Kitabı oxu: «До первого снега»

Дана Сон

До первого снега

Серия «Сеульские сезоны», книга первая

* * *

Глава 1. Рамён в два часа ночи

В два часа ночи круглосуточный магазин у парка Мангвон пах лапшой, мокрыми зонтами и тем особым пластиковым холодом, который живёт в холодильниках с банановым молоком. Юн Хэри сидела за кассой и разговаривала с банкой.

— Ты не голодна, — сказала она строго. — Я кормила тебя в шесть вечера. Не смотри на меня так.

Банка с закваской стояла у неё на коленях, под кассой, завёрнутая в шарф. Сверху сквозь стекло было видно, как серая масса медленно поднимает пузырь, держит его, будто раздумывает, и отпускает. Закваску звали Председатель Ким. Имя придумала Соми, соседка Хэри по комнатке на крыше, после того как трижды подряд проснулась в шесть утра от того, что Хэри шептала в банку: «Сейчас, сейчас, госпожа председатель, уже несу муку».

— Капризная, требует еды по расписанию, и если ей не угодить, всё оседает, — сказала тогда Соми, зевая. — Председатель как она есть.

Хэри закрыла банку плотнее. В отеле, где она работала днём, закваску держать было негде, а в комнатке на крыше ночью опускалось до восьми градусов. Октябрь в Сеуле умел притворяться летом до обеда и зимой после полуночи.

Дверь звякнула. Хэри подняла глаза и сказала дежурное:

— Добро пожаловать.

Вошёл мужчина в тёмном пальто. Пальто было из тех, которые в обычных магазинах не висят: длинное, мягкое, с плечами, которые сидели на нём ровно, как у манекена в витрине на Чхондам-доне. Под пальто белела рубашка без галстука. Волосы растрепал ветер с реки, и мужчина не стал их поправлять. Он прошёл мимо стойки с чипсами, мимо холодильника с соджу, остановился у полки с треугольным кимбапом и долго, очень долго смотрел на неё.

Хэри знала этот взгляд. Так смотрели студенты перед сессией и таксисты в конце смены: когда выбор между тунцом с майонезом и острой свининой кажется последним решением в жизни, которое ещё можно принять правильно.

Он взял тунец. Подумал. Положил обратно. Взял свинину. Потом снова тунец, а свинину оставил в руке тоже. Подошёл к аппарату для рамёна, изучил его, как изучают незнакомый прибор в чужой лаборатории, и вернулся к кассе с двумя треугольниками и пачкой острой лапши.

— Четыре тысячи двести, — сказала Хэри.

Он полез во внутренний карман пальто. Потом в другой. Потом в карманы брюк. Лицо у него при этом не изменилось совсем, только пальцы стали двигаться медленнее, и Хэри поняла раньше, чем он сказал.

— Кошелёк, — произнёс он, глядя куда-то над её плечом. — Остался в машине. Машина уехала.

— Телефон?

— Сел.

Он сказал это так спокойно, что Хэри чуть не рассмеялась. Человек в пальто стоимостью в её трёхмесячную зарплату стоял ночью у кассы без денег и связи и объявлял об этом голосом диктора, который зачитывает курс валют.

— Можно оставить, — сказал он и положил кимбап и лапшу на стойку аккуратно, этикетками к ней. — Извините за беспокойство.

Он повернулся. Хэри посмотрела на его затылок, на руку, которая уже тянулась к двери, на пустую улицу за стеклом, где ветер гнал по асфальту чей-то стаканчик из-под кофе.

— Подождите.

Она пробила всё на свой номер. Четыре двести списались с карты, на которой до зарплаты оставалось двадцать шесть тысяч. Хэри мысленно вычла из них автобус, муку и пачку яиц и осталась при своих.

— Это не нужно, — сказал он.

— Это уже сделано. Аппарат там, в кране горячая вода, кнопка синяя. Если нажать красную, обольёт кипятком, не нажимайте красную.

Он посмотрел на неё. Глаза у него были тёмные и очень усталые. Так устают люди, которые не спят годами и уже перестали это замечать.

— Я верну, — сказал он.

— Хорошо, — ответила Хэри, хотя знала, что никто никогда не возвращает.

Он нажал синюю кнопку. Хэри видела в отражении витрины, как он стоит над бумажной миской, держа её двумя руками, и ждёт, пока вода дойдёт до черты. Он сделал это так сосредоточенно, что она отвернулась, чтобы не смутить его. Потом он вышел на улицу, к раскладным столикам у самой реки, и сел.

Через десять минут Хэри вышла выносить картон и увидела, что он так и не начал есть. Лапша разбухала в миске. Он смотрел на Ханган. Вода в два часа ночи была чёрная и гладкая, по ней тянулись длинные огни моста Сонсан, и где-то далеко по набережной ехал велосипедист с фонариком, такой маленький, что казалось, он едет по самой воде.

— Остынет, — сказала Хэри.

Он вздрогнул.

— Я не голоден.

— Тогда зачем покупали?

Он подумал над этим вопросом всерьёз.

— Здесь нужно что-то держать в руках. Иначе выглядишь как человек, который собирается прыгнуть.

Хэри села на соседний стул. Ветер забрался ей под форменный жилет, и она натянула рукава кофты на пальцы.

— Вы собираетесь?

— Нет. Я плохо плаваю.

Она засмеялась, коротко, против воли. Он чуть повернул голову, и уголок его рта дрогнул, но улыбкой это стать не успело.

Хэри полезла в карман жилета и достала бумажный свёрток.

— Вот. Раз уж вы всё равно не едите лапшу.

В свёртке лежала булочка. Круглая, с трещиной сверху, с ореховой корочкой. Хэри пекла её сегодня в четыре утра в отеле, из своей закваски и своей муки, в углу, отведённом под пробные изделия. Шеф До разрешал контрактным делать одно своё изделие в неделю, если они потом приберут. Эта булочка должна была стать её заявкой на конкурс новых позиций для кофейни в лобби. Хэри съела одну половину партии сама, вторую раздала уборщицам, а последнюю носила в кармане весь день и не могла решить, хорошая она или нет.

Он отломил кусок. Пожевал. Хэри смотрела на его лицо, как смотрела бы на экзаменатора.

— Ну?

— Хотите правду?

— Нет, — сказала Хэри. — Хочу, чтобы вы сказали, что это лучшее, что вы ели в жизни. Но давайте правду.

Он отломил ещё кусок и рассмотрел мякиш в свете фонаря.

— Корка хорошая. Внутри орехи, мёд, что-то кислое. Это закваска?

— Да.

— На вкус как извинение.

Хэри моргнула.

— Как что?

— Как будто тот, кто её пёк, извинялся. За то, что положил слишком мало мёда, потому что мёд дорогой. За то, что сделал кислее, чем хотел, потому что боялся, что будет приторно. Она вкусная. Но она всё время просит прощения.

Хэри открыла рот, чтобы возмутиться, и закрыла. Мёда действительно было мало. Мёд стоил двенадцать тысяч за банку, и она купила маленькую. Кислоты было много, потому что она испугалась, что шеф скажет «слишком сладко для лобби».

— Вы кондитер? — спросила она подозрительно.

— Нет. Я много ем в гостиницах.

— Командировки?

— Что-то вроде.

Он доел булочку до крошки. Потом, видимо, вспомнил о лапше, и съел и лапшу, быстро, не поднимая головы, как едят мальчишки после футбола. Потом поставил пустую миску на стол и подержал над ней ладони, над последним паром, как держат руки над костром. Пальцы у него были белые от холода. Хэри сидела рядом и смотрела на реку. Председатель Ким в сумке у неё на коленях грел ей живот.

— Почему вы работаете ночью? — спросил он, когда миска опустела.

— Днём я работаю днём.

— Это не ответ.

— Это ответ человека, который знает вас двадцать минут.

Он кивнул, принимая условия.

— Справедливо.

Над рекой медленно прошёл самолёт, мигая красным. Он проводил его взглядом.

— Я прихожу сюда, потому что в два часа ночи никто ничего от меня не ждёт, — сказал он вдруг. — Все спят. Нет звонков. Нет совещаний. Здесь меня никто не знает.

— Я вас тоже не знаю, — сказала Хэри.

— Это хорошо.

Он встал, аккуратно сложил пустую миску в обёртки от кимбапа, отнёс в урну, разделив по видам мусора, бумагу отдельно, пластик отдельно. Хэри смотрела на это с уважением: так тщательно ночные посетители не разделяли никогда.

— Спасибо, — сказал он. — Я верну четыре тысячи двести.

— Купите себе зарядку для телефона, — ответила Хэри.

Он ушёл вдоль реки к мосту. Пальто его стало чёрным пятном, потом пропало. Хэри вернулась за кассу и до шести утра пересчитывала сигареты.

* * *

В семь сорок она уже стояла в цехе на минус втором этаже отеля «Пэксан Сеул», в белом кителе, с волосами под сеткой, и пыталась не зевать на виду у Кан-сонбэ.

Кан-сонбэ была старшей кондитерской смены уже девять лет. Она различала контрактных и штатных по звуку шагов. Штатные шли уверенно, контрактные старались ступать тише.

— Юн Хэри, — сказала Кан-сонбэ, не оборачиваясь от темперирующей машины. — У тебя мука на брови.

Хэри вытерла бровь. Мука была на другой. Кан-сонбэ знала это и не поправила.

Цех жил своей жизнью, где не бывает дня и ночи. Гудели печи. Шипел сироп. Кто-то ругался шёпотом над разбитым меренговым кольцом. Пахло маслом, ванилью и тем горячим сахарным духом, от которого в первые недели работы у Хэри кружилась голова, а теперь она его не замечала.

— Все к столу, — сказал шеф До.

До Сыну был шеф-кондитером отеля четвёртый год. Ему было тридцать два, но в цеху он казался моложе всех: смеялся громко, ел крем прямо с лопатки и знал по именам детей уборщиц. Контрактных он называл «наши», и только поэтому Хэри до сих пор не сбежала.

— Через десять минут к нам спустится исполнительный директор, — сказал Сыну. — Новый. Вернее, старый, но новый для нас. Он вернулся из Сингапура и будет курировать всё, что связано с едой в отелях группы. Значит, нас.

По цеху прошёл шорох.

— Сын председателя, — шепнула Хэри на ухо младшая кондитерша Юна. — Говорят, он уволил весь отдел обслуживания в Сингапуре за одну неделю.

— Не весь, — сказал Сыну, который слышал всё. — Половину. И то по делу. Он мой друг, не бойтесь его. Бойтесь меня, если вы сейчас не уберёте со стола эти мятые салфетки.

Салфетки исчезли. Хэри поправила сетку на волосах, и в этот момент открылась дверь служебного лифта.

Первым вышел мужчина в сером костюме с планшетом, гладко выбритый, с таким выражением лица, будто его вырезали из бумаги. За ним вышел второй.

Хэри узнала пальто ещё до того, как увидела лицо. То же длинное тёмное пальто, только теперь застёгнутое на все пуговицы. Волосы уложены. Телефон, судя по всему, заряжен: секретарь с планшетом держал его в руке, и экран светился.

Мужчина прошёл вдоль стола, кивая. Сыну шёл рядом и что-то объяснял, и мужчина отвечал коротко, одним-двумя словами. Хэри стояла в самом конце, рядом с подносом пробных изделий, и смотрела в пол. Пол был кафельный, белый с серыми швами. Она насчитала тридцать два шва, когда чёрные ботинки остановились перед ней.

— Пэк Ихён, — сказал Сыну, — исполнительный директор. Ихён-а, это Юн Хэри, она у нас с весны. Делает лучший заварной крем в здании, только не говори ей, а то зазнается.

Хэри подняла глаза.

Он смотрел на неё без всякого выражения. Ни удивления, ни узнавания. Тёмные глаза, те же самые, и всё так же устали, только теперь вокруг них был яркий свет ламп, и усталость казалась строгостью.

— Юн Хэри, — повторил он, будто пробуя имя.

— Здравствуйте, директор, — сказала она. Голос прозвучал чуть выше, чем обычно.

Он перевёл взгляд на поднос. На подносе среди эклеров и мини-тартов лежали три её булочки, из новой партии, испечённой утром. Она положила в них вдвое больше мёда и уменьшила кислоту. Сама не знала, зачем. Наверное, из упрямства.

Он взял одну. Цех затих. Директор, который за неделю уволил половину отдела в Сингапуре, держал в руке её булочку, и Хэри видела, как Кан-сонбэ у темперирующей машины перестала делать вид, что работает.

Он отломил кусок. Пожевал. Помолчал.

— Мёда больше, — сказал он.

Сыну удивлённо поднял брови.

— Ты пробовал раньше?

— Нет, — сказал Пэк Ихён, не отводя глаз от Хэри. — Просто чувствуется. Она больше не извиняется.

В цеху его поняла одна Хэри. Уши у неё загорелись так, что она испугалась, как бы не задымилась сетка.

Он положил остаток булочки на салфетку, которую тут же подхватил секретарь, и повернулся к Сыну.

— Юбилей председателя через девять дней. Шестьдесят один год. Торт ещё не утверждён?

— Мы готовим три эскиза, — сказал Сыну. — Я, Кан-сонбэ и…

— Пусть четвёртый сделает Юн Хэри.

В цеху стало так тихо, что было слышно, как остывает карамель.

— Она контрактная, — сказала Кан-сонбэ ровным голосом. — Контрактные не делают изделий для семьи председателя.

— Теперь делают, — ответил он. — Эскиз к четвергу. Вкус к понедельнику.

Он сделал шаг к лифту, потом остановился и обернулся к Хэри. Посмотрел прямо, впервые за всё это время с чем-то похожим на живой интерес.

— И ещё, Юн Хэри.

— Да, директор.

— Если упадёт, я вас уволю.

Двери лифта закрылись за ним с тихим шелестом. Хэри стояла у подноса, держась за край стола, и чувствовала, как под кителем по спине медленно ползёт капля пота. Потом достала из кармана телефон. Там висело уведомление из банка: на её счёт поступило четыре тысячи двести вон. Отправитель не указан. В строке комментария стояло одно слово: «Зарядку купил».

* * *

Глава 2. Торт для председателя

— Камелии, — сказала Соми, глядя в эскиз. — Зимой? Ты уверена? Это же юбилей, а не похороны.

— Камелии цветут зимой на Чеджу, — ответила Хэри. — Когда всё остальное спит. Бабушка говорит, их любят за то, что они не опадают по лепестку, а падают целиком, всем цветком, ещё красивые.

— Вот я и говорю, похороны.

Они сидели на крыше, под гирляндой из лампочек, которую Соми выпросила у владельца дома в обмен на портрет его собаки. Внизу шумел Мангвон-дон: таксисты, доставщики на мопедах, студенты с пакетами из магазина. Над водяным баком висела простыня и хлопала на ветру, как парус. Хэри третий вечер подряд рисовала торт.

Торт получался простой. Три яруса, белая глазурь цвета рисовой бумаги, по боку тонкая линия чёрного шоколада, похожая на каменную стену Чеджу, и наверху камелии из сахарной мастики, красные, тяжёлые, с жёлтыми тычинками. Внутри бисквит с юдзу и белый шоколад, чуть-чуть соли.

— А что значит эта ленточка? — Соми ткнула карандашом в нижний ярус.

— Это узел. Бабушкин. Им привязывают сети, чтобы не развязались в шторм. Я им всегда завязываю коробки с тортами.

— Председателю шестьдесят один, у неё империя отелей, а ты ей рисуешь рыболовные сети.

— Я ей рисую то, что держит.

Соми посмотрела на неё поверх очков.

— Ты в него влюбилась, что ли?

— В кого?

— В директора, который вернул тебе четыре тысячи двести с комментарием.

Хэри положила карандаш.

— Он сказал, что уволит меня, если торт упадёт.

— Это и есть флирт у богатых, — уверенно сказала Соми. — Я читала. Я рисовала. У меня был вебтун, где наследник говорил героине «ты уволена» в каждой серии, и у него было двести тысяч подписчиков.

— У наследника?

— У вебтуна!

Председатель Ким в банке на столе вздохнул большим пузырём. Обе посмотрели на него и замолчали. В последние дни Хэри замечала, что начинает воспринимать закваску как третью соседку.

* * *

В понедельник торт пробовали в малом зале на втором этаже. Четыре торта стояли на белой скатерти в ряд, и рядом с каждым табличка с фамилией. Табличку Хэри кто-то напечатал с ошибкой: «Юн Хэли». Она не стала поправлять.

Сыну подмигнул ей из-за своего торта. У него был шоколадный купол с золотой пыльцой, очень красивый, очень дорогой, ровно такой, какой ждут на юбилее председателя. У Кан-сонбэ была классика с ягодами. Третий торт, от су-шефа, напоминал скульптуру.

Пэк Ихён пробовал молча. От каждого по маленькому кусочку, вилкой, запивая водой. Секретарь Ли стоял за его плечом и записывал что-то в планшет, хотя директор ничего не говорил. Хэри потом узнала, что секретарь Ли записывал выражение лица.

Её торт он пробовал последним. Долго смотрел на разрез: белое, жёлтое, тонкая прослойка горького шоколада.

— Юдзу, — сказал он.

— С Чеджу, — ответила Хэри и сразу пожалела, что открыла рот.

— Почему Чеджу?

— У меня там бабушка.

Он поднял глаза на неё, и на одну секунду в нём что-то сдвинулось, как сдвигается вода в стакане, если тронуть стол. Потом всё стало прежним.

— Не извиняется, — сказал он, — и не хвастается. Подходит.

Шеф До засмеялся и хлопнул её по плечу так, что у неё лязгнули зубы. Кан-сонбэ молча забрала свою табличку. Су-шеф спросил, можно ли доесть скульптуру.

* * *

Девять дней Хэри почти не спала. Ночные смены в магазине она поменяла с напарником, обещав ему за это все выходные в ноябре. Сахарные камелии она лепила по вечерам в углу цеха, и Сыну оставался с ней, хотя его смена кончалась в шесть.

— Иди домой, шеф, — говорила она.

— Не могу. Если торт упадёт, Ихён уволит тебя, а потом меня, за то, что я тебя не уберёг. Я его знаю с девяти лет. Он обещает только то, что сделает.

— С девяти лет?

— Мой отец возил их семью. — Сыну взял мастихин и поправил ей лепесток, который никак не хотел изгибаться. — Мы росли в одном дворе, только я в домике для водителя. Он делился со мной всем. Шоколадками из Швейцарии. Книгами. Однажды отдал мне свои новые кроссовки, потому что у меня порвались, а потом сказал матери, что потерял. Ему за это попало.

Хэри смотрела, как его большие пальцы аккуратно делают лепестку изгиб.

— Он был весёлый?

Сыну помолчал.

— Был. До одного лета.

Он не сказал, что случилось летом, а она не спросила. Сыну положил готовую камелию на сушилку к остальным. Их было уже двадцать три. Каждая весила, как настоящая, и пахла ванилью.

* * *

Юбилей председателя Хван Ынсук был в субботу, в большом бальном зале на тридцать восьмом этаже. Гости начали съезжаться в шесть. Хэри видела их только на мониторе в служебном коридоре: женщины в ханбоках современного кроя и в вечерних платьях, мужчины в смокингах, депутаты, которых она узнавала по новостям, актриса из дорамы, которую Соми смотрела всё лето.

Председатель стояла у входа и встречала гостей. Невысокая, прямая, в серо-жемчужном ханбоке, с гладким пучком седых волос. Она никому не улыбалась широко. Она кивала, и от её кивка люди почему-то кланялись ниже.

— Не смотри на неё так, — шепнул Сыну. — Она чувствует взгляды через камеры.

— Я просто смотрю.

— Я тоже просто смотрел, когда мне было десять. Потом три месяца не мог есть шпинат.

— Почему шпинат?

— Она смотрела на меня, когда я его ел. Иди проверь глазурь.

Торт стоял на тележке в холодной комнате. Три яруса. Двадцать три камелии. Хэри обошла его кругом, проверила, не поплыла ли где-нибудь глазурь, не сдвинулся ли верхний ярус. Узел на нижней ленте лежал ровно, как положено. Она дотронулась до него пальцем, как делала бабушка с сетями перед выходом в море.

Телефон в кармане завибрировал. Хэри отошла к стене. Звонили из дома ухода в Ыйджонбу.

— Хэри-сси? Ваш отец сегодня очень беспокоен. Он всё спрашивает, где вы. Говорит, что вы на работе и что вам нужно отнести зонтик. Мы его успокоили, он сейчас в комнате отдыха.

— Он поел?

— Половину. Он говорит, что рис здесь хуже, чем у его жены.

Хэри закрыла глаза. Её мама умерла двенадцать лет назад. Рис у мамы действительно был лучше.

— Скажите ему, что я приеду в понедельник. Скажите, что зонтик у меня есть.

— Обязательно.

Она убрала телефон, постояла, прижавшись спиной к холодной плитке, и пошла обратно в холодную комнату.

В девять часов десять минут официанты выкатили торт.

Хэри шла сбоку от тележки, Сыну с другой стороны. План был простой: служебный коридор, поворот, лифт до тридцать восьмого, ещё один коридор, двери бального зала, свет гаснет, свечи, гости поют, председатель задувает свечу, свет загорается, все аплодируют. Хэри стоит у стены и не дышит.

Они дошли до поворота у служебного выхода в лобби, когда двери распахнулись, и в коридор, отодвинув охранника, вошёл пожилой мужчина в коричневой куртке.

Хэри узнала куртку раньше, чем лицо. Куртку она покупала сама три зимы назад на рынке Тондэмун, за тридцать девять тысяч, и отец потом говорил всем, что это итальянская.

— Мёнок-а, — сказал отец радостно, глядя прямо на неё. — Вот ты где. Я тебе зонтик принёс. Там дождь.

В руке у него был сложенный синий зонт. На волосах капли.

— Папа, — сказала Хэри. Голос у неё вышел тихий и чужой.

Охранник уже шёл к отцу. Отец не видел охранника, он видел только её, и пошёл ей навстречу, широко, как идут к родным на вокзале, раскинув руки. Под ноги ему попалось колесо тележки.

Хэри видела всё очень подробно. Как отец спотыкается и хватается за край тележки. Как тележка дёргается в сторону. Как Сыну бросается удержать её и держит, но верхний ярус, самый маленький, тот, на котором были все двадцать три камелии, медленно, с достоинством, съезжает по белой глазури и падает на ковровую дорожку. Камелии раскатились по красному ковру. Одна докатилась до ботинок охранника и легла там на бок.

Отец сидел на полу и держал Хэри за руку.

— Ничего, Мёнок-а, — сказал он. — Ничего. Новое испечёшь.

Хэри опустилась на колени рядом с ним. Потом её больше всего удивило, что она не заплакала. Руки у неё стали ледяными, и она не могла понять, чьи пальцы холоднее, её или его.

Двери в конце коридора открылись. Из бального зала вышли люди. Впереди шла председатель Хван Ынсук, за ней мужчины в смокингах, а за ними, чуть сбоку, Пэк Ихён.

Председатель остановилась в двух шагах от упавших камелий. Посмотрела на ковёр. На торт. На Хэри, стоящую на коленях. На старика в коричневой куртке.

Она ничего не сказала. Председатель вообще редко говорила. За неё сказала Кан-сонбэ, которая появилась откуда-то сзади, бледная, с салфеткой в руках:

— Прошу прощения, председатель. Это наш контрактный работник. Она будет немедленно отстранена.

Хэри поднимала отца с пола. Он оказался очень тяжёлым, хотя за последний год сильно похудел. Охранник подхватил его с другой стороны. Отец послушно встал, отряхнул куртку и огляделся с вежливым интересом гостя, который пришёл на чужой праздник.

Его взгляд упал на Пэк Ихёна.

Отец смотрел долго. Хэри видела, как в его глазах проходит что-то похожее на рябь по воде, и как вода снова становится чистой. Потом отец улыбнулся. Это была его старая улыбка, ещё с Чеджу, с лодки, с тех лет, когда он катал туристов вокруг скалы Сонсан и рассказывал им, что на дне живёт морской дракон, который любит мандарины.

— Мальчик, — сказал отец ласково, обращаясь к директору, — а где твой жёлтый дождевик? Дождь же идёт. Простудишься.

В коридоре стало тихо.

Хэри смотрела на Пэк Ихёна и видела, как с его лица уходит цвет. Ушёл он сразу, как гаснет лампа, когда дёргают шнур. Рука его, державшая бокал с водой, застыла на полпути, и вода в бокале мелко задрожала. Он не двигался. Он, кажется, не дышал.

Председатель Хван повернула голову и посмотрела на сына. Потом снова на старика. Лицо её не изменилось. Только пальцы, сложенные на поясе ханбока, сжались плотнее.

— Уведите, — сказала она охраннику негромко. — Аккуратно. Это пожилой человек.

И пошла обратно в зал. Гости пошли за ней. Через минуту из-за дверей донёсся голос ведущего, который обещал, что торт будет через несколько минут, и смех, и музыка.

Пэк Ихён стоял в коридоре один. Бокал у него в руке перестал дрожать. Он посмотрел на Хэри так, будто видел её впервые, и в то же время так, будто знал её очень давно и забыл, откуда. Потом развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Секретарь Ли догнал его у лифта.

Сыну, бледный, уже командовал официантами: нижние два яруса целы, верх соберём из запасных камелий, у Кан-сонбэ есть ягоды, свечи поставим в центр, никто не заметит. Он оглянулся на Хэри.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди с отцом. Я всё сделаю.

* * *

Домой, на крышу в Мангвоне, она вернулась в третьем часу ночи. Отца отвезли в Ыйджонбу на такси, она ехала с ним и держала его за руку всю дорогу, а он рассказывал таксисту про морского дракона. Медсестра в доме ухода не спала и плакала: отец ушёл через пожарный выход, когда меняли смену, и сел на автобус, и никто не понял, как он вообще нашёл отель. Хэри знала как. На холодильнике в его комнате висела её фотография в белом кителе на фоне вывески «Пэксан Сеул».

В девять утра, ещё до того, как она проснулась, ей пришло письмо из отдела кадров. Контракт с Юн Хэри расторгнут с сегодняшнего дня. Расчёт будет перечислен в течение четырнадцати дней. Пропуск сдать на посту охраны.

Соми прочитала письмо через её плечо и обняла её сзади, молча, положив подбородок ей на макушку. Хэри погладила её по руке.

— Я сделаю тебе рамён, — сказала Соми. — С сыром. С двумя кусками сыра.

— Давай.

Председатель Ким сидел в банке плоский и серый, его не кормили со вчерашнего утра. Хэри достала муку и стала кормить. Ложка. Вода. Ложка. Она размешивала и думала о том, что мука кончится через две недели, расчёт придёт через четырнадцать дней, а в ночном магазине платят десять тысяч триста двадцать в час.

Телефон на столе вспыхнул. Сообщение было от номера, который она давно занесла под именем «Не брать».

«Хэри-сси, доброе утро. Это дядя Чо. Напоминаю: в пятницу срок. Сто сорок миллионов. Если не получится, мы обсудим квартиру вашей бабушки на Чеджу, как договаривались. Хорошего дня».

Хэри положила телефон экраном вниз. Соми у плитки уронила крышку от кастрюли и выругалась.

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый, городской, с кодом центра Сеула.

— Юн Хэри-сси? — Голос мужской, ровный, вежливый, с тем выражением, с каким разговаривают роботы на вокзале. — Вас беспокоит Ли Чансок, секретарь исполнительного директора Пэк Ихёна. Директор хотел бы встретиться с вами сегодня вечером. У него есть для вас предложение о работе.

— Меня уволили, — сказала Хэри.

— Директору это известно, — ответил секретарь Ли. — Поэтому предложение и поступает сегодня.

* * *