнеца. Потому она вытерла рукавом нос, пощипала и без того румяные от мороза щёчки и вошла.

Здесь надобно особо сказать про вдову. Была Ссоха не сказать, что на диво приглядна, но так ловка, шустра и проворна, что ни у кого язык бы не повернулся сказать, будто она не красавица. Рано проводив мужа в Тень, во второй раз она убор невесты так и не надела, боги знают как в одиночку подняв сыновей. А впрочем, боги как раз и знали, а люди догадывались. Была Ссоха приветлива и улыбчива и, болтают, умела так встретить иного мужика, что опосля он только об ней и говорил. Но сплетни сплетнями, а за руку вдову никто не ловил. А коли и поймали бы, разве можно судить бабу за то, что пожелала тепла да ласки? Из семьи никого не свела, и на том спасибо. Сказывали про Ссоху и ещё кой-чего, ну да об том после.

Вдовушка поправила косынку на голове, завязанную узлом вперёд, как у мужней, уперла ладони в округлые бёдра и велела:

– Скидывай тулуп.

Дом у Ссохи был ей под стать: чистый, светлый да тёплый. Окна украшали вышитые занавеси, на волоках³ висели праздничные рубахи да нарядные полотенца, на столе, накрытый тряпицей, стоял румяный каравай, так никем и не разрезанный. Подле – кувшин с горячим сбитнем. Ссоха расправила яркий платок на плечах и подтолкнула гостью.

– Садись, Ветлушка. Вечерять будем.

– Негоже…

Девка развязала тулупчик, но садиться не спешила: как без хозяина-то? Вдова угадала её мысли и скривилась.

– Радим нынче снова в кузне ночует. Повздорили мы. Садись, горлица, уважь старую хозяйку.

Что же, коли Радим не воротится, можно и выдохнуть. Ветла разделась, отряхнула веничком снег с ног и устроилась, где велено.

– От Скрада ни словечка, – не то пожаловалась, не то спросила Ссоха. – Сердечко так и заходится по нему…

– Да…

Больше Ветле добавить было нечего.

– Радим, что ни день, то сильнее ярится. Скрад его с собою звал, а он не поехал. Вот душа и неспокойна. Чую, беда приключилась.

Ветлая вскочила прежде, чем успела подумать, и трижды стукнула кулаками по столу, чтобы отогнать дурное предзнаменование.

– Тьфу на тебя, тётка Ссоха! Боги не попустили бы…

Вдова и не дрогнула.

– Сядь. Боги иной раз глядят не туда, куда надобно. И какая я тебе тётка, Ветлушка? Это соседка али бабка знакомая тётка, а меня маткой Ссохой зови. Почитай одна семья ведь.

Предательские слёзы вновь попросились наружу.

– То мне в радость… Да только Скрад сватов обещал прислать, когда воротится. А покуда сватов нет, я ему навроде как и не невеста…

– То бредни.

– Как бредни-то? Бабки-деды так завещали.

– Бабки-деды давно жили, а мы нынче. И, коли я тебя невесткой считаю, то ты мне невестка и есть.

Ссоха вдруг стиснула запястье Ветлае и заглянула в глаза. И на миг девке почудился колдовской пламень в её зрачках.

– Что скажешь? Невестка ты мне али чужой человек?

Ногти впились в белую кожу, но девица того и не заметила. Так и глядела в чёрные очи вдовы, заворожённая.

– Не чужой, – выдохнула она как заклятие. – Невестка.

Ссоха обрадовалась:

– То-то же! На-ка, хлебни сбитня. Сбитень у меня дюже хорош!

Сбитень в самом деле был добрый. Пряный – ажно на языке горько, горячий, кисленький. Ветла мигом согрелась и сняла убрус. Цветастые ленты рассыпались по плечам, смоляная коса лощёно заблестела в свете лучин.

– Хороша невестушка, – похвалила Ссоха. – Боги вдохнули в тебя довольно жизни и на красоту не поскупились.

Ветла потупилась.

–⁴ Сглазишь…

– Сглазить боятся тех, кому Рожаница даров пожалела. А у тебя их хватает.

Вдова погладила Ветлу по щеке, сняла соринку с венца. Девка только что не замурлыкала: хоть боги и не пожалели ей красы, но оказались скупы на материнскую ласку. Осиротела Ветла рано и, хоть отец баловал чадушко да лелеял, а мать заменить не умел. От того, быть может, девице и хотелось броситься Ссохе на грудь, увешанную монистами, да плакать, жалуясь на тяжёлую судьбину. Однако срамиться девка себе воспретила и указала на первое, что заметила:

– Печь у тебя, каких ни у кого не сыщешь.

Печь у вдовы в самом деле была диковинная. Обыкновенно все в Пеканьке каменки попросту белили, подновляя краску к праздникам. А у Ссохи на глине распустились причудливые цветы. Вдова небрежно махнула:

– Радим малюет. Нет бы полезное что…

– А мне нравится, – тихонько сказала Ветлая.

Ссоха фыркнула.

– Проку с этого малевания… Только монеты на краску переводит. А как дело какое серьёзное – не допросишься его!

Ветла кузнеца не сказать, чтобы совсем не любила, но как-то так выходило, что, стоит им столкнуться, желала Радиму то чирьев на заду, то молока прокисшего, то и вовсе сквозь землю провалиться. Вроде шли себе оба по делам, а слово за слово, обидка за обидку – и на. Но попусту винить человека девка не хотела, даже если тем человеком был зловредный кузнец.

– А батька хвалит. Говорит, добрый мастер.

– Мастер, может, и добрый. Зато сын – хуже некуда! – отрезала Ссоха. – Может потому только Скрад до сих пор не возвратился, что Радим с ним не поехал! А я ведь упрашивала: побереги, мол, младшенького, уследи!

– А он?

Вдова скрестила руки на груди, от чего монисты обиженно звякнули.

– Сказал, коли жениться Скрад шибко взрослый, то и денег на выкуп без него добудет.

Ветлая только что не заскулила. Ни словом вдова её ни уколола, но обе подумали об одном: кабы Голова не затребовал за дочь богатый выкуп, Скраду и уезжать не пришлось бы.

– Хоть бы знать, что здоров он, – пролепетала девица. – Одним глазочком бы поглядеть и… Хоть до старости ждала бы! Хоть древней старухой бы его встретила! Только… Только…

Она уронила лицо в ладони, и всё ж вырвались, потекли меж пальцев слёзы.

Долго молчала хитрая Ссоха. Не утешала невестку, но и рыданиям не вторила. А после наклонилась к Ветлае и прошептала:

– Одним глазком, говоришь? Есть способ…

Вот тут и надобно сказать, какой ещё слух ходил про вдову. Никто, конечно, за то её не судил. И не только от того, что страшно, но и от того, что много кому Ссоха успела пригодиться. Болтали, будто вдова – колдовка.

– Коли в самом деле хочешь милого увидать, коли не убоишься…

– Не убоюсь! – перебила Ветла. – Ничего не убоюсь!

Ссоха показала зубы – мелкие, острые и белые, как у зверька какого.

– Дождись, покуда в избе никого не останется, и сделай так…

***

Домой Ветлая спешила, как никогда прежде. Утоптанная тропка часто скрипела под поршеньками, подглядывали с чистого небосвода колючие звёзды, а издали доносились смех да обрывки песен. Но не до забав девице было. Не до подружек, не до уборов праздничных и не до сытного угощения. Она спешила, оскальзываясь, то и дело неловко соступая в сугробы, и думала лишь о том, успеет ли свершить задуманное этой ночью. Голова, отправив дочь ходить, и сам не собирался в избе засиживаться. Небось со свояком вместе проверяют, что гончар написал на донышке кувшина, в каковом подают брагу. А ну как раздумал? Коли в избе остался или, того хуже, сам гостей зазвал? Девица торопилась, себя не помня от страха и предвкушения. Оттого не сразу приметила, что маленько в стороне летит большая чёрная птица. Ворон перепархивал с плетня на сарай, с сарая на собачью будку, с будки на амбар. Перепархивал, но не отставал.

– Злая птица! Не к добру, – пробормотала Ветла и махнула: – Кыш! Пошла прочь!

Ворон развернул крылья и хрипло каркнул, у девки ажно нутро похолодело. Она побежала дальше – а ворон за ней!

– Отстань! Уходи прочь, улетай!

Но куда там напугать эдакую образину!

Не успела Ветла надумать себе ужасов, как из чьей-то клети выскочила кошка – и скок на птицу! Ворон тяжело вспрыгнул на голую берёзу, кошка за ним. И ну шипеть! Ну да Ветлае до них дела не было. Она припустила к родной избе и вскоре отворила калитку.

Светцов в занавешенных инеем окнах не горело. Свезло, стало быть – ушёл батька! Ветла нащупала в тайничке за наличником ключ, отперла замок и ввалилась в дом. Вроде на улице темень, а тут и вовсе хоть глаза выколи! Но Ветла и слепой бы не потерялась. Накинула крючок на петлю, чтобы никто не помешал, стряхнула тулупчик с плеч, бросилась к ларю со всяческой девичьей утварью. Отыскала завёрнутое в рогожу зеркальце – отцовский подарок. Затеплила лучинку. Добро!

И хотела бы – не забыла, что делать дальше. В точности выполнила наказ колдовки. Утвердила зеркальце на столе, села пред ним, взяла лучинку. В отражении девка сидит напугана! Бледна, глазищи – блюдца, уста алые, точно в лихорадке. Но то лишь отражение. Сама-то Ветла ничуточки не боялась! Лишь о милом думала.

– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, отзовись!

Тревожно взвизгнул за печкой сверчок, заскулил в трубе ветер. А после грохотнуло на крыше так, словно свалился откуда ни возьмись огромный ком снега, – и стихло. Сердечко у Ветлы так и зашлось, руки задрожали. Но голос был твёрд.

– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, покажись!

Словно бы огонёк лучины стал бледнее, а зеркало и вовсе затянуло рябью. Растаял бледный образ девичьего лица, растворился в непроглядной тьме. И там, в чёрной дали, будто бы зашевелилось что-то…

Девица не смела оторвать взгляда от чёрной глади.

– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, явись! Слово моё крепко, слово моё твёрдо. Зову тебя своею кровью!

С этими словами Ветлая расстегнула булавку, которой крепила убрус. На булавке сверкал махонький алый камешек – материно наследство. Но нынче заплатить придётся иной ценностью. Девка затаила дыхание и проколола палец, а после приложила его к стеклу. Один или два удара сердца ничего не делалось, а после отпечаток вспыхнул, как уголёк, и пропал. А по ту сторону стекла загорелся огонёк. И зазвучали шаги.

Словно кто-то ковылял из последних сил, подволакивая ногу…

Тук – и скр.

И вдругорядь: тук – скр, тук – скр.

Огонёк покачивался, приближаясь. Неровный, тусклый пламень. Казалось вот-вот пропадёт, а с ним вместе видение. Но: тук – скр, тук – скр… Ветла не смела моргнуть. Ещё маленько, самую чуточку – и разглядит того, кто несёт светец…

– Любушка… – наконец донеслось из-за стекла.

Голос был хриплым, словно глотку милого засыпало землёю.

– Скрад!

Она бы вскочила, выронила лучину да разбила зеркало на радостях, но словно неведомое колдовство сковало девицу. Она сидела пред зеркалом и едва дышала.

– Любушка… ты?!

– Я, милый, я! Жду тебя, богов молю, упрашиваю… Где ты, свет очей моих, радость моя, жизнь моя, где ты?!

Вот уже можно разглядеть лицо. Милый всё тот же – улыбчивый, высокий, широкоплечий! Златые кудри его вьются упруго, серые глаза сияют прежней любовью. Только голос словно бы чужой…

– Любушка… – выдавил он. А после тук – и скр. И ещё на шаг приблизился. – Я… Не ведаю, где я. Темно… Потерялся… Только твой свет увидал – и вышел! Любушка, ждёшь ли меня?

– Жду, Скрад, любовь моя! Жду, как иссыхающая земля ждёт дождя! Жду, как ночь дня!

Он будто бы напротив сел. Подайся, девка, вперёд, и снова прильнут к твоим горячие уста! Но меж влюблёнными стояла невидимая преграда, и разрушить её не под силу было даже великому колдовству. Скрад протянул руку, и словно въяве ладонь опустилась девице на плечо. И холодна была та ладонь! Ветла хотела было шевельнуться, но милый упредил:

– Не оборачивайся, не то беда случится!

– Ты далёко, – прошептала она. – Нет беды страшнее… Возвращайся, милый! Что хочешь сделаю, что пожелаешь пообещаю, только возвращайся! Нет жизни без тебя!

– Не могу. Мочи… нет… вырваться.

Каждое слово он с усилием выталкивал из груди. И не верилось, что полный жизни улыбчивый Скрад за стеклом и тот, что говорил, – один и тот же.

– Я помогу! Как помочь тебе, Скрадушко, люба моя?

Он замер, прислушиваясь неведомо к чему.

– Слышишь? То стучат топоры. Рубят деревья для похоронных коробов…

– То тебе мстится, милый. Это сердечко моё горячее стучит, по тебе тоскует!

– Слышишь скрежет? То надвигают крышку на похоронный короб…

– Враки! То жернова на мельнице! Скоро печь хлеб к нашей свадебке!

– Слышишь? Ветлаюшка, жизнь моя, слышишь? Мёрзлая земля звенит – то лопаты ковыряют яму для похоронного короба.

– Неправда! То бубенцы на тройке лошадей. Ты сватов прислать обещал! – крикнула Ветла.

Обнять бы его покрепче! Вдохнуть запах ношеной рубахи, завизжать, когда жених оторвёт её от земли, запрокинуть голову, когда закружит. И небо, синее, бесконечное, закружится над ними быстро-быстро!

Ветлая и не заметила, как похолодело в избе, а дыхание у рта обратилось белым облачком.

– Возвращайся, Скрад! Возвращайся, заклинаю богами светлыми и тёмными! Пусть хоть кто, но воротит тебя!

Любый переменился в лице. Только что улыбался светло и ласково, а вдруг оскалился как зверь дикий и кинулся грудью на стекло. На миг почудилось – проломит! Зеркало покачнулось, но устояло, а Скрад прорычал:

– Спасайся, дурная девка! О своей защите богов моли, а меня забудь! Спасайся, спасайся!

Он бился, словно птица в окно, и зеркало пошло трещинами. Одна, вторая, третья.

– Спасайся, Ветлушка!

Девка сидела ни жива ни мертва. Как тут заметишь, что лучинка почти догорела? Трещины бежали по стеклу, и из них, как из прохудившегося корыта, сочился чёрный дым.

– Спасайся!

Зеркальце подпрыгнуло на столе.

– Спасайся!

Отломился и брякнул о пол кусочек стекла.

– Спасайся!!!

Через прореху в зеркале выпросталась костлявая рука в истлевших обрывках, потянулась к шее…

Лучинка обожгла пальцы. Девка охнула, выронила её, и изба захлебнулась во тьме.

Кто-то заколотил в дверь что есть духу. Раз, другой, третий.

– Ветла! Ветла! Ветлая, отворя-а-а-ай!

Девица охнула и… проснулась.

Меж ставней заглядывало холодное зимнее солнце. Девица задремала за столом да так, верно, до самого утра и просидела. В дверь колотил батька: нагулялся со свояком. А зеркало стояло разбитое.