Kitabı oxu: «Дом гнева»
Пролог
Ода
Вилльеран, Мидания (страна ведьм)
Дорога от крохотной городской библиотеки до дома лежала через руины южного квартала. После последнего драконьего налета ничего, кроме опаленных скелетов домов, не осталось. Дороги для повозок кое-как расчистили, но под ноги то и дело попадалась каменная крошка, которая с приходом осени и постоянных дождей стала невероятно скользкой.
Те немногие книги, что удалось собрать в библиотеке, теперь раздавали всем желающим из опасений, что новая атака на город может разрушить и ее. Часть из того, что там хранилось, могла пригодиться мне в академии, и я решила этим не пренебрегать. Сестра вызвалась помочь, невзирая на разболевшуюся от плохой погоды руку.
Сага редко жаловалась на боль, предпочитала прятать страшный ожог от драконьего огня под перчаткой и повторять, что ее это не беспокоит. А я в ответ предпочитала делать вид, что это не беспокоит меня. Из чистого уважения к сестре. Хотя сегодня и пришлось настоять на том, чтобы она не перетруждала себя и не брала в руки больше четырех томов.
С низко нависшего серого неба уныло накрапывало. В мертвой тишине сожженного квартала раздавались только тихие, шаркающие звуки наших шагов.
— Постой, — окликнула я сестру, крепче впиваясь пальцами в стопку ветхих, пыльных книг.
Сага послушно замерла и принюхалась.
На первый взгляд будто ничего нового: пустой узкий переулок, пройдя сквозь который мы попадали прямиком домой, шорох острых капель дождя, запах мокрого камня, гари и… едва заметный, сладковатый аромат чужой, враждебной магии.
— Чуешь?
— Драконий флер.
Тонкая лента тянулась вниз по улице сквозь сожженный сквер в сторону нашего дома, и с каждым новым шагом становилось все очевиднее, что это не отголосок прошлой атаки. Нет. Запах свежий и удушливый, смешанный с запахом отцовской магии. И он ведет прямо на наш порог.
Дом выглядел как и обычно: никаких следов вторжения. У крыльца в горшках мирно отцветали мамины бархатцы. Только флер древней магии с примесью ведьмовской и заставлял с тревогой и страхом взлетать по ступенькам и распахивать входную дверь.
В коридоре, будто специально ожидая, замерла Руми — наша экономка. Старое, исчерченное морщинами лицо болезненно белело на фоне черного домашнего платья.
— Что случилось? — сваливая стопку книг на узкую консоль, с волнением спросила я. — Мы почуяли…
— Вас ожидают в малой гостиной, мирье*, — безжизненным тоном прошелестела экономка.
— Но что…
Я хотела спросить, что происходит, но та в ответ лишь покачала головой, поджимая тонкие, невыразительные губы.
— Идите, прошу вас.
Сага сделала несмелый шаг вслед за мной, но Руми выставила перед ней руку, преграждая путь:
— Только Одилия.
Сердце предупредительно пропустило удар. По венам заструился холод, расходясь по всему телу вместе с волной мурашек. К чему вся эта таинственность?
Драконий запах, вопреки надеждам и мольбам, тянул меня в малую гостиную. Ненавязчивая сладость, чем ближе я подбиралась к комнате, становилась все более приторной и тяжелой. Вскоре на языке заиграла горечь и острота, словно я лизнула обугленное полено. Я отчаянно убеждала себя, что ошибаюсь: в нашем доме не могло быть драконов. Но заполнивший коридоры шлейф магии не оставлял надежд.
За дверью гостиной на диванчике сидели отец и мать. Их я заметила первыми, едва приоткрыв дверь трясущейся от напряжения рукой. Второй я с готовностью сжимала флакон с кровью в кармане платья. На мощное заклинание, быть может, запасов и не хватит, но время, в случае чего, выиграть позволит.
— Наконец-то! Мы тебя заждались.
От миролюбивого тона мамы наружу едва не вырвался стон, полный облегчения. Она не выглядела раненой или напуганной: серые глаза лучились весельем. Да и отец рядом с ней казался вполне расслабленным. Он, положив ногу на ногу, медленно цедил чай из чашки и с интересом смотрел на собеседников напротив. При виде гостей у меня застонали кости. Глухой стук сердца о ребра мигом заложил уши. Я в ужасе попятилась к двери, больно врезаясь боком в острую латунную ручку.
— Что… что происходит?
Взгляд меня не обманывал. В нашей гостиной, на нашем диване сидела настоящая драконья чета. Сидела и миролюбиво потягивала чай из нашего сервиза с таким видом, будто не их народ всеми силами пытался сжить нас со свету последние шесть сотен лет.
— Это Ода, наша старшая дочь, — будто и не замечая моего оцепенения, представила мать. — Подойди же. Дай на тебя взглянуть.
Все это больше походило на горячечный бред. Драконы в нашем доме… Как у них хватило духу сюда заявиться? И зачем?
Рука крепче стиснула флакон в кармане. Точно в плохом сне я, повинуясь приказу матери, сделала осторожный шаг. Высокая, как и полагается ее виду, драконица с золотыми, не по моде короткими волосами поднялась с места и принялась пристально рассматривать меня с такой надменностью, что внутри в ответ начало пузыриться раздражение.
— Неплохо. Для ведьмы весьма неплохо. Конечно, по нашим меркам худовата, но это поправимо. Как думаешь?
Она бросила взгляд на своего спутника — крепкого мужчину с темным ежиком волос, едва тронутым сединой на висках. Тот не удостоил меня и короткого взгляда, пристально глядя на родителей:
— Что насчет нашего языка?
— Она неплохо говорит по-риадански, — с готовностью ответил отец. — Уверен, на новом месте она быстро восполнит пробелы в знаниях.
Перед глазами медленно по часовой стрелке принялась вращаться комната. Голову закружило от острого запаха магии и той невероятной нелепицы, которую сейчас без стеснения обсуждали при мне. Хотелось закричать во все горло на родителей, заставить их опомниться. Ведь это же, Богиня помилуй, настоящие драконы! Те, кто убивает ведьм за сам факт существования. Те, кому не знакомо милосердие и любовь.
Пальцы впились в спинку кресла. Чтобы устоять на ногах, пришлось на нее навалиться.
— Твои родители сказали, что ты навещала библиотеку, — женщина с золотыми волосами заговорила со мной на драконьем языке. — Любишь читать?
Первая мысль — выпалить ей в лицо, что дело тут вовсе не в любви к чтению, а в том, что их порода разрушает наш город и вынуждает раздавать книги, чтобы спасти хотя бы часть. Но отец, будто считывая на моем лице желание ответить грубостью, предостерегающе покачал головой.
— Я взяла книги для учебы. — Губы поджались в тонкую нить. Я и сама не верила, что вообще приходится использовать драконий язык по прямому назначению. — Хотела заранее подготовиться к началу семестра в академии.
— И на каком направлении ты учишься? — продолжила допытываться драконица.
— Целительство. Я только поступила.
— Очаровательно.
Прозвучало так, словно ничего очаровательного она в этом совсем не находила. Простая дежурная вежливость, снисходительно брошенная в лицо.
— У тебя довольно узкие бедра, — заметила вдруг она.
От неожиданности из груди вырвался возмущенный вздох. У меня что? Я покосилась на драконицу, не понимая, к чему вообще это замечание.
— Это может оказаться проблемой при родах. Нужно будет учесть.
— При… родах? — на последнем слове я едва не подавилась. — Да что происходит?
Исполинская тень угрожающе накрыла меня, стоило только драконице сократить между нами расстояние. Пришлось даже задрать голову, чтобы удержать зрительный контакт, когда она подошла слишком близко. Ее длинные, тонкие пальцы потянулись к моим волосам. От этого жеста захотелось увернуться, выставить магический щит или атаковать. Но отцовская воля сейчас, вопреки здравому смыслу, активно подавляла мою силу. Оставалось только покорно терпеть касания гостьи и этот ее высокомерный, бездушный взгляд.
— Наша семья остро нуждается в наследнике. — Сладкое шипение драконицы заложило уши. — Поэтому ты, если все сложится удачно, станешь частью дома Де Найтов и супругой моего сына Корвина.
В горле заклокотал ужас, распирая стенки так, что становилось больно.
Корвин Де Найт. Тот самый Корвин Де Найт. Дракон, что в одиночку без жалости вырезал всех обитателей храма Матери Ночи в долине Энвердан. Родители хотят, чтобы я стала женой мясника. Не просто женой. Матерью его гнилого потомства…
Я крепко зажмурилась, пытаясь совладать с накатывающей оглушительной волной паники.
— Так что скажете? — Спокойный голос отца пробивался к сознанию сквозь громкий гул.
Он не видел или не хотел видеть, как в подкатывающей панике начинает вибрировать мое тело, как трясутся губы, а руки до белых костяшек сжимают спинку кресла. Говорил он так, словно я товар, который он желает поскорее всучить в руки привередливому покупателю.
— Может, из этого что-то и выйдет, — послышался сухой, глубокий голос дракона. — Нужно будет согласовать некоторые детали, но, думаю, мы договорились.
Драконица отпустила прядь моих волос и двинулась к матери. Прощание не затянулось: пара дежурных фраз, рукопожатие и холодные кивки напоследок.
Едва комната опустела, я тихо осела на диван и спрятала лицо в ладонях. Внутри клокотала злость, которой вторила обида и нарастающее чувство несправедливости. «Они не могли, — снова и снова крутилась в голове мысль. — Они не могли просто продать меня драконьему отродью. Что такого пообещали им Де Найты, что родители с такой легкостью согласились? Они не могли, не могли…»
Я не слышала тихих шагов Саги, не видела, как она просочилась в комнату. Только почувствовала, как ее хрупкие руки накрыли мои трясущиеся плечи в немом жесте поддержки.
— Что случилось? — шепнула она мне на ухо встревоженно.
Воздух все никак не желал пролезать в легкие: вдыхать получалось крохотными, отрывистыми клочками. От этого сердце пустилось в бешеную чечетку, громыхая так яростно, что его шум наверняка могла расслышать даже сестра.
Послышались шаги. В комнату тяжелой, неторопливой поступью вернулись отец и мать.
— Как вы могли? — бросила я, не поднимая головы.
Прозвучало жестко и зло. Голос, на удивление, не дрогнул, хоть я и чувствовала, как внутри трещит и разваливается на куски самообладание.
— Идет война. — Голос отца оказался лишен мягкости или понимания, — и драконы давно перестали быть основной угрозой для нашего вида. Некроманты захватывают все больше территорий, а у нас нет надежного оружия против их магии.
— О, так вы решили заключить мирный союз, — вырвалось наружу с желчью. — Который по счету?
— Одилия, — осадила мать с возмущением, — не смей разговаривать в таком тоне!
В любой другой день я бы одернула себя, упрятала подальше обиду и гнев, но сегодня… Сегодня для вежливости и учтивости внутри не осталось сил.
— Вы собираетесь подложить меня под энверданского мясника, — выкрикнула я, подскакивая с места, — того самого, что вырезал сотню ведьм за одну ночь и глазом не моргнув!
— Что?
С лица сестры осыпалась вся краска. На болезненно-белом полотне теперь отчетливо выделялись малиновые, трясущиеся от ужаса губы.
— Мать и отец хотят, чтобы я вышла замуж за Корвина Де Найта и родила ему наследника, — на выдохе выложила я Саге всю суть состоявшегося визита, а затем обернулась к родителям. — В их стране закончились фертильные драконицы?
Густые брови отца сошлись на переносице, а на щеках заиграли желваки. Мой пренебрежительный тон отзывался в нем нарастающим раздражением, которое чувствовалось теперь в воздухе приливом невидимой, плотной энергии.
— Все куда сложнее, — процедил он сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Ты ведьма крови. Структуры нашей и драконьей магии довольно схожи. Есть основания полагать, что гибрид от такого союза сможет…
— Отрастить обратно чешую и крылья, — закончила я за отца, — чтобы, как двести лет назад, парить над нашими городами и сжигать их за один выдох.
Столетия непрекращающейся войны истощили драконов, заперли в человеческих телах и отрезали доступ к собственной магии. К счастью для ведьм, все их попытки вернуть утраченное до сих пор не увенчались успехом. Вот только они, похоже, отчаялись настолько, что решились на кощунственный союз со злейшим врагом. А славную миссию по возвращению драконьей силы возложить хотели на меня. От этой мысли колени принимались подгибаться в бессилии.
— А что будет с моей учебой в академии?
Отец пожал плечами.
— Мы уже подготовили письмо, в котором ты отказываешься от места на курсе.
Его слова чувствовались как беспощадный удар в спину. Я закусила губу и отвернулась к окну, за которым легкая морось давно переросла в настоящий дождь. К глазам предательски подступали слезы. Ведь это же они так рьяно настаивали на том, чтобы мы с сестрой получили достойное образование. Они заразили меня мечтой о поступлении и карьере целительницы, убеждая, что у меня настоящий дар. И теперь, когда это и вправду стало для меня важным, они решили вырвать с корнем надежду, словно эта мечта ничего и не стоила.
Интересно, собирались ли они вообще рассказывать о том, что свои вещи буквально вчера я с такой прилежностью упаковывала в чемоданы не для академии, а для драконьего логова?
Послышался несмелый всхлип. Но то были не мои слезы. Сага, комкая подол юбки обожженной рукой, тихо роняла слезы на темную ткань. Мать осторожно положила руку на ее щеку и стерла соленую дорожку большим пальцем, поднимая на меня глаза.
— Если для тебя так важна академия и ты будешь настаивать, у нас просто не останется иного выбора, — тяжелым, траурным тоном заявила она. — Придется Саге занять твое место.
Сердце со страшной болью сжалось в груди и, кажется, стало в один миг на три размера меньше.
— Вы не посмеете, — задохнувшись, прошептала я.
Как далеко они готовы были зайти ради того, чтобы я согласилась? Они любили Сагу, возможно, даже сильнее, чем меня — в чем их сложно было упрекнуть — и ни за что не рискнули бы поступить с ней так жестоко. Не после того, что она пережила.
От одного ее вида — крохотной, хрупкой пташки, прижимающей обезображенную ожогом руку к груди, — с обратной стороны ребер заскреблось отчаяние. Драконье пламя едва ее не погубило. Как я могла позволить столь беззащитному созданию связать свою жизнь с беспощадной ящерицей?
— Если это и правда важно для тебя, — всхлипывая, залепетала сестра, — я смогу.
— Ты из ума выжила? — Я бросилась к ней в ноги, прижимаясь к трясущемуся в беззвучных рыданиях телу. — По-твоему, я смогу простить себя, если променяю сестру на академию? — Из глаз брызнули горячие слезы. — Какая же ты глупая.
— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Он же убьет тебя, он тебя убьет! — Сага задыхалась, все крепче впиваясь мне в плечи дрожащими руками.
Слов, чтобы ее утешить, у меня не было. Только и оставалось снова и снова гладить ее по голове и молча скорбеть вместе с сестрой, напитывая слезами ее блузку.
— Не говори глупостей, — фыркнула вдруг мать, нависая над нами. — Де Найты принесут кровавую клятву, что не причинят вреда ни Оде, ни нашей семье. Она будет в безопасности. Возможно, даже в большей, чем мы с вами.
Будто этих слов должно оказаться достаточно, чтобы принести облегчение. Но на поверку, если и соглашусь, меня будет ждать золотая клетка в тысячах лиг от дома под присмотром монстра, для которого жизнь ведьмы ничего не стоит.
Одна только мысль, что на моем месте окажется Сага…
— Так ты принимаешь предложение Де Найтов? — с напором спросил отец, скрещивая руки на груди.
В ответ сорвалось беспомощное, покорное:
— Да.
*мирье (миданский) — молодая госпожа
Глава 1
Три недели спустя
Храм святого Илейна, нейтральная территория
Корсет туго сдавил талию и грудь, не позволяя как следует вздохнуть. Если драконицы и правда надевали подобные наряды на свадьбу и выдерживали до конца вечера, ни разу не упав в обморок, я могла лишь искренне позавидовать их силе воли.
Алый риаданский шелк нежно скользил по коже, перехватывал горло невысоким воротником, укрывал плечи и обнимал запястья. Он струился вниз по столбу позвоночника, осторожно касался ног и растекался длинным шлейфом по полу. Искусная вышивка золотой нитью, отличавшая наряды особ из знатных домов, плела узоры из папоротника и розовых кустов на рукавах и подоле. При иных обстоятельствах я бы никогда не смогла позволить себе такое.
— Сносно. Очень даже. Наша одежда идет тебе куда больше. В ней ты хотя бы не выглядишь дурнушкой.
Елена Де Найт заправила за ухо короткую золотую прядь и оглядела меня с ног до головы. Ее ядовитое «сносно» так и сквозило презрением, которое та не особо старательно пыталась скрывать.
Удивительным образом мать и сестра, стоящие по бокам от меня, сохраняли молчание и покорно глотали каждое оскорбление, слетавшее с ее языка. Стоило бы поучиться у них смирению и выдержке, ведь собственное недовольство сдержать не получилось, и это, разумеется, не прошло мимо ее пристального взора.
— Я сказала что-то не то?
Я плотно сомкнула губы и усилием воли заставила себя покачать головой. Моего мнения никто не спрашивал ни когда принималось решение о проклятой помолвке, ни тем более сейчас, когда до церемонии оставалось не больше часа.
— Хорошо, — холодно улыбнулась Елена, сцепляя руки перед собой в замок. — Умение держать язык за зубами — весьма полезный навык. Пойду сообщу жрецам, что мы готовы начать.
Прежде чем выйти за дверь, она напоследок метнула в меня очередной придирчиво оценивающий взор. Будь тот копьем, пробил бы мне грудь насквозь.
— Анника, вы составите мне компанию? — обратилась она к матери на миданском, оглянувшись через плечо.
— Не вздумай натворить глупостей в наше отсутствие, — вместо напутствия бросила мне мать сквозь зубы.
Она взялась за подол простенького — особенно на фоне моего свадебного наряда — платья и торопливо, не скрывая раздражения, двинулась вслед за высокомерной драконицей.
От усердия, с каким я сжала кулаки, туго обхватившие запястья рукава угрожающе затрещали.
— Не бойся, я не сбегу, — напряженно бросила я в закрывающуюся дверь. — Вы же накрыли храм защитным куполом.
Та дотошность, с которой мать и отец подошли к подготовке церемонии, изводила до скрипа зубов. Оно и понятно: родители пребывали в полной уверенности, что я слишком ненадежна. И это, к собственному разочарованию, совсем не удивляло.
Келья, которую мне отвели, не отличалась богатством обстановки и навевала страх замкнутого пространства. Полусгнивший табурет, шаткий столик и неловко приставленное к стене зеркало в деревянной оправе, в котором отец заблаговременно подготовил портал для переброса прямиком в драконье поместье. Келья — одна из немногих комнат в храме святого Илейна, что чудом сохранились после налета дракона во времена четвертой межвидовой войны.
Место, где сотню лет назад в жарком пламени заживо сгорело три сотни магов, сложно назвать подходящим для заключения союза между ведьмой и драконом. И плевать, что руины храма стоят на ничейной земле. Сама идея обменяться клятвами именно здесь больше походила на издевательство над памятью предков.
— Мне правда очень-очень жаль.
Сага, сохранявшая все это время задумчивое молчание, негромко всхлипнула.
— Не плачь, — отрезала я жестче, чем самой хотелось, — не надо. Не стоит радовать драконов своими слезами.
Сестра согласно закивала в ответ, смахивая тканью бархатной перчатки соленую дорожку. Продолжать разговор я не решилась: одно неосторожное слово — и вся тщательно собранная в кулак уверенность рисковала мигом рассеяться, сменяясь паникой и собственными рыданиями.
— Нам пора идти, — уже мягче отозвалась я, набирая в грудь больше воздуха.
Весь путь до главного зала Сага крепко сжимала мою руку, боясь отпустить. Ее пальцы дрожали, и это волнение невольно передавалось и мне, простреливая короткими разрядами запястье и локоть.
С того самого дня, как Де Найты заявились на наш порог, мы с ней толком не говорили о том, что будет дальше, когда я принесу клятву верности у алтаря. Я не делилась с ней теми чувствами, что полосовали когтями душу все это время. Не хотела заставлять ее испытывать вину за то, что не позволила занять мое место. Я не говорила ей, как за долгими часами рутинных дел тщетно пыталась избавиться от острого чувства страха, то и дело прокалывающего иглой внутренние органы.
Мысли о том, каким будет мой будущий супруг, с каждым проклятым днем все глубже погружали в чувство отчаяния. О нем я знала не так уж и много: герой войны для одних, беспощадное чудовище для других. На чьей стороне была правда, оставалось только догадываться. И это ощущение неизвестности ежедневно дергало внутри тонкие струны, выбивая из равновесия невероятно мерзкой мелодией.
Точно я знала лишь то, что наш союз заключается в строжайшем секрете в присутствии самых доверенных людей. Ведь все прекрасно понимали, как к этому отнесутся сородичи, ненавидящие и презирающие друг друга вот уже сколько поколений подряд. Узнай кто об этом браке, нас бы судили или, того хуже, разорвали в клочья на этом же месте, не желая утруждать себя вопросами законности и морали.
Наш брак — насмешка над двумя народами. Непростительное преступление, на которое я без права выбора согласилась.
В главном зале вместо потолка зияла дыра, сквозь которую на нас смотрели звезды. Когда-то, судя по рассказам, центр храма венчал купол с великолепными витражами. Теперь же от былой роскоши на голом металлическом скелете потолка остались только блеклые, мутные осколки.
Впереди на руинах помоста меня ожидали.
Драконий жрец с суровым лицом, облаченный в расшитую драгоценными камнями красную накидку, плотно смыкал перед собой руки в кожаных перчатках и что-то тихо говорил стоящему неподалеку от него молодому мужчине.
Черноволосый и поразительно бледный, он напоминал нежный луч лунного света. Сам он был одет в строгий черный мундир с серебряным аксельбантом — отличительным знаком высших драконьих чинов. Широкая, искренняя улыбка мужчины казалась пугающе неподходящим украшением сегодняшнего вечера. Будто его совсем не смущало ни настороженное лицо жреца рядом, ни повод, по которому мы здесь собрались.
Рядом с мужчиной высились две уже знакомые фигуры – Елены и Артура Де Найт. Прямые спины, вздернутые подбородки и лишенные жизни глаза. Они идеально дополняли друг друга: ледяные статуи с идеальными, фарфоровыми лицами. Как и мужчину рядом, их всецело поглотил разговор со жрецом.
По собственной глупости я едва не решила, что темноволосый, улыбчивый мужчина и есть мой будущий супруг. Но стоило лишь подумать, что совсем не таким рисовало его мое воображение, как меня мигом окатило волной осознания — мой жених стоит у другого конца помоста. Стоит и смотрит прямо на меня своим непроницаемым, бездушным взглядом.
Золотые, чуть вьющиеся волосы, ладно сложенная фигура в таком же черном мундире, плотно сомкнутые, сильные челюсти. Впечатляющим образом он сочетал в себе черты матери и отца в равных пропорциях. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы безошибочно признать их родство. Его лицо беспощадно резало своей красотой. Какой же жестокой была судьба, скрывая ужасное содержание в таком великолепном теле.
Так вот ты какой, Корвин Де Найт.
Сердце предупреждающе пропустило удар. Я едва заметно вздрогнула, замедляя шаг. Сага крепче стиснула мою руку и тихо шепнула:
— Я рядом.
Выдержки хватило только на то, чтобы кивнуть в ответ и, проглотив ком, вставший в горле, продолжить идти. Косточки корсета больно впивались в кожу, не позволяя как следует вдохнуть. Не хватало только шлепнуться без сознания перед ступеньками, не дойдя пару несчастных шагов. Шары теплого магического света очертили силуэты родителей и жрицы, выступивших из левого прохода. Как и полагалось, жрица скрыла лицо за непроницаемой вуалью, а тело спрятала под мантией песочного цвета. Обнаженными оставались только руки, покрытые сложной сетью татуировок.
— Можем начинать.
Голос жреца прокатился по полуразрушенному залу. Взоры присутствующих рухнули на меня и Сагу. То была странная и противоречивая смесь эмоций: от полного безразличия до откровенного, разъедающего кожу до кости презрения. Стоило ли удивляться, что самый ядовитый из них принадлежал моему будущему супругу?
— Дальше я сама, — тихо шепнула я Саге, усилием воли заставляя себя разомкнуть стянутые спазмом пальцы.
— Я люблю тебя, — прошептала она в ответ, отступая.
Подхватив несуразно длинный подол платья, на ватных ногах я двинулась к помосту. Наш союз нарушал все мыслимые традиции сразу обоих народов, и заключать его надлежало тем же кощунственным образом — сплетая воедино драконьи и ведьмовские обычаи. Потому и требовались жрецы с обеих сторон.
Непонятной оставалась лишь роль загадочного, улыбчивого дракона в черном мундире, который покорно спустился с помоста и занял место подле Де Найтов. Волна тепла окружила тело, едва рядом в напряженном молчании замер мой будущий супруг. И то было отнюдь не приятное, согревающее тепло. Напротив, оно словно пыталось вытеснить меня, угрожая вот-вот ошпарить.
По спине скатился озноб. Хотелось отшатнуться от него, слететь по ступенькам и опрометью броситься прочь. Неважно куда, неважно, каких усилий будет стоить пробить проклятый магический щит.
Вот только бежать теперь уже точно поздно…
— Именем великой Триады — Астарога, Тираникса и Вультума — благословляю начало вашего пути.
Меня передернуло. Перед глазами заалели знамена, с которых, разинув пасти, грозно взирали три гигантских ящера. Самый крупный из них, золотой Астарог, раскидывал огромные перепончатые крылья, зеленый Тираникс исторгал струю смертельного пламени, белый Вультум, предостерегающе прижав шипастую морду к земле, оглядывался. По рассказам солдат, появление этого знамени на поле боя многих приводило в неистовый ужас.
А теперь их именами меня благословляли на брак.
Жрец завел долгую речь на старориаданском, который я плохо понимала. Пока из его рта вырывались непонятные слова, больше похожие на змеиное шипение, я украдкой разглядывала молодого дракона, стоящего по правую руку. Высокий и крепкий, как и все его сородичи. Он на целую голову превосходил меня ростом, а еще от него так и веяло силой. Той самой загадочной, удушающей энергией, от которой становилось откровенно не по себе. Рядом с ним в сознание просачивались навязчивые, ужасающие мысли о том, с какой легкостью он мог бы переломить мне хребет при желании. И сколько хребтов он уже успел переломать за годы войны. Хотя драконье пламя почти угасло, то, что я ощущала сейчас кожей, поднимало из глубин души волну паники. А ведь это лишь отголоски былого могущества его народа.
— Протяните же друг другу руки…
Голос жреца рассеял наваждение и заставил невольно дрогнуть.
Рядом с раскрытой ладонью Корвина моя казалась игрушечной. От его ладони исходило все то же опасное тепло: прикасаться к коже было попросту страшно. Вдруг и правда обожгусь.
Позади драконьего жреца из полумрака выплыла изящная фигура жрицы в песочной накидке. Она принялась едва слышно нашептывать древний заговор на укрепление духовного союза, вознося молитву к Матери Ночи. Миданский язык в сравнении с драконьим казался певучим и мягким, лишенным режущих шипящих звуков. Плечи Корвина заметно напряглись, едва он заслышал его.
Жрица выудила из складок летящего одеяния острый кинжал и резким росчерком оставила на наших раскрытых ладонях алую полосу, которая с каждой секундой становилась все заметнее. Я поморщилась, безупречное лицо Корвина оставалось непроницаемым.
— Договор должно скреплять кровью, ибо она есть сама суть жизни.
Едва наши пальцы соприкоснулись, а ладони прижались друг к другу в вынужденном рукопожатии, послышалось тихое шипение. Ведьмовская и драконья кровь, смешиваясь, ядовито запузырилась. От пореза вверх по руке поползла горячая волна. Его ладонь жгла — терпимо, но прикасаться к ней дольше необходимого не хотелось.
Пока мы еще сохраняли контакт, а общая кровь все продолжала шипеть и пузыриться, драконий жрец сковал наши запястья тонкими обручами браслетов из чистого железа. Такие, судя по рассказам, в Риадане носили все супружеские пары. Кажется, я даже видела такой на руке Елены, мелькнувший ненароком среди других, из бриллиантов и золота.
— Поклянитесь, что не обратите свой гнев друг против друга, что не причините вреда и не нарушите обещание верности.
Жрица коснулась наших браслетов покрытыми татуировками пальцами.
— Клянусь.
— Клянусь.
Под пальцами вспыхнул и замерцал холодным светом металл.
— Ранить друг друга — значит ранить самого себя, предать друг друга — значит предать самих себя, ибо отныне и до конца дней ваша кровь едина.
Свечение угасло, а на том месте, до которого дотрагивались руки жрицы, отпечатались три древние руны — преданность, честь и защита.
Вот и все. Все кончено.
Едва мы расцепили руки, как на смену опаляющему жару пришла прохлада. Браслет продолжал крепко стискивать запястье, а порез досадливо пощипывало, но теперь хотя бы не было нужды прикасаться к чудовищу рядом. Жар, опаляющий щеки и кончик носа, закрался глубоко под кожу.
По окончании церемонии на зал навалилась мертвая, удушающая тишина. Ни слов поздравления, ни радостных возгласов. Ничего, кроме молчаливой скорби. Понимание того, что произошло, медленно, шаг за шагом подбиралось к мозгу вместе с чувством неотвратимости и ужаса. Я стала женой дракона по законам обеих сторон. Теперь только смерть в силах разрушить этот союз.
Богиня, помилуй, что же мы наделали…
Я оглянулась на родителей и сестру. Выражение лица матери было отсутствующим, Сага едва сдерживала слезы, плотно сжимая дрожащие губы. Отец же только удовлетворенно кивал. Разумеется. Ведь наш брак принес ему столько золота, что хватит на осуществление давней мечты — перебраться в столицу, подальше от линии фронта, и открыть свою клинику. К горлу подступила тошнота. В одно мгновение стало так дурно, что пришлось зажмуриться, лишь бы устоять на ногах. Первым тишину рискнул нарушить загадочный черноволосый дракон:
— Как интригующе! Наши церемонии могли бы стать куда интереснее, если бы мы позаимствовали кое-что от ведьм.
Артур Де Найт неодобрительно сверкнул льдисто-голубыми глазами на мужчину, но вслух предпочел ничего не говорить. Елена рядом с ним и вовсе, судя по виду, готова была исторгнуть пламя из приоткрывшегося рта.
— Конечно, не думаю, что вы тут же отправитесь праздновать это счастливейшее событие, — с лукавой улыбкой отозвался он, упрямо игнорируя потрескивающее напряжение, — так что, полагаю, теперь мы просто разойдемся с обещанием никому не рассказывать о случившемся и будем ждать наш… урожай.
От последнего слова лицо против воли перекосило в отвращении, что не укрылось от его внимания.
— О, не стоит кривить свое дивное личико, дорогуша. В конце концов, ваш ребенок может стать вестником грядущих перемен.
— Сомнительная честь, — сорвалось с языка.
Я точно знала: за эту дерзость присутствующие готовы сожрать меня живьем. Но мужчина в ответ только тряхнул копной темных волос и беззлобно усмехнулся. Волны тепла, исходящие от новоиспеченного мужа, заметно окрепли и теперь негодующе хлестали меня по открытым участкам кожи. Похоже, злость всего на мгновенье сумела заглушить во мне чувство страха. Но вот оно вернулось, стоило только понять, что все условности соблюдены и задерживаться в храме дольше причин не осталось. Я должна уйти — последовать за чудовищем в его мрачное логово через портал в зеркале, в полную неизвестность.
Безрадостные мысли о том, что я окажусь пленницей в доме мужа, от которых все эти дни пыталась что есть сил отмахиваться, тяжелым саваном легли на плечи. Едва я взглянула на Сагу, которая молчаливо стирала слезы измятым платком, едва только подумала о том, как скажу ей разрывающее душу «прощай», как в воздухе что-то переменилось.
Чувство, трудно поддающееся объяснению, жестко царапнуло по коже. Будто незримая тень легла на присутствующих, закралась под подолы платьев, зацепилась за медные пуговицы мундиров, запуталась в волосах. Нечто гоняло по коже волны мурашек, кололо пальцы и сводило мышцы живота. Даже теплая осенняя ночь вмиг стала холоднее.
Не одна я ощущала это. Жрица за моей спиной зашуршала складками накидки и сбросила вуаль, обнажая белое, покрытое все теми же татуировками лицо. Жрец спустился с помоста и принюхался. Все присутствующие замерли в одно мгновение, позабыв о прощаниях.
— Чувствуете? — осторожно шепнул черноволосый дракон, но так, что его услышали все.
— Кто-то пытается пробить щит, — не скрывая звенящего волнения в голосе, ответил отец.
Прежде чем я успела ухватиться за эти слова и оценить весь масштаб бедствия, руины храма задрожали.
Зеленая вспышка.
Остатки стеклянного купола градом осколков полетели на наши головы.
Глава 2
Резкая боль пронзила правое плечо. Один из осколков впился в кожу, прорезая мышцы. Я пораженно охнула, оседая на пыльный пол. Еще один рассек кожу на лбу. По лицу заструилось что-то горячее, заливая глаза и уши. На языке заиграл хорошо знакомый привкус металла.
На нас напали. Кто-то узнал… Кто-то выследил… Кто-то, у кого достало сил сломать магический барьер. Запоздалая мысль с трудом подкрадывалась сквозь оглушительный звон: Богиня помилуй! Зеленый свет! Это… это наверняка некроманты…
Я попыталась оглядеться, отыскать сестру и родителей, хоть одного из них. До остальных мне дела не было. Но обнаружила лишь густое облако каменной пыли, сквозь которое истерично метались чьи-то тени. На правом запястье раздражающе сильно вибрировал железный браслет, заставляя нервно трястись всю кисть. От этого рана саднила только сильнее. От боли становилось невыносимо просто думать, не то что шевелиться. Возможно, так бы я и просидела, оглушенно уставившись в пустоту, если бы чья-то рука с силой не дернула меня за здоровое предплечье, рывком поднимая на ноги.
Против воли с губ сорвался громкий, несдержанный стон. Кто-то насильно поволок меня сквозь длинную кишку коридора, не позволяя ни отдышаться, ни тем более повернуть назад, чтобы спасти сестру и родителей.
— Там моя семья, — еле слышно запротестовала я, пытаясь отдернуть руку, — я должна…
— Ты им не поможешь, — резко оборвал Корвин на моем родном языке, — нужно уходить.
Сопротивляться стальной хватке дракона, истекая кровью, получалось крайне скверно. Правая рука отказывалась шевелиться. От любого неосторожного движения боль простреливала половину тела — от шеи до бедра. Левая, зажатая в тиски чужими пальцами, могла разве что беспомощно сжиматься в кулак.
— Они же погибнут там! Мы должны что-то сделать. Ты же видел, какого цвета была вспышка!
Возможно, в словах Корвина и было зерно истины — в своем положении я едва ли смогла бы чем-то помочь. Но одна лишь мысль просто бросить их вот так, трусливо сбегая через портал, беспощадно разрывала изнутри.
В ответ на мои мольбы где-то позади послышался страшный грохот и крики, от которых мигом подкосились ноги. Я едва не заскулила от беспомощности, повисая на руке Корвина, который, несмотря на все протесты, еще быстрее потащил меня прочь.
Они же умрут там! Они умрут!
— Отпусти! Отпусти меня!
Крики не затихали, смешиваясь с грохотом и распевами заклинаний. По коридору разносился топот чужих ног.
— Проклятье, — прошипел Корвин, едва оглянувшись.
Я ощутила это раньше, чем повернула голову вслед за ним, — присутствие чего-то темного, холодного и мертвого. Чего-то противоестественного и ненавистного обоим нашим видам. Даже более ненавистного, чем мы друг для друга. Вдалеке, окруженная клубами дыма и пыли стояла сама смерть. Если точнее, умертвие.
Оно громко, надсадно дышало сквозь резиновые трубки маски, тянущиеся к резервуарам с зеленой жижей за спиной. Иссушенное тело, жизнь в котором поддерживалась самыми изуверскими методами, потянулось к карману черного кожаного плаща за оружием.
— За спину, живо! — скомандовал Корвин и мигом заслонил меня широким разворотом плеч.
О чудовищах, одно из которых стояло теперь перед нами, я знала по рассказам солдат. И этого вполне хватало, чтобы вызывать панику. Вживую, если так и можно было выразиться, умертвия оказались еще отвратительнее.
Волны тепла, исходящие от тела Корвина, стали еще ощутимее. На нем в самом буквальном смысле задымился мундир, вынуждая пятиться, чтобы случайно не ошпариться о раскалившийся вокруг него воздух. Послышался глубокий, утробный рык.
Так сразу и не скажешь, что вызывало теперь больший ужас — умертвие или дракон, что бросился в атаку с раскаленными добела руками. Послышалось шипение и треск — черная форма существа принялась лопаться вместе с кожей от невыносимого жара. Корвин, словно остро заточенное лезвие, выверенными движениями кружил вокруг противника, четко понимая, куда и как следует бить, чтобы нанести как можно больше ущерба.
Баллоны с зеленой жидкостью разлетелись от быстрых, едва различимых ударов. На полу задымилась свежая лужа. Тварь попыталась воспользоваться клинком. Но едва улучила момент, чтобы всадить его в шею Корвина, как тот ловко нырнул ей под руку и что есть силы дернул запястье на себя. Треск и влажный, чавкающий звук рвущейся плоти больно ударили по ушам. В мою сторону со звоном отлетел злосчастный клинок, который еще продолжали инстинктивно сжимать отделенные от тела пальцы умертвия. К горлу подступила тошнота, брызгая на язык разъедающей горечью.
В ответ не раздалось ни крика, ни даже приглушенного стона. Кажется, эти существа и правда не чувствовали боли.
Один из солдат однажды рассказал мне, что убить этих тварей окончательно практически невозможно. Выдерни изо рта и носа трубки, снабжающие тело питательным раствором, — они смогут продержаться еще полчаса. Внутренностей они лишены, так что метить им в грудь или живот бесполезно. Надежнее всего просто сжечь. Но для этого существо сначала придется обездвижить, чего почти невозможно сделать голыми руками, ведь эти твари необычайно сильны.
Хотя, похоже, Корвин прекрасно с этим справлялся, методично лишая умертвие конечностей.
Всего на мгновение, на долю секунды в голове пронеслась отчаянная мысль воспользоваться положением. Проскочить каким-то невероятным образом мимо и броситься обратно в зал. В самую гущу сражения. Отыскать сестру и бежать вместе с ней, не разбирая дороги. Лучшего шанса для побега может уже и не представиться. Но, Богиня, хватит ли мне на это сил? Боль в плече туманила сознание, глаза заливала горячая кровь вперемешку с грязью и потом. Даже если рискнула бы, каковы были шансы прорваться сквозь полчища умертвий? Каковы были шансы выбраться наружу и отбежать на безопасное расстояние, чтобы совершить переброс?
Неважно. Все это неважно. Едва Корвин разделался с умертвием, едва откинул с отвращением разорванное надвое туловище, как в темном проеме коридора возникли две новые тени.
Нужно что-то сделать… Нужно помочь… Уж лучше этому чудовищу, чем тем, что собирались на него напасть. Сочащаяся кровью рана в плече не позволяла быстро соображать… Кровь… Мысль разрядом тока пронзила сознание. Крови в моем распоряжении было достаточно. Пальцы левой руки собрали горячую дорожку с разорванного рукава, я принялась нашептывать заклинание. Использовать собственную кровь в бою считалось опасной затеей, ведь вред в первую очередь ведьма наносила себе. Но какой выбор у меня был?
Стены и потолок коридора задрожали и пошли трещинами, они с готовностью отзывались на магию. Кровь внутри холодела, руку от кончиков пальцев до самого плеча протыкали и резали невидимые кинжалы. Спина и лоб мигом взмокли. Слова заклинания лились сбивчивой мелодией, повторяясь снова и снова, пока плотные каменные блоки, не выдержав собственного веса, не посыпались на умертвий.
— Осторожнее! — крикнула я Корвину.
Он едва успел отскочить, как стены и потолок в дальнем конце коридора обвалились, погребая под собой тела. Обратный путь к главному залу был отрезан. Сага осталась по другую сторону завала. Применение кровавой магии отозвалось в теле слабостью. Непослушные, одеревеневшие ноги подогнулись, и я начала оседать на пол.
До заветной кельи оставалось два несчастных шага. Корвин что есть силы рванул меня на себя и плечом выбил дверь, тяжело вваливаясь в помещение. Острая вспышка боли от потревоженной раны затянула мир черной вуалью. Совсем немного — и сознание готово было провалиться во тьму.
— Держись! — рявкнул Корвин и, ухватив меня за талию, прижался ладонью к зеркалу.
Мир закружился и смазался, краски мигом поблекли и перемешались. Всего доля секунды — и нас с силой швырнуло на жесткий мраморный пол. Осколок стекла, застрявший в плече, от внезапного удара еще глубже впился в рану, но сил на крик уже не осталось. Звуки начали глохнуть, а боль отступать. Я не слышала суеты, поднятой нашим неожиданным прибытием, не чувствовала рук, которые подхватывали меня и били по щекам в надежде привести в чувство, не видела лиц, нависших надо мной. Занавес тяжело опустился. Я оказалась в непроглядной черноте, абсолютно одна с беспощадной мыслью: я оставила сестру на растерзание умертвиям и ничем не смогла помочь.
Глава 3
Особняк семьи Де Найт, Риаданская империя
Возвращение в сознание далось с большим трудом. После сладкого, лишенного боли и тревог забвения реальность обрушилась на тело страшной ломотой в затекших конечностях, гулом в ушах и тупой пульсацией в подбитом плече. А еще отчего-то неприятно жгло левую руку, хоть я упорно не могла припомнить, когда успела повредить и ее.
В нос ударил запах лавандовой отдушки, наглаженного постельного белья и свежести. А еще едва уловимый, приторно-сладкий отголосок драконьей магии. Голова покоилась на мягкой подушке. Тишина вокруг была практически абсолютной: ни гула ветра, ни шороха шагов, ни скрипов — вообще ничего.
Потребовалось время, чтобы просто распахнуть глаза и осмотреться: яркий солнечный свет беспощадно резал роговицу и протыкал мозг раскаленными спицами. Портал и впрямь перенес нас прямиком в поместье Де Найтов. Я находилась в самой обычной спальне в светлых тонах с большими окнами и прозрачными занавесками, сквозь которые в комнату лился теплый дневной свет. Над головой нависал балдахин, по правую руку на прикроватном столике устроился серебряный поднос с флаконами и баночками для врачевания ран. В комнате, кроме меня, не было ни души.
За новыми непривычными ощущениями, я почти позволила себе непростительное — едва не забыла о том, что случилось в храме. Зеленая вспышка, некроманты, умертвия… Сага! Что с моей сестрой?
Нахлынувший страх заставлял шевелиться. Но будто назло тело, растратив запасы сил на магию и поспешное отступление, теперь отказывалось как следует подчиняться. Одного неосторожного взгляда в сторону хватало, чтобы картина перед глазами теряла четкость и разъезжалась в разные стороны. Пальцы на обеих руках едва слушались, беспомощно сжимая одеяло. Оно казалось неимоверно тяжелым, словно надгробная плита, и сдвинуть его не представлялось возможным.
Может, стоило позвать на помощь?
Но ведь я в драконьем логове, в самом сердце империи. Беспомощная ведьма, которую в здешнем обществе любой проходимец почтет за честь безжалостно добить.
Мысли, конечно, крайне глупые, ведь новый статус и железный браслет на руке обещали защиту, по крайней мере, от прислуги в доме Де Найтов. И все же необъяснимый, укоренившийся глубоко внутри страх перед драконами заставлял держать язык за зубами.
Справлюсь и без посторонней помощи.
С большим усилием ноги выбрались из-под одеяла и опустились на деревянный пол. Пришлось изрядно постараться, чтобы поднять себя с кровати и сесть, не тревожа израненное плечо. Когда картинка перед глазами обрела четкость, я попыталась встать.
Сколько же времени я так пролежала?
По ощущениям, не меньше недели. В животе образовалась сосущая пустота, а губы неприятно стянуло от жажды. Но ни еды, ни стакана воды поблизости не обнаружилось. Путь от кровати к двери на ослабевших ногах занял, кажется, целую вечность. Любое действие, любое незапланированное движение беспощадно вытягивало из организма остатки сил. Не без труда выбравшись в такой же безлюдный, заброшенный коридор, я устало навалилась на стену и попыталась отдышаться.
Широкое, темное пространство стремилось далеко вглубь огромного дома. Со стен на меня неодобрительно взирали портреты незнакомых людей, подсвеченные холодным светом магических ламп. Все они смотрели надменно, с нескрываемой неприязнью, словно одно мое присутствие в этом доме оскверняло все то, за что сражались многие поколения семьи Де Найт. Казалось, они и впрямь следят за мной, за каждым неуверенным шагом, за каждым бессильным вздохом. Следят и молча ненавидят.
Первое живое существо в поместье я застала в дверном проеме одной из многочисленных комнат. Белокурая девчонка с большими желтыми глазами и розовыми губками, сложенными бантиком. Она до боли напоминала одну из кукол, что были у меня и Саги в детстве, — такая же красивая и невероятно хрупкая. Весьма неожиданное сочетание качеств для драконьей породы. Единственная деталь, что портила ее безупречный облик, — уродливый багровый шрам на правой щеке.
При виде меня она пораженно охнула и выронила из рук стопку белых чехлов для мебели.
— Великая Триада, — вспыхнула она, замешкавшись, — г-госпожа Де Найт.
Прозвучало до того нелепо, что меня передернуло. Какая из меня, во имя бездны, госпожа Де Найт? Один лишь факт подобного обращения к ведьме в стенах особняка, должно быть, оскорблял десятки поколений вплоть до основателей семьи. И, судя по всему, драконица это прекрасно понимала. Она присела в торопливом, нелепом книксене, едва заметно колеблясь, словно была не уверена, стою ли я такого официоза. Вежливость от драконов мне по происхождению вообще-то не полагалась.
— Я передам господину, что вы пришли в сознание. И лекарь! Я позову лекаря. А вам следует вернуться в комнату. — Оценив мое плачевное состояние, она с сомнением добавила, — потребуется ли госпоже моя помощь?
Хоть мне и удавалось не без труда разбирать ее слова, риаданский язык непривычно резал ухо.
— Я…
Что мне следовало ответить? Виснуть на плече игрушечной драконицы совсем не хотелось. Остатки гордости убеждали, что мне вполне по силам справиться и без нее. Но здравый смысл твердил, что путь сюда отнял непомерно много энергии и из-за своего упрямства я рискую попросту рухнуть где-то посреди коридора, повредив еще свежие раны.
— Я подожду прямо здесь.
Чехлы, выпавшие из рук служанки, укрывали старинную кушетку и пару бархатных кресел, вполне пригодных для того, чтобы дождаться доктора.
Возражать девчонка не стала, только еще раз глубоко поклонилась и деликатно, бросая на меня настороженные взгляды, вышла из комнаты, стараясь не задевать. Ни следов отвращения, ни холодности в ее лице я не обнаружила, только непонятный, благоговейный страх, затаившийся в провале чуть расширенных зрачков.
Драконица боится ведьму? С чего бы это? Разве им не положено нас ненавидеть?
Как выяснилось позже, доктор нашелся этажом ниже и потому довольно скоро влетел коршуном в комнату. Выдающийся нос бросился в глаза первым, за ним внимание привлекла не менее выдающаяся копна черных волос, блестящая на тусклом осеннем солнце. Мужчина средних лет с тяжелым саквояжем бесцеремонно уселся прямиком на кофейный столик и принялся с хищным прищуром изучать мое лицо. От резкости и беспардонности этого жеста я невольно вжалась в спинку кресла и затаила дыхание. Казалось, стоило неосторожно дернуться, и он бросится на меня, впиваясь зубами в глотку.
Рассчитывать на ведьмовского лекаря теперь не приходилось, непозволительная роскошь в новом положении. Оставалось только молиться Матери Ночи, чтобы этот дракон хоть немного понимал в нашей анатомии.
— Доктор Ханс Редридж, рад знакомству, — коротко отчеканил он на безупречном миданском, — позволите провести осмотр, госпожа?
Больше того факта, что и он не побрезговал обратиться ко мне вежливым «госпожа», поразило то, что он знал мой родной язык. Я облизала пересохшие губы и с интересом спросила:
— Говорите на миданском?
— Я убежден, у медицины не должно быть барьеров — ни политических, ни языковых. Некоторое время я инкогнито обучался у одного выдающегося миданского профессора, занимался всесторонним образованием, если так можно выразиться.
— И вам знакома анатомия ведьм?
— Разумеется.
Я с затаенным удивлением выдохнула. Кажется, сегодня Богиня благоволила мне.
— Это… — я попыталась найти подходящее слово, ерзая в кресле, — достойно уважения.
— Да, вам и впрямь повезло, что Корвин предложил мне эту работу, — самодовольно, но беззлобно усмехнулся мужчина, выуживая из огромной сумки стетоскоп, — я же в свою очередь удостоился чести наблюдать самый необычный эксперимент за всю мою карьеру.
Эксперимент. Это он верно подметил.
Руки доктора, как и у любого дракона, оказались теплыми. Он осторожно прощупал пульс на запястье, отсчитал удары, глядя на карманные часы, и принялся слушать легкие, едва притрагиваясь стетоскопом к груди. В комнату молча вошёл ещё один дракон, мрачный, словно грозовая туча. И без того прохладный воздух вмиг остудился еще на несколько градусов, пуская под кожей дрожь. Одного немого присутствия Корвина где-то на периферии оказалось достаточно, чтобы сердце сбилось с ровного ритма и принялось дребезжать с такой силой, что доктор Редридж с удивлением и легкой улыбкой прислушался.
— Поберегите себя, госпожа. Того и гляди перемолете себе ребра в муку.
Лицо Корвина не выражало ничего, кроме скуки и безразличия. Всем своим видом он открыто говорил, что его нахождение здесь — исключительно дежурная необходимость и не более того. А на меня ему, по большому счету, плевать. И в отличие от меня он не выглядел больным или хоть в малой степени пострадавшим. Должно быть, дело в ускоренной регенерации. Весь он светился здоровьем и непонятным мне спокойствием, будто все случившееся в храме произошло не с ним: не он добровольно женился на ненавистной ведьме и не он отбивался от умертвия, без предупреждения нагрянувшего на церемонию.
Воспоминания о том, с каким бесстрастием он разрывал на куски тварь, будто и не прилагая к этому особых усилий, затянули вокруг шеи поводок. И на вынужденную потребность обращаться к нему напрямую этот поводок теперь натягивался.
— Сколько я так пролежала?
Я настороженно глянула на притаившуюся в дверном проеме фигуру, пока доктор Редридж принялся разрезать узелки повязки, стягивающей плечо.
— Почти три дня, — ровным тоном отозвался Корвин на миданском, не удосужившись даже посмотреть на меня.
Три дня… Богиня, помилуй…
— М-моя семья? Они…
— С ними все в порядке. Я получил сообщение из Мидании на следующее утро.
Кажется, я должна была ощутить облегчение, но откуда мне знать, что он не лжет?
— А твои родители? И жрецы? И тот… — тот незнакомец, которого я даже не могла теперь толком описать, — мужчина в черном мундире?
Стоило только позволить себе раскрыть рот, как вопросы хлынули бесконтрольным потоком. Всего на мгновение я почти забыла, что говорила сейчас с энверданским мясником. С тем, о ком по Мидании широкими шагами ходила недобрая слава. С тем, чье имя навевало хладный ужас на каждую ведьму. Ожившая легенда из плоти и крови в простой домашней рубашке стояла теперь, навалившись на дверной косяк с максимально скучающим видом. На правой руке тускло поблескивал железный браслет, открытые участки кожи на предплечьях покрывала витиеватая сеть едва заметных, бледных шрамов. Личные трофеи с поля боя. От их вида пробирало до глубины души.
— Родители вернулись в Новый Риад, чтобы не привлекать внимание императора, — холодно отозвался он и чуть грубее, с нажимом, добавил: — А все остальное тебя не касается.
Бинт самым паскудным образом присох к ране. При попытке Редриджа снять его узелки швов потянулись следом. Я зашипела и попыталась отстраниться, от боли на глаза запросились слезы.
— Приношу извинения, — мягким голосом ответил доктор, — придется немного потерпеть.
От удивления на миг даже забылись все неприятные ощущения. Надо же, забота и понимание от настоящего драконьего лекаря. Едва ли хоть одна ведьма удостаивалась от этой породы такой вежливости за последние несколько сотен лет. Определенно не этого я ожидала, когда прокручивала в голове мысли о том, как сложится моя жизнь после вынужденного замужества и переезда во враждебные, утопленные в глубине континента края. Уж точно не вежливости. Наверняка весь этот спектакль разыгрывался исключительно из необходимости родить здоровое гибридное дитя. Только и всего.
— Я должна связаться с родителями и сестрой.
Попытка отвлечься от боли и тревожных мыслей мгновенно потерпела неудачу. Корвин лениво вытянулся вдоль косяка и с усмешкой бросил:
— Это вряд ли.
— Как это понимать?
— Мы приняли решение минимизировать любые контакты, пока не уляжется пыль. Пристальное внимание — последнее, в чем мы сейчас нуждаемся.
— И потому я просто должна поверить тебе на слово? — вырвалось на выдохе раньше, чем я успела себя одернуть. — Откуда мне знать, что они вернулись домой, а не отправились в бездну вместе с отрядом умертвий?
По щеке резанул острый, напряженный взгляд. Лучше бы Корвин и дальше продолжал пялиться себе под ноги и делать вид, будто говорит со стеной. Ужас острым лезвием вспорол кожу на шее.
— Ты не обязана мне верить, — холодно отчеканил он, — но выбора у тебя нет. Никаких контактов с семьей, пока мы не будем уверены, что опасность миновала. С обеими семьями.
— И как долго это будет длиться?
— Сколько потребуется.
— Это не ответ.
Я ведь своими собственными руками добровольно отрезала путь к сестре, когда спасала его шкуру от умертвий. И хотя бы за это я, будь оно все проклято, заслуживала права удостовериться в том, что мое решение не стоило ей жизни. Но Корвин, очевидно, не собирался играть честно, только сухо хмыкнул себе под нос и замолчал. Стоило только распахнуть рот, чтобы настоять на своем, как тело прошибла новая волна боли. Манипуляции доктора то и дело отзывались в шее и лопатке волнами жара. Надо отдать ему должное: он и правда старался как можно реже задевать края раны, покрывая шов лечебным составом. Но от этого переносить его манипуляции со спокойным лицом у меня все равно не получалось.
— Мне нужна кровь, — я вновь облизала сухие губы, — чтобы ускорить заживление.
От этих слов мертвенное безразличие на лице Корвина угрожающе быстро сменилось на гнев и отвращение. Одного упоминания о природе моей магии оказалось достаточно, чтобы вывести эту глыбу льда из себя. «Вот теперь он точно что-нибудь сделает со мной». Мысль больно ужалила.
— Никакого колдовства в этом доме, — сквозь зубы резко прорычал он.
Я невольно дернулась, но позиции решила не сдавать.
— Я всего лишь хочу быстрее прийти в себя.
Его слова, его тон — такой жестокий, не терпящий пререканий — поднимали из потаенных глубин волну негодования и, вопреки ожиданиям, злости.
Он что, так и не осознал до сих пор, на ком согласился жениться?
— Никакой магии, — повторил он с напором, — особенно кровавой.
Воздух в неприметной, крохотной гостиной ощутимо уплотнился и потяжелел. При большом желании напряжение можно было почувствовать кончиками пальцев, стоило только взмахнуть рукой. Одна неосторожная искра — и на месте комнаты останется пепелище.
— Мне казалось, это вопрос общих интересов.
— Да неужели? — Бровь Корвина заметно изогнулась.
— Не твоей ли породе требуется здоровое потомство? — с желчью сорвалось в ответ.
Он тяжело втянул носом воздух и принялся с еще большим напором проковыривать въедливым взглядом дыру в центре моего лба. Возможно, не стоило наседать на него с таким упорством. В конце концов, ему хватало и меньших поводов для убийства, если верить слухам.
— К слову об этом…
Доктор Редридж вежливо откашлялся, напоминая о своем присутствии. За всей этой перепалкой я и не заметила, как тот уже наложил на плечо свежую повязку и принялся за левую руку.
— Советую отложить консумацию брака. До улучшения общего состояния. Сейчас все силы организма уходят на восстановление, не самое благоприятное время для зачатия.
Первая брачная ночь. От одной только мысли лечь рядом с этой ящерицей и покорно раздвинуть ноги становилось плохо до дурноты. Полагаю, можно даже порадоваться, что нам на голову рухнул потолок и лишил меня необходимости делать всю ту мерзость, что обязаны делать женатые пары. По крайней мере, до тех пор, пока не пойду на поправку. По виду Корвина я могла бы сделать вывод, что схожие мысли навестили и его. Нечто сродни облегчению скупо мазнуло по его лицу и тут же исчезло за маской безразличия.
Как, интересно, мы разделим постель, если простой разговор больше похож на спарринг? Очевидно, я отвратительна ему в той же степени, что и он мне. И эта взаимная неприязнь была единственным, что нас связывало.
— И сколько времени это займет? — поинтересовалась я, опасаясь поднимать глаза на доктора.
— Зависит от вашего организма. Месяц, может, два.
Я рассеянно кивнула. И все же, если задуматься, мое состояние не повод для радости. Оно лишь временно отсрочило казнь. Однажды это все равно случится, хотим мы того или нет.
С левого запястья сорвался бинт. Волна недоумения с огромной силой ударила в грудь. На белой коже болезненно краснел и пузырился обширный ожог, по виду отдаленно напоминающий отпечаток чьей-то ладони.
— Выглядит хуже, чем я подозревал, — цокнул Редридж, осторожно осматривая руку.
— Что это, бездна вас раздери?
— Сопутствующий ущерб, — ответил вместо него Корвин.
Понимание довольно быстро застигло врасплох. Раскаленные руки, горячий воздух, ореолом окруживший драконье тело, шипение ошпаренной кожи умертвия… Корвин ухватил меня еще не остывшей рукой и силой поволок к порталу. Похоже, брачная клятва не защищала от увечий, что наносились ненамеренно. Применение магии и осколок стекла в плече слишком сильно занимали сознание, чтобы прочувствовать еще и свежий ожог, обхвативший обручем запястье.
— Мазь из корня светлояра быстро с этим справится, — с уверенностью заявил доктор Редридж, натягивая на лицо ободряющую улыбку.
Я, однако, ничего забавного в этом не находила.
— Ты обжег меня.
Взгляд острой булавкой метнулся в Корвина. Тот в ответ лишь пожал плечами.
— А ты чуть не уронила на меня потолок.
— Что, если останется шрам? Это же уродство.
— И кто ж тебя такую замуж возьмет? — с нескрываемой издевкой оскалился он.
На кончиках пальцев вспыхнули алые искры магии. Редридж, все это время держащий мою руку на весу, вздрогнул и инстинктивно отвернулся.
— Даже не вздумай, — предупреждающе прорычал Корвин, делая широкий шаг в мою сторону.
Сердце гулко ухнуло куда-то в живот. Я буквально видела, как в бесцветных глазах горит желание сломать мне хребет голыми руками. Он бы точно смог, сомнений теперь не было. Однако… От внезапного осознания с хрустом провернулись шестеренки в мозгу: они ведь и правда боялись меня… Точнее, таких, как я. Пускай не показывали этого открыто, пускай старались сохранять на лице маску непоколебимого спокойствия, глубоко за радужкой глаз все они скрывали страх. Первобытный, инстинктивный страх.
Как это может быть правдой?
Я озадаченно поджала губы. Искры послушно погасли, но даже от этого напряжение в комнате ничуть не ослабло. Кровь продолжала громко стучать в ушах, а виски покрылись испариной.
— И что дальше? — дрожащим голосом спросила я. — Накажешь меня?
Корвин так и замер на полпути, настороженно глядя на меня сверху вниз. Я ожидала чего угодно — предупредительного рыка, пощечины, горячих пальцев на горле — но только не удивленного, если не сказать обиженного:
— За кого ты меня принимаешь?
В глотке застряли слова для обвинений. Я потерянно воззрилась на высокую фигуру в двух шагах от себя. Похоже, спрашивал он на полном серьезе.
— За дракона, который в одиночку вырезал целый храм в долине Энвердан.
И вот так неожиданно и нелепо появилась она — широкая улыбка, обнажающая на щеках невинные ямочки. Он что, находил это забавным?
— Так вот какие легенды ходят обо мне по Мидании. Ясно… — Протянул он с усмешкой. — Должен признать, фантазия у вас отменная.
— Скажешь, что это не так?
Столько людей разом не могли лгать, как бы ни пытался этот напыщенный ящер поселить во мне сомнения своим насмешливым тоном. На пустом месте такие чудовищные слухи не растут. Впрочем, настаивать на обратном он и не стал, вместо этого сбил с раздражающе красивого лица улыбку и вернул голосу привычную отчужденность.
— Все западное крыло дома вместе с прилегающим садом в твоем распоряжении. Вольна заниматься всем, чем пожелаешь. Но остальная часть особняка для тебя закрыта. И даже не вздумай совать туда нос. Еду и все необходимое будут приносить слуги. Если пожелаешь связаться со мной, обращайся через них. Твои вещи доставили накануне вечером, книги по магии и компоненты для зелий я приказал изъять.
От услышанного зубы невольно заскрежетали друг о друга. Мало мне было лишиться места в академии, теперь у меня отобрали еще и последние крупицы знаний. Те самые книги, что я вместе с Сагой спасала от драконьего огня, самым нелепым образом оказались именно в руках дракона. Негодование завязало в морской узел кишки. Щеки запылали алым румянцем. Останься в теле хоть капля сил, не поскупилась бы пустить их на порчу, вроде гнойников на лице или внезапного облысения. Правда, клятва мне бы не позволила. В своем незавидном положении мне оставалось только молча глотать его распоряжения и с ненавистью поджимать губы, пока с них не сорвалось что-нибудь крайне оскорбительное.
— И если вдруг твою голову снова навестит идея сбежать…
Вены изнутри покрылись инеем. Он бросил это так небрежно, так сухо — «снова». Значит, он успел заметить, как я замешкалась там, в коридоре. Увидел краем глаза сомнения, вгрызающиеся под кожу. В его безразличном, напускном тоне отчетливо слышалась угроза, вполне конкретная и прямая: наберусь смелости повторить — пожалею.
— Советую дважды подумать, — в подтверждение моих мыслей продолжил Корвин, — все порталы в доме под контролем. На двадцать лиг в округе нет ни одного поселения, так что даже не рассчитывай бежать на своих двоих. Про перебросы тоже можешь забыть, — небрежно бросил он и вдруг постучал пальцами по внутренней стороне запястья, — проверь.
Я шумно сглотнула и повиновалась. В ответ на касание под железным браслетом на коже вспыхнула бледная руна. Где-то в районе ключиц, в самой впадинке, с силой сдавило, будто кто-то втиснул под кожу металлический шарик. Нет… Нет-нет-нет! Откуда она могла появиться?
— Свадебный подарок от твоего отца, — будто считывая вопрос с моего лица, ответил Корвин.
Я пораженно оглянулась на самодовольно ухмыляющуюся фигуру в трех шагах от себя. В голове роем взбешенных пчел загудели мысли. Руна Араста — перевернутый треугольник с нисходящими лучами — блокировала в теле саму возможность подстраивать живые ткани под переброс. Так, значит, у меня изначально не было шансов на побег. И это сделал отец? Собственноручно заклеймил меня, как какую-то скотину? Когда он успел, в какой момент?
Весь ужас ситуации добирался до воспаленного мозга сквозь страшный звон. Слова дракона оглушили так сильно, что в теле не осталось места даже для слез. Пространство в голове заполнило смятение, которое вынуждало теперь жадно хватать ртом воздух и бездумно пялиться на руку. Будто, если смотреть достаточно долго, руна сотрется с кожи.
— Увидимся, когда доктор Редридж даст разрешение на… — Корвин внезапно замялся и продолжил уже не столь самоуверенным тоном, — то, что необходимо сделать. В остальное время я не желаю тебя видеть.
«Будто я горю желанием», — со злостью откликнулось в голове.
Новоиспеченный муж самым циничным образом усмехнулся в ответ на мою растерянность и вышел из комнаты. Пока доктор Редридж продолжал возиться с ожогом на руке, я с тупой болью в груди рассматривала тонкий железный обруч, сковавший запястье наподобие наручника.
Глава 4
Месяц в самом парадоксальном смысле пролетел незаметно, хоть порой казалось, что время тянется невыносимо медленно. Первые полторы недели бездарно растратились на еду и сон. Я просыпалась, тянулась к устроенному на прикроватном столике блюду, съедала половину абсолютно пресной, безвкусной порции и снова проваливалась в беспамятство до глубокого вечера. Открывала глаза, находила обновленное блюдо, ела без аппетита и снова падала на подушки.
Чувство беспомощности и тревоги медленно, по косточке обгладывало изнутри. Мои настойчивые письма в Миданию раз за разом возвращала служанка, сопровождая это неизменной фразой: «господин сказал, что еще не время». От самих же родителей и сестры никаких весточек я тоже не получала. Даже если они и пытались связаться со мной, душу поглощало чувство, будто письма отправлялись в разинутую пасть камина быстрее, чем их успевали распечатать. Но сил на то, чтобы выяснить, правда ли это, отчаянно не хватало. Их не хватало даже на то, чтобы просто выйти из комнаты.
Корвин, как и обещал, старался держаться от меня подальше и за прошедшие в полубреде дни ни разу не появился в западном крыле. Даже слуги, и те старались не попадаться на глаза, предпочитая действовать исключительно в моменты, когда я проваливалась в глубокий, исцеляющий сон. Одна только желтоглазая драконица со шрамом на щеке по имени Уна приходила в комнату, чтобы помочь с гигиеной или обновить повязки. На все мои обеспокоенные вопросы она только пожимала плечами и раздражающим, елейным тоном повторяла: «не могу знать, госпожа».
К концу второй недели ко мне, наконец, начали по крупицам возвращаться силы. Подъем с кровати уже не вызывал страшной тошноты и головокружения, а путь до ванной не приходилось преодолевать в несколько этапов, беспомощно наваливаясь на стены и мебель. Вскоре на смену одним проблемам пришли другие: чем быстрее затягивались раны, тем тяжелее становилось засыпать. Необъяснимое чувство, словно пойманная птица мечущееся в груди, то и дело больно клевало сердце. И будто назло делать это оно приноровилось под вечер, когда холодное осеннее солнце закатывалось за горизонт, а тьма в комнате становилась абсолютной.
В месте, где я оказалась, не было ни привычных лесов поблизости, ни шумных городов, ни плоских равнин, на которых пространство казалось таким необъятным. Поместье окружали пожухлые, уродливые холмы с редкими островками елей и сосен. На горизонте забором высилась горная цепь. Ночи здесь были непривычно бесшумные, разве что ветер изредка ворошил листву в саду. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Даже звезды на небе начали гаснуть, едва плотная гряда снежных облаков зацепилась за горы да так и зависла над поместьем на несколько недель, приближая зиму.
Ворочаясь без сна в несуразно большой кровати, я снова и снова прокручивала в голове мысли о произошедшем. Я не верила, что нападение умертвий на свадьбе произошло по чистой случайности. Кто-то узнал о нас, кто-то извне. А если так, вся эта затея, этот брак, повисали на тонком волоске. Мне и думать не хотелось, что с нами будет, если о тайном союзе узнает кто-то посторонний. Но больше всего грызло другое: я оставила за завалом в коридоре сестру, бросила ее и сбежала, а теперь даже не могла с точностью сказать, что она не пострадала. Сухим словам Корвина я не верила, да и вряд ли его самого интересовали детали, достаточно было только убедиться, что никто не умер. Всего одно письмо, написанное рукой Саги, и я бы успокоилась, смирилась бы с новым положением и не задавала лишних вопросов. Но мое душевное состояние вряд ли интересовало хоть кого-то из обитателей особняка.
Прислуга вообще без лишних слов давала четко понять, как на самом деле относится к идее поселить в доме настоящую ведьму. Поначалу дряной вкус еды получалось сваливать на болезнь и искаженные применением собственной крови для заклинания рецепторы. Но со временем начали закрадываться подозрения, что кухарка сознательно не добавляет в еду соль. И вряд ли делает это, потому что в империи имеются серьезные проблемы с ее запасами. Каша с комками на завтрак, на обед пресные, переваренные овощи и жесткое мясо, от попыток разжевать которое болели челюсти, а перед сном теплое молоко с мерзкой пенкой. Меню на каждый проклятый день.
Так своеобразно проявлял себя негласный домашний бунт. Разумеется, заявить прямо в лицо о том, что их что-то не устраивает, никто из штата прислуги не решался, поэтому свое недовольство высказывали теми методами, что были им доступны и разрешены. На любые мои просьбы реагировали медленно и явно нехотя, иные и вовсе делали вид, что не понимают моего акцента и с безупречной вежливостью переспрашивали все по десять раз, вызывая нешуточную злость. Во время разговора многие отводили глаза, будто всерьез опасались, что я наведу на них порчу или что похуже. И эта враждебная дистанция множила внутри чувство одиночества.
Жаловаться на глупые выходки прислуги я не собиралась, хотя бы потому, что вообще не была уверена, что все это происходит не с молчаливого одобрения Корвина. Рано или поздно им, как и мне, просто придется смириться с тем фактом, что отсюда я никуда не денусь. Ни сегодня, ни в ближайшем обозримом будущем.
Впрочем, попытки прислуги держаться на расстоянии в некотором смысле даже давали мне больше свободы, насколько вообще можно считаться свободной в особняке, где большая его часть для меня под запретом. Одна бессонная ночь, проведенная в бесконечных метаниях на измятых простынях, быстро навела на мысль, что оставаться в таком состоянии в кровати бесполезно. И я принялась бродить. Бесцельно, одиноко, словно призрак, застрявший в стенах дома.
Две ночи понадобилось, чтобы изучить все западное крыло от первого до последнего этажа. Мой прежний дом с легкостью мог бы дважды уместиться внутри этого крыла, а ведь оно занимало только треть особняка. Длинные, мрачные коридоры, увешанные портретами суровых драконов, комнаты, наполненные пылью, тишиной и мраком, жуткий, пробирающий холод, преследующий повсюду. Это место, впитавшее в себя энергию многих поколений семьи Де Найт, не терпело чужаков: я кожей чувствовала давящий драконий флер, который так и стремился вытеснить меня, избавиться от враждебного ведьмовского следа. У части портретов отсутствовали лица, вместо них зияли черные, опаленные провалы, будто их просто выжгли из истории. За что именно, оставалось лишь догадываться. Проходя мимо них в компании тусклого шарика света, каждый раз становилось откровенно не по себе. Поэтому еще три ночи ушли на изучение сада с зеленым лабиринтом, который каким-то образом даже в такие холода умудрялся сохранять на кустах сочную листву. В саду становилось спокойнее, как-то привычнее даже. В окружении спящих кустов и деревьев, клумб, укрытых на зимовку тканевыми куполами, плечи так сильно не тяготило чужое осуждение. И я, сама того не замечая, стала проводить на улице все больше времени, не в силах прятаться от пугающих портретов и недружелюбной прислуги в комнате и дальше.
— Госпоже стоит быть осторожнее. Ночи здесь очень холодные, а вы едва встали с постели. Ваша одежда не для долгих прогулок.
В один из вечеров всегда скупая на слова служанка внезапно первой решилась затеять диалог.
— Не могу заснуть без прогулок.
Я поймала ее взгляд в отражении зеркала и позволила себе слабую улыбку, на что в ответ услышала негодующий вздох. Уна, несмотря на все протесты, принялась прочесывать спутанные на затылке пряди, терпеливо развязывая узелки, которые успел сплести ветер за время очередного затянувшегося променада. До замужества с этой задачей я справлялась как-то сама.
Настойчивая помощь служанки то и дело заставляла испытывать неловкость, особенно, если это касалось ванной. В родительском доме я обходилась без постороннего участия. Скромный штат прислуги составляли дворецкий, горничная и кухарка, да и те настолько старые, что половину обязанностей приходилось брать на себя.
— Господину не нравится, что вы…
Остальную часть фразы я так и не смогла разобрать. Все же мои знания риаданского оставляли желать лучшего. Наверняка не меньше проблем было и с произношением. Тогда понятно, отчего Уна старалась свести любой диалог на нет и довольно экономно выбирала слова для ответов.
— Я не поняла, что не нравится господину, — пристыженно призналась я, глядя на Уну сквозь отражение, — объясни, пожалуйста.
— Он… — служанка замешкалась в поисках фразы попроще, — боится, что вы заболеете.
Боится? Разве он умеет испытывать страх? И уж тем более страх за того, кто ему так ненавистен. Слова Уны вызывали в ответ скептическую усмешку. Догадки о том, что скрывается за такой внезапной заботой, лежали на поверхности.
— И оттяну первую брачную ночь еще на месяц, — обронила я на родном языке.
— Что-что?
— Я сказала, что он может повторить эти слова мне лично. Но целых три недели он прячется в другой части дома и боится, — я попыталась припомнить, как на их языке будет «боится попасться на глаза», но, так ничего и не добившись, бросила только, — боится меня.
Конечно, едва ли дело было именно в страхе, скорее уж в нестерпимом отвращении. Впрочем, это было вполне взаимно. От одного понимания, что он находится где-то в доме, на загривке дыбились волоски, словно его незримая тень могла настигнуть меня повсюду, даже на другом конце огромного поместья.
Уна замолчала. Еще с минуту в задумчивой тишине она проходилась расческой по одному и тому же месту, хотя волосы и без того были давно вычесаны до гладкости и блеска.
— У господина много дел, – ответила она наконец, опасаясь встречаться со мной глазами, — его теперь часто вызывают в столицу.
— Так много, что нет времени отвечать на мои вопросы? Он же сам говорил, что я могу общаться с ним при подмоге слуг.
— При помощи, — мягко поправила Уна.
— При помощи слуг, — чуть тише повторила я.
Наконец она оставила мои волосы в покое и отступила.
— Госпожа, я передаю ему все ваши вопросы. Каждый день.
Внутри дернулась невидимая струна, издавая неприятный, фальшивый звук. Похоже, ответы на свои вопросы я получу лишь когда настанет пора раздвигать ноги. Хотя и это маловероятно. При всей важности нового статуса, мое положение немногим лучше обычной политической пленницы. Разница только в просторной комнате и возможности до посинения дышать свежим воздухом в проклятом саду. Тратить на меня слова Корвин даже в бытовых вопросах очевидно не собирался, а посвящать в детали происходящего за пределами особняка тем более.
Из груди вырвался тяжелый, разочарованный вздох.
— Я тебя не виню.
Еще неделя — и доктор Редридж вернется, чтобы проверить мое состояние, а заодно назначить сроки для зачатия. Ожог на руке заживал прекрасно и о своем существовании напоминал только едва заметным покраснением. С пореза на плече почти отслоилась грубая корочка.
Я стремительно шла на поправку, и это отнюдь не радовало.
— Госпоже еще требуется моя помощь?
Голос Уны выдернул из мучительных размышлений.
— Нет, — с невеселой улыбкой ответила я, но вдруг опомнилась. — Хотя, постой! Передай моему супругу, что у него не получится притворяться, что меня не существует, всю жизнь.
В каком виде она собиралась донести до него мои слова, не слишком-то меня заботило. Главное, чтобы дошел основной смысл. Корвин мог сколько угодно прятаться за закрытыми дверями, но рано или поздно обстоятельства вынудят вылезти из своего проклятого убежища.
И тогда он ответит… Должен ответить.
***
Утро застигло внезапно. Едва сон коснулся воспаленных век, как первые солнечные лучи больно резанули по глазам. Удручающая осенняя серость заполнила комнату. Сонную тишину нарушил негромкий стук.
— Госпожа?
Кукольное лицо Уны просунулось в щель между приоткрытой дверью и наличником.
— Можешь войти, я уже встала.
Конечно, я лукавила. Подниматься с кровати отчаянно не хотелось и, как могла, я старательно оттягивала этот момент, разминая ватные руки и ноги ленивыми потягиваниями. В руках служанки, как и всегда, находилось огромное блюдо с завтраком. Очередная несуразно огромная драконья порция безвкусной комковатой каши, пара вареных яиц и чай, заваренный до горечи.
— Вчера я передала господину ваши слова.
Уна поставила блюдо на стол в дальнем конце комнаты и обернулась ко мне, расправляя складки скромного синего платья. Я села на кровати и с интересом уставилась на нее.
— И господин велел мне передать вам это.
Она выудила из глубокого кармана прямоугольник кремово-белой бумаги и бесшумно засеменила по ковру. Он что, решил так поиздеваться? Это какая-то тонкая, понятная лишь драконам, шутка? Я поднялась с кровати и приняла протянутый конверт дрожащими от раздражения пальцами.
— Письмо? Он решил ответить на мои вопросы в письме?
Внутри стремительно закипал гнев, обдавая кипятком внутренности. Еще мгновение — и излишки пара полезли бы из ноздрей. Совсем как у настоящего дракона. Меж пальцев скользнули алые нити магии. Проклятое письмо! Что это, если не показательный плевок мне в лицо? Уна виновато прижала голову к груди и отступила. Плечи заметно затряслись, а с розовых щек сошла краска, отчего шрам на бледной коже стал еще заметнее.
— Прошу прощения, — зашелестела она в свое оправдание, — это все, что у меня есть.
Гнев внутри ослаб, сменяясь недоумением. За что она просила прощения? Ведь это очевидно не ее вина. Я покосилась на дрожащую девчонку, чей жалобный лепет на глазах сменялся подступающей истерикой.
— Уна, ты чего?
Служанка медленно сползла на колени и зарыдала. Так громко и жалобно, что сердце в груди затрещало от чувства вины. Похоже, ее не на шутку испугала моя реакция, хотя у меня и в мыслях не было винить ее в дурных вестях. На мою протянутую руку она пораженно вскрикнула и отползла еще дальше, едва не вжимаясь спиной в перепачканную копотью стенку камина. Ее слезы когтями полосовали кожу. В своей уязвимости Уна до боли в груди напоминала Сагу в тот день, когда родители вынудили меня согласиться на брак.
— Ты же не думаешь, что я прокляну тебя за какое-то глупое письмо?
Упрямое молчание Уны беспощадно резало по живому. Она боялась меня… Боялась до слез, до дрожи и рваного дыхания. Какого же монстра рисовало сейчас ее воображение, если ей не хватало духу даже просто посмотреть на меня? Я медленно, стараясь не издавать лишних звуков, опустилась на пол и отложила злополучное письмо.
— Шрам на щеке оставлен магией, верно?
Признаться, я не раз задавалась этим вопросом, хоть озвучивать его и не решалась, опасаясь, что лезу не в свое дело. Драконья регенерация успешно справлялась со многими увечьями, даже крайне тяжелыми. Но порой и ей было не под силу избавиться от некоторых последствий столкновения с темной магией.
Уна шмыгнула носом и шепотом выдавила:
— Мне было шесть.
— Совсем ребенок…
Легко видеть врага в обезличенном существе, сведенном к одному простому слову — «дракон». Гораздо сложнее смотреть на увечья, оставленные своими же соплеменниками, и признавать, что жестокость свойственна не одному конкретному народу и находит выход самыми изуверскими способами. От дрожащего, полного боли голоса Уны по позвоночнику скатился озноб.
— Мы с семьей жили на севере. Когда миданцы нарушили перемирие, наш регион оказался первым на линии наступления. — Она подтянула колени к груди и спрятала заплаканное лицо на коленях. — В той бойне мало кого пощадили. Если бы не мать, которая упала на меня, когда в нее попало проклятие, я бы… — Громкий вздох, судорожный выдох. — Искры от него задели и меня, но большая часть пришлась на нее.
Кусачий холод забрался глубоко в поджилки. Я поняла каждое ее слово, даже несмотря на сбивчивый голос и резкое, драконье шипение. Мое сочувствие, каким бы искренним ни было, едва ли принесло бы Уне облегчение. Такие раны не исцелить простым «мне очень жаль» или «прости». Помочь может только время, хоть и его порой оказывается недостаточно. Пальцы принялись безотчетно комкать подол сорочки. Должно быть, это тяжело — называть госпожой ту, чьи сородичи беспощадно вырезали всю семью.
— Тебя вынудили прислуживать мне? — решилась я на вопрос, тщательно подбирая слова. — Если так, это крайне жестоко.
— Нет! — Вспыхнула Уна, приподнимая на меня испуганные, покрасневшие глаза. — Нет, я сама вызвалась. Думала… Думала, что…
— Это поможет тебе побороть страх?
Она едва заметно кивнула.
Разумеется, ведь это так знакомо.
— Моя младшая сестра Сага до смерти боится драконов, — из груди вырвался вымученный смешок. — Даже больше, чем я.
Возможно, мне и не стоило пускаться в откровенности, но отчего-то сейчас это казалось правильным. Оставалось только надеяться, что мне удастся грамотно состыковать слова, чтобы она верно меня поняла.
— Когда ей было четырнадцать, на наш городок напали. Помню, тогда все небо потемнело от имперских дирижаблей. Я собирала травы для матери, и с холма видела, как на дома начали сбрасывать тепловые снаряды с драконьим огнем. Саге просто не повезло оказаться поблизости, хотя… — я замолкла на миг, чувствуя горечь на языке. — Кому-то в тот день повезло еще меньше. Огонь искалечил ей левую руку, но, по крайней мере, она осталась жива.
События того злополучного дня до сих пор звучали в ушах страшным грохотом разорвавшихся снарядов, криками боли и ужаса и въедливым шипением обваренной кожи. Сагу отыскали под обломками дома без сознания. Это и уберегло. Болевой шок мог с легкостью убить ее. Первые дни отец даже не позволял навещать сестру в госпитале, опасаясь, что Сага долго не продержится. «Уж лучше пусть останется в вашей памяти здоровой», повторял он каждый вечер, упрямо игнорируя истерики матери. Прошло столько лет, а я до сих пор помнила те события, будто они случились только вчера.
— Должно быть, она очень переживает за вас, — голос Уны сбил наваждение. — Особенно теперь, когда вы среди нас.
— Да, — протянула я, глотая так не вовремя подступившие слезы, — но теперь она хотя бы в безопасности, дома. Если верить словам моего драгоценного супруга.
Хотелось того или нет, а последняя фраза прозвучала с неприкрытым сарказмом. Уна заметно оживилась, она стерла рукавом остатки слез и слабо улыбнулась:
— Он не лжет, в этом я могу поклясться. Он никогда не лжет. Если господин говорит, что с вашей семьей все в порядке, значит, это так.
Дело оставалось за малым — просто поверить ей. Но все это так не вязалось с тем образом, который успел закрепиться в голове при одном упоминании его имени. Стоило просто признать, что Уна знала его дольше меня и причины отзываться о нем с таким благоговением у нее были. Даже если все нутро до едкой рези сопротивлялось идее заглянуть ему за фасад. Чего только стоила его выходка с письмом.
Я покосилась на запечатанный конверт и с тяжелым вздохом сказала:
— Ладно, я тебе верю, — хоть и не была с ней до конца честна.
Чистое, кукольное лицо озарила искренняя улыбка и я не сдержала улыбки в ответ. Удивительно, но за весь разговор мое скверное знание риаданского почти не помешало понять все, что говорила Уна. За прошедшие дни, кажется, это был самый долгий мой диалог.
— Спасибо вам, госпожа. — Уна поднялась на ноги и смахнула из уголков желтых глаз остатки слез. — За понимание.
— Просто Ода. Я тебе не госпожа.
Она было открыла рот, чтобы возразить, но я лишь покачала головой. Госпожа Де Найт в этой семье всего одна — двухметровая, надменная драконица с хищным взглядом. А я — это всего лишь я. Уна спорить не стала: стряхнула с подола пыль, почтительно поклонилась и поспешила ретироваться, на ходу поправляя растрепанные волосы.
Пока мысли о доме и сестре не навалились с новой силой, я поспешила переключить внимание на брошенное письмо. В конверте обнаружился сложенный вдвое лист, на котором убористым каллиграфическим почерком пестрили слова о терпении и необходимости принимать неизбежное как данность. Стоило признать, что на миданском Корвин изъяснялся куда грамотнее, чем я на его родном. И за это оставалось только бессильно презирать саму себя.
«Нет нужды изводить служанку своим требовательным тоном», гласило начало письма, «с семьей ты сможешь связаться через пару недель, если проявишь терпение. Спешу предупредить, что ради общей безопасности любое письмо перед отправкой будет вскрыто и прочитано, поэтому изволь выбирать слова. Любые сведения, указывающие на то, где и с кем ты находишься, любая информация, которая может оказаться полезной миданским военным в случае, если письмо попадет им в руки, недопустимы».
Челюсти свело от этого приказного тона. Он обращался ко мне так, словно стремился втолковать очевидные истины младенцу или калеке с поврежденным умом.
«Что касается вопросов об отряде умертвий и том, была ли атака умышленной, мне нечего тебе сообщить. Ксандер (мужчина, который засвидетельствовал заключение брака в храме) пообещал отцу лично во всем разобраться. Касательно его присутствия на нашей свадьбе, могу заверить, что поводов для волнений нет. Он более прочих заинтересован в том, чтобы сохранить все в тайне».
— Ох, ну раз ты можешь поручиться за него, — фыркнула я в пустоту, откладывая письмо.
Ровным счетом ничего из написанного не закрывало ни один из поднятых вопросов. Если не считать настойчивой просьбы не разбалтывать собственной семье ничего стратегически важного. Навряд ли сведения о том, какие растения высажены госпожой Де Найт в саду, или какая мебель скрывалась под белыми чехлами в западном крыле дома, имели хоть какую-то ценность. Даже для меня. Из проклятого письма я могла сделать лишь один вывод — Корвин хороший дипломат. Вывалить столько слов, не сказав при этом ничего конкретного, умел далеко не каждый.
В окончании своего эссе отдельным абзацем он, будто издеваясь, желал мне приятного дня и еще раз настоятельно просил не изводить бедную Уну глупыми вопросами. Бесцветная вспышка магии меж ладоней мигом обратила бумагу в пыль. Я стряхнула остатки в потухший камин и огляделась в поисках перьевой ручки и чернил.
Душу жгло желание ответить на этот широкий жест тем же — вывалить все негодование на бумагу, пускай даже на это уйдет целый день и увесистая стопка листов. Скудный запас риаданских слов и постыдно плохое знание грамматики просто не оставляли выбора. Принимать поражение и, унижаясь, писать на родном не позволяла задетая гордость.
В общих чертах я ясно дала понять, что его попытки уйти от ответа выглядят удручающе. А миданским солдатам передавать мне нечего, ведь за месяц, проведенный здесь, из ценного я узнала лишь то, что осенью в Риадане удивительно дерьмовая погода. Письмо отправилось к адресату уже после обеда. Но едва я успела как следует насладиться мелочным чувством удовлетворения, скорый ответ, доставленный к ужину, застрял поперек горла вместе с куском несъедобного стейка.
«Тебе не помешает подтянуть знания языка. Я распоряжусь о том, чтобы тебе доставили учебники и все необходимое».
Приписка уничижительно мостилась под моим собственным письмом. Все тем же убористым, дотошным почерком Корвин пометил каждую найденную в тексте ошибку.
— Проклятая рептилия, — зашипела я, отшвыривая смятый лист бумаги прочь.
Глава 5
Буквы перед глазами двоились и разъезжались в разные стороны. От очередного длинного списка слов-исключений для глаголов предпрошедшего времени на лоб с обратной стороны начинал давить распухший мозг.
— И зачем вам столько исключений? — вырвалось со злостью. — На каждое правило по десять штук.
Тишина библиотеки действовала на нервы. Единственное помещение в центральной части дома, в котором мне снисходительно разрешили появляться, давило на уши своим молчанием. Все два этажа, до отказа забитые всевозможными книгами. Свет в комнату проникал сквозь купол потолка, такой же, как в храме святого Илейна. В первый раз, завидев его, меня окатили воспоминания о том, как в злополучный день свадьбы на нас летело битое стекло и каменная крошка. Пришлось даже упрашивать раздраженных слуг, чтобы письменный стол разместили между стеллажами, подальше от этого купола.
Я устало отбросила ручку и навалилась на спинку стула. Под закрытыми веками мыльными пузырями расходились разноцветные пятна. Пять часов, проведенных за учебниками по грамматике, отзывались в теле ломотой и тяжестью. Наверное, нечто похожее я могла бы проживать каждый вечер, если бы мне позволили учиться в академии. Но вместо книг по травологии и основам магической диагностики под носом покоились пыльные словари и исписанные с двух сторон письма с пометками. Кажется, Корвину это даже доставляло удовольствие — интеллектуально унижать меня своими правками и комментариями.
Едва переступив порог библиотеки, я бросилась с жадностью изучать богатую коллекцию в надежде добыть хоть какую-то альтернативу тем книгам, что приказал изъять у меня Корвин. Чисто из упрямства. Долгие поиски закончились на втором ярусе, в неприметном, темном закутке. На одном из стеллажей отыскался подробный атлас драконьей анатомии в трех томах, а рядом с ним и целый пласт медицинской литературы: «Введение в магическую физиологию», «Основы магической проводимости», «Токсикология магических веществ», «Диагностика магического заражения»… Руки с жадностью хватали книгу за книгой, пока от их веса не начало ломить плечи и кисти. Вот только стоило поставить их внушительной стопкой на письменный стол и распахнуть первую попавшуюся, как пришло понимание, что мои небогатые познания драконьего языка не позволят зайти дальше первого абзаца.
Отец долгих семь лет провел на южной границе, врачуя раны миданских солдат. Там он и обучился риаданскому, перенимая знания у местных. По его рассказам, мелкие городки, оттесненные от остальной части страны горными хребтами, выживали исключительно за счет торговли. А торговали они с такими же мелкими, неприметными городками драконьей империи. Тайно, разумеется, в обход официального закона. Языки в тех землях за годы тесных взаимоотношений так перемешались, что свободная драконья речь среди горожан ни у кого не вызывала удивления.
Даже после переезда отец все равно продолжал практиковать риаданский, а позже настоял на том, чтобы и мы с Сагой начали его изучать. На вопросы «почему» и «зачем» он неизменно отвечал: знания не бывают бесполезными, никогда не угадаешь, где и в какой момент они могут пригодиться. Возможно, уже тогда он терпеливо выстраивал план по налаживанию связей с драконьим народом.
— Стратег несчастный, — с бессильной злостью сорвалось с губ.
Учебников в нашем распоряжении не было, а знания отца, полученные за годы службы, как теперь выяснилось, не покрывали всех потребностей. Самый жесткий удар пришелся на грамматику, будь она трижды проклята. Поэтому все найденные книги по медицине, скрепя сердце, пришлось вернуть на место и плотно обложиться учебниками по грамматике.
За спиной со скрипом приоткрылась дверь, впуская в помещение юркий сквозняк. Исписанные листы недовольно зашелестели в ответ на это.
— Через час прибудет доктор Редридж.
— Так скоро?
Уна прервала мои попытки навести на столе порядок и принялась сама прилежно укладывать книги стопкой. Кажется, я совсем потеряла счет времени. В библиотеке, отрезанной от остального дома завесой тишины, оно будто останавливалось вовсе. То были приятные мгновения, если уж быть откровенной, — моменты единения с собой, когда почти удавалось забыть, где я и по какой причине здесь нахожусь.
— И еще господин велел передать вам это.
В руках оказался листок, сложенный вдвое. Новое послание от мужа. Надо же, на сей раз он даже смилостивился над моей гордыней и перешел на риаданский язык. Неужели новости о приезде доктора побудили его заткнуть тщеславие? Сегодня он только сдержанно подчеркнул скромные успехи последних двух писем, в привычной снисходительной манере отметил несколько особо грубых ошибок и… Я запнулась. Затем перечитала еще раз. Ну, не мог же он в самом деле в здравом уме добровольно предложить такое.
Заметив недоумение, написанное на моем лице, Уна встревоженно оторвалась от наведения порядка и уточнила:
— Хотите, чтобы я передала господину ваш ответ?
— Нет. — Взгляд еще раз прошелся по последним строкам письма. — Я сама. Сегодня за ужином.
— Он пригласил вас на ужин? — с искренним удивлением вспыхнула она.
Похоже, Уна позволила себе лишнее, ведь в одно мгновение интерес сполз с ее лица, а она тут же поспешила исправиться:
— Простите, это было невежливо.
— Нет, вовсе нет, — заверила я, качая головой, — это и правда неожиданно. Уж не заболел ли он часом…
***
— Порез хорошо зажил, — удовлетворенно заключил доктор Редридж, осматривая оформившийся шрам. — Ожог, как вижу, тоже почти сошел.
В моих покоях витал запах морозного дня. За окном ветер игрался с острыми крупинками снега, подбрасывая и закручивая их в воронки. Пока я следила за тем, как солнце отбрасывает на сугробы яркие блики, доктор Редридж с исключительной дотошностью проходился взглядом по моим увечьям.
— Ваша мазь оказалась крайне полезной, — отметила я, скрывая запястье под рукавом теплого домашнего платья.
— Разумеется. По части ожогов я большой специалист.
— Не думала, что драконьему доктору могут понадобиться такие познания, — чуть поразмыслив, я решила объясниться. — Ведь… ваши сородичи невосприимчивы к огню.
— Это так, — терпеливо отозвался Редридж. — Однако другие виды крайне плохо переносят высокие температуры. А от пленников мало толку, если ожоги не позволяют им говорить.
Выражение его лица стало вдруг совершенно нечитаемым. Привычная мягкость зачерствела, черты заострились, а длинные ресницы отбросили на впалые щеки мрачные тени. Меня пробрал озноб: отчего-то о пленниках я и не подумала.
Редридж тряхнул головой, сбивая наваждение.
— К несчастью, сегодня я ограничен во времени, поэтому предлагаю приступить к самой неприятной части осмотра.
Как бы мне ни хотелось оттянуть эту унизительную процедуру, пришлось повиноваться. Прохладный воздух комнаты неприятно коснулся обнаженных ног, едва подол слоями ткани собрался на животе. Лежать на спине перед мужчиной вот так, с обнаженными бедрами и широко расставленными ногами и точно знать, что он собирается сделать... Понимание происходящего и факт того, что в первую очередь Редридж доктор и интересовала я его исключительно с медицинской точки зрения, ничуть не облегчало саму процедуру.
— Что за срочность, если не секрет?
Попытка заполнить неловкую паузу дежурным диалогом отзывалась в грудной клетке частыми ударами сердца. На низ живота легла холодная диагностическая пластинка, пробивающая тонкими вибрациями до самого копчика. Я крепче стиснула рукой подол платья и уставилась в потолок. Его осторожные прикосновения там, внизу, отзывались неприятным чувством вторжения, от которого хотелось невольно увернуться и крепко стиснуть колени. Каким образом я собиралась терпеть проклятую консумацию, не хотелось даже думать. Одна лишь мысль, что мне предстоит вынести в скором времени, разгоняла по венам колкий холод ужаса.
— Сегодня ночью в Порт-Марии — это крупный торговый город в южной провинции — в гавани рванул корабль. Всё содержимое его трюма распылилось в воздухе.
Едва он закончил манипуляции ниже пояса, как рядом раздался звонкий стук склянок с незнакомым содержимым. Затем он попросил мою руку и одним точным движением проколол подушечку пальца иглой, роняя алую каплю в пробирку.
— Трюмы корабля оказались доверху набиты бочками с «поцелуем Лисанны». Это такой…
— Яд, — закончила за него я севшим голосом. — Да, он мне знаком. От него быстро отекает слизистая и кожа покрывается гнойными волдырями.
— Верно, — Редридж встряхнул одну из склянок, отчего ее содержимое с бледно-розового сменило цвет на глубокий синий, — особенно много проблем от его паров.
По совести, мне стоило бы ощутить шок или ужас от произошедшего. Прочувствовать всю чудовищность момента, испытать жалость, но… не получалось. Бесконечная череда войн стала пугающей обыденностью, а подобные трагедии — отвратительным, но ожидаемым следствием.
— Счет погибшим идет на сотни. Правда, часть тел загадочным образом просто исчезла.
А означать это могло только одно: корабль был не миданским. Яд — эффективное оружие против драконьего народа, и мы не брезговали использовать его во время столкновений, но мертвые тела нас никогда не интересовали.
— Кто-то решил пополнить армию умертвий. — Я поджала губы и уставилась в окно. — Некромантам уважение к смерти не знакомо.
Кажется, единственная вещь во вселенной, которую безраздельно разделяли ведьмы и драконы, заключалась во взаимной ненависти к дельцам смерти и их дрянному ремеслу.
— Поодиночке нам эту войну не выиграть, — во внезапном приступе откровенности сознался Редридж, — не против такого врага.
Похоже, он и правда в это верил. В его словах было здравое зерно, но при сложившихся обстоятельствах сложно было вообразить, каким образом ради общего светлого будущего мы вообще сможем переступить через шесть сотен лет взаимных упреков и обид. Драконы слишком горды для того, чтобы признать свои ошибки. Ведьмы слишком мстительны для того, чтобы просто сойти с пути возмездия.
— Потому вы согласились на эту работу? — без доли иронии спросила я. — Верите в возможность объединения?
— Вообще-то я всегда относил себя к скептикам, — беззлобно усмехнулся он, — но если есть хоть малейший шанс, отчего бы не попробовать. Верно?
— Надежда бывает крайне жестока.
— Только если полагаться исключительно на нее.
Я невесело хмыкнула и принялась расправлять подол.
— Тогда скажите мне, доктор, каковы шансы на появление волшебного ребенка с пробужденной драконьей сутью?
Весь грандиозный план родителей и семьи Де Найт держался на шатком основании, чего не мог отрицать никто из посвященных в него. Мне не требовалось присутствие Корвина поблизости, чтобы понимать, что он вполне разделяет это мнение. Иначе стал бы он с такой охотой оттягивать соитие на целый месяц по одним лишь рекомендациям Редриджа.
— За годы войн случалось всякое, — согласился он, кивая, — и ваш межвидовой союз далеко не первый в истории. Да и сейчас полукровок на континенте хватает. Но ни один известный науке полукровка не проявлял полноценной магии обоих видов.
Как ни старалась, а сухой скепсис все равно отчетливо звенел в моем вопросе:
— Тогда чем же наш случай отличается от других?
— Род Де Найтов тянется от самого Астарога. Их предки делали все возможное, чтобы кровь предтечи оставалась чистой. Они всегда избирательно подходили к браку.
Выходит, их союзы никогда не заключались по любви, только из холодного расчета. Это многое объясняет.
— Да так, что согласились осквернить все заветы браком с врагом.
— И в этом тоже был хитрый расчет, — с лукавой улыбкой подметил Редридж, принимаясь укладывать в саквояж медицинский набор. — Как известно, магия крови — древнейшая и самая чистая форма взаимодействия с энергией, и практиковать ее могут далеко не все. А те, кто практикует, передают знания…
— Исключительно внутри семьи, — закончила я.
— Понимаете, к чему я клоню?
— К тому, что нас отобрали для спаривания как породистую скотину с хорошей родословной.
Мои слова могли показаться излишними и даже откровенно грубыми, но доктора мой враждебный тон, похоже, ничуть не задевал.
— В общем и целом, да. И вы можете приступить к этому ответственному делу прямо сегодня.
Сегодня? Прямо сегодня… Я знала, что оттягивать и дальше уже не получится и все же в душе невинно теплилась надежда, что это не произойдет настолько скоро. Кажется, теперь ясно, откуда в последнем письме взялся этот вежливый тон и предложение отужинать вместе. Доктор Редридж выудил из саквояжа внушительную батарею флаконов всевозможных размеров и форм и щелкнул застежками. Прежде чем покинуть комнату, он обратился ко мне:
— Часть снадобий нужно будет принимать в первую половину цикла, часть — во вторую. Еще часть — непосредственно за несколько дней до контакта, чтобы повысить шансы на успешное зачатие. Остальное можно пить в качестве тонизирующих добавок, чтобы ваш организм ни в чем не нуждался. Я оставил вам подробную инструкцию по применению. Пожалуйста, ознакомьтесь с ней. И еще, — спохватился Редридж, выхватывая из общего разнообразия флаконов самый крохотный, — в первый раз это может быть крайне болезненно, поэтому вот.
Он поставил склянку с бледно-голубым содержимым на прикроватный столик.
— Принимать лучше за полчаса до контакта, не больше трех капель на стакан воды. Это… поможет минимизировать неприятные ощущения.
Последние слова эхом отдавались в затылке. Насколько неприятными будут ощущения, если без зелий в таком ответственном процессе никак не обойтись?
— Я знаю, у вашего народа не принято желать удачи, ведь это гневает богиню. — Доктор стукнул каблуками туфель друг о друга и вежливо поклонился на прощание. — Но все же желаю удачи.
***
Куски еды медленно, почти со скрежетом пролезали вниз по пищеводу. В отличие от того, что ежедневно приносила мне на подносе Уна, это хотя бы можно было разжевать и проглотить без чувства отвращения. Но аппетита, как и желания находиться здесь, совсем не было. До нелепости огромная столовая, утопленная в глубине дома, с этим длинным каменным столом больше напоминала храм для отступников с жертвенным алтарем по центру. Бездушный белый мрамор, покрытый сетью черных жил, отдавал могильным холодом. Прогреть его не могли даже три жарко растопленных камина. Неудивительно, что чувство угнетенности и одиночества медленно разъедало изнутри, пока длился весь этот спектакль под названием «семейный ужин».
— Надо же, у вашей еды бывает вкус, — равнодушно отметила я, разглядывая наколотый на вилку кусок отбивной. — А я уж думала, в империи соль на вес золота. Как и хорошие кухарки.
— Боюсь спросить, чем ты питалась в своей стране, если наша еда кажется тебе безвкусной, — в тон мне отозвался Корвин.
— Не делай вид, что сам не приказывал подавать мне несъедобную дрянь каждый день. Ведь это так по-взрослому.
— Не понимаю, о чем ты.
Я заскрежетала зубами от раздражения. Разумеется, не понимал. Должно быть, ему, как и прислуге, было слишком сложно разбирать мой мерзкий, неблагородный акцент. И такое отношение только сильнее укореняло чувство, будто негласный бунт всех обитателей особняка происходил под его чутким руководством.
— Как продвигается изучение нашего языка?
Вопросы Корвин задавал экономно и крайне взвешенно, словно вальсировал на минном поле. Большую часть времени он и вовсе старался молчать, чем только методично повышал градус неловкости.
— Могло быть и лучше, — сухо ответила я, — если бы не ваши глаголы.
— Что не так с нашими глаголами?
Терпкий глоток вина на миг развеял застрявший внутри холод.
— Видимо, вы не слишком жалуете правила, если на каждое из них у вас по сотне исключений.
В ответ послышалась усмешка. Такая же бездушная и абсолютно фальшивая, как и весь этот проклятый ужин.
— Да, наш язык требует чуть больше стараний, чем миданский.
Нож со скрежетом проехался по тарелке, когда руки попытались пустить раздражение на разделывание отбивной. Куда же без бахвальства и попыток придать важности вещам, которые вообще лишены смысла.
— Странно даже, — отметил Корвин, отпивая из своего бокала, — а твой отец уверял, что ты прекрасно знаешь риаданский.
Если мы оба хотели дожить до конца трапезы без серьезных увечий, стоило бы просто оставить его замечание без внимания, что я и сделала. Вскоре огромное, тонущее в полумраке помещение вновь заполнила тишина. Треск поленьев в камине едва рассеивал общую атмосферу меланхолии и откровенной скуки.
— Все это обязательно?
Вопрос вырвался наружу по чистой инерции. Смятение, написанное на лице Корвина, вынудило меня вновь открыть рот и растолковать вопрос:
— Этот ужин, неловкое молчание… Нам обязательно это делать перед… — я подавилась словами, тяжело втянула открытым ртом воздух и продолжила: — Проклятой консумацией.
Куда милосерднее было бы, если бы я вообще не видела его лица при свете ламп. За месяц, что мы провели порознь, его черты почти стерлись из памяти. В темноте под покровом ночи несколько минут унижений могли бы стать чуть менее невыносимыми, если бы не весь этот идиотский официоз и непонятное мне желание наладить контакт таким странным образом. Да и нужно ли было его налаживать?
Он неторопливо отодвинул от себя тарелку и потянулся к салфетке, упрямо глядя куда угодно, но не на меня. В простой белой рубашке с рукавами, закатанными по локоть, издали Корвин даже напоминал обычного смертного. Без раздражающего высокомерия, без драконьей напыщенности — уставшего, ссутуленного под весом проблем человека. Отблески пламени играли в его золотых волосах, роняли тени на лицо и обрисовывали бледные росчерки шрамов на левой руке.
Всего на мгновение за идеальным фасадом показался истинный облик моего мужа. Но мираж быстро рассеялся, и на смену ему вернулась маска гордыни.
— Мне хотелось удостовериться, что ты в курсе, как это происходит.
Я давно оставила попытки осилить драконью порцию мяса, а если бы и продолжила, непременно подавилась бы от этой небрежно брошенной фразы.
— А что, у вас, драконов, процесс спаривания проходит как-то иначе?
Анатомия их половых органов мало чем отличалась от нашей. Разве что бедра у дракониц были значительно шире на случай появления детей с заложенными отростками крыльев. Мужчин драконов от ведьмаков и вовсе отличал разве что размер достоинства, но и это, вполне возможно, могло оказаться обычным мифом.
— В любом случае, — как можно спокойнее ответила я, пытаясь сдержать дрожь в голосе, — мое дело за малым.
То, что происходило между мной и одним парнем из соседнего дома вдали от посторонних глаз, больше походило на ребячество. Он слюняво и не особо умело шерудил языком у меня под юбкой, иногда включая в процесс пальцы, отчего и сам быстро и без моего участия достигал разрядки. Затем со счастливой улыбкой он поспешно натягивал штаны и просил никому о случившемся не рассказывать. На полноценный опыт это не тянуло, и потому, к своему большому разочарованию, мужу я доставалась практически нетронутой. Как боевой трофей.
Возможно, я слишком громко думала, возможно, мысли о неудавшемся опыте и без этого были открыто написаны на лице, но со стороны Корвина донеслось внезапное:
— Знаешь, мне ведь наплевать, был ли у тебя кто-то до меня.
Слова ударили больнее пощечины. Прозвучало как обвинение, прикрытое напускным безразличием.
— Тогда зачем спрашивать, если для тебя разницы нет? — со злостью вырвалось в ответ.
Корвин предпочел схватиться за бокал, чтобы утопить слова в вине. Я поступила тем же образом.
— Забавно, как складывается порою жизнь, — наконец отозвался он, отстраненно глядя в ярко полыхающее пламя камина, — не думал, что свяжу жизнь с гребаной ведьмой.
Под кожей от его слов змеями расползлась обида. Будто я выбирала эту участь, будто правда хотела выйти за него. Где-то за горами на полях брани наши народы уничтожали друг друга в кровавых столкновениях, пока я сидела здесь, в этой уродливой столовой, и с трудом искала слова для диалога с напыщенным драконом.
— Не думала, что по вечерам буду обмениваться любезностями с мясником.
Взгляд льдисто-голубых глаз полоснул по щеке. Напускное равнодушие на лице Корвина смыла волна обжигающе холодной ярости, от которой стало откровенно не по себе.
— Ты ничего. Обо мне. Не знаешь, — процедил он сквозь крепко стиснутые зубы.
На языке загорчила тревога с кислым привкусом вина. Кончики пальцев начало сводить от скапливающейся магии, которая отчаянно пыталась теперь найти выход. Тело стремилось уйти от разговора, закрыться невидимым щитом, но разум сопротивлялся…
Отчаянно не хотелось, чтобы Корвин учуял мое волнение.
— А есть что-то еще? — выдохнула я как можно более безразлично.
Уголки его губ нервно дернулись. Он склонился вперед, опираясь на локти, и тихим, угрожающим тоном протянул:
— Если все именно так, как тебе рассказывали, неужели не страшно?
Страшно. Страшно так, что руки до лопаток сводило от желания сбить его с ног волной магии и выбежать прочь. Сидеть и выдерживать на себе его пристальный взгляд — совсем не то же, что обмениваться колкостями через бумагу. Чернила не передавали всей той мощи, что хранило его тело — сильное, жилистое, закаленное боями и постоянными тренировками. Последней линией обороны служила принесенная им клятва, за которую я отчаянно пыталась теперь спрятаться, лишь бы не сознаваться в том, какой ужас он наводил одним лишь своим присутствием и нарочито вежливым тоном.
— Ты не сможешь причинить мне вред.
— Физический — нет, не смогу, — согласно кивнул он, но угроза из голоса никуда не делась. — Благо, у меня богатая фантазия.
— Брак с имперским палачом не переплюнет ни одна твоя идея.
Крепко сжатый кулак с грохотом опустился на мраморную столешницу, пуская по ней сеть трещин.
— Я не убивал тех ведьм!
Выплеск магии инстинктивно, без всякого контроля вырвался наружу. Бокал рядом с Корвином разлетелся на мелкие осколки, брызгая каплями вина на одежду. Почти одновременно мы подскочили на ноги и замерли друг напротив друга, приготовившись к атаке. Треск поленьев перекликался с треском магии. Гулкий утробный рык подкрадывался из грудной клетки Корвина, почти вырываясь наружу. В глотке надсадно клокотало сердце, в висках пульсировала боль. Каковы мои шансы против него в открытом столкновении?
— Я не голодна.
Больших усилий стоило просто отбросить на пустую тарелку салфетку и, выпрямив спину, молча двинуться к выходу. Губы так и пекло от желания наколдовать себе щит. Клятва не позволила бы нам нанести друг другу сильный вред, но это совсем не значило, что поворачиваться к нему спиной было легко.
— Ужин еще не окончен, — прогремел позади голос Корвина.
Еще тяжелее было проглотить подступающий яд и сквозь стиснутые зубы ответить:
— Мне нужно подготовиться к предстоящей ночи. Если только ты не собираешься взять меня силой прямо на этом столе.
Лицо Корвина от этих слов заметно побелело и, кажется, даже приобрело нездоровый зеленоватый оттенок. Не дожидаясь последующей реплики, я вылетела прочь из комнаты. Едва за спиной захлопнулись двери, из груди пташкой выпорхнул предательский нервный вздох.
Глава 6
С гор медленно стекали холодные сумерки. Последствия ссоры еще отзывались в венах остаточным жаром, но даже это не спасало от мелкой, разбивающей дрожи. Он сказал, что не убивал тех ведьм, более того, кажется, его всерьез оскорбило мое обвинение. Линии глубоких трещин на столе твердили, что это может оказаться правдой, что он… Богиня, нет! Я не стану искать оправданий для его поведения. По крайней мере, не сегодня.
Единственным источником света в моих покоях сегодня служил камин. Чем ярче горел огонь, тем глубже становились вокруг тени. Оно и к лучшему. Темнота скроет уродство происходящего. Одну руку тяготил откупоренный флакон, оставленный Редриджем перед уходом. Вторая сжимала опустошенный стакан. Не больше трех капель за раз, так он сказал. Сам эликсир не имел ни вкуса, ни запаха, да и особого эффекта в теле я не ощутила.
О том, что вот-вот должно случиться, я пыталась не думать. Пыталась и терпела крах. На чем бы ни старалась сосредоточиться одна часть сознания, другая — та, что на повторе прокручивала тревожные мысли — вопила вдвое громче. Хотелось от всей души садануть себя по голове, лишь бы вытряхнуть назойливый шепот, требующий подскакивать с места и беспокойно метаться по комнате.
Вскоре после ужина в комнате появилась Уна и, чуть краснея, сообщила, что поможет подготовиться. В руках у нее покоились свежие полотенца, корзинка с душистыми маслами и острое лезвие бритвы, при виде которого весь с трудом утрамбованный ужин запросился наружу.
— Зачем это? — с затаившимся негодованием прошипела я.
— Так принято, — отозвалась Уна и я готова была поклясться, за эти слова она испытывала стыд. — Наших женщин специально готовят к первой ночи, это целый ритуал очищения. Да и… — она запнулась, опустив взгляд, — ко всем последующим ночам с господином тоже.
На языке вертелись ругательства с привкусом желчи. Вот, значит, как… Меня надлежало лишить всех волос ниже шеи, залить ароматическими маслами и положить к ногам хозяина, чтобы тот чувствовал чуть меньше отвращения, когда будет ко мне притрагиваться. Будто стоит ему ощутить малейшее несовершенство на коже и весь боевой настрой тут же собьется.
— Я не драконица, обойдусь и без этого.
Уна подняла на меня умоляющий взгляд. Конечно… Конечно, мой отказ не рассматривался как весомый аргумент против всего происходящего. Когда вообще кого-то в последний раз искренне интересовало мое мнение? Наружу, сквозь воющее чувство безнадеги вырвался тяжелый вздох:
— Убери бритву, она не понадобится.
О лишней растительности на теле я позаботилась еще лет в семнадцать, когда стащила у мамы гримуар и отыскала в нем подходящий рецепт. От проклятой мази с ядом квибера боль была такой, что хотелось снять с себя кожу. Волдыри и покраснения сходили с тела еще пару месяцев, зато вопрос гладкой кожи был навсегда закрыт. Теперь едва не выть хотелось от досады. Я сделала ровно то, чего от меня ожидали, сама того не понимая, и это до слепящей ярости бесило.
— Я налью ванну, — с видимым облегчением кивнула Уна и поспешила скрыться за тяжелой дверью.
Количество всевозможных отдушек и пряных масел, щедро разбавленных в воде, не принесло ничего, кроме страшной головной боли. После водных процедур Уна с крайней педантичностью разгладила каждую прядь на моей голове щеткой и помогла облачиться в ночную сорочку. Шелковую, с кружевами, вопяще-вычурную и обтягивающую. Со мной Уна старалась не разговаривать, да и в глаза смотреть опасалась, возможно, догадываясь, какие слова вертятся у меня на языке.
Оставшись в комнате в одиночестве, я поспешила распахнуть настежь окно, чтобы выветрить злополучный запах отдушек и масел. Холодный зимний воздух мазнул по распаренной коже и ненадолго привел в чувство. Отчего-то страшно захотелось выпорхнуть в окно вместе с ветром, но проклятый железный браслет на руке вынуждал послушно закрывать деревянные створки и плотно запахивать шторы. В конечном счете бесконечные хождения по комнате закончились у изножья кровати. Я тяжело навалилась на высокий матрас и принялась барабанить пальцем по покрывалу в так секундной стрелки каминных часов. Осознание, что именно таила в себе загадочная склянка доктора Редриджа, начало медленно доходить до сознания вместе с новыми ощущениями в теле.
Мягкая ткань ночнушки натянулась на заметно потяжелевшей груди, на что ощутимо реагировали напрягшиеся соски. Низ живота настойчиво потянуло. Кожа и вовсе, словно истончившись до предела, стала остро чувствовать любое колебание воздуха. К щекам прилила кровь. Вот, значит, каким способом он решил облегчить неприятные ощущения… Возбуждение, смешанное с чувством стыда и отвращения, отзывалось предательской пульсацией внизу. И чем яростнее мозг стремился стереть из памяти взбешенное лицо Корвина, вставшее перед глазами, тем сильнее стягивалась внутри невидимая пружина. Сознание под действием эликсира переставало различать ненависть и желание.
Проклятый драконий доктор.
Я гулко втянула ртом воздух и зажмурилась. Сердце бешено громыхало в ушах. Нужно успокоиться, взять себя в руки, выдохнуть… Вдохнуть… И снова выдохнуть… И так до тех пор, пока не кончится действие проклятого зелья.
Стрелка часов перевалила за полночь. Палец все продолжал отбивать ритм в такт непрерывному тиканью. Хотелось бы верить, что сегодняшняя ссора отбила у Корвина всякое желание появляться в моих покоях. Но скромная надежда на то, что он попросту передумал и сегодня уже не появится, вскоре беспощадно разбилась об открывшуюся дверь. Кожа ощутила его появление первой — враждебную волну холода, хлынувшую из коридора. Затем и до ушей донеслись тихие, тяжелые шаги. Набраться смелости, чтобы просто обернуться и взглянуть ему в лицо, я отчего-то не могла. Тишина между нами больше походила на пытку. Он раздражающе медлил у входа, я стискивала в кулак покрывало и невидяще созерцала открытый огонь.
Нарушить затянувшееся молчание я решилась первой:
— Прости. Я не должна была так реагировать.
По правде говоря, виноватой я себя не считала, во всяком случае, не до конца. Но умение вовремя поступаться гордостью и делать первый шаг всегда ценилось в моей семье выше принципов. Широкие плечи в свежей рубашке заслонили от меня свет камина. Тени скрывали черты лица и его выражение было теперь абсолютно нечитаемым.
— Да, не должна, — послышался равнодушный упрек.
Было бы глупо надеяться на ответные извинения. Драконы слишком горды для того, чтобы их приносить. Его присутствие в такой опасной близости отзывалось во всем теле короткими, болезненными импульсами. Как и тогда, у алтаря, хотелось невольно отстраниться, выкрасть спасительное пространство. Страх закладывал уши и тугой удавкой стягивал горло. В момент, когда настала пора действовать, тело застыло в оцепенении.
Кажется, я даже не дышала, когда его руки без всяких усилий подхватили меня под бедра и усадили на кровать. Время взаимных колкостей истекло, да и слова для них закончились. По спине прокатился озноб, едва он втиснулся меж разведенных ног и стянул податливую ткань сорочки с коленей к животу. Прикосновения Корвина я едва ощущала, даже чувствительной до последней поры кожей. Кажется, он старался сократить телесный контакт до возможного минимума. Все это было ему в равной степени ненавистно, и мне не требовалось видеть его лицо, чтобы это подтвердить.
Сбивчивое, горячее дыхание скользило по оголенным ключицам и шее. В глубоком разрезе его рубашки часто вздымалась сильная, мускулистая грудь. Пружина внутри со скрежетом затянулась еще сильнее. От этой вынужденной близости воздух между нашими телами сгущался и тяжелел, словно я пыталась вдохнуть ядовитые пары ртути. Не в силах больше терпеть, я просто отвернулась и покорно опустилась на покрывало.
Не так я представляла себе первый раз. Не в этой неловкой, напряженной тишине, не в тысячах лиг от дома в самом сердце риаданской империи, и не с ненавистным драконом, чьей женой стала не по своей воле. Первый аккуратный толчок навстречу яркими искрами вспыхнул перед глазами. Тело на внезапное вторжение ответило спазмом, сжимающим мышцы, пока те не стали каменными.
Вдох и выдох. Сопротивляться нельзя, только сделаю хуже.
Перед глазами живо рисовался образ тряпичной куклы — мягкой, покорной и бесформенной. Я должна была стать ей, если не хотела затягивать процесс. Второй толчок, более напористый, более смелый, отозвался внутри чувством стеснения и наполненности. Непривычное, давящее ощущение, которое доставляло дискомфорт. Боли, однако, не было, только чувство стыда и усталости. Хотелось поскорее с этим покончить.
Попытки отстраниться от происходящего медленно, нить за нитью вытягивали сознание из тела. Лишенное оболочки, оно метнулось в дальний угол комнаты и тихо затаилось в ожидании. Ни чувств, ни желаний, одна оголенная суть. Молча оно наблюдало за всем со стороны. Видело крепкую, облаченную в домашнюю рубашку спину, оголенные девичьи ноги, опирающиеся на изножье кровати, мужские, сильные руки, стискивающие покрывало в кулак. Вынужденное столкновение двух тел было лишено страсти и больше походило на добровольную взаимную пытку.
На последних толчках я ощутила чужое нарастающее нетерпение. Пара затянувшихся секунд — и напряжение внутри оборвалось иссушающей пульсацией. И, кажется, на этом все. Корвин резко отстранился и без лишних слов широкими шагами вылетел прочь из комнаты.
Сознание по крупице возвращалось в тело. Легкое покалывание в пальцах, стеснение в груди, запах смолы и лавандовой отдушки в носу. Я вновь чувствовала, как грудная клетка расправляется от каждого вдоха, а соски продолжают реагировать на мягкую ткань, как расходится кровь от затекших ног и как капли семени щекотно скользят по внутренней стороне бедер. Все казалось таким реальным, таким пугающе настоящим, а мозг все никак не желал принимать мысль, что это тело мое. Теперь оно казалось чужим, грязным, испорченным, и находиться в нем было невыносимо.
Я перевалилась на бок, обхватила себя руками и спрятала лицо в покрывало. Слез не было, одно только разъедающее душу чувство опустошения.
Глава 7
Корвин
Мимо проносились десятки нарисованных лиц — угрюмые, властные, уродливые и раздражающе красивые. Все, как одно, смотрели с портретов с осуждением, а гребаный коридор все не заканчивался. Воздух в лёгких сгорал быстрее, чем они успевали как следует расправиться. На руке назойливо вибрировал железный браслет. Сорвать бы его, швырнуть в дальний угол, а лучше расплавить, стиснув в кулак. Сил на это уйдет немерено, но воли точно хватит. Плевать, даже если ради того, чтобы его снять, придется переломать себе все кости на запястье.
Перед глазами распластанное, безвольное тело: пустой отрешенный взгляд, белая, лишенная оттенков кожа, сухие губы, бесшумно хватающие воздух. Как ни хотелось за все проведенные рядом с ней недели сбить эту раздражающую спесь, от такой покорности и смирения к горлу подкатывала желчь.
Она не сопротивлялась, даже не предпринимала попыток. И это ее проклятое молчание било под ребра больнее любых слов. Куда же делась вся хваленая ведьмовская бравада? Куда делся вызов во взгляде? И почему после всего случившегося тошно только от самого себя?
«Не думала, что по вечерам буду обмениваться любезностями с мясником». Голос Оды, полный обиды и ненависти, ядом въедался в мозг.
Лабиринт коридоров и бесконечных лестниц окончился глубоко под землей. Здесь не водились слуги, не трещали камины, не ослепляли лампы или солнечный свет. За тяжелой дверью скрывался грот с огромным каменным бассейном и водой, стекающей сюда из природных источников. Под кожей кипела кровь, все яростнее и ощутимее. Если не остыну, если не останусь хоть на мгновение один, в тишине и прохладе…
«Брак с имперским палачом не переплюнет ни одна твоя идея».
Наплевав на все, я спустился по скользким ступеням купели как есть, в одежде. На каждый шаг вода с недовольством шипела и принималась бурлить, взмывая в воздух лентами пара. Ступни обхватил долгожданный холод. Затем колени, бедра, живот и грудь… Мелкая капель, снарядами летящая с влажного потолка, словно настоящий тропический дождь, перебивала нарастающий в ушах гул.
Стенки черепа трещали под напором мыслей. Пестрые, отрывочные сцены, обрывки фраз, голоса — мешанина образов и звуков пульсировала в висках острой болью. Нечто похожее я испытал в тот злополучный день, когда узнал о грандиозных планах отца и матери.
Глубокий, жадный вдох.
В одно мгновение мир вокруг оглох и ослеп. Под толщей холодной воды думать стало в разы легче.
Десять месяцев назад
Энверданская долина, Мидания
Морозный воздух резал глотку, прокладывая себе путь ко внутренностям. Довольно дерьмовая погода для начала весны. Будто сама земля здесь знала о вторжении и всеми силами пыталась сопротивляться, ожесточенно швыряя в лицо осколки льда и снега. Это почти не доставляло неудобств: большая часть отскакивала от серебряной маски, но нет-нет, да сквозь прорези для глаз засыпался холодный песок, заставляя жмуриться.
Ночь стелилась над Энверданской долиной. Темный ведьмачий храм посреди белого пространства напоминал рваную дыру на листе бумаги. В узких бойницах древней каменной цитадели не горел ни единый лучик света. Ворота, у которых ветер щедро наращивал отвалы снега, оказались крепко заперты. Всякий, кто взглянул бы на него, решил бы, что место давно заброшено. Всякий, кому не знакомы ведьмовские чары.
Магия окружила храм так плотно, что воздух вокруг невольно мерцал и потрескивал, стоило только приглядеться получше. Очертания обеих лун то и дело искажались, отбрасывая свет на прозрачный купол, надежно укрывающий самый крупный связующий узел между отдаленными регионами Мидании.
— Слишком тихо.
Брунер, затаившийся рядом, поддел края маски и смачно сплюнул на землю пережеванный табак. Он всегда любил занимать себе чем-нибудь рот, сидя в засаде. Раздражающая и не самая надежная привычка для того, кто, вообще-то не должен оставлять за собой следов. Но сегодня это было неважно. Сегодня он мог позволить себе некоторую небрежность, чтобы сбить напряжение. По крайней мере, его почти бесшумное чавканье раздражало куда меньше нервных тиков Стейна, бесконечных, тупых вопросов Ларка или молитв Вартейна.
— Тоже заметил? — усмехнулся я, растирая ладони.
Дебильная привычка Брунера вечно что-то жевать нивелировала потребность тела действовать особенно в моменты, когда все, что от него требовалось, — просто ждать. Его можно было понять, я ненавидел ждать, ненавидел высиживать в засаде, до боли в глазах вглядываясь вдаль в ожидании заветного сигнала.
Брунер крепче перехватил в руках винтовку и в который раз перепроверил затвор.
— Ведьмы, наверное, что-то подозревают, если усилили барьер тишины, — буркнул он, шмыгая носом. — Не надо было доверять работу мальчишке. Не удивлюсь, если этот придурок исхитрится запутаться в собственных ногах, пока будет распечатывать для нас границы.
Если бы не ночь, он бы наверняка разглядел, как закатываются в прорезях маски мои глаза. Самоуверенность Брунера могла посоревноваться разве что с его непробиваемой тупостью. Наверное, поэтому, будучи самым старшим и опытным бойцом в отряде, к своим годам он так и не сумел вскарабкаться по карьерной лестнице — мешала неусваиваемость авторитетов.
— Я ему не доверяю.
— А тебе и не требуется, — не особо утаивая раздражение, выплюнул я. — Не ты у нас мозг операции, Брунер. Слава Триаде.
Серебряная маска с безразличным выражением уставилась на меня, просверливая пустыми глазницами висок. Догадаться о том, какие эмоции бушевали под тонким слоем металла особого труда не составляло.
— Больно ты дерзким стал после повышения, Де Найт. Забыл, кто твоим лицом вспахивал песок на ристалище?
— Не припоминаю, — вырвалось в тон ему. — Зато прекрасно помню, как ты скулил из-за сломанного носа, когда в последний раз решил оспорить мой приказ.
Этот старый ублюдок невзлюбил меня с первого дня, как я попал в отряд. Все твердил с паскудной ухмылкой, что таким изнеженным ангелочкам с серебряной ложкой в заднице место в канцелярии среди бумаг, а не на поле боя. Каждый гребаный день, все повторял и повторял, чтобы я держался за спинами более опытных товарищей, иначе «ваше высокозадие рискует пострадать, что очень расстроит папочку». И делал это до тех пор, пока собственные слова не застряли глубоко в глотке вместе с двумя выбитыми зубами. Разумеется, спесь с него это не сбило, но с тех пор он хотя бы смирился с моим присутствием как с чем-то неизбежным.
— Побольше вежливости к тому, кто будет прикрывать тебе спину.
Из-под маски теплым облаком вырвалась усмешка. Будто мне надо ее прикрывать.
Сегодняшняя вылазка вообще не предполагала контактов с кем-либо, кроме крысы-послушника, чья лояльность была прямо пропорциональна количеству золота, уплаченному за мелкую трещину в защитном барьере храма. Затаившиеся по периметру Стейн, Ларк, Вартейн и Брунер нужны были для подстраховки, не более. Четыре стратегические точки с винтовками наготове на случай, если что-то пойдет не так.
На все телодвижения в стенах храма у меня было не больше часа. Ровно столько, чтобы хватило добраться до архива, упрятанного где-то в подвале, и раздобыть свежие сведения касательно передвижений миданской армии.
Никаких свидетелей. Никаких жертв. Будто меня там и не было.
На фоне каменной стены храма вдалеке показалась тонкая, словно волос, золотистая линия света. Каждая мышца в теле заныла в предвкушении так, что пришлось стиснуть зубы. Контроль и холодный рассудок — базовый минимум, чтобы выжить.
— Не вернусь через час…
— Да-да, — оборвал Брунер, упирая приклад в плечо. — Уберемся отсюда без шума и пыли.
Отчитывать его за дерзкий тон и нахальство времени не оставалось, что, впрочем, не мешало сделать это показательно перед всем отрядом после того, как вернемся в Новый Риад. Все мысли сконцентрировались на трещине в защитном куполе храма, вокруг которой вибрировал воздух.
— Удачи, Де Найт, — бросил Брунер, и на сей раз пожелал это вполне искренне.
— Она мне не понадобится.
Я бесшумно двинулся сквозь укрытие из низкорослых кустов вдоль границы леса на северо-восток. Проскользил вниз по крутому склону, дальше перебежками между деревьями. Короткий спринт до разлома — и я почти у цели.
Бедро до самого колена жгло острое лезвие меча. Руны, запечатанные в драгоценном сплаве, чуяли магию, нагреваясь. Рука выверенным движением обнажила клинок и всадила острие в тонкую линию разлома. Порой барьеры, ослабленные в достаточной степени, напоминали масло, сквозь которое меч проскальзывал мягко, почти не чувствуя сопротивления. Порой они были похожи на камень, о который срывалось лезвие, разбрызгивая по округе сноп искр. Этот барьер казался тончайшим шелком, рвущимся от одного неосторожного прикосновения. И его податливость серьезно настораживала.
«Слишком тихо. Ведьмы, наверное, что-то подозревают».
Мальчишка-послушник обещал приоткрыть завесу — оставить щелку для того, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. Но такое место не могли оставить под настолько ничтожным слоем защиты, что лезвие вообще не находило препятствий. Дерьмовому ведьмаку со слабым флером магии не под силу сделать трещину настолько податливой. Если только ему не помогали.
Сука. Только этого и не хватало. Проблем. Не то чтобы я их не ожидал, напротив: не возникни трудностей, появились бы закономерные вопросы. И все же до скрежета зубов не хотелось после трех месяцев тщательной подготовки оказаться в ситуации, в которой Брунер с его паранойей может быть прав. Старика точно хватит приступ от слишком бурной радости.
На последних сантиметрах под лезвием пролегла сеть золотистых трещин — трещин, которые с угрожающей быстротой змеями расползались в стороны. Так быть, мать вашу, не должно. Ненавязчивое гудение магии переросло в угрожающий хруст, словно храм поместили в стеклянный шар с волшебным снегом и что есть сил саданули его об пол.
В наметившемся разломе показалось перепуганное лицо мальчонки, такое же серое, как и мантия, наброшенная на плечи. При виде меня тот попятился и едва не заскулил. При любых других обстоятельствах эта реакция не отозвалась бы внутри чем-то большим, чем дежурным раздражением, но послушник, чтоб его, заранее знал о моем приходе.
— Какого хрена происходит? — защитная магия почти ласково мазнула по плечам, когда я пересек границу и ступил на землю храма, уже покрытую густой зеленью. — Что с куполом?
— Нас… они… — заблеял пацан, вжимаясь в каменную кладку стены с таким упорством, словно хотел в нее врасти, — уходите… Сейча…
Красная вспышка пролетела над плечом, врезаясь снопом искр в голову послушника. Раздалось ядовитое шипение. Белое лицо в буквальном смысле сползло с черепа, словно растаявший воск.
Сука. Гребаная кровавая магия.
Следующая вспышка полетела уже в меня. Рука среагировала быстрее: инстинктивно вскинула лезвие, отбивая атаку. Заклинание угодило в барьер, отчего по месту тут же разъехалась уродливая дыра.
— Ты.
Столько ненависти, столько ярости звучало в этом коротком слове. Жаркая смесь эмоций, что подстегивала крепче перехватывать в руке меч и усмехаться под непроницаемым забралом маски. Ведьмак в багровой мантии воздел руки, готовясь к атаке. За спиной послышались звуки выстрелов, угрожающе громкий треск защитного барьера и гулкие щелчки перебросов.
Видит Триада, я не хотел, чтобы эта ночь пропахла магией и кровью…
***
События при Энвердане в мельчайших деталях впечатались раскаленным клеймом в подкорку. Лежа там в сизых сумерках, среди сотен мертвых тел, вдыхая запах жженой плоти и крови, я, помнится, все никак не мог разглядеть за завесой дыма в маленьких прорезях оконных рам небо. Хотя бы тщедушный кусочек. Отчего-то это казалось мне важным — увидеть его напоследок, прежде чем закрыть глаза в последний раз.
Если бы не ведьмы… Если бы не эта Долбаная случайность… Возможно, легенда об энверданском мяснике не появилась бы в ту злополучную ночь на свет.
Очнулся я уже в госпитале. Спустя три месяца комы. Левая половина тела, стянутая бинтами, на любую попытку пошевелиться не отзывалась. Боли не было, ни капли, даже проклятого зуда или покалывания. Я не чувствовал вообще ничего. Только в голове змеей скользила мысль, что меня здесь быть не должно. Все закончилось в том храме, я умер. Определенно точно умер, я это чувствовал. Только душа почему-то отказывалась покинуть тело.
Еще месяц я провел в больничной палате, прежде чем смог вернуться домой на своих двоих. На пороге меня встретили слезы матери, такие редкие, такие искренние (едва ли я мог бы припомнить и пару раз, когда видел их), и разрастающееся чувство раздражения внутри от этой непрошенной жалости. Холодную отстраненность отца я принял с большей благодарностью.
В Новом Риаде, подальше от поля боя, с заботой, от которой становилось тошно, приходилось начинать заново. Потянулся долгий период восстановления: боль, изнуряющие упражнения, снова боль, злость, чувство беспомощности, ненависть к себе и чужому теперь телу, которое предательски подводило изо дня в день, отказываясь подчиняться. Скорбь на материнском лице, бесящее до последней поры сострадание в глазах окружающих. Драконий огонь медленно, но упорно начал зализывать раны: уродливые порезы стягивались в белые, неровные линии, мышцы крепли, кости уплотнялись, нервные соединения свободнее пропускали разряды. Каждый день тело неторопливо, по крупице восстанавливало утерянное.
В отдаленном уголке сознания забрезжила несмелая надежда вернуть однажды долг всем тем, кто так и не ушел в тот день из храма живым. Но стоило лишь озвучить за ужином неосторожную мысль, что я готов вернуться, как с лица матери отхлынула кровь, а выражение отцовского лица приобрело доселе незнакомую жесткость.
— Ты не вернешься, — безапелляционно заявила мать, — об этом мы позаботились.
— Как это понимать?
— Я получил приказ о твоем увольнении, — подхватил отец, швыряя эти слова, будто само собой разумеющееся. — В связи с тяжелым ранением, которое не позволяет тебе продолжить службу. Ты больше не Серебряная Маска.
За окном с силой громыхнуло. Начало осени обрушилось на столицу затяжными, хоть и теплыми дождями. В столовой, тем временем, за яркой вспышкой молнии последовала напряженная тишина.
— Что за бред?
Кажется, мой воинственный тон совсем не убедил ни мать, ни отца.
— Приказ уже отдан и заверен военным секретариатом.
От этих слов внутри с натугой затрещали едва зажившие кости. Как они смели скрыть это? Ведь оба прекрасно знали, что их попытки удержать меня в стенах дома обернутся только очередными скандалами и пустыми угрозами, от которых не было толку. Я бы все равно ушел, подвернись только повод.
Родительское предательство на вкус отдавало металлом. Совсем как кровь.
— Почему не сказал раньше? — едва контролируя закипающий внутри гнев, я с негодованием уставился на фигуру напротив.
— Знал, как ты отреагируешь, — спокойно ответил отец, срывая с вилки кусочек вяленого томата.
Зубы клацнули друг о друга, по телу от крепко стиснутых в кулак пальцев разошлась волна жара. И так из раза в раз. Они всегда и все знали наперед, о чем не считали нужным ставить в известность. И если подобное отношение раньше вызывало едва ощутимую неприязнь, сейчас это воспринималось, по меньшей мере, как ржавый, зазубренный нож в спину. Забавно, как из года в год у них все лучше получалось игнорировать мое мнение и упрямо действовать, исходя только из личных интересов.
— Я свяжусь с командованием и попрошу меня восстановить…
— Все уже решено, — вклинилась мать, — к тому же у нас на тебя другие планы.
Внутри обжигающе холодная волна гнева медленно пробиралась по сосудам, вызывая нервную дрожь. Ничего хорошего ее тон не сулил.
— Изволь поделиться.
— Брак, — обронил отец с таким бесстрастием, словно подобное предприятие было чем-то обыденным и мало удивительным.
Впрочем, в нашей семье так и было. Желание удачно сосватать мне одну из жеманных благородных девиц из уважаемой семьи преследовало родителей с тех самых пор, как я научился ходить. Моя семья по понятным причинам отличалась от многих крайней избирательностью и будущие союзы планировала тщательно и заранее. В какой-то момент за чередой бесперспективных вариантов наметился слабый луч надежды, что мне позволят определить спутницу самому, исходя из личных предпочтений. Но, как оказалось, луч этот был слишком тонким, чтобы на что-то повлиять. Новости о браке не удивляли, но умудрялись каким-то образом дергать внутри невидимые нити, выводя из равновесия. На теле едва затянулись последние раны, в столице еще не отгремели новости о моем, чтоб его, «громком подвиге», а родители уже готовы были с головой броситься в новую авантюру.
Разогретые злостью пальцы крепче стиснули серебряную вилку, отчего та принялась раскаляться. Я поднял глаза на отца и, стараясь придать голосу как можно больше безразличия, спросил:
— Что, нашлась подходящая кандидатка?
— Да, но боюсь, все не так просто, — отец упер локти в поверхность стола и, прежде чем продолжить, задумчиво нахмурился. — Союз, о котором пойдет речь, не вполне законен.
Дальнейшие его слова принялись методично закручивать внутри тугие гайки, норовя вот-вот сорвать резьбу. Вся тщательно выстроенная линия обороны, все напускное спокойствие мигом затрещали по швам. Несчастная вилка под действием жара жалко покосилась и начала таять прямо на глазах, шлепаясь на каменную столешницу серебряными каплями. В серьезность сказанного не получалось поверить, ведь больше все это походило на какую-то жестокую, неладно сложенную шутку. Тон отца, однако, не оставлял места сомнениям, как и непроницаемое лицо матери, лишенное какого-либо намека на улыбку.
— Вы, блядь, серьезно?! — наплевав на остатки приличий, выкрикнул я.
— Вполне. И изволь выбирать выражения.
Звон в ушах перебил все прочие звуки, даже уверенный голос отца, который продолжал с упоением вещать что-то про грандиозные перспективы для всей семьи.
Твою мать!
Брак с гребаной кровавой ведьмой. С настоящей, блядь, ведьмой! С существом, меньше всего подходящим для планирования семьи. С жестоким, отвратительным созданием, которому абсолютно чужда жалость и сострадание. Я видел своими глазами, на что способна их порода на поле боя. Видел, как под напором магии рвется в клочья плоть, как раскалывается на части сознание, вынуждая солдат нападать на товарищей, как медленно выедают жизнь из тела проклятия. Мысль о том, чтобы связать себя браком с этой тварью… о том, чтобы зачать ребенка…
Тяжесть новостей весом с поездной состав расплющила внутренности. Слова, что крутились на языке, готовы были выплеснуться наружу вместе с языками пламени. Непередаваемое ощущение, словно с жадностью хлебнул керосина.
— Это госизмена, — с трудом выдавил я, едва открывая рот, — и ересь высшего порядка. Вы хоть понимаете, что собираетесь сделать?
— А ты понимаешь, какой статус приобретет наша семья, если родится ребенок с пробужденной драконьей сутью? Сколько веков мы пытались, искали варианты, прибегали к чудовищным вещам, чтобы разжечь пламя, и тщетно. Мы испробовали практически все… — отец тяжело, на выдохе выдавил, — кроме кровавой магии. Знаю, это рискованно, незаконно, но… Если все получится, наша семья…
Приобретет практически священный статус в империи. Никто не посмеет оспаривать нашу власть. Никто не покусится на силу, приближенную к божественной.
Твою мать! В каком же отчаянии они находились, если готовы были рискнуть переступить через несколько веков непрекращающейся вражды ради призрачной надежды на возрождение истинных драконов? Особенно таким изуверским способом.
— Речь о древнем клане… Очень древнем, — голос отца сохранял поразительное спокойствие, — ведьмы, практикующие магию крови, нынче встречаются крайне редко, не говоря уже о ведьмах с такой богатой родословной.
Ну, конечно. Родословная, чистота крови и прочее дерьмо…
Кажется, стоило приложить немного усилий, и взгляд, метнувшись к отцу, оставил бы глубокие борозды на каменной столешнице.
— И что это меняет? — вырвалось наружу со злостью. — При любых обстоятельствах это преступление. Будь она хоть самой Матерью Ночью или кому эти твари поклоняются. Если все так, как ты говоришь, если и есть эта… надежда, — выплюнул я, — зачем нужен брак? Это же небезопасно.
— Потому что брак, заключаемый по ведьмовским обычаям, подразумевает объединение крови и энергии, а наш создает особую форму связи между партнерами. В теории, объединение двух ритуалов в один позволит создать союз, при котором разные формы магии друг друга не подавляют, — ответила вместо него мать. — А это значительно повышает шансы на успех.
— В теории, — повторил я ее же слова, — хорошая база для эксперимента.
— Если верить сохранившимся записям, именно так браки раньше и заключались, — возразила мать. — Один общий ритуал. Для каждого вида. Разделение произошло после первой войны. Сам подумай, это нерушимый магический союз, один из самых могущественных, который не сможет оспорить даже кровавая клятва…
Она еще продолжала говорить что-то о древних традициях, о том, как наши виды сосуществовали тысячелетия назад в мире и гармонии, о том, как сильно исказились за сотни лет вражды многие понятия, а в голове все это время яростным эхо по стенкам било одно слово — нерушимый… Это навсегда. Это, мать вашу, навсегда. На всю гребаную жизнь.
— Что будет с нашей семьей, если об этом узнают, а? — оборвал я, массируя саднящие виски. — Что будет со мной?!
Карьера, чины, репутация — все эти жертвы так незначительны в сравнении с тем, что за подобный брак можно лишиться и жизни. А, как теперь выяснилось, жизнью я крайне дорожил. Если не сдох тогда, на поле боя, как герой, с чего бы мне жаждать сделать это теперь, в кощунственном союзе с ведьмой, как предатель?
А в ответ изводящее молчание. Я знал, что за ним последует, хорошо знал.
— Ты же не думал, что мы позволим тебе жениться на той простушке из торгового квартала? — с нескрываемым раздражением вступилась мать. — Я с самого начала говорила тебе: ты волен поступать как тебе угодно — гулять с ней, играть в любовь, даже спать. Но не смей делать двух вещей: предложение и ребенка.
— Не ты ли говорила, что она прекрасный вариант?
— Да, но не для тебя. Не с ее родословной. У бродячей собаки намешано меньше кровей, чем у нее.
Кулак с такой силой грохнул по столешнице, что посуда невольно отозвалась жалобным звоном.
— Довольно!
Затапливающая злость так и подмывала вскочить с места, мигом разгоняя по венам закипающую кровь. На мать этот жест не произвел ровным счетом никакого впечатления и выражение ее лица оставалось непоколебимым.
— Прекратите, — ледяной, не терпящий пререканий тон отца разрезал напряженную тишину. — Вы оба. Все уже решено, Корвин. Хочешь ты или нет, брак состоится.
Стул со скрежетом отодвинулся в сторону, а на стол отлетели расплавленные ошметки вилки.
— Ты не притронулся к еде, — спокойно заметила мать.
— Разговоры о селекции отбили аппетит, — выплюнул я с раздражением. — Прошу простить.
Из столовой я вылетел прямиком под проливной дождь и двинулся хорошо знакомым маршрутом в восточную часть города — торговый квартал. Тогда лучшим выходом для себя я видел паскудное и крайне трусливое бегство. Пускай лишь на время, пока не уляжется буря.
В небольшом зажиточном домишке, тесно зажатом между такими же непримечательными двухэтажными постройками, горел теплый свет. На торопливый стук в дверь ответили почти сразу же, будто неведомым образом знали заранее, что я появлюсь. В проеме возникла облаченная в простое домашнее платье девушка с длинной косой и удивительно большими зелеными глазами.
— Корвин, что ты тут…
Беата, такая раняще красивая и чуть растрепанная от работы. При виде нее под каркасом ребер против воли заскрежетало.
— Во имя всех Опаленных, что с тобой случилось? — Ее глаза широко распахнулись в изумлении. — Ты весь дрожишь!
Плечи беспощадно пробивали холодные капли дождя. Жар, нахлынувший во время разговора с матерью и отцом, еще бурлил в крови, отчего тело опутывали ленты пара.
— Надо поговорить.
В крохотном коридоре пахло пряными травами и пылью. В узком пространстве стены невольно давили на сознание так, что начинало ломить виски.
— В чем дело? Что-то случилось?
Воздух в доме казался тяжелым и сухим. Сколько бы ни пытался вдохнуть, как бы ни старался ослабить давление в груди, кислорода упрямо не хватало.
Что я должен был ей сказать? Правду? Что родительское тщеславие вынудит меня взять в жены гребаную ведьму? Что все мои пылкие признания в любви и обещания связать нас однажды узами брака оказались пустой брехней?
— Я… — слова в глотке резали больнее осколков стекла, — нам надо расстаться.
— На время? Ты снова отправишься на задание?
Наивная. Хотелось с досадой усмехнуться на такой невинный вопрос. Она слишком мне доверяла, чтобы подозревать худшее, и от этого говорить становилось только сложнее.
— Нет, навсегда. Я… просто я должен.
Беата и впрямь не отличалась знатным происхождением или высоким положением в обществе. Дочь торговца вращалась совершенно в других кругах и, казалось, вообще не должна была попасться на моем пути.
Родители не верили во взаимную искренность. На любую жаркую речь о том, что любовь между нами самая настоящая, закатывали глаза и обвиняли в беспечности. Брак, не представляющий большей ценности, чем простые и искренние чувства, в роде Де Найтов ценился меньше куска хозяйственного мыла.
— Слушай… — Беата сделала шаг в мою сторону, протянула руку и тут же осеклась. — Я понимаю. Я правда понимаю, и не виню тебя.
— А должна бы, — с горькой иронией вырвалось в ответ.
Беата всегда отличалась от многих той тихой кротостью, какой недоставало ни одному члену моей ненормальной семьи. Она редко спорила и еще реже ввязывалась в конфликты. Порой такая пассивность и неспособность отстаивать свою позицию по-настоящему раздражала. Как сейчас, например.
— Мы ведь знали, что это не продлится долго, знали… Что нам не позволят быть вместе. — Ее голос дрогнул, длинные ресницы отбросили тень на щеки.
— Мы могли бы уйти, — вырвалось раньше, чем я успел это как следует обдумать.
— Что?
— Да, мы могли бы уйти, — повторил я тверже, бросая на нее отчаянный взгляд, — прямо сейчас.
— Но куда?
— Да какая разница? Куда угодно. Мы могли бы пожениться и без чужого одобрения.
Мир открыт в любом направлении, если есть деньги, а в них я уж точно не нуждался. Плевать, что подумают родители. Они смирятся. Однажды смирятся.
— Корвин, — проронила Беата с тихой грустью, — я не могу.
Это ее спокойствие, ее безропотная готовность принять происходящее как данность, не сопротивляясь. Будто все, что было до этого, представлялось чем-то неважным и малозначительным. Прагматичный, бездушный подход. Слова Беаты полосовали скальпелем по едва свежим шрамам, только вызывали они не боль, а оглушающую до звона ярость.
— И все? — Прозвучало глухо и зло. — То есть ты просто примешь это?
— А что еще мне остается? — Она беспомощно вжалась в угол и обхватила себя руками, не в силах даже посмотреть на меня. — Сбежать с тобой на край света и жить по воле Триады? Я ни за что не брошу отца. Да и, если быть до конца честной… — Беата втянула ртом воздух и выпалила вдруг: — С твоим уходом я потеряю куда меньше, чем если пойду за тобой. Так будет лучше для нас обоих. Поверь.
Внутри с треском оборвалась невидимая нить. Что-то важное, что-то, чем я по собственной глупости дорожил, сорвалось и безвозвратно кануло в бездну.
— Я понял.
— Корвин…
— Я, блядь, понял.
Ноги шаг за шагом потянули тело к двери, каждый новый все тверже и напористее. Уйти. Быстрее. Навстречу холодной улице и темноте. Туда, где будет легче дышаться, где гул в ушах перебьется грохотом грома и боем капель о каменные мостовые.
— Корвин, я правда люблю тебя, — вонзилось острым шилом в спину, — но не могу…
Остаток фразы утонул в нарастающем шуме дождя.
***
Наши дни
Поместье семьи Де Найт
Воздух в легких сгорел до последней капли. Ноги оттолкнулись от каменного дна, а тело взмыло к поверхности. С новым глотком кислорода в мир вернулись звуки и запахи, но чувство отвращения никуда не делось. Оно так и застряло где-то в пищеводе и теперь невольно отзывалось на любую неосторожную мысль о том, что завтра вечером все повторится. А затем послезавтра, и день спустя, и так до тех пор, пока насилие не войдет в привычку.
Утро встретило угрюмой серостью за окном. За ночь снег окончательно скрыл сад и все прилегающие территории под белыми чехлами. Ветер одиноко стенал в каминных трубах и от скуки сбрасывал колкие снежинки с верхушек кипарисов. Дерьмовое начало дерьмового дня. Пришлось насильно вытащить себя из кровати, а затем и из комнаты и хорошенько постараться, чтобы пространство в голове оказалось при этом забито насущными делами, а не мыслями о том, что произошло накануне. Необходимость тратить время на решение домашних вопросов меня отнюдь не радовала, скорее вгоняла в еще большее уныние. И все же приходилось нехотя плестись на кухню и ловить на себе удивленные взгляды прислуги. Еще бы. Когда у меня в последний раз вообще возникала острая нужда сюда приходить?
— Доброе утро, господин!
Перед глазами возникло круглое, раскрасневшееся лицо кухарки. Она учтиво поклонилась и поспешила обтереть руки фартуком. На столе рядом с плитой уже стоял заготовленный поднос, укрытый серебряной крышкой. Кажется, момент, чтобы появиться здесь, был выбран правильно.
— Что под блюдом? — кивнул я с интересом.
— Еда для госпожи.
— Вы позволите?
Я приподнял крышку и взглянул на содержимое: вылинявшие от варки овощи и зажаренное до коричневой корочки мясо. На вид не слишком аппетитно. Рука потянулась за вилкой и подцепила кусочек цветной капусты. Та оказалась настолько разваренной, что едва не соскользнула с зубцов. Вкуса у нее и вовсе не было. Как и сказала гребаная ведьма.
— Маловато соли, не находите? — заключил я, глядя, как с красноватого лица медленно сползает краска. — В смысле, ее здесь вообще нет.
— Прошу простить, господин, я, должно быть, забыла.
— И не вспоминали о ее существовании целых полтора месяца?
Отвратительно неубедительный ответ, над которым она не размышляла и лишней секунды. А могла бы постараться. Ведь как-то же хватило ее фантазии на то, чтобы решиться намеренно нарушить все порядки таким, блядь, находчивым образом.
Кухарка принялась суетливо и абсолютно бестолково крутиться в поисках злополучной солонки. За спиной стих рабочий гул. Кухню накрыла напряженная тишина, которая с каждой затянувшейся секундой становилась все тяжелее. Я лопатками чувствовал, как остальная часть прислуги замирает в оцепенении, не решаясь лишний раз вздохнуть. И, кажется, вести о моем приходе даже успели долететь до главной экономки. В дверном проеме бесшумно возникла знакомая фигура, при виде которой на кухне и вовсе воцарилась гробовая тишина.
— Я... — кухарка запнулась. — Я сейчас все исправлю, господин...
Внутри закипало раздражение, остатки самообладания уходили на то, чтобы удерживать на лице безразличие. И ведь это даже не казалось смешным или хоть немного забавным. Мало того, что под крышей дома теперь сновала одна не в меру строптивая кровавая ведьма, отрицающая любые авторитеты, так теперь еще и прислуга возомнила себя в праве вершить личную вендетту за моей спиной. И если своеволие девчонки я еще мог списать на банальное отсутствие воспитания и личную неприязнь, прощать его прислуге я не собирался. Не хватало еще, чтобы хозяйский авторитет подрывала долбаная кухарка.
— Не утруждайтесь, вы свободны, — проронил я ровным тоном и обратился к экономке: — госпожа Мартейн, позаботьтесь о том, чтобы найти более компетентную замену. По крайней мере, того, кто знает, как пользоваться солонкой. — А затем повернулся к притихшим слугам и медленно, чтобы смысл сказанного дошел до каждого, отчеканил: — от вас не требуют личных симпатий, только хорошо выполнять свою работу. Если с таким положением дел вы не согласны, я вас не задерживаю.
Каждый из них принес кровавую клятву сохранять этот проклятый брак и само существование ведьмы в тайне. Переживать о том, что грязные секреты отправятся во внешний мир вместе с кем-то из них, не приходилось. И этого вполне хватало, чтобы не испытывать сильных угрызений совести за каждого покинувшего дом. Тем более за тех, кто посчитал, что может от моего имени указывать ведьме на ее место. Такая прерогатива имелась лишь у меня.
***
Работа сегодня не задалась с самого начала. Бесконечный поток сообщений пестрил тревожными сведениями о том, как неумолимо с каждым днем сдвигается линия фронта. Пускай стычки с ведьмами в последнее время практически сошли на нет, второй, куда более опасный враг, методично и вероломно откусывал все больше и больше территорий. Недавний взрыв корабля в Порт-Марии только лишнее тому подтверждение. И пока кто-то прямо сейчас отстаивал наши границы ценой собственной жизни, я, чтоб его, не мог даже сосредоточиться на несчастных бумагах. Мысли то и дело норовили ускользнуть в другое русло, к менее насущным темам. К ожиданию вечера и новой встречи в терзающей тишине, к тому, как после этого, мы собирались смотреть друг другу в глаза.
В конечном счете, попытки заполнить бреши делами закончились бестолковым созерцанием свинцово-серой гряды облаков, накрывающей поместье. Пальцы безотчетно скользили по холодному металлу браслета. Сегодня он безмолвствовал, по крайней мере, пока. Стоит думать, к окончанию вечера изводящая вибрация начнет вновь пробивать руку до кости. Будто, мать вашу, и без нее не было очевидно, в каких настроениях пребывала ведьма после всего случившегося.
Тревожить браслет могла любая сильная реакция, будь то боль, злость или страх, но быть тому причиной приятного мало. Да и себя теперь приходилось чрезмерно контролировать, чтобы ненароком не передать истинных эмоций через проклятую связующую нить.
Внимание привлекла стопка конвертов с надломленной печатью. Письма из Мидании от семейства Эшворт, несмотря на вполне четкую просьбу от них воздержаться, с завидной регулярностью продолжали приходить. Стоило бы сдержать обещание и просто отдать их адресату, однако… Едва ли содержание этих злосчастных писем поднимет ее дух. Скорее, напротив, только усугубит и без того упаднические настроения. Мысли о том, что оставят после себя послания от семьи, почти отозвались в душе жалостью. На ней я себя и одернул. Не хватало только пропитываться сочувствием к долбаной ведьме. Отдам письма, как только закончится отведенный Редриджем срок для зачатия.
Чтоб меня… Ребенок от кровавой ведьмы… Уж лучше бы я сдох в том поганом храме среди ее сородичей.
Сморгнув остатки наваждения, я потянулся за отброшенным ранее отчетом.
Так за чередой важных и не особо дел день плавно перетек в вечер, а вечер стремительно и неумолимо сменялся ночью. Часы отбили половину одиннадцатого, когда с бумагами на столе было покончено. Спина от бесконечного сидения натруженно гудела, глаза жгло от сухости, а ноги уже не могли найти удобную позицию, чтобы не затекать. На рабочем столе не осталось ни единой причины задержаться еще ненадолго и оттянуть момент.
Руки потянулись к верхнему ящику. Из глубины молча с осуждением на меня смотрела серебряная маска. Эхо выдающегося прошлого. То, кем я когда-то был, до всего этого… Подушечки пальцев холодила рельефная, отполированная до блеска поверхность. Рядом с маской покоился пузырек с бледно-голубой жидкостью. Мое печальное, постыдное настоящее.
«На всякий случай», дипломатично обозначил доктор Редридж. Три капли — чтобы вызвать возбуждение, пять — чтобы от желания потерять рассудок. Принимать это все равно что расписываться в собственном бессилии. Первый порыв, что возник при виде пузырька — швырнуть его в стену. Второй — выпить сверх меры, чтобы отключить воющее под кожей чувство отвращения.
Судя по тому, как все прошло вчера, такой же пузырек Редридж оставил в ее покоях. Она была напряженной, скованной и вместе с тем влажной… Податливой, готовой меня принять. Я зажмурился, что есть силы, пытаясь отогнать наваждение. Во имя Триады и всех Опаленных! Неужели так будет всегда? Ежемесячный торг с собственным телом, которое до последнего волоска не желало эту проклятую ведьму.
Под носом уже стоял запотевший стакан воды. Три бирюзовые капли растворились без остатка. Залпом я осушил стакан и поднялся с места, ощущая, как по напрягшимся мышцам пресса пробирается тепло. На руке едва заметно завибрировал в волнении браслет. Зубы глухо клацнули друг о друга. Стиснув челюсти как можно крепче, я вышел из кабинета. Весь путь к западному крылу и заветной спальне в конце коридора напоминал поход к плахе.
Глава 8
Ода
Он приходил еще три раза. Три мучительных раза. И в каждый из них пропасть между нами расширялась, обнажая новые, доселе неизведанные глубины. Мы не говорили, не тратили на это время, не смотрели друг на друга, и лишний раз старались не соприкасаться. Мысли приноровились взмывать под потолок, едва тело ощущало толчок навстречу. Они отрешенно плавали в складках балдахина, обрисовывая и запоминая каждую деталь. Взору открывались тайные, едва заметные изъяны: царапины и мелкие трещины на деревянных перекладинах, нарушенная симметрия узора на полупрозрачной ткани, серый налет пыли на резном орнаменте балок.
Долго это не длилось, если верить часам, хоть порою миг казался вечностью. И каждый раз все проходило по одному сценарию: скрип двери, шорох одежды, влажные звуки столкновения двух тел и тяжелая поступь удаляющихся прочь шагов. А затем тишина — громкая и одинокая.
— Вы совсем не притронулись к еде.
Уна едва различимым светлым пятном порхала по комнате, доводя строгий порядок до идеального. Несколько платьев, которые я отказалась сегодня надевать, она с дотошностью разглаживала на вешалке, прежде чем убрать обратно в гардеробную.
— Нет аппетита.
— За четыре дня вы почти ничего не съели, не говоря уже о том, что ещё ни разу не выпили снадобья доктора Редриджа. Так нельзя. Вам нужны силы.
Как раз их на ответ у меня и не хватало.
После того непредвиденного эффекта, что я получила от склянки с бледно-голубой жидкостью, притрагиваться к другим флаконам не возникало ни малейшего желания. И даже если Уна на свой страх и риск пыталась подлить что-то из запасов Редриджа мне в еду или напитки тайком, успехом ее предприятие не оборачивалось.
Хоть еда после того разговора с Корвином и стала вдруг на порядок вкуснее, убедить организм в том, что ему жизненно необходима пища, никак не удавалось. Кажется, за прошедшие дни он попросту сдался. От одного запаха мяса язык приставал к небу, а мышцы живота сжимались, выталкивая содержимое желудка обратно. И, благослови Богиня, если так проявляла себя заветная беременность. Хоть по всем известным мне правилам для подобных симптомов прошло слишком мало времени.
С прошлой ночи от Корвина не было никаких вестей. Если не считать дрожи в железном браслете, что оставалась после каждого его ухода. Разверзшаяся за эти дни пропасть отбивала всякое желание видеть его, слышать о нем или хоть как-то вспоминать. Возможно, новый порядок общения в виде обязательных встреч раз в месяц не так уж и плохо ложился на наш брак.
Но стоило только аккуратно коснуться этих мыслей, как голос Уны развеял мираж:
— Вам письмо. От вашей сестры.
Все, как он и обещал — через пару недель. Этот полный великодушия жест больше походил на откуп, поощрение за прилежное поведение в постели, отчего становилось откровенно гадко. Но даже невзирая на грязную подноготную, рука уже тянулась в ожидании заветного письма.
— Я отдам вам его, как только вы съедите завтрак.
Я удивленно воззрилась на служанку.
— Это что, шантаж?
Ей с большим трудом удавалось держать себя в руках и притворяться, будто голосок не дребезжит в напряжении. Похвальная храбрость для маленькой ящерки.
— Если только так можно убедить вас поесть, — кивнула она. — Вы сами не оставляете мне выбора.
Говорила она на полном серьезе и подкрепляла слова воинственной позой, важно уперев руки в бока. Похоже, спорить с ней было и правда бесполезно.
— Что ж…
Я окинула взором поднос с завтраком, выискивая в бурном разнообразии еды что-то, на что не пришлось бы тратить слишком много времени. В рот уместилось два вареных яйца. Жевать пришлось всухую и без особого аппетита, проталкивая их в себя при помощи стакана воды.
— Довольна? — С набитым ртом говорить едва получалось.
— За месяц вам пришло несколько писем, если быть до конца откровенной. Просто пообещайте, что, если я отдам вам все сразу, вы не будете отказываться от еды. И от снадобий.
— Я не стану заталкивать в себя эликсиры и не думай меня заставлять, — ответила я с возмущением, но, поумерив пыл, решила, что проще будет пойти на компромисс. — Давай договоримся. Я обещаю съедать все, что ты принесешь. Но не до конца. На моей родине у коней порции меньше, чем ваши…
— Все из-за огня внутри.
Да, разумеется, драконий метаболизм. Немалое количество энергии уходило на поддержание той жаркой субстанции, что текла по их венам, врачевала раны и делала их такими выносливыми. Должно быть, на их фоне я казалась крохотной птахой, которой для насыщения хватает и несколько зерен в день.
Как и следовало ожидать, насильно утрамбованный завтрак отзывался теперь легким чувством тошноты. Но для Уны я постаралась выдавить как можно более убедительную улыбку, чтобы та сподобилась, наконец, отдать мне заветные письма.
— Я вернусь через пару часов, — ответила она, выуживая из глубокого кармана стопку, перехваченную атласной лентой, и один сложенный вдвое листок, — помогу подготовиться к прогулке, если вы не передумаете. Сегодня на улице очень морозно.
Будь за окном даже смертельный холод, от которого в полете разбиваются птицы, я бы все равно пошла. Хотя бы потому, что брожение по заснеженному саду хоть немного развеивало чувство скуки. В моем нынешнем положении существовало не так уж и много дел, которыми можно было забить часы свободного времени: занятия языком, попытки перевести книги по медицине и прогулки.
От скупого однообразия начинало мутить, хотя, быть может, все дело в беременности. Наверняка мог сказать только Редридж, чей визит был запланирован на эти выходные.
Нетерпение толкало подхватывать и вытаскивать письма из вскрытых конвертов раньше, чем за Уной успела закрыться дверь. Разумеется, до меня их уже читали, выискивали стратегически важную информацию или тайный ведьмовской шифр. Один лишь тот факт, что этим Корвин лишал меня остатков чего-то личного, проталкивал по венам густую, ядовитую субстанцию из гнева и негодования.
Из первого конверта хлынул запах мяты, мелиссы и зверобоя, запах дома, от которого сердце со скрежетом пропустило удар.
«Милая Ода,
Не беспокойся о произошедшем, все мы живы и вполне здоровы. Нам удалось выбраться без серьезных последствий».
Под кожей прокатилось чувство облегчения. Я даже выдохнула, на миг прикрывая глаза. Красивый почерк сестры, такой уверенный и такой родной, невольно растягивал губы в широкой улыбке. Кажется, то была первая искренняя, счастливая улыбка за прошедший месяц.
«Понимаю, что в такое неспокойное время не стоит надеяться на то, что мы сможем полноценно поддерживать связь, и все же хочется верить, что у тебя получится в скором времени найти возможность нас навестить. Я очень скучаю по тебе».
— И я по тебе, — тихо сорвалось с губ.
В стесненном положении, которое вынуждало тщательно выбирать слова, сестра рассказывала обо всех, даже самых незначительных событиях, которые не подвергали нас опасности быть уличенными в страшном предательстве. О капризных цветах в нашем саду, не желающих вовремя уходить в спячку, о погоде, о самочувствии родителей и прислуги, о празднике начала зимы, который впервые в жизни я пропустила. О последнем она вообще отзывалась крайне сдержанно, будто пытаясь пощадить мои чувства.
В окончании письма Сага отдельным абзацем вывела в качестве прощания:
«Обстоятельства не позволяют рассказывать мне о многом, и я не вправе требовать того же от тебя, но дай знать в ответном письме, что с тобой все в порядке и ты пребываешь в здравии».
Уголки глаз защипало от слез.
Моя семья дома, в безопасности, в привычной обыденной суете занималась привычными обыденными делами. Отец, застегиваясь на все пуговицы, уходил ранним утром в госпиталь, мать хлопотала со старыми служанками по дому, Сага сидела до обеда за учебниками, а после шла помогать отцу. Вечером они собирались в уютной, крохотной столовой за ужином и обсуждали прошедший день. Все вместе. Без меня.
За рутину, которая раньше казалась до боли унылой, сейчас я бы отдала все, что у меня было. Что угодно, лишь бы не сидеть в этой несуразно огромной комнате изо дня в день, ожидая, когда Матерь Ночь сжалится надо мной и благословит несчастным ребенком.
Смахнув со щеки предательскую соленую дорожку, я принялась за следующее письмо. Его содержание мало чем отличалось от первого: обстоятельные и долгие описания будней сменялись рассказами о погоде и редкими заметками о самочувствии каждого члена семьи. Последнее сообщение из дома, однако, изрядно отличалось от остальных. Вместо убористого почерка сестры меня встретили витиеватые, выверенные буквы, написанные рукой матери.
«Дорогая Одилия!
Мы пребываем в полном здравии.
Пишу, чтобы сообщить новости. Отец получил неожиданное предложение из столицы, и мы сочли его слишком выгодным, чтобы отказываться. В Ренсе мы присмотрели вполне приличный особняк в тихом районе, не чета нашему старому, тесному домишке. Сага уже обжилась: у нее теперь отдельная гостиная, ванная и своя гардеробная.
Отцу предложили место в городской больнице, но он решил воплотить давнюю мечту и открыть частную клинику. Спрос на хороших врачей в столице огромный, так что дела идут прекрасно. К нему уже записываются некоторые особы из знатных семей. Он наконец-то стал получать признание, которого заслуживал все эти годы.
Я, как ты и сама прекрасно понимаешь, теперь целиком погружена в обустройство дома и светскую жизнь. Внезапно навалилось столько обязанностей, что порой не хватает лишней пары часов в сутках. Сага тоже не скучает — она помогает отцу в клинике. Говорят, у нее настоящий талант к врачеванию. Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь.
Надеюсь, ты не в обиде, что мы не известили тебя о переезде заранее. Все случилось так быстро, а лишняя огласка нам ни к чему — мы все прекрасно осознаем всю щепетильность нового положения. Соседям мы без подробностей сообщили, что ты вышла замуж и перебралась жить в дом супруга на юге, дабы избежать неудобных вопросов.
Будет лучше, если ты продолжишь писать на старый адрес в Вилльеран, оттуда письма будут пересылать нам раз в месяц вместе с остальной почтой. Так спокойнее для всех.
Береги себя. Дай знать, если случится что-то действительно важное.
Мама»
По мышце, качающей кровь в груди, словно беспощадно проехались острой бритвой. Холодным, официальным тоном матери в пору было остужать ярко полыхающие камины. Понимала ли она вообще, сколько злобы и жестокости таили ее слова?
Она же буквально вычеркнула меня из новой, счастливой жизни. Жизни в достатке и процветании, о которых так страстно грезила. Жизни, в которой не оказалось места для старшей дочери, ведь та уже успешно отыграла роль племенной кобылы. В отличие от Де Найтов моя семья ничем не рисковала, сделка выгоднее некуда: необъятный запас золота, кровавая клятва, обещающая защиту от преследований, и возможность обезопасить себя всего лишь одной простой фразой «она вышла замуж и уехала от нас».
«Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь»...
Глаза зажмурились с такой силой, что под веками начали расплываться разноцветные кляксы. Я выбрала… Я выбрала этот путь? Я решила, что поступление в академию и карьера целителя для меня более не приоритетны. Я захотела вступить в кощунственный брак с нашим врагом и терпеть эти молчаливые, унизительные случки каждый месяц до тех пор, пока мое чрево не наполнится жизнью. Я, а не родители!
«Дай знать, если случится что-то действительно важное».
— Проклятье!
В треске магии, стремительно расползающейся по комнате, слышались отголоски обиды и злости. То, что так долго капля за каплей наполняло все полтора месяца тело, принялось вдруг выплескиваться наружу, топить без всякой жалости и перекрывать кислород. Разум захлебывался в ощущении тотального, беспробудного одиночества. Ядовитого и жгучего, словно самая едкая кислота.
Я сделала это ради сестры. Я сделала это ради всей семьи. Ради того, чтобы они были в безопасности. Я пожертвовала своей свободой ради званых ужинов и просторных комнат, ради эгоистичного желания отца обрести признание и глупой мечты матери поправить положение в обществе. Ради Долбаных фарфоровых чашечек и столового серебра, ради шелков, драгоценностей и дешевой зависти окружающих.
Спазм скрутил тело прямо на полу, сжал его в кокон, вокруг которого густел и уплотнялся воздух. Взмокший лоб уперся в прохладный паркет. Трясущиеся руки безотчетно скребли по деревянному волокну, будто в надежде зацепиться хоть за один спасительный выступ, чтобы не сорваться.
Дышать. Нужно дышать. Глубоко и ровно. Дышать и не думать.
Если сорвусь, на месте комнаты останутся руины. Насыщенный концентрат магии в таком количестве непременно изуродует мое тело. А ведь все они в последнюю очередь хотят, чтобы этот ценный сосуд повредился.
Дышать и не думать. Дышать.
Сага в порядке. С Сагой все хорошо. Она станет целителем вместо меня. За нас обеих. Из нее выйдет прекрасный целитель. С ней все хорошо, а я… Я переживу. Должна пережить.
Дышать. Не думать.
Понемногу, с неохотой треск начал терять громкость и сходить на нет. Густую субстанцию воздуха разбавил легкий сквозняк, шмыгнувший под дверь из просторного коридора. С каждым новым вдохом крик в глотке стихал, оставляя после себя пустоту. Корвину определенно стоило попросить отца заклеймить меня еще и Урдусом — руной, что блокирует большую часть магии — чтобы я не натворила глупостей. Странно, что они упустили столь важный момент. При мыслях об этом взгляд инстинктивно метнулся к сложенному вдвое листку. Явно не очередное послание от драгоценных родителей, скорее уж от другого нежеланного члена семьи.
Пальцы сгребли записку с пола и со злостью развернули, едва не разорвав ту пополам. Интересно, что понадобилось ему на сей раз?
«Хочу видеть тебя сегодня за ужином. Отказы не принимаются».
Едва угаснув, гнев вспыхнул с новой силой. И это пламя ощущалось куда холоднее, куда опаснее, ведь оно не мешало думать. Решение о том, что делать с этим ценным указанием, пришло моментально, едва кольнув булавкой затылок.
Ноги понесли меня по темному коридору к лестнице — вниз, на поиски этого самовлюбленного ящера. Четкий план не встречаться с Корвином лично весь следующий месяц на глазах рассыпался в пыль. Своими идиотскими приказами он сам не оставлял мне иного выбора, кроме как выбраться за пределы западного крыла и широкими шагами влететь на запретную территорию центральной части дома.
На просьбы рассказать, где сейчас их господин, пойманные посреди коридора слуги испуганно мялись и уходили от прямого ответа. Хоть какую-то ценную информацию удалось выбить из щуплого лакея с огромными карими глазами и веснушками на пол-лица. И, кажется, на сей раз мой акцент совсем не помешал ему уловить угрозу, сквозящую в каждом слове.
— Хозяин велел его не беспокоить, — попытался убедить мальчишка. — Он не любит, когда его отрывают от тренировок.
— Хозяин переживет, — с нажимом надавила я, стискивая от злости челюсти. — Веди к нему.
Большое, залитое теплыми лучами солнца помещение с непривычки ослепило ярким светом, стоило только перешагнуть порог. Все необъятное пространство оказалось заставлено тренажерами и спортивными снарядами, о чьем назначении оставалось только догадываться.
Звук шагов мигом разнесся по залу. Глухие, напористые удары по боксерской груше внезапно оборвались, заставив ту беспомощно качаться на металлическом крюке. Корвин замер, не оборачиваясь. На широком полотне спины под взмокшей кожей напряженно сошлись лопатки. Мое появление явно застало его врасплох, да так, что вместо ожидаемой колкости он, тяжело дыша, с молчаливым удивлением уставился на меня с другого конца комнаты.
При всей той злости, что огнем облизывала щеки и шею, от этого тяжелого взгляда вниз по позвоночнику прокатился мороз. Глаза не могли теперь отыскать точку, на которой смогли бы зафиксироваться, ведь смотреть ему в лицо казалось ничуть не легче, чем на ту часть, что находилась ниже шеи, лишенная одежды. По взмокшему натренированному телу скользил пот, огибая выступы крепких мышц и неровности шрамов, и соскальзывал куда-то к кромке черных спортивных штанов — куда-то, куда взгляд опасался опускаться вовсе.
— Господин, простите, она настаивала, — сбивчиво затараторил мальчишка из-за плеча.
Казалось, он был готов просто толкнуть меня в ноги хозяину в качестве приманки, чтобы выгадать время для бегства. И я бы ничуть не удивилась, если бы так он и поступил, продолжи Корвин тянуть минорную ноту.
— Можешь идти, — просто и без лишних изысков бросил он, кивая на выход.
Дважды повторять не пришлось. Мальчишка, едва откланявшись, метнулся к выходу и послушно притворил за собой дверь. Иных раздражителей для Корвина в зале не осталось, и все его драгоценное внимание вдруг обратилось на меня. Долгий, оценивающий взгляд прошелся по мне от макушки до края подола, обдавая открытые участки кожи презрением.
— Чем обязан?
Злость, что так упрямо искала выхода все это время, с готовностью вырвалась наружу:
— Я не позволю призывать меня к ноге, как собачонку, всякий раз, как тебе вздумается поговорить.
По лицу Корвина скользнуло раздражение. Он не спешил с ответом. Вместо этого медленно, с садистской неторопливостью стянул с рук тугие повязки и пригладил растрепанные после интенсивной тренировки волосы, выравнивая дыхание.
— И, тем не менее, ты здесь, — вздохнул он, глядя куда-то мимо.
Долбаный позер.
— Что тебе нужно? — спросила я.
Говорить с ним, смотреть на него, быть рядом… Тело что есть силы сопротивлялось воле и рассудку. Ноги в любой момент готовы были унести меня прочь и оборвать диалог ни на чем, как есть. Руки в бессилии чуть дрожали, отчего пришлось завести их за спину и крепко стиснуть в кулаки.
— Мне передали, что ты отказываешься принимать предписанные Редриджем снадобья.
Было бы даже странно, если бы Уна сохранила эту неприятную правду в тайне. Ожидать от нее такой лояльности, даже после того откровенного разговора, я не могла. Слишком большая роскошь в моем незавидном положении.
— Я не знаю их состава и понятия не имею, какой эффект они оказывают на организм, — наружу вырвались набившие оскомину оправдания. — Не собираюсь вливать в себя дрянь, о которой слышу впервые.
— Он врач и довольно хороший. В отличие от тебя. — Последние слова Корвин выплюнул с особой издевкой. — Ему лучше знать. Так что по-хорошему прошу, пей, что тебе велено. Не то прикажу вливать лекарство тебе в глотку силой.
Должно быть, сейчас он наслаждался моим положением, сладко смакуя унижение, через которое приходилось проходить. Хотела того или нет, я зависела от его доброй воли и ничего иного, кроме как подчиняться, позволить себе не могла. Сомнений не было, он точно это сделает, если буду упрямиться. Но даже его угрозы сегодня особо не впечатляли.
— Что-то еще? — процедила я холодно.
— Перестань расхаживать по поместью ночью. Это нервирует прислугу.
В зале сохранялось почти летнее тепло. Вот только его источником было не солнце, льющееся через стекло, оно шло от разгорячённого тела напротив — импульсами, едва ощутимой вибрацией, колыхающей воздух.
— О, так теперь я ограничена не только в пространстве, но еще и во времени. Проще уж сразу запереть меня в комнате.
— Продолжишь в том же духе — так и поступлю.
Внезапно он сделал несколько шагов навстречу. В ответ на это тело сковало в нахлынувшей панике. События предшествующей ночи еще отзывались в крови остатками холода и омерзения. И, кажется, он это учуял, ведь шаги резко оборвались, а Корвин так и замер на середине пути, пряча руки в карманы штанов.
— Если не спится, займи себя чтением, — хмыкнул он безразлично. — Будет хоть какая-то польза.
— Так верни мне книги, которые забрал.
— Тебе хватит и тех, что есть в библиотеке. Если хватит мозгов разобраться в наших «сложных» глаголах с сотней исключений.
— Ваасс’а ан архшс.
От сказанного щеки заполыхали в стыде. Это было явно лишнее. Когда я, отыскав фразу на страницах книги, попросила Уну объяснить ее значение, та едва не лопнула от накатившего смущения. Если уж браться за перевод, то на моем языке она звучала как пожелание любить себя до смерти, стоя на голове. Забавно, что во фразе фигурировал один из самых ярких глаголов в их длинном списке исключений.
В ответ на неслыханную грубость от Корвина я ожидала чего угодно — от не менее заковыристого ругательства до требования больше не озвучивать подобное в стенах дома. Вместо этого он сухо усмехнулся и бросил только:
— Хотя бы ругаться ты научилась грамотно.
Подступающая ярость придала смелости сделать шаг ему навстречу, а затем еще один, и еще, пока между нашими телами не осталось ничего, кроме тонкой полоски воздуха.
— Что, трахать образованных тебе нравится больше?
Имей слова физическую силу, пробили бы тело насквозь. Но его они даже не ранили, скорее позабавили, дергая уголки губ в усмешке.
— Трахать тебя мне не доставляет ни малейшего удовольствия при любом раскладе.
Ответный укол не заставил себя ждать. И от него кровь мигом зашипела в трубках вен.
— Будто я в восторге от твоих потуг.
Новый выпад. Кажется, в этот раз он угодил прямо в цель. Под бледной, покрытой испариной кожей заходили в негодовании мышцы, даже на лице маска напускного безразличия дала трещину. Если уж мне и суждено было погибнуть под лавиной его гнева, пускай. Хотя бы умру с чувством мрачного удовлетворения от понимания, что под конец поймала его на крючок.
— Проваливай.
Каких же сил ему стоило выдавить это из себя, загоняя оставшихся демонов в клетки.
— Так что, ужин отменяется?
— Даже не мечтай, ведьма.
Под кожей нервно заелозила мысль, что он непременно постарается отыграться, взять реванш. Просто простить мою дерзость Корвину не позволит воспаленная гордость. И уж он найдет ту особую точку, в которую без жалости ударит, сомнений не было. Вот только я буду к этому готова.
С нарочитым изяществом я распростерла руки и глубоко склонилась в издевательском реверансе. Чего бы ни пожелал хозяин. Поток магии с грохотом распахнул двери зала, буквально выталкивая мое тело прочь. За спиной раздался утробный рык, за которым последовал громкий, яростный удар по боксерской груше. Ему вторил жалобный лязг цепочки, стремительно срывающейся с крюка.
Глава 9
Визит Редриджа несколько дней спустя оставил после себя чувство облегчения и… горечи. Никаких признаков беременности. А это значило, что у меня еще было время, чтобы что-то предпринять или, по крайней мере, смириться. Но еще это значило, что встречи под покровом ночи в моей спальне повторятся и далеко не раз.
Что, впрочем, и случилось четыре недели спустя.
Более приятным процесс так и не стал: чувство стыда и отвращения к тому, как тело реагировало на вынужденное вторжение, никуда не делось. Только теперь зелья и снадобья Редриджа, которые приходилось без особого выбора глотать, поселили внизу живота непроходящую тяжесть. По ощущениям тело теперь напоминало кожаный бурдюк, который распирало от избытка жидкости внутри: пропала болезненная впалость щек, черты лица заметно округлились, как и бедра, как и потяжелевшая грудь. Последняя, кажется, вообще забыла о временах, когда прикосновения к ней не отзывались болью.
А еще в довесок к этому добавилась скука. Да, именно скука. Раздражающая необходимость лежать без движения на спине, глядя в потолок несколько невыносимо долгих минут, отзывалась внутри нарастающим чувством уныния. Абстрагироваться от неприятных ощущений не так уж и сложно, а вот занять себя чем-то интересным в процессе куда сложнее. Насколько все могло бы оказаться терпимее, если бы мне просто позволили переносить эти унизительные минуты за чтением книги. Корвину не требовалась верхняя половина тела для того, чтобы исполнять супружеский долг. Хотя в воображении живо рисовалась картина, как перекосит его лицо, если однажды наберусь смелости озвучить мысли вслух.
За пределами спальни мы по негласному договору старались друг друга избегать. Старались до того упрямо, что неожиданные столкновения как бы между делом в библиотеке стали будто назло случаться все чаще. Отсутствие других дел и банальная скука загоняли туда в поисках подходящей литературы, но моих ежедневных уроков риаданской грамматики все еще не хватало, чтобы осилить хотя бы пару абзацев. Все справочники по медицине и травологии представлялись набором слов, которых я не знала, и порой перевод трех несчастных строчек занимал не меньше пары часов. А это выматывало похлеще затяжных прогулок вокруг поместья.
Какие дела раз за разом заводили в библиотеку Корвина, я не знала, но, кажется, начинала догадываться. Завидев меня однажды со словарем, он не сдержал усмешки, такой едкой и злорадной, что захотелось швырнуть в него проклятие, чтобы стереть ее с этого идеального лица. Довольно быстро он вычислил уязвимое место, куда можно уколоть так, чтобы было особенно невыносимо, и пристрастился делать это с завидным постоянством. А началось все с идиотских заметок по переводу в моем журнале.
«Лживая плоть???» — мостилась приписка на миданском поверх незнакомого словосочетания.
Я подперла голову рукой и нервно забарабанила ногтями по кремовой странице, пытаясь разгадать, что на самом деле значит это выражение. В параграфе говорилось что-то о быстрой регенерации кожи у драконов, но при чем здесь вообще ложь? Бредятина какая-то. Напряженные размышления затянули так глубоко в себя, что я совсем упустила момент, когда на лопатки начало навязчиво давить чужое присутствие.
— Ложное заживление тканей.
Я подпрыгнула от неожиданности и с удивлением воззрилась на Корвина, нависшего над моим плечом с гадкой, снисходительной улыбкой.
— Термин, который ты безуспешно пытаешься перевести, — пояснил он на риаданском, кивая на мои записи, а затем ткнул пальцем в абзац, зачитывая его на моем родном языке без единой запинки: — «…Состояние, при котором верхние слои эпидермиса восстанавливаются быстрее, чем заживают мышечные волокна. Оно нередко сопровождается отсроченной болью и повторным разрывом тканей».
Странно, что он еще не лопнул от того количества самодовольства, которое культивировал всякий раз, как удавалось поймать меня на ошибке. Пальцы проехались по гладкой столешнице и сжались в кулаки.
— И как я посмела забыть, что ты безупречно владеешь миданским, — процедила я и едко отвесила: — Сходи промой рот с мылом после использования.
Одна рука Корвина сжимала спинку моего кресла, вторая небрежно опиралась на столешницу. Чужое присутствие в такой опасной близости раздражало магические каналы, заставляя те искриться в желании отшвырнуть его от себя мощным заклинанием. И, будто издеваясь, Корвин склонился еще ниже, так что наши лица оказались вдруг на одном уровне, вынуждая заглядывать ему в глаза.
— За меня не переживай, — с холодной усмешкой парировал он. — Побеспокойся лучше о том, что не справляешься даже со словарями.
— Если так хорошо владеешь нашим языком, уверена, переведешь и это: проваливай, ты меня нервируешь.
Но что толку? Его мои слова только позабавили. Тепло, окружающее тело Корвина невидимой броней, мешалось с естественным, сильным флером, от которого начинала болеть голова. Будто меня посадили под стеклянную колбу и выставили на подоконник в солнечный день. И ко всему этому примешивался сладковато-кислый запах чего-то хорошо знакомого, свежего, чего-то, что я никак не могла опознать.
— «Судорога возмездия», — медленно прочитал Корвин, упрямо не желая замечать, как с каждой секундой воздух вокруг меня все сильнее закипал от злости. — Звучит угрожающе.
— Уронить на тебя стеллаж, чтобы лучше дошло?
Он хмыкнул и нахально перелистнул страницу журнала так, чтобы в глаза отчетливо бросился браслет.
— Можешь попытаться.
Интересно, если я и впрямь попробую, брачная клятва воспримет это за нападение или за самооборону? Вряд ли магия защитит эту рептилию от летящих с полок книг. Некоторые из них были достаточно тяжелыми, чтобы как следует огреть его по голове. Сладкое видение возмездия даже остудило на несколько градусов злость, хоть и не избавило от нее полностью.
— Так было написано в словаре, — нехотя отозвалась я, возвращаясь к пометкам.
— В медицинском контексте это слово значит «рефлекторный». Рефлекторный спазм.
Как жаль, что меня, в отличие от некоторых, не обучали вражескому языку с пеленок, чтобы позже я могла кичиться своим превосходством перед окружающими. Он даже говорил, будь оно все неладно, без акцента, будто прожил всю жизнь бок о бок с ведьмами. Немудрено. Для того, кто охотился на моих сородичей, это был весьма полезный навык.
— Все сказал? — Повернулась я к Корвину с раздраженным вздохом.
По лицу прошелся взгляд, полный ехидства, будто ему неведомым образом доставляло массу удовольствия снова и снова тыкать меня в очевидные прорехи в знаниях. Разумеется, он не простил тот дерзкий выпад в спортивном зале, хоть и пытался сделать вид, что мои слова его совсем не задели. В ответ на мое негодование он лишь усмехнулся и опустил взгляд обратно в справочник:
— «При повреждении магического канала окружающие его мышечные волокна могут войти в стойкий рефлекторный спазм, сохраняющийся даже после полного восстановления тканей и препятствующий свободному движению энергии».
Зачем он вообще сюда явился? Уж явно не для того, чтобы провести ликбез. Для того, кто в любой другой день с большой охотой делал вид, что меня не существует, Корвин удивительно настойчиво выводил теперь из себя своими снисходительными попытками помочь мне с переводом.
— Не благодари, — милостиво бросил он.
— И не собиралась.
Каждая новая встреча всегда заканчивалась обменом любезностями, после которых дело легко могло бы перерасти в настоящую драку. Едва ли, наноси слова ощутимый физический урон, Корвин хоть в малой степени пострадал бы. Вероятнее всего, они прошли бы навылет, не задев сердца. Ведь нельзя ранить то, чего у тебя нет.
Он так и продолжил навязчиво нависать над моим плечом, вчитываясь в исписанные листы, и указывать на очевидные неточности в переводе. Раз за разом, в каждую непреднамеренную встречу. Проклятое упрямство не позволяло просто трусливо бежать с этого поля боя, заставляя сквозь скрежет зубов терпеть и не упускать шанса ужалить в ответ, что удавалось, к несчастью, крайне редко.
В один из дней взгляд случайно зацепился за сборник редких заклинаний, который, по моим скромным предположениям, мог содержать в себе хотя бы схемы, которые получится понять без словаря под рукой. Вот только сама книга стояла на недостижимой высоте, а лестницы под рукой, как назло, не оказалось. Решение пришло на ум моментально. Протянув руку, я почти успела воззвать к магии и выдернуть нужный экземпляр с полки, когда по помещению с грохотом прокатилось ледяное:
— И думать забудь.
Язык солью разъели ругательства. Пальцы, словно ошпарившись об воздух, дрогнули и рассыпали крохотные алые искры. Ведь Корвин не мог по чистой случайности угадать, в какой момент я попытаюсь использовать магию, не мог этого почуять.
— Следишь за мной? — с ядом поинтересовалась я, оглядываясь.
— Много чести, — выплюнул Корвин с отвращением.
Полагаю, я должна была поверить, что он просто проходил мимо в самый подходящий момент. И вовсе не задавался целью уличить меня за чем-то постыдным и запрещенным вроде нелепых левитационных чар.
— Мне нужна эта книга.
Богиня, отчего я вообще перед ним оправдывалась? Это ему стоило бы объясниться, отчего он так навязчиво крутится рядом, когда в его распоряжении имеется весь особняк. Комнат, куда можно было бы забиться и воображать, что меня во время свадебной церемонии прибило насмерть рухнувшим потолком, у Корвина было в избытке. Но, конечно, куда больше его развлекала возможность наказывать меня за нарушение правил.
Он обогнул мое тело по широкой дуге и навалился на стеллаж, скрещивая руки на груди.
— Если она тебе так нужна, можешь просто попросить.
— Тебя? Я скорее сверну себе шею, спасибо.
Унижаться настолько ради одной несчастной книги мне не позволила бы гордость, да и высота была не такой уж пугающей. Каких-то четыре полки — и я у цели. Корвин выжидающе замер, глядя на меня тем самым взглядом, в котором отчетливо читалось насмешливое «у тебя не хватит духу».
Хватит. Еще как.
Я сбросила туфли и взгромоздилась на первую полку, цепляясь рукой за край стеллажа. Со стороны Корвина тут же донесся тяжелый вздох:
— Похоже, я недооценил твою глупость.
Он мог бы просто стянуть меня на пол силой, если бы и впрямь считал затею слишком опасной, но вместо этого только задрал голову и стал с ленивым интересом созерцать мои попытки добраться до нужного экземпляра. Без феерически бесполезных комментариев, разумеется, тоже не обошлось:
— Ты упадешь.
Я фыркнула и дотянулась до следующей полки.
— Не рыдай слишком громко, если я сорвусь.
Как-то в детстве мы с Сагой поспорили на сладкое, что я заберусь на дуб, растущий в нашем саду, быстрее нее. Конечно, тогда я была намного младше и здравого смысла мне и впрямь сильно недоставало, но своего я в итоге добилась. Пока отец, ругаясь на чем свет держится, обрабатывал нам содранные в мясо колени и руки, я рассасывала пластинку шоколада, почти не ощущая боли. С тех пор торжество на вкус ощущалось именно таким — сладким, но не приторным, как конфета.
Пальцы не без труда вытащили небольшой томик с полки и прижали его к груди. «Не так уж и сложно», — усмехнулась я. Но стоило только обернуться и оценить высоту, на которой оказалась, как очертания комнаты вдруг начали искажаться, а пол, который еще мгновение назад находился в обманчивой близости, резко нырнул на глубину в несколько метров. Рука инстинктивно крепче впилась в край полки, едва показалось, что весь стеллаж опасно заходил ходуном от неправильного распределения веса. Начало не в шутку чудиться, что он и впрямь намеревался вот-вот перевернуться и заживо похоронить меня под тяжестью своего содержимого.
— И что дальше? — поинтересовался Корвин.
«Собираюсь швырнуть пару увесистых томов тебе в лицо, чтобы ты заткнулся и перестал препарировать меня этим надменным взглядом», — так и подмывало бросить со злостью в ответ. Нет, проклятье, нет! Я не стану паниковать, не доставлю ему такую радость.
У судьбы и чувства равновесия, однако, были другие планы. Оказывается, спускаться по узким выступам полок, удерживая не самую легкую книгу, может быть чуть сложнее, чем карабкаться наверх с пустыми руками. На первой же попытке перехватиться поудобнее пальцы предательски соскользнули, а центр тяжести сместился куда-то к позвоночнику и потянул всю конструкцию тела на пол.
Ожидаемого удара так и не последовало. Я и вскрикнуть не успела, как оказалась на руках у Корвина, так и продолжая прижимать проклятую книгу к груди. Внезапный контакт искрами тока ужалил сквозь кожу и заставил сердце сокращаться чаще. Понимание пришло чуть позже, когда к охваченному паникой сознанию пробились новые, совсем непривычные ощущения — его горячих ладоней под лопатками и на сгибе коленей, напряженных мышц, натягивающих ткань белой рубашки, и размеренного, словно океанский прибой, дыхания где-то под ухом.
Богиня, зачем он вообще это сделал? Мог бы просто остаться в стороне и проучить за необдуманные решения, сказать изводящим до зубного скрежета нравоучительным тоном «а я говорил». Боль — лучшее лекарство от глупости, разве не так?
— Тебе вроде должно быть наплевать, покалечусь я или нет, — вырвалось наружу вместо благодарности.
Отбитый копчик и пара синяков едва ли нанесли бы мне много вреда. По крайней мере, на основную функцию, которая ему требовалась, ушибы никак не повлияли бы.
— Не заставляй своей неловкостью тратить время на поиски новой ведьмы. — Корвин, опомнившись, стряхнул с себя оцепенение и опустил меня на пол, а затем в привычной манере швырнул в лицо безразличное: — Но если ты и впрямь решила наложить на себя руки, в следующий раз хотя бы залезь повыше. Чтоб наверняка.
Как же сильно хотелось ответить чем-то не менее ядовитым, напомнить, что именно из-за его идиотских запретов и панического страха перед любой магией я едва не навернулась со стеллажа. Остатки самообладания позволили удержать злость под контролем и ответить ему предельно равнодушным тоном:
— Я бы подумала, что так проявляет себя забота, но вряд ли ты на нее способен.
Потому, наверное, на все известия о том, что ему в очередной раз пришлось отлучиться по важным делам на несколько дней, наружу едва не вырывались стоны облегчения. В отсутствие тяжелой тени Корвина, расстилающейся по всему поместью, дышать становилось значительно легче. Словно с груди снимали булыжник, но лишь на время, чтобы вскоре его вернуть.
Кажется, если бы не Уна, я бы вообще позабыла, как звучат диалоги, не присыпанные острым сарказмом. Прислуга все продолжала шарахаться от меня, словно от прокаженной, опускала глаза в пол и молча проносилась мимо. По крайней мере, больше они не пытались меня задеть и все просьбы исполняли, не задавая лишних вопросов. Приложил ли к этому руку Корвин, оставалось только догадываться.
Серость унылых будней скрашивали разве что письма сестре. После того послания от матери родителям я не отвечала. Сказать им мне было нечего. Для Саги же я выстроила далекую от реального положения дел картину того, как мне неплохо живется вдали от дома. Ложь, сплошная ложь сочилась из каждой строчки, заставляя и саму верить, что это к лучшему. Ведь и писала я это не сестре, а тому, кто непременно вскроет письмо перед отправкой и со знакомой усмешкой примется смаковать мою ничтожную выдумку. А Сага… возможно, хорошие новости просто успокоят ее, и это лучшее из того, что я могла бы сделать для нее в своем положении — дать знать, что я в порядке, пускай это и было далеко от правды.
Так в бесконечной праздности прошел еще месяц.
Под вечер, окончив очередное увесистое послание, я отложила ручку и принялась крутить в руках флакон доктора Редриджа. За время безуспешных попыток зачать дитя тот опустел на треть. Несмотря на первое впечатление от его использования, отказаться принимать его я так и не смогла. Эликсир неплохо справлялся с нуждами тела, вот только легкая волна возбуждения почти целиком сходила на нет, едва я укладывалась на лопатки и безропотно принимала Корвина. И если раньше причиной тому было волнение, со временем оно превратилось в раздражающее, томительное ожидание. Но, по крайней мере, благодаря зелью, процесс проходил без боли.
В голове снова и снова всплывал тот разговор в спортивном зале. Кажется, он, подобно проклятию, попросту застрял где-то между извилинами и теперь каждый раз назойливо напоминал о себе, стоило только руке схватиться за склянку. Едва в воду упала первая капля, как перед глазами замаячило взбешенное лицо Корвина.
«Будто я в восторге от твоих потуг».
На нем тогда было вполовину меньше одежды, чем следовало бы. И ее отсутствие постыдно обнажало карту шрамов, безжалостно испещряющих натренированное тело. Большинство из них, вполне возможно, нанесли те, чья жизнь оборвалась в следующее же мгновение. И от этих мыслей рука нервно вздрогнула, роняя в стакан еще несколько бирюзовых капель.
Матерь Ночь, сколько их теперь в воде? Три? Пять?
— Проклятье.
Я сбилась со счета. Впрочем, думать о последствиях времени не оставалось, где-то в конце коридора раздались знакомые тяжелые шаги. Содержимое стакана все так же не отличалось вкусом, и значительной разницы в эффекте первое время я не чувствовала. Все как в первый раз. Сознание блаженно плавало в самообмане, что ничего страшного не произошло, пока привычная тяжесть внизу живота не начала простреливать до горла болезненными разрядами.
Надсадно громыхающее сердце разнесло по телу тепло, наливая щеки пунцовым румянцем. Кожа на висках и шее взмокла, отчего к ней теперь так и норовили прилипнуть распущенные, тяжелые волосы. Дыхание сбилось, и сколько бы ни пыталась вздохнуть, свежего воздуха в комнате не хватало. Перед глазами затанцевали полупрозрачные тени.
Богиня, помилуй, что я натворила?
Сквозняк, пущенный по анфиладе комнат, не остужал разрастающегося внутри пожара. Напротив, делал все только мучительнее, мягко касаясь воспаленной кожи. По внутренней стороне бедра щекотно скользнула капля влаги. Казалось, стоит только опустить туда руку, дотронуться — и мир взорвется перед глазами яркой вспышкой.
— Меня задержали, — голос Корвина хлестнул по спине так неожиданно, что я оторопела. — Мы стали уделять слишком много времени обсуждению предстоящего дня рождения императора.
Обычно мы старались не говорить, не тратить время на лишние прелюдии. И при всем том, что меня в нем раздражало, за это я была по-настоящему благодарна. Но, кажется, именно сегодня я отдала бы что угодно за одну лишь возможность с ним поговорить — долго, обстоятельно, с интересом хватаясь за каждое слово. Что угодно, лишь бы ослабить эффект зелья. Я бы покорно слушала его хоть всю проклятую ночь. Но даже от одного звука его голоса жар с горящих щек мигом сползал вниз к плотно сведенным ногам.
— Что с тобой?
Как ни старалась, а скрыть напряжение от его внимательного взгляда не могла. Воздух вязкой субстанцией лез сквозь ноздри в легкие так мучительно тяжело, что кружилась голова.
— Да… Я… все в порядке. — Ватный язык с трудом ворочался во рту, и эти проклятые шипящие звуки все никак не получилось выговорить правильно. — Просто очень душно.
Его настороженный взгляд прошелся по моему телу. И от него из глубин пробилась волнительная дрожь. Богиня, надеюсь, он не догадался... Усилием воли я отвернулась от Корвина, прикусывая со всей силы язык. Проклятое зелье! Оно и правда заставляло меня желать собственного мужа… Не желать — жаждать на грани помешательства. Отчаяние, однако, жестокая вещь, стоит только ему поддаться, и можно закончить вот так — истекая соками по тому, кто в любой другой день вызывал одно лишь раздражение.
За спиной раздались шаги, послышался щелчок и скрип оконных створок. В комнату ворвался свежий, морозный воздух. Я с благодарностью вздохнула и принялась поправлять волосы, жадно налипшие на лоб.
— Так что с императором?
Обернувшись, я заметила, как он неторопливо расстегивает пуговицы на манжетах и с той же ленивой неспешностью закатывает рукава по локоть. Приглушенный свет очерчивал рельеф сильных рук: каждый бледный шрам, каждую вену, проглядывающую под белой, алебастровой кожей.
— Это… — Корвин запнулся, будто осознав, что позволил себе лишнего. — Сейчас это неважно.
Я насухо сглотнула ком, вставший поперек горла. Стоило ему только приблизиться, как по коже сошла волна мурашек.
— Готова?
Немало сил пришлось приложить, чтобы кивнуть в ответ. Тепло его тела, эта интимная, удушающая близость… Нервный импульс пробил низ живота. Богиня, просто дай мне воли это вытерпеть. Пятки уперлись в изножье кровати, спина утонула в мягком матрасе, а перед глазами возник приевшийся до боли балдахин. Как бы ни пытались мысли привычным путем выбраться из тела, накатившее желание заперло их внутри, не позволяя вырваться.
Все, о чем удавалось думать — и о чем думать совсем не хотелось, — так это о том, как чужие пальцы забираются под сорочку и поднимают подол к животу. Как осторожные, невольные прикосновения к коже расходятся искрящимися разрядами по всей поверхности тела. И как трудно не концентрироваться на ощущениях внизу, когда стенки лона начинают чувствовать знакомое давление.
Пальцы до треска впились в ткань покрывала. Не из чувства омерзения, нет… Чтобы не выдать возбуждения, затопившего с такой силой, что наружу едва не вырвался паскудный, предательский стон.
Едва он вошел в меня, тело с готовностью выгнулось навстречу. Я захлебнулась от неожиданности нахлынувших чувств и на мгновение перестала дышать. Он не должен был узнать. Не должен увидеть. Сильнее желания горло сдавливал только страх. Страх, что он заметит, как от похоти я теряю рассудок. Сейчас даже мысль о том, как мне все это ненавистно, как отвратителен этот брак и то, что мы вынуждены делать, только больше подстегивала.
Я закусила губу и нервно выдохнула. Зажмурилась, сильно, до разноцветных пятен, чтобы не видеть лица напротив — этих чувственных, пухлых губ, колкого льда в глазах, золотых, чуть вьющихся волос, небрежно ниспадающих на лоб.
Я не хотела своего мужа. Я не хотела… И это было взаимно. Ведь иначе и быть не может.
Но будь то влияние проклятого эликсира или бред помутившегося рассудка, толчки навстречу чувствовались совсем не так, как прежде. Они были сильнее, увереннее, настойчивее. Привычная отстраненность и механические, лишенные эмоций, действия уступали чему-то другому, доселе мне неизвестному. И я почти убедила себя в том, что это лишь нездоровая фантазия, спровоцированная дикой, изводящей похотью. Но бедро вдруг окатило волной тепла. Широкая ладонь накрыла усыпанную мурашками кожу, сжала собственнически, жадно притягивая ближе.
Прежде он никогда не позволял себе прикасаться ко мне, особенно так. Я распахнула глаза и тут же беспомощно провалилась в голубую, бездонную топь. В его взгляде не осталось и следа былой надменности, отвращения или холода — только жестокое, безумное желание, поверить в которое я никак не могла.
Едва встретившись взглядами, мы оба угодили в ловушку. Жар внизу усилился, хотя казалось, что больше я просто не вынесу — сгорю заживо быстрее спички. С губ сорвался беззвучный стон. Бедра подались навстречу упругим, изнуряющим толчкам. Его горячие пальцы крепче впились в кожу на ноге.
Воздуха не хватало, даже невзирая на распахнутое окно. Мороз приносил только временное облегчение, но вместе с тем кожа только острее реагировала на прикосновения. Рука сама потянулась к подолу ночнушки, стиснула ее в кулак, потянула чуть выше, оголяя напряженный живот. Иссушающие, резкие толчки только усилились, выбивая из головы остатки мыслей. Послышался треск. Свободной рукой Корвин впился в резную балку кровати, сжав с такой силой, что древесина жалобно застонала.
Перед глазами чернильными пятнами растекалась тьма, напряжение внутри готово было вот-вот рвануть. Совсем немного… Еще чуть-чуть…
Его пульсация внутри на последних толчках сбила наваждение. Корвин, взмокший и растрепанный, отстранился с такой резкостью, что я едва не соскользнула с кровати вслед за ним. Рубашка жадно прилипала к сильному телу, бесстыдно очерчивая напряженные мышцы груди и пресса. Влажные, золотые пряди пристали ко лбу и вискам. Он тяжело втягивал распахнутым ртом холодный воздух и все никак не мог надышаться. Молчание между нами отдавало горькой недосказанностью. Но Корвин ничего не говорил, только смотрел на меня долго и напряженно, пока грудь продолжала тяжело вздыматься.
Когда за ним закрылась дверь, я повалилась на кровать. Его образ еще стоял перед глазами, а напряжение внутри все никак не могло отыскать выход. Рука торопливо скользнула под подол и надавила на пульсирующую точку. От неправильного, уродливого наслаждения мир расплылся жидкой акварелью. Долгий, протяжный стон утонул в пуховой подушке. Морок рассеялся, и вслед за ним пришло пугающее понимание того, что сейчас произошло.
Pulsuz fraqment bitdi.