Kitabı oxu: «Им было 23»

Пролог

Данил толкает подъездную дверь и выходит под дождь. На крыльце задерживается, будто забыл что-то наверху. Дверь за спиной медленно возвращается на место, потом хлопает — доводчик давно сломан.

Он спускается во двор. Над дорожкой горит жёлтый фонарь, у бордюра собралась вода. Данил наступает в неё, чувствует холод через кроссовок и только тогда замечает, куда идёт. Домой нужно в другую сторону.

Он останавливается. Расстёгивает бомбер, тянет ворот футболки. В груди тесно, вдох всё время обрывается, сколько ни пытайся набрать воздуха. На тренировках бывало, что после удара не мог разогнуться, но сейчас никто его не бил.

Из подъезда никто не выходит. Он успевает дважды посмотреть на дверь, прежде чем заставляет себя отвернуться.

Майя осталась там.

Данил прикладывает ладонь к груди, растирает через футболку. Наверное, надо сесть. У подъезда есть скамейка, но возвращаться к ней он не хочет: если Майя всё-таки выйдет, увидит его таким. Придётся поднять голову, что-нибудь ответить.

Он идёт к арке. Дождь уже промочил волосы, вода забирается за воротник. Бомбер липнет к плечам. В арке сухо только посередине; Данил проходит глубже и опирается рукой о кирпичную стену. Стоит, наклонившись, пока не начинает ныть запястье.

Перед глазами всё ещё балкон. Люди с бокалами, музыка из комнаты. Кто-то смеётся совсем рядом, а он смотрит на Майю и не может отвести взгляд.

Что она сказала потом?

Данил пытается вспомнить. Он видел, что она говорит, но в голове осталось только собственное: уйти отсюда, скорее.

Он достаёт телефон. Со второго раза попадает в переписку, вытирает мокрый экран рукавом. Вверху её имя. Ниже — сообщения, которые ещё несколько часов назад можно было читать спокойно.

«Зач».

Данил стирает буквы. Набирает «Пого», и телефон сразу предлагает: «Поговорим».

Он долго смотрит на это слово.

Можно вернуться. Он ещё недалеко ушёл. Подняться, позвать её, спросить нормально, без крика. Вот только придётся снова открыть ту дверь и увидеть всех, кто остался в квартире. И того человека тоже.

Данил стирает набранное.

Вспоминается Майя на кухне, летом. Она сидит возле открытого окна, смеётся, убирает волосы с лица. Он тогда что-то рассказывал ей, какую-то ерунду, и она всё перебивала вопросами. Он сердился, что не даёт закончить, хотя самому нравилось её смешить.

От этого воспоминания становится хуже. Данил гасит экран и засовывает телефон в карман.

— Почему я такой…

Он произносит это сквозь зубы, недоговаривает. Какой — такой? Что он вообще хочет от себя сейчас? Пойти обратно? Сделать вид, что ничего не было?

В животе громко урчит. Данил вспоминает, что собирался поесть у них, но так и не успел. На секунду ему становится стыдно даже за этот голод, будто сейчас нельзя думать о еде. Потом снова перехватывает дыхание, и всё остальное отступает.

Он выпрямляется, расстёгнутый бомбер цепляется за кирпич. Данил дёргает ткань, прижимает затылок к стене. Лишь бы удалось вдохнуть. Не нужно глубоко, пусть хоть как-нибудь.

За аркой проезжает машина. Он следит за ней, пока не гаснут красные огни, и замечает, что воздух понемногу проходит. Грудь ещё болит. Руки трясутся, особенно когда он пытается застегнуть молнию.

Данил оставляет её в покое. Стоит ещё немного, затем отходит от стены. До дома можно дойти пешком, там недалеко. Если станет хуже, сядет где-нибудь по дороге.

Им обоим было двадцать три.

Глава 1. Ночной дождь

Металлический звук закрывающейся двери сзади глухо бьёт по ушам. Это тяжёлая стальная дверь советской постройки с просевшей пружиной. Её удар не гаснет на улице — он отдаётся прямо в груди, под рёбрами. Данил вылезает из подъезда на мокрый асфальт и останавливается как вкопанный.

Ночь. Идёт мелкий холодный дождь, который моментально впитывается в ткань его бомбера, делает её тяжёлой и тёмной. Единственный жёлтый фонарь во дворе качается на растяжке между домами и отражается в лужах, похожих на разлитую мазутную плёнку. По краям тротуара стоят мокрые панельные пятиэтажки. В большинстве окон уже давно темно.

Данил стоит и не может сделать шаг. Его тело остановилось раньше, чем голова успела до конца понять и переварить то, что только что произошло там, на верхнем этаже. В горле застрял сухой воздух, внутри осталась только тяжёлая пустота. Капли дождя падают на лицо, стекают по лбу, попадают в глаза и затекают на губы. Он не моргает и не вытирает их. Пар изо рта вырывается короткими рваными толчками.

В голове крутится одна и та же мизансцена.

Минуту назад он поднялся по ступеням, открыл дверь и вышел на этот длинный открытый балкон, объединяющий квартиры на этаже. Вечеринка выплеснулась из тесной квартиры прямо сюда: дым от сигарет, громкие голоса, снизу доносится гул машин. В самом центре балкона стояла Майя. На ней было чёрное простое платье, длинные каштановые волосы растрепались от ветра.

Но рядом с ней стоял Вадим. Вадим нависал над ней, почти прижав к заграждению, и пытался взять за подбородок, тянулся поцеловать. Майя упиралась ладонями ему в грудь, отталкивала его и с раздражением говорила прямо в лицо: «Отодвинься, я кому сказала! У меня есть парень!».

Но Данил не услышал этих слов сквозь пьяное оранье компании и грохот музыки из динамиков. Он увидел только сам силуэт, чужие руки на её талии и то, как близко они стоят.

Когда Данил шагнул на балкон, Майя резко повернула голову. Их взгляды пересеклись на одну секунду. В её глазах мелькнул испуг, она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но Данил уже развернулся. Он не стал подходить, не стал разбираться, искать виноватых или бить Вадиму морду. Он просто шагнул обратно к лестнице.

Янтарь. Одна секунда из прошлого. Её смех. Окно на кухне открыто настежь, летний тёплый ветер путает её волосы. Она смотрит на него через плечо, на её носу видны мелкие веснушки, и она улыбается самой чистой улыбкой.

Снова серый дождь. Снова мокрый холодный асфальт.

Данил заставляет себя сделать первый шаг. Ноги ощущаются как чужие, они налились тяжестью, но он ускоряет ход, буквально сбегая с этого двора. Ступни мгновенно промокают в первой же глубокой луже, холодная вода затекает в кроссовки, но ему всё равно. Ему нужно просто двигаться вперёд, прочь от этого балкона.

Рука сама кладётся на грудь с левой стороны и давит через мокрую ткань бомбера. Пальцы впиваются в одежду до хруста суставов. Ему действительно физически больно. Грудь передавило так, словно на рёбра положили тяжёлый бетонный блок. Он дышит ртом, жадно и отрывисто.

Данил сворачивает в тёмный арочный проём между хрущёвками. Здесь нет окон, никто не может его видеть. Он прижимает затылок к холодным, влажным кирпичам.

Достаёт из кармана телефон. Голубое свечение экрана режет глаза в темноте арки. Он открывает мессенджер. Пальцы дрожат. Он начинает набирать «Май». Стирает. Набирает «Зачем». Стирает снова. Пальцы путаются на сенсорной клавиатуре. Он злится на свои руки, потому что понимает: писать нечего и некому.

Данил нажимает кнопку блокировки. Свет гаснет.

— Почему так? — тихо спрашивает он в пустой арочный проём.

Ответа нет.

Никаких красивых речей из фильмов. Всё, что у него есть прямо сейчас, — это промокшая насквозь одежда, холодеющие пальцы и сырая кирпичная стена за спиной.

Данил отлепляет затылок от кирпичей и выходит из арки. Дождь усиливается, капли стучат по капотам припаркованных машин. Навстречу не попадается ни одного человека, только изредка по главной улице проезжает одинокое такси, разрезая фарами мокрую темноту. Он идёт на автомате к своему спальному району, где все дворы похожи один на другой.

Вот и его дом. Панельная пятиэтажка с обшарпанным фасадом. Данил подходит к подъезду, дёргает на себя тяжёлую металлическую дверь и шагает внутрь.

В подъезде пахнет сыростью, старой побелкой и кошачьим кормом. Под потолком на первом этаже горит тусклая лампочка, затянутая пыльной паутиной. Зелёная краска на стенах облупилась и пошла пузырями.

Данил делает три шага по бетонным ступеням, но ноги подкашиваются. Он просто валится спиной на зелёную стену и медленно сползает по ней вниз. Спина скользит по шершавому бетону, бомбер оставляет на побелке мокрый след. Данил садится прямо на грязный, холодный пол у основания лестницы.

Он подтягивает колени к груди, обнимает их руками и опускает голову.

Пальцы лезут в карман куртки и нащупывают пачку сигарет. Пачка мятая, намокшая по краям. Данил достаёт одну, зажимает в губах и вытаскивает старую металлическую зажигалку. Колёсико прокручивается с сухим треском, высекая искры. Только с четвёртой попытки появляется язычок жёлтого пламени.

Данил затягивается. Горький дешёвый дым обжигает горло, но этот ожог перебивает тупую боль в груди. Он сидит, опираясь затылком о холодный бетон, и смотрит, как серый дым медленно поднимается к тусклой лампочке.

Слёзы выходят сами. Без всхлипов и рыданий. Они просто текут из глаз — горячие дорожки, которые смешиваются с дождевыми каплями на щеках. Он не издаёт ни единого звука, просто сидит с зажжённой сигаретой в руке и смотрит в одну точку.

Через пару минут находит злость. Злость на себя, на свою слабость, на то, что он сидит здесь на полу. Данил поднимает руку и жёстко вытирает правый глаз тыльной стороной ладони. Побелевшие костяшки врезаются в скулу. Потом так же жёстко вытирает левый глаз. Кулак сжимается с такой силой, что хрустят суставы. Он смотрит на свою мокрую ладонь и снова сжимает её в кулак.

Снаружи слышен шум дождя, а где-то на верхних этажах из трубы ритмично капает вода: кап, кап, кап. За закрытыми дверями квартир работает телевизор — там идёт чужая, нормальная жизнь. Людям за этими дверями всё равно, что происходит здесь, на бетонном полу.

Сигарета догорает сама по себе, огонёк подбирается к фильтру и начинает обжигать пальцы, но Данил даже не вздрагивает. Он смотрит прямо перед собой — на зелёную облупленную стену напротив.

— Ладно, — тихо произносит он в пустую темноту подъезда. Голос получается хриплым и сухим.

Обоим героям на тот момент было по двадцать три года.

Глава 2. Рука на перилах

Данил сидит у подножия лестницы в подъезде. Последнее слово ещё звучит у него в ушах: «Ладно».

Он гасит окурок о край ступени, опускает руки и упирается ладонями в мокрую ступеньку. Пальцы соскальзывают по грязи, но он встаёт. Колени хрустят, ноги дрожат. Джинсы спадают с бёдер, потому что за последние месяцы он сильно похудел.

Данил делает первый шаг и берётся за перила. Коричневая краска на них облупилась. Он сжимает металл так сильно, что костяшки пальцев белеют.

Он поднимается выше. Подошвы кроссовок чавкают по мокрому бетону. На втором этаже пахнет жареной картошкой. Из-за двери слышно, как работает телевизор.

На третьем этаже Данил останавливается перевести дыхание. Он опирается плечом о зелёную стену. Пар изо рта идёт клубами. Он смотрит на свои мокрые пальцы со ссадиной на костяшке.

На четвёртом этаже лампочка перегорела. Данил идёт в темноте, держась за перила.

На пятом этаже он подходит к своей двери. Долго достаёт ключи из кармана бомбера. Пальцы не слушаются и путаются. Он вставляет ключ в замок и поворачивает его со второго раза.

В квартире темно. Данил не включает свет и не разувается. Он проходит в комнату и падает на диван лицом вниз.

Бомбер пахнет дождём и сигаретами. За окном стучат капли по жестяному отливу. Данил закрывает глаза и вспоминает июнь, открытое окно на кухне и Майю. Он утыкается лицом в подушку и стискивает зубы.

Утром за окном серый туман. Данил открывает глаза. Сухость в горле режет, в голове гудит боль. Он садится на край дивана и подтягивает спадающие штаны. На костяшке правой руки ссадина подсохла.

«Ладно», — говорит он в пустую комнату.

За окном грохочут трамваи и дворник скребёт асфальт. Данил идёт в ванную и умывается холодной водой. В зеркале у него синяки под глазами и белеет шрам над левой бровью.

Данил скидывает мокрый бомбер, снимает джинсы и кроссовки, надевает старое серое худи с вытянутым капюшоном и потёртые спортивные штаны. Снова натягивает подсохшие кроссовки. Берёт спортивную сумку и выходит на улицу.

Воздух на улице ледяной и сырой. Дождь прекратился, но асфальт всё ещё блестит. Изо рта вырываются густые клубы пара.

Данил идёт быстро. Голова опущена. Навстречу попадаются редкие прохожие, но он не смотрит им в лица. Он огибает спальный квартал, сворачивает за углом промтоварного магазина и проходит во двор хрущёвок, где находится неприметный спуск в подвал.

Это подвальный боксёрский зал. Простая металлическая дверь с облупившейся синей краской. Данил толкает дверь и спускается по бетонным ступеням вниз.

В небольшом углу комнаты дядя Витя наливает кипяток из потускневшего электрического чайника в кружку старомодного вида. Данил не здоровается; вместо этого он подходит к деревянной скамейке у стены, ставит сумку и перешнуровывает кроссовки.

Дядя Витя пьёт чай и пристально смотрит на Захарова; он замечает, что щёки Захарова впалые, плечи опущены, глаза пустые, а на правой руке ссадина на костяшке пальца.

Хриплым голосом тренер спрашивает: «Захаров, ты сбежал из морга или тебя сбил поезд?»

Данил не поднимает глаз; он завязывает узел, достаёт из спортивной сумки эластичные боксёрские бинты. Он тихо говорит: «Всё в порядке».

Дядя Витя встаёт из-за стола и направляется к рингу. «Выглядишь как труп. Ты пришёл тренироваться или просто чтобы чем-нибудь удариться головой?» — спрашивает он.

Данил начинает перевязывать правую руку бинтом. Бинт обхватывает его костяшки пальцев и закрывает ссадину. Данил затягивает бинт слишком туго. «Дядя Витя, я не хочу об этом говорить; просто дай мне потренироваться».

Закончив бинтовать обе руки, он надевает снарядные перчатки и подходит к тяжёлой кожаной груше. Данил бьёт по ней: левый джеб, потом правый прямой. В локте отдаётся боль, но он продолжает наносить удары: двойка, тройка, шаг в сторону. Он бьёт всё быстрее и сильнее, пока дыхание не сбивается. Пот каплет на резиновый пол, цепь над грушей скрипит.

Данил бьёт до тех пор, пока руки не опускаются от усталости. Он упирается лбом в грушу и тяжело дышит.

Дядя Витя смотрит на него и тихо спрашивает: «Всё?»

Данил отвечает: «Всё. На сегодня всё».