Kitabı oxu: «Бог, который возненавидел мир»

Бог, который возненавидел мир

Данила Дунаев

Содержание

Пролог. Протокол отсутствующего бога

Часть I. Человек

Глава 1. В одиннадцать секунд

Глава 2. Один снаряд

Глава 3. Девочка без документов

Глава 4. Антоновка

Глава 5. Два карандаша

Глава 6. Верхние Сосны

Часть II. Спаситель

Глава 7. Чужие аплодисменты

Глава 8. Буквы на дереве

Глава 9. На коленях

Глава 10. Жёлтый утёнок

Глава 11. Миша и урок послушания

Глава 12. Право отказаться и перемирие

Глава 13. Полевые свидетели и кабинет

Глава 14. Лера, исчезнувшие, Савелий

Часть III. Судья

Глава 15. Опыт с безошибочным миром

Глава 16. Необходимая жестокость

Глава 17. Политический кризис и письмо Леры

Глава 18. Наблюдатель и доктрина общего врага

Глава 19. Тревога и коалиция

Глава 20. Лера, Ника и отсчёт

Глава 21. Восьмая подпись и Гранск

Глава 22. Лера и четырнадцатый день

Часть IV. Чудовище

Глава 23. Разломы памяти и гуманитарная цена

Глава 24. Наблюдатель и согласие

Глава 25. Новая география и семья

Глава 26. Кнопка

Глава 27. Он такой

Глава 28. Вина и последствия

Глава 29. Миша и операция «Предел»

Глава 30. Сын не заложник

Глава 31. Карта угрозы и дом Ольги

Глава 32. Последний автобус

Часть V. Бог

Глава 33. Отец, ультиматум и руины

Глава 34. Эвакуация двух столиц

Глава 35. Два берега и помощь

Глава 36. Миша и противоречивые свидетельства

Глава 37. Архив против всемогущества

Глава 38. Пятый день рождения и новая ночь

Глава 39. Новый материк

Глава 40. Память и созданные города

Глава 41. Последний ультиматум

Глава 42. Списки и решение Совета

Часть VI. Человек без мира

Глава 43. Красный кубик

Глава 44. Последняя тишина

Глава 45. Последнее решение

Глава 46. Суд без подсудимого

Эпилог. Человек, которого больше не ждали

Пролог. Протокол отсутствующего бога

Мальчик на записи просил отца приехать домой.

— Пап, ты же обещал. Сегодня точно?

Женщина за столом потянулась к кнопке паузы, но председатель комиссии остановил её. Детский голос прозвучал ещё раз — не потому, что ребёнок повторил вопрос, а потому, что запись заела на последней секунде.

— Сегодня точно? Сегодня точно?

Техник выключил звук. В комнате стало слышно, как за стеной передвигают стулья. Через час в этом здании начнут давать показания люди, пережившие исчезновение целых городов. А пока семь членов комиссии сидели перед старым семейным сообщением, которое никто из них не решался назвать доказательством.

На экране оставался кадр: край кухонного стола, раскрытая коробка с детским конструктором и рука женщины, поправляющей телефон. В кадр не попадали ни мальчик, ни его отец. Секретарь комиссии записала время, дату и происхождение файла. Потом, нарушив собственный порядок, спросила:

— Зачем нам это показывают?

Свидетель, которого в протоколе обозначили буквой «С», не ответил сразу. Он сидел в застёгнутом пальто. На его манжете засохло светлое пятно — то ли краска, то ли пыль. Прежде чем заговорить, он попросил воды, но к стакану так и не прикоснулся.

— Потому что вы всё время спрашиваете, в какой день он решил стать богом. Такого дня не было.

Председатель закрыл папку с вопросами.

— Мы расследуем конкретные действия Артёма Веденина. Приказы, перемещения населения, исчезновение Ольвии, события в Сальме и Вальдене. Нам нужны факты.

— Тогда начните с того, что он умел опаздывать домой, — сказал свидетель. — Это тоже факт.

Председатель помолчал. На стене за его спиной висела карта мира, напечатанная уже после появления нового материка. Картографы ещё спорили о названиях трёх городов, возникших там за одну ночь. На старых картах этого берега не было вовсе.

— Вы хотите, чтобы комиссия ему сочувствовала?

— Нет. Я хочу, чтобы вы не объясняли всё задним числом. Когда он впервые помог человеку, никто не увидел в этом угрозы. Когда заставил других поступить правильно, многие благодарили его. Потом стало трудно отличить помощь от приказа. А однажды отличать стало некому.

Секретарь перелистнула лист с перечнем погибших. Список не помещался в папку: за каждой подтверждённой фамилией следовали десятки тех, чьё исчезновение ещё пытались установить. Она задержала палец на пустой графе «место захоронения» и перевернула страницу.

— Вы были рядом, когда погибла его жена?

Свидетель посмотрел на выключенный экран.

— Нет. И не стану рассказывать вам, будто знаю, что она сказала в последние секунды. Слишком многие уже придумали за неё слова.

— Но вы знаете, что произошло после?

— Знаю. Он создал другую женщину, наделил её памятью Леры и ждал, что она останется с ним. Она ушла. Впервые за долгое время он получил ответ, который не мог исправить, не уничтожив сам смысл ответа.

Председатель сделал пометку. Секретарь не писала: она смотрела на неподвижный кадр с кухонным столом.

— А мальчик? — спросила она. — Миша жив?

— Да.

— Он общается с отцом?

— Нет.

За дверью кто-то уронил металлический поднос. Все, кроме свидетеля, вздрогнули. Председатель велел продолжать запись заседания. Техник проверил микрофоны, и красный огонёк загорелся снова.

— Последний вопрос, — сказал председатель. — Почему Веденин согласился на это расследование, если мы не можем заставить его явиться и не можем исполнить приговор?

Свидетель наконец взял стакан. Вода дрогнула у края, но он не сделал ни глотка.

— Он не соглашался. Вы просто начали задавать вопросы, не дожидаясь его разрешения.

Председатель посмотрел на пустое кресло у дальнего края стола. Его поставили по требованию службы протокола: место для человека, которого комиссия собиралась судить, хотя никто не знал, способен ли суд хоть что-нибудь изменить.

— Тогда зачем вы пришли?

Свидетель поставил стакан на стол.

— Чтобы вы не перепутали его молчание с ответом.

Часть I. Человек

Глава 1. В одиннадцать секунд

Артём Веденин не любил слово «герой». На работе им обычно называли человека, который за ночь исправил чужую ошибку, а утром получил благодарность вместо выходного. Артём предпочитал, когда ошибки исправляли вовремя. С собственными у него выходило хуже: он мог часами чинить чужую работу, но откладывал разговор, после которого человек вправе был на него рассердиться.

В тот вечер Артём вернулся домой с пакетом мандаринов, опоздав к ужину на сорок минут. Миша сидел на полу прихожей в одном носке и пытался вставить пластмассовое колесо в игрушечный автобус. Артём опустился рядом, не снимая пальто. Колесо не держалось: ось треснула, и автобус всякий раз оседал набок.

— Пап, колесо убегает! — Миша подкатил ему автобус.

Артём сходил за коробкой с инструментами. Лера из кухни сказала, что ужин остынет. Он ответил, что сейчас, и высыпал на газету отвёртки, обрезки проводов и пакетик с винтами, оставшийся после сборки шкафа.

— А вот это подойдёт? — Миша протянул ему крышку от фломастера.

— Великовата. Давай поищем что-нибудь потоньше.

Миша принялся перебирать детали. Каждую вторую он предлагал отцу, а третью пытался вставить сам. Артём ловил себя на желании забрать автобус и закончить без помощника. Вместо этого придерживал корпус, пока сын примерял очередную трубочку.

— Ужин на плите, — напомнила Лера. Она появилась в прихожей с кухонным полотенцем в руке, посмотрела на газету и покачала головой. — Только винты потом соберите. Я босиком хожу.

Артём кивнул, хотя уже успел уронить один под обувницу. Ещё минут двадцать они подрезали трубочку, укрепляли ось и проверяли, не отвалится ли мелкая деталь. Когда автобус наконец поехал, Миша не обнял отца и не сказал ничего торжественного. Просто покатил машинку через порог и объявил, что водитель едет за хлебом.

— Ты хоть пальто сними, мастер. С директором бы так спорил, как с этой осью, — сказала Лера.

Артём улыбнулся, но ответить не нашёлся. Утром директор велел ему «поговорить по-человечески» с сотрудником склада. Артём весь день откладывал разговор: сначала из-за совещания, потом из-за срочной накладной, а под вечер Сергей уже ушёл. Он представил, как тот завтра придёт на смену, отметится на проходной, откроет склад, не зная, что его место решили сократить.

— Что? — спросила Лера, заметив его лицо.

— На работе ерунда.

— Опять ерунда, про которую нельзя рассказать?

Он пожал плечами. Лера не стала расспрашивать при Мише. Подобрала с пола винт и положила на газету рядом с инструментами.

Ночью он написал тому человеку сообщение. Стер. Написал снова: «Завтра зайдите ко мне. Не подписывайте ничего до нашего разговора». Отправил и долго смотрел на две серые галочки.

Артём перевернул телефон, потом снова взял его в руки. Сообщение можно было удалить. Вместо этого он поставил будильник на восемь утра: «Сергей. Кадры». Утром он всё равно сначала откроет рабочую почту.

В семь сорок три утра он стоял в очереди за кофе и спорил с продавцом из-за лишних сорока рублей. Продавец случайно пробил женщине впереди него два круассана вместо одного, а она не заметила. Артём заметил и теперь объяснял это с таким терпением, с каким другие объясняют детям устройство солнечной системы.

— Вы что, из-за сорока рублей очередь держите? — спросил продавец.

— Я опоздал ещё до кофе. Верните женщине сорок рублей, пожалуйста.

В офисе его ждали квартальный отчёт и двое раздражённых руководителей. Сообщение Леры пришло, когда он открывал таблицу: «Не забудь сегодня пораньше. У Миши праздник в садике».

Артём написал «Конечно». Потом посмотрел на время начала праздника — шесть вечера — и открыл календарь. В половине шестого там стояло совещание с директором. Он перенёс его на три, отправил приглашения и на минуту почувствовал облегчение, словно обещание уже выполнил. Через десять минут секретарь директора вернула встречу на прежнее время: «Раньше никак».

Он хотел написать Лере об этом сразу. Не написал. Вчера он уже обещал прийти пораньше, и позавчера тоже.

В обед она прислала фотографию Мишиной бумажной каски: кривой красный круг на белом картоне, по краю — полоски из фольги. Под снимком было: «Он решил, что ты должен увидеть раньше всех». Артём открыл изображение на весь экран. Миша вырезал эту каску два вечера; каждый раз требовал, чтобы отец примерил её и сказал, достаточно ли она похожа на настоящую. В первый вечер Артём отмахнулся — был созвон. Во второй Миша дождался, пока он закончит разговор, и молча поставил каску ему на голову.

«У меня могут задержать встречу», — набрал Артём. Подумал, что после такого сообщения Лера всё равно будет ждать его до последней минуты, и стёр. Вместо этого спросил, во сколько они выезжают. Ответ пришёл почти сразу: «В 17:15. Я могу забрать тебя у метро, если успеешь». Он посмотрел на часы и впервые за день закрыл рабочую таблицу, не сохранив изменений.

Артёму было тридцать шесть. Он руководил отделом снабжения в торговой компании «Меридиан», знал по именам двадцать восемь сотрудников и ненавидел фразу «это не моя зона ответственности». Зарплата позволяла не сравнивать цены на молоко, но платёж по ипотеке он всё равно проверял в приложении дважды в месяц. Его квартира находилась на двадцать первом этаже жилого комплекса «Сосновые башни». Сосен поблизости не было. Башен было семь, и каждая имела собственный чат, где соседи ненавидели друг друга с завидной дисциплиной.

Его жена Лера преподавала литературу в частной школе и обладала редким даром задавать вопросы, на которые нельзя ответить словами «всё нормально». Сын Миша, которому недавно исполнилось четыре, считал отца самым сильным человеком на свете. Артём не торопился его разубеждать. В детстве у каждого должен быть хотя бы один взрослый, способный победить чудовище под кроватью.

В обед Артём снова открыл новости. На границе Северии и Рутении шли бои. Два государства, некогда составлявшие единое политическое пространство, уже третий год объясняли миру, почему именно их мёртвые имеют большее значение. Западная коалиция поставляла оружие. Восточные союзники призывали к переговорам и одновременно заключали новые контракты. На биржах росли акции производителей систем наблюдения. В комментариях под новостями люди желали друг другу смерти, не отрываясь от обеда.

Артём закрыл приложение. Ему было стыдно закрывать новости, но он всё равно закрыл их: от его взгляда на экран никто не становился живее.

В четыре тридцать его вызвал директор. Совещание сдвинулось ещё на полчаса, но уйти Артём не решился. Он сидел у кабинета, глядя на часы, пока секретарь допечатывала какие-то бумаги. В шесть начинался праздник Миши. Дорога до садика занимала сорок минут без пробок.

Директор пригласил его внутрь, не отрываясь от монитора.

— По складу: Клюева нужно вывести до пятницы. Без выплаты. Пусть сам заявление напишет.

— Девять лет отработал. Ему ведь положена компенсация.

— Тем более объяснять долго не придётся. Ты же умеешь с людьми.

— Он сам не уйдёт, — сказал Артём.

— Тогда объясни, что вариантов нет.

— Варианты есть. Перевод, сокращение с компенсацией.

Директор наконец повернулся к нему.

— Ты предлагаешь мне сейчас обсуждать трудовое право или закрывать квартал?

— Я предлагаю сделать это законно.

Директор снял очки, положил их поверх распечатки и впервые за разговор посмотрел на Артёма внимательно.

— Хорошо. Тогда найди, из какого бюджета платить компенсацию. Из своего отдела? Ты сам говорил, что людей не хватает. Снимем одну вакансию — закроем вопрос.

Артём знал, какую вакансию тот имеет в виду. Её обещали кладовщику, который полгода работал за двоих. Директор умел превращать чужое увольнение в выбор между двумя людьми, ни один из которых не сидел сейчас в кабинете.

— Мне нужно посмотреть цифры, — сказал Артём.

— Посмотри. До завтра. А с Клюевым поговори сегодня.

На телефоне высветилось напоминание: «Миша. Праздник». Артём погасил экран. В кабинете тикали часы, хотя директор давно говорил, что они сломаны. Секундная стрелка проходила круг за кругом.

В коридоре Артём написал Сергею, что хочет встретиться лично. Открыл переписку с директором, набрал «Нужен письменный приказ» и удалил. Затем позвонил в отдел кадров. Никто не взял трубку. На улице он понял, что не успеет к началу праздника, даже если побежит.

На следующий день сотрудник склада всё-таки пришёл. Его звали Сергей Клюев; Артём знал, что у Сергея двое детей и старшая дочь поступает в колледж, но не знал, что жена три месяца не работает после операции. Сергей сел напротив, положив руки на колени, словно ждал выговора.

— Сказали, до пятницы написать по собственному. А если не напишу — найдут причину. У меня ипотека, Артём Сергеевич.

Артём посмотрел на экран. Он мог позвонить директору прямо сейчас. Мог потребовать письменного распоряжения. Мог хотя бы не обещать того, чего не контролировал.

— Ничего не подписывайте до обеда. Я попробую добиться перевода. Но обещать не могу.

Сергей кивнул, но не поднялся.

— Мне уже сказали: в пятницу пропуск заблокируют. Я не могу ждать до понедельника.

Артём хотел ответить, что сам рискует работой. Вместо этого распечатал заявление о переводе на другую должность и положил перед Сергеем. Это был обходной путь, ненадёжный и унизительный для обоих. Сергей прочёл, спросил, сохранится ли зарплата. Артём не знал.

— Я до трёх буду на складе, — сказал Сергей у двери. — Потом заберу детей. Позвоните, даже если не получится.

Артём проводил его до двери. Обещать «позвоню» оказалось легче, чем набрать номер директора.

К семи он всё-таки вырвался. На остановке автобус пришёл уже полный, и Артём остался ждать следующего. В телефоне висели два сообщения от Леры. Первое: «Мы начинаем». Второе, отправленное через сорок минут: «Всё закончилось. Поедем домой».

Потом пришло видео. Миша в бумажной короне читал стихотворение, сбился на середине, посмотрел в зал и начал сначала. За кадром кто-то из взрослых подсказал слово. Артём прибавил звук, чтобы расслышать, что именно сын забыл, но рядом с дорогой ревели автобусы. Он надел наушники и посмотрел ещё раз.

Лера не написала ничего обвинительного. От этого было труднее подобрать слова. Артём прослушал запись трижды, прежде чем решился позвонить.

Она ответила не сразу.

— Вы уже дома? — спросил он.

— Почти. Миша заснул в машине, пришлось будить. Теперь ищет каску.

— Я видел видео.

— Хорошо.

Артём ждал продолжения. Лера шумно открыла дверь, что-то сказала Мише и только потом вернулась к разговору.

— Я не прошу тебя бросить работу, — сказала она. — Но когда ты пишешь «конечно», мы ведь тебе верим. Даже если ты сам уже знаешь, что не придёшь.

— Я думал, успею.

— Я знаю.

Он хотел объяснить про Клюева, про директора, про встречу, которую нельзя было отменить. Лера наверняка выслушала бы. Но у неё сейчас был ребёнок, который весь вечер смотрел в зал, и его объяснения ничего не меняли.

— Дай ему трубку, если не спит, — попросил Артём.

Послышались шаги и шорох одежды. Миша взял телефон так, что сначала отец услышал только дыхание.

— Пап! Ты пропустил, как я был пожарным!

— Видел видео. Ты громче всех командовал.

— А завтра увидишь меня сам?

Артём посмотрел на серую воду за окном электрички.

— Приду. Буду у двери ждать.

На линии стало тихо. Артём подумал, что связь оборвалась, и уже хотел перезвонить, когда Миша спросил:

— Пап, а что это гудит?

Сначала Артём услышал звук в телефоне. Затем тот же протяжный вой дошёл до него сквозь стекло вагона. Люди подняли головы, не понимая, почему одновременно зазвучали чужие телефоны и сирены за окном.

— Миш, дай маме трубку.

— Это пожарные?

— Дай маме, пожалуйста.

Лера успела сказать только «Артём?» — и связь оборвалась.

⁂

Первые девять секунд никто не поверил, что звук настоящий. Город слишком привык к учебным тревогам, уведомлениям, предупреждениям и роликам, в которых всё заканчивалось рекламой. На десятой секунде в вагоне погасло освещение. На одиннадцатой женщина напротив Артёма перекрестилась. На двенадцатой поезд продолжил движение. Кто-то нервно засмеялся; женщина так и держала руку у груди.

Артём набрал Леру. Она не ответила. Он набрал снова. Третий звонок оборвался сообщением о перегрузке сети.

На платформе люди уже смотрели в телефоны. Над северной частью города видели беспилотники. Работала противовоздушная оборона. В официальном канале просили сохранять спокойствие и не распространять неподтверждённую информацию. В неофициальных каналах распространяли всё, что можно было подтвердить только страхом.

На улице пахло мокрым асфальтом. Артём побежал к дому, хотя до него было почти три километра. Такси не ехали. Автобусы стояли. Над кварталами мелькали синие вспышки.

В девятнадцать часов четырнадцать минут объект, потерявший управление после перехвата, ударил в двадцать четвёртый этаж шестой башни. Позднее эксперты спорили, был ли это сам аппарат или его обломки. Для людей, живших в шестой башне, разница не имела значения.

Артём услышал взрыв раньше, чем увидел огонь. Звук оказался неожиданно коротким, почти сухим. Потом воздух толкнул его в грудь. Стёкла остановки осыпались на тротуар.

Он присел, закрыв голову руками. Несколько секунд просидел так, чувствуя под ладонью шершавый асфальт. Рядом мужчина пытался поднять упавший велосипед: переднее колесо погнулось и не проходило между стойками ограждения. Мужчина дёргал его снова и снова, пока кто-то не отвёл его за плечо.

Артём поднялся и увидел дым над башнями. Кто-то кричал имя из толпы. Он оглянулся, но не понял, кого звали. Достал телефон, нажал на фотографию Леры и Миши и услышал короткие гудки. Перезвонил. Потом ещё раз.

Шестая башня стояла рядом с их домом — седьмой башней. Артём увидел пламя на верхних этажах и вдруг не смог вспомнить номер собственного подъезда. На мгновение исчезли все очевидные знания: номер подъезда, код домофона, фамилия консьержа. Осталось только одно слово: Миша.

Леру он заметил не сразу. У подъезда толпились жильцы; кто-то тащил чемодан, кто-то спорил с охранником, требуя пустить обратно за документами. Лера стояла у стены, прижимая к себе рюкзак сына. Миша держал её за два пальца, хотя обычно терпеть не мог ходить за руку. На нём была пижама с нарисованными ракетами и ботинки на босу ногу.

— Артём! — Лера сделала шаг навстречу, но остановилась: Миша упёрся ногами в асфальт. — Смотри на меня. Мы здесь. Оба здесь.

Артём присел перед сыном. Тот не бросился ему на шею, как обычно, а спросил:

— А у нас дома тоже огонь?

— Не знаю, — ответил Артём и тут же пожалел, что не смог сказать иначе. — Мы туда пока не пойдём.

Миша посмотрел на мать. Лера кивнула, будто подтверждала, что отец сказал правду.

Артём обнял их обоих. Он чувствовал, как у жены дрожит спина. За её плечом горело окно, в котором ещё утром кто-то поливал цветы.

Пожарные пытались развернуть лестницу. Женщина в халате стояла у ограждения и повторяла, что её мать не умеет пользоваться лестницей. Молодой мужчина с окровавленным рукавом спрашивал у каждого, видел ли кто-нибудь девочку в жёлтой кофте. Волонтёры уже несли воду, бинты и зарядные устройства. Кто-то снимал всё на телефон.

— Пап, в наш дом стреляли?

Артём открыл рот. Он хотел объяснить, что мир устроен сложнее. Что есть правительства, страх, история, границы, договоры, пропаганда, цепочки приказов, случайные ошибки и люди, которые никогда не видели тех, кого убивают. Но сыну было четыре. Он ждал ответа, который помещался бы в одну фразу.

— Не знаю, Миш. Это соседний дом. Мы сейчас уйдём подальше.

Миша вцепился в рукав его куртки. Артём не стал обещать, что больше ничего не случится.

До полуночи они пытались устроиться у знакомых. Лера дозвонилась до подруги, но та жила на другом конце города и сказала, что мост перекрыт. Соседи предлагали спуститься в подземный паркинг; охранник возражал, что там пахнет топливом и не работает вентиляция. Никто не знал, где безопаснее. Артём нашёл в кладовке два фонарика и вынес в коридор бутылки воды. Миша попросил пить, сделал один глоток и спросил, когда они вернутся в кровать.

— Как только скажут, что можно, — ответила Лера.

— Кто скажет?

Лера посмотрела на Артёма. Он не знал ответа.

Ночью они сидели на полу в коридоре, подальше от окон. Лера задремала, прижав сына к себе. Артём читал списки пострадавших. Среди фамилий он узнал пожилого мужчину, которому помогал прошлой зимой донести стиральную машину. На фотографии в профиле тот стоял у моря с огромной рыбой. В списке напротив его фамилии значилось: «местонахождение уточняется».

Артём посмотрел на спящих близких. Миша всё ещё держал в кулаке край Лериной кофты. На полу возле двери стояли три пары обуви, собранные на случай новой тревоги. Артём вспомнил мужчину у ограждения, который искал девочку в жёлтой кофте, и поймал себя на том, что не спросил у него ни имени, ни номера телефона. В тот момент ему казалось, что важнее скорее добраться до своих.

Он попробовал представить утро: кому звонить, куда отвезти Мишу, когда можно будет вернуться за вещами. Но всякий раз возвращался к одному и тому же — завтра где-то ещё люди услышат такой же звук. Он не знал, как это остановить, и всё-таки хотел, чтобы кто-нибудь остановил.

Он убрал телефон экраном вниз. Миша во сне нащупал его руку и не отпустил.

Кто-то, кого Артём ещё не знал, услышал его желание.

⁂

Когда в доме ненадолго включили свет, Лера нашла Артёма на кухне. Он проверял сообщения в домовом чате. Соседи искали фонари, питьевую воду и лекарства. Кто-то просил помочь вынести пожилую женщину с девятнадцатого этажа. Артём открыл дверь и прислушался к лестничной клетке.

— Ты куда собрался? — спросила Лера.

— На девятнадцатом женщина одна. Лифт стоит.

— Подожди. Возьми фонарь. И не уходи, пока я не скажу Мише.

Она нашла в ящике налобный фонарь. Батарейки оказались севшими. Артём достал из рюкзака запасные, вставил и проверил свет.

— Я быстро. Двадцать минут.

— Не говори «быстро». Просто вернись.

— Если проснётся, скажи, что я помог соседке.

— Скажу. Только ты ему сам потом расскажи.

На девятнадцатом этаже пахло пылью и подгоревшей проводкой. Соседка отказалась уходить без кота. Артём ползал с фонарём под диваном, пока не увидел в темноте два зелёных глаза. На обратном пути он нёс переноску, а женщина, держась за перила, считала ступеньки вслух.

Дома Миша уже не спал. Сидел у Леры на коленях и ждал, пока откроется дверь.

— Ты пожарный был? — спросил он.

— Нет. За котом ходил.

— Кот испугался?

— Очень. Но мы его нашли.

Миша протянул Артёму игрушечный автобус с починенным колесом.

— На. Он тебя домой отвезёт.

Артём сел рядом с ними прямо на пол. Миша пустил автобус по его колену, и Артём остался сидеть, пока тот не сделал ещё три круга.

Глава 2. Один снаряд

Шесть дней спустя на шестой башне закрыли выбитые окна фанерой. Цветы у ограждения размокли, но их никто не убирал. Автобусы опять ходили по расписанию; только водитель сорок второго маршрута каждый раз сбрасывал скорость перед перекрёстком, где ещё стояла техника спасателей.

Вечером Артёму принесли проект приказа об увольнении Сергея Клюева. На последней странице лежал жёлтый стикер: «До 18:00. Директор ждёт». Два дня Артём обзванивал соседние склады, пытался выторговать хотя бы временную ставку, пересылал кадровикам резюме человека, с которым девять лет здоровался по утрам. На одном складе обещали подумать, на другом попросили больше не звонить. Третьему начальнику он предложил забрать Сергея с сохранением оклада — тот рассмеялся: «Ты свои вакансии видел?»

К пяти часам Артём знал, что перевода не будет. Он ещё мог отказаться ставить подпись, но приказ тогда подписал бы директор, а Сергей остался бы без человека, способного проверить расчёт компенсации. Артём попросил кадровика принести ведомость. Там не хватало выплаты за неиспользованный отпуск. Кадровик сказала, что программа считает автоматически. Артём достал календарь отпусков и показал две недели, которых программа не заметила.

— Вы же понимаете, что он всё равно уходит? — спросила кадровик.

— Понимаю. Исправьте расчёт.

В шесть двадцать он подписал приказ с исправленной суммой. Положил ручку на стол и ещё несколько секунд сидел перед листом, словно подпись могла исчезнуть, если на неё не смотреть.

На телефоне было сообщение Сергея: «Ты обещал позвонить в любом случае». Артём набрал номер, услышал длинные гудки и сбросил до ответа. Сказать «место не нашёл» оказалось труднее, чем спорить с директором. Уже в метро он снова открыл переписку. Курсор мигал в пустой строке.

В вагоне напротив него сидела женщина с пакетом лекарств. Подросток беззвучно отбивал ритм пальцами по колену. Рядом дремал мужчина в форме охранника. Артём открыл переписку с Сергеем. Последнее сообщение по-прежнему оставалось без ответа.

Поезд вошёл в тоннель. На стекле проступило отражение женщины с лекарствами: она поправляла воротник, стараясь не задеть пакетом соседа. Артём подумал, что нужно позвонить Сергею, пока не пропала связь, и снова набрал номер. На третьем гудке лампы мигнули.

Сначала исчез звук колёс. Артём успел удивиться: состав продолжал качаться, а привычного грохота не было. Потом он увидел, что отражение женщины осталось в окне, хотя самой женщины напротив уже нет. Он поднял голову. Сиденья были пусты. Поезд тянулся в обе стороны, и в каждом вагоне горел один и тот же холодный свет.

— Эй! — позвал Артём.

Его голос вернулся без эха. Он шагнул к двери, задел плечом поручень — металл был на месте — и в следующий миг перестал чувствовать пальцы. Поручень исчез вместе с вагоном. Артём попытался ухватиться за собственное пальто и не нашёл ни ткани, ни рук. Даже страх оказался странным: сердце должно было колотиться, но он не слышал ударов.

Он не падал. И не стоял. Перед глазами не было темноты — в темноте хотя бы можно различить закрытые веки. Здесь не за что было зацепиться взглядом.

— Что с поездом? — спросил Артём.

— С поездом ничего.

Ответ не прозвучал, но он услышал его отчётливее собственного голоса.

— Я умер?

— Нет.

— Тогда где я?

— Пока это не имеет значения.

— Для тебя, может, и нет. У меня дома жена и ребёнок.

Перед ним обозначилась фигура. Артём не мог определить ни её рост, ни расстояние до неё. Когда пытался разглядеть лицо, взгляд соскальзывал, будто на пустое место фотографии.

— Ты звал на помощь, — сказала фигура.

— Я никого не звал.

— В ночь удара. Ты хотел, чтобы это прекратилось.

Артём вспомнил коридор, одеяло на полу, Мишину ладонь в своей руке.

— Это не просьба к тебе. Я даже не знаю, кто ты.

— Назови меня Наблюдателем.

— Ты устроил взрыв?

— Нет.

— Можешь доказать?

— Нет способом, которому ты сейчас поверишь.

Артём попробовал отступить. Двигаться оказалось некуда.

— Верни меня в поезд.

— Верну. Но сначала предложу выбор.

— Предлагай быстро.

Вместо пустоты появилась кухня. Не их нынешняя, а старая, из квартиры матери: клеёнка с выцветшими грушами, трещина в плитке возле плиты. На столе стояла белая чашка с отколотой ручкой. Мать выбросила её много лет назад. Артём помнил, как она обожгла палец о горячий чай и выругалась — тихо, чтобы он не услышал.

Он взял чашку. Керамика была тёплой.

— Ты копаешься у меня в голове?

— Я использовал то, что ты помнишь. Чашка настоящая.

— Что значит «настоящая»?

— Ты сможешь унести её с собой.

Артём поставил чашку так резко, что чай расплескался на клеёнку. Он не заметил, откуда взялся чай.

— Чего ты хочешь?

— Узнать, что человек сделает с возможностью менять мир.

— Почему спрашиваешь меня? Найди президента. Или врача.

— Президент привык отдавать приказы. Врач привык видеть предел своих возможностей. Ты каждый день решаешь, кому достанется работа, а кому — нет. И каждый вечер возвращаешься к сыну.

— Если ты знаешь про Сергея, то знаешь и то, что я пытался ему помочь.

— Знаю.

— И всё равно подписал, — произнёс Артём, скорее себе, чем собеседнику.

— Да, — ответил Наблюдатель.

Артём вспомнил, как кадровик исправляла цифру в ведомости, а он следил за её ручкой, чтобы не думать о Сергее. Наблюдатель не осудил его. От этого стало хуже.

На клеёнке появилась фотография Миши в бумажной короне. Артём тут же перевернул её лицом вниз.

— Сына не трогай.

— Он сейчас спит дома. Я ничего с ним не сделал.

— Тогда зачем фотография?

— Ты сам о нём подумал.

Артём не помнил, чтобы думал о фотографии. Он думал о том, успеет ли забрать Мишу из сада в пятницу.

— Что именно ты предлагаешь?

— Ты сможешь остановить летящий снаряд. Восстановить дом. Убрать болезнь из тела человека. Изменить почти всё, что сумеешь представить достаточно ясно.

— И цена?

— Изменение не всегда ограничивается тем, что ты намеревался изменить.

— То есть за одну спасённую жизнь погибнет другая?

— Я этого не говорил. Связи между событиями не сводятся к обмену один на один.

— Тогда объясни правила.

— Полного перечня у меня нет. Я наблюдаю последствия, а не управляю каждым из них.

— Удобно. Ты даёшь мне силу, а отвечать буду я.

— Да.

Артём обошёл стол. За окном кухни висел тот же серый двор, что в детстве, но на месте песочницы стояла машина, которой тогда ещё не выпускали. Он почувствовал холод: даже воспоминание здесь было неточным.

— Ты можешь остановить войну сам?

— Могу вмешаться. Сейчас речь не обо мне.

— Значит, это опыт. На людях.

— Ты можешь отказаться.

— И что будет?

— Доедешь до следующей станции. Встретишь сына. Позвонишь Сергею — или не позвонишь.

Артём сжал кулаки. Он хотел возразить, но Наблюдатель назвал именно то, чего он избегал весь вечер.

— Если соглашусь, ты будешь говорить, что мне делать?

— Нет.

— А если я сделаю что-нибудь страшное?

— Это будет твоим поступком.

Никакого обещания исправить ошибку. Никакой страховки. Артём посмотрел на чашку: скол на ручке был острым, как прежде.

— Я смогу хотя бы попробовать спасти людей?

— Сможешь.

— Тогда верни меня.

Свет ударил в глаза. Колёса загрохотали на стыке рельсов. Женщина напротив всё ещё держала пакет лекарств. Подросток продолжал стучать пальцами по колену. Табло показывало следующую станцию.

В ладони Артёма стояла чашка. Горячая. Настоящая. Он сунул её в карман пальто и обжёг запястье.

Он мог сойти и поехать в больницу. Но что бы он там сказал? Что встретил существо без лица и вернулся с чашкой из детства? На станции объявили пересадку. Люди потянулись к дверям, задевая его локтями. Мир вёл себя так, будто ничего не произошло, и именно это мешало ему поверить самому себе.

Артём достал чашку. Скол на ручке был знакомый, с острым краем у основания. В детстве он однажды порезал об него палец; мать рассердилась и запретила брать чашку без спроса. Теперь Артём обвёл скол ногтем. Он не хотел менять мир. Хотел узнать, способен ли изменить хотя бы эту маленькую вещь, которую держит в руках.

«Пусть станет целой», — подумал он.

Керамика сомкнулась без звука. Артём не сразу убрал палец. Провёл им по гладкой поверхности, повернул чашку под лампой, снова проверил место скола. Поезд остановился. Он не вышел: боялся, что, стоит сделать шаг, всё исчезнет. Двери закрылись, и он проехал свою станцию.

В другом городе женщина пришла в больницу к матери и вдруг не смогла вспомнить её лицо. Она знала номер палаты, помнила запах духов, помнила, как мать поправляла ей шарф. Но когда открыла дверь, не узнала женщину на кровати. Она вышла в коридор, посмотрела на табличку с фамилией и вернулась. Медсестра решила, что посетительница перепутала этаж.

Ни Артём, ни эта женщина пока не знали, что между событиями есть связь.

⁂

На улице шёл дождь. Артём остановился под козырьком метро, достал телефон и набрал Сергея. Тот ответил не сразу.

— Я подписал приказ, — сказал Артём. — Прости, что не позвонил раньше.

В трубке зашуршало. Сергей, кажется, вышел из комнаты. Слышно было, как хлопнула дверь, потом чей-то голос позвал его по имени.

— Ты обещал до обеда, — сказал Сергей. — Я весь день телефон с собой носил.

— Знаю.

— Место нашёл?

— Нет.

Артём мог рассказать про директора и ведомость, но понимал, что Сергей спрашивал о работе, а не о его стараниях.

— Понял. С выплатой что?

— Полную сумму согласовали. Я проверил расчёт.

— Ладно. Спасибо, что позвонил.

Артём хотел сказать, что найдёт ему работу, но не стал обещать ещё раз. Вместо этого записал адрес склада, где через неделю открывалась вакансия. Сергей попросил прислать его сообщением.

В аптеке Артём купил воду и пакет. Чашку положил в пакет: ручка всё ещё была горячей. В зеркале за кассой он увидел усталое лицо и мокрый воротник пальто. Никакого сияния, никакого знака. Если бы он сейчас рассказал о случившемся, фармацевт, вероятно, предложила бы вызвать врача.

Лера прислала фотографию: Миша стоял на кухонном табурете с деревянной ложкой в руке. «Сегодня ужин готовит он. Я отвечаю только за пожарную безопасность». Артём улыбнулся и набрал: «Скоро буду».

У перехода мужчина уронил папку. Листы поплыли по лужам. Артём присел, прижал один ботинком, поймал второй у бордюра. На третьем расплылась синяя печать.

— Спасибо. Всё сегодня валится из рук, — сказал мужчина.

Артём почувствовал, как легко мог бы вернуть бумагу сухой. Достаточно представить. Он посмотрел на мокрые пальцы незнакомца.

— Этот лист, наверное, лучше сразу сфотографировать, — сказал Артём и протянул телефон, чтобы подсветить документ.

Мужчина вытащил свой телефон, сделал снимок и поблагодарил ещё раз. Артём ушёл, оставив лужи лужами. Ему было одновременно легче и досадно: ведь он действительно мог помочь больше.

Дома Миша показал ему динозавра без передней лапы. На спине у игрушки была наклейка с крестом.

— Он из больницы. Ему печенье надо.

— А лапа где?

— Потерялась. Ты починишь?

— Поищем сначала.

Они заглянули под диван и за батарею. Лапа нашлась в коробке с кубиками. Артём приклеил её обычным клеем; Миша стоял рядом и следил, чтобы отец не перепутал стороны.

Лера наблюдала из дверей кухни.

— Ты Сергею позвонил? — спросила она, когда Миша ушёл мыть руки.

— Да. Подписал увольнение. Выплату отстоял.

— Он как?

— Не стал ругаться. Мне от этого не лучше.

— А должно быть лучше?

Артём пожал плечами. Лера поставила перед ним тарелку остывших макарон. Он хотел рассказать про метро, но представил её взгляд, вопросы, больницу. Положил пакет с чашкой под стул.

— Что у тебя там? — спросила она.

— Чашка. Нашёл по дороге.

— Ты теперь чашки с улицы собираешь?

— Похожа на мамину.

Лера заглянула в пакет, но не стала смеяться. Она помнила, как тяжело он переживал смерть матери.

— Вымой хотя бы, прежде чем ставить на полку.

Позже они разобрали квитанции. Лера заметила, что в платёжке за отопление опять неправильно указали площадь квартиры. Артём по привычке начал считать разницу на калькуляторе. Мир снова сузился до цифр, которые можно было проверить.

— Завтра позвоню в управляющую, — сказал он.

— Только не забудь, как в прошлый раз.

— Поставлю напоминание.

Лера коснулась его плеча и ушла укладывать Мишу. Артём остался один на кухне. За стеной сын просил прочитать ему про динозавров; Лера отвечала, что сначала нужно почистить зубы. Артём выждал, пока зашумит вода, и достал чашку из пакета.

Ручка снова была отколота.

Он повернул её под лампой. Скол проходил по тому же месту, где минуту назад — он был уверен — оставалась гладкая керамика. Артём достал телефон и открыл камеру. Навёл объектив на ручку, увеличил изображение. Пальцем проверил острый край и порезался.

Кровь выступила сразу. Он положил чашку на стол, промыл палец и вернулся с бумажным полотенцем. Скол никуда не делся. Ему хотелось немедленно сделать ручку целой ещё раз, теперь под запись. Но мысль о том, что произошло с первым исправлением, останавливала сильнее страха показаться сумасшедшим.

Он завернул чашку в полотенце и убрал на верхнюю полку, куда Миша не мог дотянуться. Телефон с открытой камерой остался лежать на столе.

Ночью он читал новости о Северии и Рутении. На границе погибла семья. Ведомства спорили, чей был снаряд; под фотографией разбитой кухни люди требовали ответа, хотя никто из них не знал погибших.

Артём сидел на краю Мишиной кровати. Сын спал, обняв динозавра. Артём вспомнил белую пыль на фотографии разрушенной башни, сирену, соседа с лестничной клетки. Он подумал о снаряде, который сейчас летит в чей-нибудь дом. Не о приказе и не о солдатах. Только о металле в воздухе.

Пусть исчезнет один снаряд, подумал он. Только один.

Далеко от него часовой увидел, как над траншеей распустилось белое облако. Снаряд рассыпался в мелкий снег. Солдаты по обе стороны линии на несколько секунд перестали стрелять. Один протянул ладонь вверх; снежинки таяли на коже.

В архиве приграничного города погасли мониторы. После перезагрузки исчезла запись о девочке, пропавшей десять лет назад. Её мать утром принесла фотографию, но сотрудница архива не нашла ни дела, ни свидетельства о рождении. Мать потребовала позвать начальника. Тот вышел, посмотрел на фотографию и сказал, что без документов ничем помочь не может. Женщина не ушла: она села на пластиковый стул напротив окна приёма и стала ждать.

Артём не знал ни о ней, ни о больнице. Он поправил одеяло на сыне и впервые за шесть дней уснул без страха перед сиреной.

В три часа ночи телефон засветился. Неизвестный номер. Четыре слова: «Один снаряд. Одна девочка».

Артём перечитал сообщение. Набрал номер — сеть сообщила, что абонент не существует. Он встал, подошёл к окну. В стекле отражались детские рисунки, шкаф и его собственное лицо. Он моргнул. Отражение моргнуло на долю секунды позже.

Глава 3. Девочка без документов

Утром Артём обнаружил, что сообщение о девочке сохранилось только на скриншоте. В переписке его не было. Номер отправителя не существовал; телефонная компания предложила перезагрузить аппарат.

«Один снаряд. Одна девочка».

Он увеличивал буквы, пока изображение не распалось на квадраты. Ночью он спас людей, которых никогда не видел. Теперь хотел найти ребёнка, которого, возможно, не существовало. От этой мысли его тошнило сильнее, чем от бессонницы.

Миша за завтраком строил мост из хлебных корок. Короткую ставил поперёк двух длинных; она падала, и он начинал сначала. Лера рассказывала о школьном спектакле: ученица отказалась играть принцессу, потому что в конце ей полагалось ждать спасения. Артём не расслышал, чем закончился спор.

— Ты заболел? — спросила Лера.

— Не спал.

— Третью ночь. Вчера ты обещал лечь раньше.

Он потянулся за чашкой и вспомнил, как восстановил отколотую ручку. Теперь на кухне любая вещь казалась вопросом: прежняя она или новая, похожая до последней трещины?

— На работе что-то? — спросила Лера.

— И там тоже.

Она убрала со стола Мишину тарелку. Не стала расспрашивать при сыне. Уже у двери, когда мальчик ушёл за ботинками, сказала тихо:

— Я могу выдержать плохие новости. Не могу — когда ты заставляешь меня угадывать.

Артём пообещал поговорить вечером. Обещание прозвучало легко, и оттого стало стыдно.

В метро он проехал свою станцию. Вышел, сел на скамью и достал из кармана домашнюю чайную ложку — с царапиной, которую Миша оставил, раскапывая цветочный горшок. Артём не помнил, как положил её в карман. На мгновение ему захотелось проверить: можно ли сделать вторую, точно такую же? Он спрятал ложку. После истории с девочкой даже опыт с металлом казался непозволительным.

В сети уже спорили о снеге над Заречным. Восьмисекундное видео показывало солдата в грязной куртке и белое облако, оседавшее на окоп. Одни называли его фосфором, другие — монтажом. Под роликом кто-то написал: «Я там был. Оно было холодным».

Соседний с Заречным Тихобор попал в новости по другой причине. Женщина по имени Инна Белова утверждала, что у неё пропала дочь. Вчера утром она пришла в школу за справкой и узнала, что ребёнок там никогда не учился. В роддоме не нашли записи о рождении. Соседи помнили Инну, но не помнили девочку. Журналистка опубликовала фотографию детского ботинка и отказалась повторять чиновничье слово «бред».

Артём открыл снимок. На подкладке ботинка синими чернилами было выведено «Лиза». Он представил, как Инна держит его в руках. На секунду чужая кухня проступила перед глазами: зелёная клеёнка, сушилка с чашками, узкое окно. Женщина сидела за столом, прижимая ботинок к груди. Потом видение исчезло, и Артём ударился затылком о стекло остановочного павильона. Мимо прошли двое пассажиров. Никто не обернулся.

В блокноте он написал: «Не менять того, чего не понимаешь». Посмотрел на строчку и дописал ниже: «Найти Инну. Проверить самому».

Протокол 01. Отдел регистрации Тихобора

ВЫПИСКА ИЗ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНКИ И. БЕЛОВОЙ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Заявительница утверждает, что её дочь Елизавета Белова, десяти лет, проживала с ней до вчерашнего дня. Представлены детская обувь, школьная тетрадь с именем «Лиза», аудиозапись голоса. Запись о рождении не обнаружена. Соседи факт проживания ребёнка не подтверждают.

На вопрос о почерке в тетради заявительница ответила: «Она училась писать. Сначала печатными, потом как в школе».

На вопрос, когда сделана аудиозапись, заявительница ответила: «На её дне рождения. Весной».

Установлено: дата создания файла соответствует следующему календарному году. Причина расхождения не определена.

Примечание сотрудника: на записи ребёнок спрашивает: «Мама, а если меня никто не помнит, я всё равно была?» Заявительница утверждает, что никогда не слышала от дочери этих слов.

Распоряжением начальника отдела воспроизведение файла приостановлено до проверки его происхождения.

⁂

В столице Северии министр безопасности Павел Ратников потребовал убрать из доклада слово «аномалия». Он терпеть не мог слов, после которых невозможно назначить ответственного.

Полковник Седов принёс папку без грифа. На первом листе — шесть кадров белого облака над Заречным. На втором — анализ снега. На третьем — фотографии металлических фрагментов, превратившихся в прозрачные кристаллы.

— Откуда это? — спросил Ратников.

— С трёх участков фронта. Независимые записи. Взрыва не было.

— Потери?

— По этим позициям — ноль. Соседний расчёт попал под обычный обстрел.

Ратников задержал взгляд на последней строке. Доклад не давал ему права произнести слово «спасение»: на карте рядом всё ещё лежали погибшие.

— Кто первым выложил видео?

— Не установили. Копии уже у всех. Рутения называет это знамением. Наши каналы — испытанием защиты.

— Пусть пока говорят об испытании. Но выясните, кто и чем управлял.

Седов достал фотографию Инны Беловой.

— Есть ещё Тихобор. Женщина потеряла дочь. Документы исчезли в ту же ночь, когда появился снег.

— Связь?

— Не доказана. На аудиозаписи ребёнок произносит слово «снаряд». Файл датирован будущим годом.

Ратников положил фотографию лицом вниз.

— Кто проверял запись?

— Два специалиста. Они не нашли склейки. Я запросил третьего.

— Хорошо. И не тащите женщину на допрос. Пришлите человека, который умеет разговаривать с матерью, а не составлять протокол задержания.

Седов впервые за утро посмотрел на министра прямо.

— Вы считаете, она говорит правду?

— Я считаю, что её ребёнка нет. Остальное пока не знаю.

Когда полковник вышел, Ратников набрал дочь. Пять месяцев они не разговаривали после ссоры о войне. Вызов оборвался. Он написал: «Ты как?» — и оставил телефон экраном вверх, хотя каждая новая вибрация заставляла его вздрагивать.

⁂

К старому депо Артём пришёл после полуночи. На воротах висела табличка «Посторонним вход запрещён». За оградой тянулись мокрые рельсы; у сторожки горела лампа. Он убедился, что охранник внутри, и прошёл вдоль забора до тупика.

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Ответа не было. Вдалеке лаяла собака.

— Кто написал про девочку?

— Не я.

На рельсе сидел Наблюдатель в сером пальто. Артём не видел, как тот появился. Когда пытался разглядеть лицо, запоминал только складку у воротника.

— Ты говорил, что дал мне силу. Почему не предупредил, что после неё исчезают дети?

— Я не говорил, что это плата.

— Но это случилось после моего вмешательства.

— Да.

— Ты знаешь, что с Лизой?

— Знаю, что её мать помнит дочь. И что мир вокруг неё — нет.

— Тогда верни девочку.

— Ты обращаешься не к тому.

Артём шагнул ближе. Под ботинком рельс на миг стал рыхлым песком. Он отдёрнул ногу. Восстанавливать металл не стал.

— Значит, это я сделал?

— Ты остановил снаряд. Не приписывай себе то, чего ещё не установил. Но и не отводи глаза от последствий.

— Ты мог дать мне правила.

— Правила не заменят того, чего ты не знаешь.

— Как мне узнать?

Наблюдатель посмотрел на телефон в его руке.

— Ты уже нашёл имя матери.

Артём сжал телефон. Он уже нашёл имя Инны, но до сих пор не решился ей позвонить.

— А если я найду Лизу? Я смогу её вернуть?

— Какую Лизу? Ту, которую помнит Инна? Ту, которой нет в документах? Или ребёнка, которого ты сейчас создашь по фотографии ботинка?

— Ты нарочно всё усложняешь.

— Нет. Ты хочешь пропустить сложное.

Артём посмотрел на сторожку. Охранник вышел покурить, прикрыл огонёк ладонью и снова скрылся за дверью. Человек прожил обычную минуту, не подозревая, что за забором решают, можно ли переписать чужую жизнь.

— Зачем именно я? — спросил Артём.

— Ты хотел, чтобы мир стал другим.

— Этого хотят миллионы.

— Да.

— Тогда почему я?

Наблюдатель не ответил сразу.

— Не подменяй этот вопрос удобным ответом.

Артём хотел спросить ещё, но рельс опустел. На нём лежала газета с датой девятилетней давности — хотя бумага была новой. Он поднял её. На первой полосе стояло слово «ТИШИНА», под ним — фотография Артёма, которой никто ещё не делал. Он успел заметить седину у виска. Газета рассыпалась сухими клочками; на мокром щебне не осталось ни одного.

На обратном пути он позвонил по номеру, указанному под заметкой о Тихоборе. Редакция не ответила. Тогда Артём записал сообщение: «Я видел вашу публикацию. Мне нужно поговорить с Инной Беловой. Я, возможно, знаю что-то о ночи, когда исчезла её дочь».

Он перечитал сообщение перед отправкой и стёр слова «Я могу помочь вернуть вашу дочь». После этого нажал «отправить».

Глава 4. Антоновка

В понедельник Артём пришёл на работу раньше уборщицы. В коридоре пахло краской: за выходные перекрасили стену напротив кабинета директора, а табличку «Отдел персонала» так и не прикрутили. Сергей Клюев ждал звонка по поводу перевода. Артём обещал ему ответ, но у кадровиков не было вакансии, а у директора — желания её искать.

Он открыл таблицу штатного расписания. Пустая клетка между должностями казалась приглашением. Достаточно было подумать, что вакансия существовала всегда, и у Сергея появилась бы работа. Ни подписей, ни переговоров, ни унизительных просьб.

Артём закрыл файл, не сохранив изменений.

В девять вошёл Виктор Павлович Горин, начальник склада. Он проработал здесь девять лет и привык приносить яблоки с дачи всем, даже тем, кто не любил яблоки. Сегодня пакет остался у него в руке. Горин не сел, пока Артём не показал на стул.

— Клюева оставляют? — спросил он.

— Пока нет. Я предложил перевод, но должности нет в штатке.

— У меня грузчики по двенадцать часов стоят. А должности нет.

— Я знаю.

— Не знаешь. Ты к нам в половине восьмого спустись. Увидишь, кто за кого работает.

Артём выдержал взгляд.

— Спущусь. Сегодня. А вам зачем назначили встречу?

Горин положил на стол конверт. Внутри было соглашение о расторжении договора. Директор рассчитывал убрать сразу двух человек и назвать это оптимизацией.

— Попросили подписать до обеда. Без компенсации. Сказали, потом будет хуже.

— Кто сказал?

— Ты правда хочешь, чтобы я называл фамилию? Ты там же сидишь, где они.

Артём подвинул конверт обратно.

— Не подписывайте сегодня. По соглашению вы можете отказаться. Я запрошу расчёт и основания сокращения.

— А Клюеву что скажешь?

Вопрос попал точнее, чем обвинение.

— Что пока не договорился. И что приду на склад.

Горин убрал конверт в карман. На пороге задержался:

— Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно, чтобы мне заплатили то, что должны.

Артём позвонил Сергею при нём. Не стал говорить, что всё получится. Назвал срок следующего разговора и попросил не подписывать никаких бумаг без копии. Сергей выслушал молча, потом спросил, стоит ли ему всё-таки выходить в смену. Артём ответил: да, выходить. Пока приказа нет, работа остаётся работой.

Директор принял его через час. На столе лежали три папки и закрытый стакан кофе.

— Ты вместо сокращения устроил юридический кружок?

— Я запросил документы. Мы предлагаем людям уйти без положенных выплат.

— Ты считаешь деньги компании своими?

— Нет. Поэтому и прошу показать расчёт.

Директор снял очки.

— Слушай внимательно. Мне нужен результат к пятнице. Не героизм. Результат.

Артём мог сделать так, чтобы директор сам потребовал сохранить штат. Мысль возникла без усилия, как движение рукой к выключателю. Он представил человека напротив — с новым убеждением, с готовой подписью, довольного собственным решением. Ему хотелось назвать это справедливостью. Он даже начал мысленно подбирать слова, которыми объяснил бы перемену директору, если бы тот заметил. Только тогда понял, что готов сначала изменить чужую волю, а уже потом придумать для этого оправдание.

— Тогда оформляйте сокращение по закону, — сказал Артём.

— Выйди.

Через двадцать минут на почту пришло уведомление о дисциплинарной проверке. Артём распечатал его и положил в рюкзак. На складе к вечеру он помогал разбирать поддоны; Сергей показал ему треснувший настил, который обещали заменить с весны. Горин не благодарил. Только сунул ему яблоко перед уходом.

Вечером на рабочую почту пришло письмо без обратного адреса. Вложение открылось само. На видео Горин переходил дорогу у склада. Из переулка выезжал грузовик, ударял его и продолжал движение. В правом углу стояла завтрашняя дата и время — 08:42.

Артём просмотрел запись ещё дважды. На последнем кадре у бордюра катились яблоки. Он позвонил Горину, но тот не ответил. Написал: «Не переходите завтра у северных ворот. Пожалуйста, позвоните мне». Слова выглядели безумно. Он стёр второе предложение и снова напечатал.

Лера увидела его за столом, когда вышла за водой.

— Опять работа?

— Один человек может попасть под машину.

— Ты видел аварию?

— Запись. Завтрашнюю.

Она поставила стакан. В последние дни Артём то уходил от вопросов, то говорил вещи, которые невозможно было проверить.

— Артём, я не знаю, что с тобой происходит. Но если человек в опасности, позвони ему. А потом объясни мне, откуда у тебя эта запись.

— Я пытаюсь сначала разобраться.

— Ты всё время сначала разбираешься. А я потом узнаю, что мы уже живём по другим правилам.

Он хотел сказать, что бережёт её. Но Лера стояла в дверях босиком и ждала не защиты, а ответа.

— Мне страшно, — сказал он.

— Мне тоже. Только я не знаю, чего бояться.

Он рассказал про письмо, но не про то, что мог изменить его содержание одним желанием. Лера выслушала, попросила переслать запись и сказала, что утром поедет с ним. Он возразил; она не стала спорить, просто поставила будильник.

⁂

В 08:31 Горин вышел из склада с пакетом яблок. Лера осталась у машины и набрала экстренный номер: она решила сообщить о возможной аварии, даже если объяснение будет звучать нелепо. Артём подошёл к Горину раньше, чем тот ступил на переход.

— Виктор Павлович, постойте.

— Ты с утра опять про бумажки?

— Про яблони. Вы говорили, у вас поздний сорт. Как называется?

Горин посмотрел на него как на человека с температурой.

— Антоновка. А ты зачем меня караулишь?

Грузовик показался из переулка. Водитель сбросил скорость, пропуская женщину с коляской, и вырулил на главную дорогу. Артём увидел на переднем бампере белую полосу — такую же, как на записи. Машина прошла мимо.

— Вы меня слышите? — Горин тронул его за локоть.

— Да. Простите. Я не спал.

— Это видно. Поезжай домой, пока сам под колёса не полез.

Лера подошла, когда грузовик скрылся за углом. Она не спросила, сработало ли предупреждение. Взяла у Горина номер телефона и сказала, что позже объяснит. Тот ушёл, оборачиваясь.

В 09:07 в городском канале появилась новость: в двух кварталах от склада грузовик сбил курьера. Пострадавшего увезли в больницу. На фотографии машины была та же белая полоса на бампере.

Артём увеличил снимок до пикселей. Курьер лежал за пределами кадра; виден был только термос, раскатившийся по асфальту.

— Ты ведь не знаешь, связано ли это, — сказала Лера.

— Не знаю.

— Тогда не говори себе, что ты его убил. Но и не делай вид, что ничего не произошло.

Он позвонил в больницу. Фамилию пострадавшего ему не сообщили. Лера записала адрес приёмного отделения и предложила поехать туда после работы, если появится возможность помочь. Артём согласился. Ему хотелось немедленно узнать исход, заставить врача сказать «жив», убрать из мира саму возможность такого звонка. Вместо этого он убрал телефон в карман.

⁂

В рутенийском Вольске Ника Орлова слушала сообщение солдата, присланное на редакционный номер. В записи слышались ветер, металлический стук и чужое дыхание.

— Вы писали про белый снег? Он не был снегом. После него наш санитар вспомнил Семёна Кравца. Мы его хоронили зимой. А теперь в списках такого нет.

Ника позвонила обратно.

— Фамилия санитара?

— Я её не дам. Его после этого разговора заберут.

— Тогда хотя бы номер части и дату похорон.

— Дату могу. Номер — нет.

— Мне нужно проверить, что Кравец существовал.

— Нам тоже.

Связь оборвалась. Ника отметила дату, сохранила файл в двух местах и не стала писать заметку. Сообщений о чудесах было слишком много; каждое требовало проверяемого человека, документа или места.

Она добралась до Инны Беловой через шесть часов и два блокпоста. Инна встретила её в квартире, где пахло лекарствами и печёными яблоками. На столе лежала детская тетрадь, открытая на рисунке дома и дерева.

— Мне сказали, вы ищете дочь, — начала Ника.

— Не «ищу». Я знаю, что она была. Просто никто больше этого не знает.

— Покажите, что осталось.

Инна подала рисунок. Над одной фигуркой неровно было написано «МАМА», над другой — «Я». На обороте стояла дата следующего года.

— Это вы написали?

— Нет. Я не умею так выводить семёрку. Лиза всегда её перечёркивала.

Ника сфотографировала лист с разрешения Инны, затем попросила показать школьные журналы и медицинские карточки. Там, где должны были быть сведения о ребёнке, были ровные пустые строки. Не зачёркнутые. Не вырванные. Словно никто никогда не вписывал имя.

— А фотография? — спросила Ника.

Инна показала площадку с качелями. Девочки на снимке не было.

— Красная шапка, — сказала Инна. — Я помню её. А лица не могу. Вы напишете, что я сошла с ума?

— Я напишу только то, что могу подтвердить. И что вы сами разрешите рассказать.

Инна долго смотрела на неё.

— Тогда напишите, что я не прошу вернуть мне память. Я прошу найти дочь.

В редакции Ника составила материал не о чуде, а об исчезнувших записях и семьях, которые не могли получить даже справку для поисков. Она отдельно указала, что происхождение пустых строк неизвестно. Публикация вызвала споры; под ней появился комментарий от пользователя «Свидетель»: «Спросите, кто сделал снег».

⁂

Артём прочёл материал ночью. На фотографии из квартиры Инны виднелась тетрадь. Он попытался представить Лизу и сразу понял, что подставляет вместо неё Мишину улыбку, Мишины пальцы, Мишину красную шапку с прошлой зимы. Если он сейчас вернёт ребёнка по этому образу, кого именно получит Инна?

Он отодвинул телефон. Потом позволил себе только одно: увидеть следы, не создавая ничего заново.

На стекле выступили маленькие отпечатки. Из-под холодильника выкатился жёлтый карандаш, хотя Миша такими не рисовал. На секунду Артём увидел комнату, которой здесь не было, и девочку у окна. За окном шёл белый снег. Девочка повернулась, но лица он не разглядел.

«Не возвращай меня», — прозвучало будто из соседней комнаты.

Артём разжал пальцы. Отпечатки исчезли. Карандаш остался на полу.

Он не знал, была ли это просьба Лизы, обрывок чужой памяти или ещё одна ловушка его собственной силы. Теперь у него было хотя бы достаточно сомнений, чтобы не делать следующего шага.

Утром он позвонил в редакцию Ники Орловой с телефона без сохранённых контактов.

— Я знаю кое-что о белом снеге.

— Вы вчера оставляли сообщение? — спросила Ника.

— Да.

— Назовите имя.

— Артём. Фамилию скажу при встрече.

— У меня есть запись этого разговора. Вы согласны?

Он посмотрел на Мишу, который на полу соединял рельсы игрушечной дороги.

— Да. Но прежде чем вы её опубликуете, я хочу поговорить с вами лично.

— Вы можете подтвердить хоть что-нибудь из того, что говорите?

— Могу показать то, чего на ваших снимках нет.

— Я не встречаюсь с людьми, которые обещают чудеса.

— Тогда считайте, что я обещаю вам ошибку. Возможно, очень большую.

Ника помолчала.

— Завтра. Старый речной вокзал. Без сопровождающих. Если вы попытаетесь запугать меня, разговор закончится.

— Понял.

Он положил трубку и обнаружил, что Миша слушал.

— Пап, ты куда завтра?

— На встречу.

— А меня заберёшь из садика?

— Постараюсь.

— Ты вчера тоже так сказал.

Артём сел рядом и поправил съехавший рельс.

— Тогда скажу точнее: если не успею, заберёт мама. Я позвоню заранее.

Миша кивнул и протянул ему мостик. Артём поставил его не туда; сын переставил обратно, не спрашивая разрешения.

⁂

Интерлюдия. Две столицы

В Рутении военные докладывали об исчезнувших боеприпасах и неполных списках погибших. Президент потребовал проверить данные у трёх независимых источников прежде, чем обвинять противника. Министр обороны возразил, что такая проверка займёт дни, а на фронте решения принимают за минуты.

В Северии Ратников получил папку с теми же расхождениями. Он распорядился сохранить исходные записи и запретил уничтожать ошибочные версии отчётов. Ратников распорядился проставить на каждом варианте время получения и сохранить даже файлы, признанные ошибочными.

Ни одна из сторон не рассказала об этом гражданам. Обе боялись паники; обе продолжали отдавать приказы людям, чьи имена уже могли исчезнуть из ведомостей.

Вечером Артём шёл с Мишей домой. Сын рассказывал о красном экскаваторе, который отдал другому мальчику в обмен на обещанный жёлтый.

— И дал тебе жёлтый? — спросил Артём.

— Нет. Он забыл.

— Ты рассердился?

— Немножко. Завтра спрошу.

Артём хотел объяснить, что обещания нужно выполнять. Потом вспомнил свой утренний разговор и просто взял сына за руку покрепче.

Глава 5. Два карандаша

Ника Орлова пришла на речной вокзал за двадцать минут до встречи. У входа стоял автомат с кофе, внутри — три ряда пустых кресел и охранник, который делал вид, что читает газету. Ника выбрала скамью напротив двери: отсюда было видно и выход, и отражение в мутном стекле. Диктофон она положила в карман, телефон перевела в режим записи. Незнакомец по телефону говорил так, будто собирался признаться в преступлении. Одной записи Нике было мало: телефон мог разрядиться или исчезнуть вместе с сумкой.

Он пришёл раньше назначенного времени. Пальто промокло по плечам, на рюкзаке белела нитка от порванного шва. Ника вспомнила кадры с падающей плитой: такой же рюкзак, такая же походка. Совпадение ещё ничего не доказывало.

— Артём? — спросила она.

— Да. Веденин.

— Документ покажете?

Он вынул паспорт. Ника сверила лицо и дату рождения, записала фамилию, но не стала фотографировать разворот.

— Вы сказали, что можете показать ошибку. Какую?

— Я остановил снаряд. После этого пропала девочка. Я не знаю, связаны ли события.

— С какой стороны фронта был снаряд?

— Не знаю.

— Время? Место? Кто ещё видел?

Он назвал час и ориентир у разрушенного моста. Ника записала их, не поднимая глаз.

— Это уже можно проверить. А девочка?

— Лиза Белова. Я прочёл вашу статью. Хочу поговорить с её матерью.

— Зачем?

— У меня есть вещь, которая, возможно, принадлежала Лизе.

— Откуда?

Артём сунул руку в карман, но остановился. Вечером на кухне он уже собирался показать Лере карандаш, появившийся под холодильником. Тогда не решился. Теперь предмет лежал у него в пальцах, тёплый от ладони.

— Я не брал его у семьи. Он появился у меня дома.

— Вы понимаете, что это звучит как признание в краже?

— Понимаю.

Ника протянула руку. Он положил на скамью жёлтый карандаш с обломанным концом. Ника не прикоснулась к нему: сфотографировала рядом с монетой, которую достала из кармана, и попросила убрать обратно.

— Есть ещё что-то, кроме ваших слов?

Артём посмотрел на выключенный экран её телефона.

— Вы потеряли отца в шахте.

Ника перестала писать.

— Это было в старом интервью. Не пытайтесь впечатлить меня биографией.

Он мог сказать, как отец стучал в дверь утром, что осталось в кармане куртки. Знал подробности, которых не было в интервью. Ника заметила перемену в его лице.

— Что вы сейчас собирались сделать?

— Доказать, что не вру. Не самым хорошим способом.

— Тогда не делайте. Дайте мне проверить то, что уже сказали.

Он убрал карандаш. За стеклом грузчик тащил тележку с пустыми коробками; одно колесо всё время уходило в сторону.

— Вы поможете Инне?

— Я попробую узнать, кто удалял записи. Но вы к ней без разрешения не пойдёте. И ещё: если выяснится, что вы причастны к исчезновению, я передам материалы следователю.

— Согласен.

— Слишком быстро согласились.

— Потому что сам не знаю, что произошло.

Ника выключила запись. Артём проводил взглядом погасший индикатор и спросил:

— Вы всё записали?

— Да. И сейчас отправлю копию редактору. Это не угроза, Артём. Просто я не оставляю единственную запись в одном кармане.

Она встала. Артём остался на скамье и только подвинул рюкзак, освобождая ей проход.

⁂

В школьной библиотеке Лера проверяла сочинения девятиклассников. На полях одной работы было написано: «Если человек может остановить войну, ему можно всё». Ниже ученица вывела крупно: «Он знает лучше».

Лера вызвала девочку после урока. Та пришла с рюкзаком на одном плече и сразу спросила, будет ли двойка.

— За мнение двойку не ставят, — сказала Лера. — Откуда ты знаешь, что он не ошибается?

— Если он может всё, значит, не ошибается.

— Я могу поставить тебе оценку. Значит, всегда права?

Девочка усмехнулась:

— Вы же не бог.

— Это удобный ответ. А если бы была?

— Тогда я бы не спорила.

Лера вернула тетрадь. В коридоре зазвенел звонок, и ученица убежала, оставив дверь открытой. Лера ещё несколько минут смотрела на строку «не спорила». Она хотела написать на полях длинное возражение, но вместо этого подчеркнула одно слово: «всегда?»

Вечером Артём обещал забрать Мишу из садика. За пятнадцать минут до закрытия Лера получила от воспитательницы сообщение: ребёнок всё ещё ждёт. Артём не отвечал. Она приехала сама. Миша сидел на скамейке в раздевалке, прижимая к куртке пластмассовый мост от игрушечной железной дороги.

— Папа сказал, что позвонит, — сообщил он, когда Лера присела застегнуть ему молнию.

— Знаю.

— У него телефон сломался?

— Не знаю. Дома спросим.

Артём пришёл после восьми. В руках у него был пакет с продуктами и новая батарейка для игрушечного локомотива. Лера поставила перед ним нетронутый ужин.

— Ты обещал позвонить.

— Я был на встрече. Телефон сел.

— У воспитательницы есть мой номер. У тебя тоже. Миша ждал.

Артём увидел на столе пластмассовый мост. Он уже собирался объяснить, почему встреча была важной, но Лера сказала:

— Не рассказывай мне сейчас про обстоятельства. Сначала сходи к сыну.

Миша сидел на полу в пижаме. Артём опустился рядом.

— Я не приехал. И не позвонил. Прости.

— Я думал, ты забыл, — сказал Миша.

— Я помнил. Но поступил так, будто забыл.

Миша подвинул к нему локомотив. Батарейку они вставляли вместе; у Артёма дважды выскользнул маленький винт. — Посветишь? — спросил он и протянул Мише фонарик. Винт снова выскользнул из пальцев.

Когда Миша уснул, Лера вынесла на кухню коробку с новогодними гирляндами. Она проверяла их заранее, чтобы в декабре не искать батарейки по всему району. На дне лежала бумажная звезда, сделанная Мишей прошлой зимой; один луч был короче остальных.

— Я встретил человека, — сказал Артём.

— Кого?

— Не знаю, как его назвать. После удара по дому. Он предложил мне… возможность менять вещи.

Лера положила гирлянду. Потом закрыла коробку, чтобы не мешала.

— Ты говоришь серьёзно?

— Да.

— Тогда расскажи с самого начала. И не пропускай то, за что тебе стыдно.

Он рассказал о метро, снаряде и Лизе. Не сказал, что точно виноват в исчезновении девочки: доказательств у него не было. Но признался, что после спасения людей хотел снова попробовать силу — хотя уже боялся её последствий.

Лера слушала молча. Когда он закончил, она указала на пустую вазу.

— Покажи что-нибудь маленькое.

В вазе появился жёлтый тюльпан. Лера отшатнулась так резко, что ударилась коленом о стол. Цветок был тёплым. Она поднесла его к лицу.

— Он ничем не пахнет.

Артём вдохнул. Запаха не было.

— Я могу добавить запах.

— Не надо.

Она провела пальцем по лепестку и оставила на нём едва заметную вмятину.

— Ты понимаешь, что я теперь не знаю, чему верить? Если ты можешь сделать цветок, ты можешь сделать и доказательство. Или убрать его.

— Я не стану.

— Я не прошу тебя быть хорошим. Я прошу конкретного: не меняй меня и Мишу. Не исправляй наши воспоминания, наши слова, наши решения. Даже если тебе покажется, что так лучше.

— Обещаю.

— И если ты снова не придёшь за сыном, позвони. Для этого чудо не нужно.

Он кивнул. Лера не обняла его. Они сидели по разные стороны стола, пока чай в кружках не остыл. Утром тюльпан оказался белым. Лера сфотографировала его на телефон, поставив рядом вчерашний снимок жёлтого цветка. Только потом позвала Артёма.

⁂

Интерлюдия. Протокол № 14

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Северия. Межведомственная группа «Порог». Выписка из стенограммы. 08:40.

Председатель: Подтвердите: летательных аппаратов не было?

Полковник связи: РЛС ничего не зафиксировали. Снаряд исчез примерно за четыреста метров до цели. После этого выпал снег. Температура воздуха — плюс шестнадцать.

Председатель: Образцы сохранились?

Полковник: Снег растаял при перевозке. Воду исследовали. Химический состав обычный, но загрязнений, характерных для района, не обнаружили.

Ратников: То есть это могла быть очищенная вода?

Полковник: Да. Но никто не объяснил, как она оказалась в воздухе.

Аналитик: Если это иностранная технология, пока она применялась для остановки одного удара. Мы не знаем, что будет следующим.

Ратников: Тогда не пишите в выводах слово «милосердие». Пишите: «неустановленная цель применения».

Примечание секретаря: исходная формулировка аналитика сохранена в приложении к протоколу.

⁂

Ника пришла к Инне Беловой одна. Перед подъездом она отправила редактору адрес и время встречи. Артём ждал через дорогу: Инна согласилась говорить с журналисткой, но не с ним. Ника настояла на этом условии.

В квартире пахло луком и влажной штукатуркой. На полке стояли фотографии: свадьба, поездка к морю, школьный праздник. На двух снимках рядом с Инной оставалось странное пустое место — не белое пятно, а пространство, в котором люди будто расступились для кого-то невидимого.

— Я не прошу верить мне, — сказала Инна. — Я прошу не выбрасывать эти снимки как бракованные.

— Я сохраню копии. А оригиналы останутся у вас.

Инна принесла из шкафа красную детскую шапку и жёлтый карандаш с обломанным концом.

— Шапку я помню. Карандаш нашла вчера в коробке. На нём следы зубов. Лиза всегда грызла карандаши, когда считала.

Ника сфотографировала вещи на столе, записала размеры и спросила, можно ли взять карандаш для исследования. Инна отказалась.

— Это последнее, что я могу подержать.

— Тогда не будем забирать.

Телефон Ники завибрировал. Артём прислал фотографию другого жёлтого карандаша, тоже сломанного. Ника показала экран Инне.

— Откуда у него это? — спросила та.

— Он говорит, что нашёл дома. Я пока не могу это проверить.

Инна поднесла экран ближе к глазам.

— Пусть придёт.

— Вы уверены?

— Нет. Но я хочу спросить сама.

Когда Артём вошёл, Инна не предложила ему сесть. Он положил свой карандаш рядом с её. Издали они казались одинаковыми; вблизи на одном обнаружилась маленькая царапина, которой не было на другом.

— Какой её? — спросила Инна.

— Я не знаю.

— Вы можете вернуть Лизу?

Он почувствовал, как легко ответить «да». Представил девочку в красной шапке, Инну, которая бросится к ней, и собственное облегчение. Но он уже видел цветок без запаха.

— Я могу сделать человека, похожего на вашу дочь. Не знаю, будет ли это Лиза.

Инна медленно убрала свой карандаш в карман халата.

— Тогда не делайте.

— Я могу искать дальше. Вместе с вами. Если разрешите.

— Ищите. Только не приводите мне чужого ребёнка и не называйте его моим.

Ника проводила Артёма к двери. На лестнице он спросил:

— Вы запишете, что я отказался?

— Запишу, что вы не смогли подтвердить возможность вернуть Лизу. Это разные вещи.

Он не стал спорить.

⁂

Интерлюдия. Выпуск новостей

«На линии соприкосновения зафиксированы новые сбои связи и расхождения в списках погибших. Стороны обвиняют друг друга в применении неизвестных средств воздействия. Независимого подтверждения нет».

«В столице Северии потребовали расследовать исчезновение архивных записей. Министерство безопасности заявило, что проверяет происхождение сообщений».

«В социальных сетях распространяется видео с мужчиной, который будто бы остановил падающую строительную плиту. Эксперты расходятся во мнениях: часть указывает на признаки монтажа, часть не находит следов склейки».

Последний сюжет Артём увидел в метро. На записи он стоял спиной к камере, с пакетом детского йогурта в руке. Плита висела над тротуаром. Рядом женщина тянула мальчика в зелёной куртке за капюшон, пытаясь оттащить от опасного места.

Артём помнил только радость: никто не погиб. Теперь он заметил, что женщина смотрела не на плиту, а на него. Он увеличил изображение, но лицо распалось на квадраты. До своей станции он доехал, не убирая телефон.

Дома Лера уже уложила Мишу. На столе лежала записка воспитательницы: в пятницу нужно принести картон для макета моста. Артём прочитал её дважды, положил рядом с ключами и вслух сказал, чтобы Лера слышала:

— В пятницу я принесу картон.

— Запиши в телефон, — ответила она из комнаты. — Так надёжнее.

Он записал. И только после этого открыл новостную запись снова.

Глава 6. Верхние Сосны

Павел Ратников положил рядом распечатки двух соседних кадров. На первой мальчик падал под автобус. На второй автобус уже стоял поперёк улицы. Водитель не успевал затормозить. Между кадрами не было промежуточного движения. Министр государственной безопасности Северии привык спрашивать, кто отвечает за случившееся. На этих кадрах некого было даже вызвать на допрос.

Позже ему принесли подборку из семнадцати видеозаписей. Три записи содержали одного и того же мужчину, но только на одной можно было различить его походку. Ещё одна показывала спасение ребёнка у плиты. К видео с собакой прилагалось лишь свидетельство хозяйки. Остальные записи оказались подделками: на одной даже сохранился логотип программы для монтажа. Ратников отложил их в отдельную стопку.

— Что мы знаем о нём, кроме того, что он вмешивается? — спросил Ратников.

Полковник пожал плечами.

— На этих записях — ничего. Он не требует денег, не оставляет контактов.

— Он появляется там, где случается беда. Это ещё не доказательство тщеславия.

— Тогда зачем нам психологический профиль?

— Чтобы знать, на что он ответит. И чтобы не принять догадку за факт.

Через час аналитик принёс черновик профиля: мужчина, тридцать — сорок лет, вероятно женат, средний доход, склонен к сочувствию, избегает публичности. Ратников пролистал две страницы. В черновике не было ни одной ссылки на источник. Он закрыл папку.

— По этому описанию можно задержать полгорода.

— У нас мало данных.

— Тогда проверяйте записи, а не сочиняйте характер.

К вечеру Ратников всё же подписал приказ об учениях в приграничном посёлке Верхние Сосны. В приказе стояли слова «проверка готовности к эвакуации»; в секретном приложении — «наблюдение за возможным вмешательством». Полковник вернулся с документом и указал на пункт о сиренах: пожилые жители и дети не знали, что тревога учебная.

— Поставьте медиков у станции. Если начнётся давка — немедленно прекращайте учения, — сказал министр, не поднимая глаз от подписи.

— А если вмешательства не будет?

— Тогда мы узнаем лишь то, что он не явился. Не путайте это с доказательством.

Пока в министерстве готовили ловушку, Артём выбирал молоко в супермаркете. Лера прислала сообщение: «Возьми обычное, не то, которое вчера купил. И не забудь хлеб». Он открыл присланную Лерой фотографию: нужная пачка была обведена маркером. Нашёл такую же. После вчерашнего разговора он цеплялся за возможность выполнить хотя бы эту просьбу без объяснений.

В телефоне всплыло уведомление о срочной эвакуации посёлка Верхние Сосны. Сообщение требовало освободить автобусную станцию. Причина — «угроза безопасности». Артём попытался выяснить, кто отправил предупреждение, и увидел внутренний вариант приказа: «учебное оповещение». Жителям эту строку не показали. Артём закрыл глаза и увидел площадь: пустые автобусы, полицейские машины, несколько пожилых людей на скамье. Никаких летящих снарядов. Только оператор беспилотника в тёмной комнате и приказ не нажимать кнопку до особого сигнала.

Артём не увидел признаков удара. Зато увидел приказ с двумя разными формулировками: одной для жителей, другой для начальства. Этого оказалось достаточно, чтобы он разозлился.

Первым желанием было наказать тех, кто придумал спектакль. Найти человека за столом, заставить его испытать страх каждого жителя посёлка. Вторым — доказать, что его нельзя использовать. Он представил, как все экраны министерства одновременно гаснут и на них появляется фраза: «Я вас вижу».

На станции девочка тянула бабушку к остановке, а та всё шарила рукой под скамейкой. «Варежка, подожди», — повторяла бабушка. Девочка плакала; мимо пробегали взрослые с сумками. Артём вспомнил, как Миша вчера звал его посмотреть на автобус, а он отмахнулся, не отрываясь от переписки с Никой.

Артём вернул варежку под ладонь бабушки. Потом отключил сирены, не дождавшись, пока организаторы объявят окончание тревоги. Люди замерли, не понимая, разрешено ли возвращаться. На экране заблокированного телефона Ратникова появилось сообщение: «Это ваши учения? Объясните людям, что опасности нет». Артём не оставил подписи.

В кабинете министра сообщение светилось на аппарате, не подключённом к сети. Ратников перечитал его трижды.

— Как он получил доступ к этому аппарату? — спросил полковник.

— Сначала выясните, кто знал номер, — сказал Ратников. — И свяжитесь с главой посёлка. Пусть объяснит людям, что произошло.

Ратников попросил открыть список жителей столицы, подходящих под профиль. Он не знал имени Артёма. Теперь у него была лишь рабочая гипотеза: неизвестный реагировал на чужой страх. Ратников приказал не заносить её в графу «установлено».

⁂

К третьему часу переговоров в Вальдене у переводчицы Ирины заболела челюсть. Она уже дважды произнесла по просьбе разных делегаций одну и ту же фразу: «Мы оставляем за собой право на ответные действия». В первый раз её произнесли северяне. Во второй — рутенцы. Ирина перевела обе без единой ошибки.

За стеклом переговорной рабочие разворачивали складные кровати: в гостиницу привезли детей из приграничного посёлка. Внизу плакала девочка в чужой куртке. Кто-то потерял список пассажиров, и воспитательница ходила от кровати к кровати с ручкой и бумажкой.

В зале тем временем спорили о прежнем исчезновении снаряда и о новом происшествии в Верхних Соснах. Никто не мог доказать, что события связаны. Тем не менее обе делегации уже пытались записать неизвестного на сторону противника. Представитель Союза требовал международную комиссию. Северийский посол возражал, что комиссия нарушит суверенитет. Рутенский делегат потребовал убрать слово «спаситель» из протокола.

Ирина отлучилась за водой. В коридоре уборщица пыталась провести тележку мимо двух охранников. Один не пропускал её: во время заседания никто не должен был входить в служебную часть здания.

— Внизу сорок детей. Одеял двадцать шесть. Мне надо пройти, — сказала уборщица.

Охранник показал на табличку «ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН».

Артём видел всё из кухни своей квартиры. На столе лежали квитанция за электричество и Мишин рисунок: три человечка под огромным солнцем. Артём слышал, как посол назвал эвакуацию «неприоритетным вопросом». Он решил, что заставит их хотя бы сорок минут провести без советников и готовых формулировок. Связь погасла. Замки переговорной щёлкнули. Артём не спросил, согласны ли находившиеся внутри люди участвовать в его уроке.

Сначала делегаты кричали на охрану. Потом звонили по неработающим телефонам. Северийский посол ударил по двери ладонью и рассёк кожу о металлическую накладку. Ирина достала из сумки платок, перевязала ему руку. Рутенский представитель молча подвинул стакан воды.

— Откройте дверь! У переводчицы приступ! — крикнул посол в пустоту.

Ирина действительно села на пол: боль в челюсти перешла в судорогу, а воздуха в душной комнате стало не хватать. Артём увидел это только после крика. Он включил вентиляцию, но дверь пока не открыл. Ему было стыдно отступать на глазах у тех, кого он решил проучить. На кухне Лера поставила перед ним тарелку остывшего супа. Он не обернулся.

— Почему у них не открываются двери? — спросила Лера. Она смотрела на экран его телефона.

— Я хотел, чтобы они перестали читать бумажки и услышали друг друга.

— Ирина там задыхается. Ты это видишь?

Внизу, в гостинице, уборщица отдала охраннику тележку с одеялами. Тот повёз её сам, потому что его напарник наконец открыл дверь.

Артём открыл замок. Прошло одиннадцать минут, не сорок. Ирина вышла первой, опираясь на плечо охранника. Переговоры остановили для медицинской помощи. Позже рутенский представитель увидел детей на раскладушках и потребовал включить их вывоз в повестку. К вечеру стороны согласовали коридор для гражданских из трёх районов. Никто не назвал запертую дверь причиной соглашения; в протоколе её не было.

Ночью в Верхних Соснах взорвался автобус, перевозивший людей после тревоги. Погибли одиннадцать человек. Следователи ещё не знали, было ли это нападение, неисправность или чей-то умысел. На экране телефона Артёма появилась новость: «Переговоры приостановлены после взрыва». Он прочёл её дважды: утром он сам выключил сирены в этом посёлке. Потом пришло другое — от Леры из соседней комнаты: «Ты поел?»

Он набрал ответ, стёр его и снова открыл список погибших. Возле имени водителя значилось: «Двое детей». Артём долго смотрел на эти слова. На кухне суп покрылся тонкой плёнкой жира.

⁂

Наблюдатель появился, когда Артём мыл тарелку. Вода остановилась на полпути от крана до раковины. За окном неподвижно висел голубь, похожий на плохо сделанную игрушку. Лера спала. Миша сопел в своей комнате, прижимая к груди красный экскаватор.

— Ты обещал не трогать мою семью, — сказал Артём, не оборачиваясь.

— Они спят. Я к ним не прикасался.

Голос не имел направления. Он возникал там, где человек привык слышать собственные мысли.

— Тогда зачем пришёл?

— Ты снова спрашивал, как остановить войну.

— Я не звал.

— Я слышал вопрос. Это не значит, что у меня есть ответ.

Артём закрыл кран. Вода осталась неподвижной.

— Почему исчезла Лиза?

— Я не знаю, связаны ли эти события.

— Не играй словами. Я остановил снаряд. Девочка исчезла. Это обмен?

— Ты видел девочку и видел снаряд. Между ними есть время. Остального ты пока не знаешь.

Артём ударил кулаком по столешнице. Дерево не треснуло — он бессознательно удержал его целым.

— Ты дал мне это. Почему теперь я должен разбираться один?

— Потому что решения принимаешь ты.

— Зачем тогда всё это?

— Я хотел увидеть, что ты сделаешь.

— Значит, мы для тебя опыт?

— Ты не спрашивал послов, хотят ли они оставаться взаперти. Я тоже не спрашивал тебя, хочешь ли ты силы.

Артём почувствовал, как к горлу подступает ярость. Он мог разрушить кухню, город, планету. Он не мог добиться от этого голоса прямого ответа.

— Я остановлю войну, — сказал он. — И никто не сможет мне помешать.

— Ты только что запер людей в комнате.

— На фронте перестанут стрелять.

— А автобус?

— Я найду способ. Чтобы больше никто...

Вода из крана внезапно упала в раковину. Голубь взмахнул крыльями. В коридоре щёлкнул ночник.

— Сначала узнай имена тех одиннадцати, — сказал Наблюдатель.

И исчез.

Артём долго стоял перед пустой раковиной. Потом вернулся в спальню и лёг рядом с Лерой. Она во сне нашла его руку и прижала к себе. Он хотел разбудить её, рассказать о разговоре, спросить, что делать. Вместо этого слушал её дыхание и думал о слове «все».

Утром он попросил на работе отпуск. Начальник удивился: до квартального отчёта оставалось четыре дня. Артём сказал, что семейные обстоятельства. Это была правда, хотя начальник понял её неправильно.

В метро, на той самой линии, где всё началось, Артём закрыл глаза. Он увидел карту фронта — не схему с цветными стрелками, а миллионы отдельных человеческих намерений. Солдат, который хотел вернуться домой. Командира, боявшегося приказа об отступлении. Медсестру, прятавшую хлеб для пациентов. Политика, проверявшего рейтинги. Мать, которая каждый вечер оставляла свет в комнате пропавшего сына.

Он остановился на мысли, что мог бы заставить каждого из этих людей отказаться от оружия. Вспомнил Леру, требовавшую не трогать её память. Он не изменил ни одной мысли. Пока.

Вместо этого он выбрал все орудия, все боевые дроны, все ракеты и все боеприпасы, направленные на людей в зоне войны. Он увидел металл как сеть точек под землёй и над облаками. Несколько минут проверял, где боеприпасы лежали рядом с больницами и жилыми домами. Потом изменил их устройство. Артём не спросил ни военных, ни жителей, что произойдёт, когда армии останутся без привычной защиты.

Ничего не взорвалось. Не было вспышки и звука. На сотнях позиций оружие превратилось в неподвижный серый материал, похожий на камень. Снаряды в складах стали гладкими цилиндрами без заряда. Боевые беспилотники мягко опустились на землю. На экранах командных пунктов посыпались сообщения об отказах систем.

Артём открыл глаза. Поезд всё так же шёл между станциями. Рядом женщина ругала подростка за громкую музыку. Кто-то читал новости. Никто в вагоне ещё не знал, почему на фронте замолчали орудия.

Через шесть минут первые военные позвонили в столицы. Через одиннадцать минут появились сообщения о массовых отказах вооружения. Через двадцать три минуты политики заговорили о диверсии. Через сорок минут враждующие стороны обвинили друг друга в нарушении договорённостей, которых не существовало.

Артём вышел из метро и увидел, как на рекламном экране над площадью появилось экстренное сообщение. Диктор говорил о событии, не имеющем прецедентов. На мгновение Артёму показалось, что он сумел сделать невозможное.

Он достал телефон. От Леры пришло сообщение: «Миша спрашивает, когда папа придёт. Купи хлеб».

Он улыбнулся и написал: «Скоро. И хлеб куплю».

А через секунду пришло другое сообщение, без номера отправителя:

«Ты обезоружил солдат. Ты не обезоружил причины».

Артём смотрел на экран, пока буквы не исчезли сами собой. Потом поднял голову. На площади люди уже собирались у новостного табло. Одни обнимались. Другие кричали, что это ловушка. Третьи требовали немедленного возмездия.

Он стоял среди них с телефоном в руке. Люди требовали объяснений, а он уже прикидывал, что придётся сделать завтра.

⁂

Интерлюдия. Первые сорок восемь часов

Из оперативной сводки международной наблюдательной миссии: «Прямые артиллерийские столкновения на основных участках фронта прекратились. Подтверждены случаи отказа вооружения у всех сторон. Причина не установлена».

Из выступления президента Рутении: «Мы приветствуем прекращение огня, но не согласимся на мир, навязанный неизвестной силой без гарантий безопасности и восстановления справедливости».

Из заявления правительства Северии: «Внешнее вмешательство в оборонный потенциал государства является актом агрессии независимо от отсутствия непосредственных жертв».

Из пресс-релиза Союза Атлантических Республик: «События требуют создания международного механизма контроля над технологиями, способными нарушать фундаментальные принципы стратегического сдерживания».

Из дневника медсестры в Тихоборе: «Сегодня не привезли ни одного раненого с передовой. Мы не знали, что делать с освободившимися койками. Потом я поняла: впервые за два года у нас есть время вымыть окна».

Из анонимного комментария под видеозаписью остановившегося танка: «Если кто-то умеет так делать, почему он ждал столько лет?».

Ника Орлова распечатала все шесть документов и положила рядом. Её редактор требовал заголовок «Чудо мира». Ника написала другой: «Кто отвечает за чудо?».

В первые двое суток Павел Ратников распорядился собрать сведения о мужчинах, недавно бравших отпуск без объяснения причин, и о людях, замеченных рядом с необъяснимыми спасениями. Он не верил, что сила находится в руках государства. Он уже видел, как ведомства делили между собой даже чужую информацию. Теперь им предстояло делить то, чего ни одно из них не понимало.

В квартире Ведениных Миша выкатил из-под стола автобус, который они с отцом чинили в день сирены. Колесо всё ещё держалось, но машина застревала на стыке ковра и паркета.

— Пап, он не может через гору, — сказал Миша.

Артём мог одним движением выровнять пол во всей квартире. Вместо этого сложил из журнала пологий съезд.

— Теперь попробуй.

Миша толкнул автобус. Тот проехал через бумажный мост, зацепился за край и остановился.

— Ты придержи, — попросил сын.

Артём потянулся к игрушке, но Миша уже поправил журнал сам.

— Не надо. Я сам.

Автобус пересёк стык. Артём не стал говорить сыну, что мог бы убрать эту преграду навсегда.

Часть II. Спаситель

Глава 7. Чужие аплодисменты

Поначалу благодарности помещались в почтовый ящик: письма, фотографии, неумелые детские рисунки. Артём открывал их вечером, сидя на кухне рядом с Лерой. Один мальчик прислал фотографию восстановленного школьного окна. На обороте его мать написала: «Теперь он снова спит у стены, а не под столом».

Артём показал письмо жене. Лера долго смотрела на снимок, потом спросила, сколько ещё школ осталось без стёкол. Он назвал число. Число было точным. Такие вещи он теперь узнавал без труда.

— Вчера в школе заклеивали окна скотчем, — сказала Лера. — В соседнем корпусе до сих пор нет стекла.

— Я видел.

— И что ты собираешься делать?

Он уже составил мысленный список причин ничего не менять: непредсказуемые последствия, ответственность властей, необходимость выбирать. Лера перевернула фотографию. На обороте рядом с подписью матери остался след от детского пальца, испачканного краской.

На следующий день он восстановил окна в ста сорока школах. В одной из них директор отменил заявку на стекло, а поставщик потребовал оплатить уже изготовленные рамы. Артём увидел письмо с претензией и отложил его: после спасённых детей оно казалось мелочью. А затем в одном из городов увидел, как губернатор открывает отремонтированную им больницу, благодарит собственную администрацию и обещает продолжить программу. Артём не вмешался. Но вечером пересмотрел запись три раза. На четвёртый раз он остановил запись на аплодисментах. Губернатор улыбался в камеру. Артём представил себя рядом с губернатором — так отчётливо, что перемотал запись назад. Он открыл сообщение матери школьника и перечитал благодарность, пока не убедился, что в ней достаточно ясно названо, кому обязаны спасением. Он закрыл сообщение. Через минуту открыл снова.

Когда Лера спросила, почему он не идёт спать, он ответил: «Они опять врут». Он не уточнил, что имел в виду человека на экране, а не саму ложь. Лера не стала уточнять, о ком он говорит.

В первый день мира хлеб в магазине возле дома Ведениных подорожал на двенадцать процентов.

Артём заметил новую цену не сразу. Он стоял перед полкой, держал в руках батон и слушал, как две женщины спорили о случившемся на фронте. Одна говорила, что солдаты теперь вернутся домой. Другая отвечала, что домой вернутся только те, кому разрешат.

Одна из женщин пересчитала монеты в ладони и вернула хлеб на полку. Артём посмотрел на ценник ещё раз.

Кассирша пробила хлеб и спросила, не желает ли он пожертвовать мелочь пострадавшим. Вчера он остановил тысячи орудий. Сегодня положил в пластиковый ящик сорок рублей и почувствовал себя мошенником.

На улице шёл мелкий дождь. Машины ползли вдоль домов, фары дробились в лужах. На рекламном экране выступал президент Северии: «Мы не позволим никому лишить страну права на защиту». Артём остановился.

Ему хотелось спросить у экрана, от кого именно тот собирался защищаться теперь, когда пушки не стреляли.

Но человек на экране говорил с выражением лица, которое не предполагало вопросов.

Дома Лера встретила его у порога.

— Ты видел, что творится?

— Видел.

— В школе половина родителей обсуждает, когда начнётся новая мобилизация. Другая половина записалась на молебен в честь неизвестного спасителя.

— Директор запретил обсуждать это с детьми, — продолжила Лера. — А завтра велел провести урок о мире. Я спросила, что отвечать, если дети спросят о погибших. Он сказал: «По утверждённой программе».

Артём засмеялся. Смех вышел слишком громким.

Лера присмотрелась к нему.

— Ты рад?

— Люди перестали умирать на фронте.

— На два дня, — сказала она. — Два дня, Тём. Мы ещё не знаем, что будет завтра.

Миша выбежал из комнаты с картонной короной на голове. На короне неровными буквами было написано «МИР». Лера объяснила, что дети делали поделки на занятии, и воспитательница не решилась убрать слово, хотя никто не понимал, разрешено ли оно теперь.

— Папа, — спросил Миша, — а мир большой?

— Очень.

— Больше нашего дома?

— Намного.

— А до самого края можно доехать?

Артём сел перед сыном на корточки. Вопрос был детским и беспощадным. Он хотел ответить, что мир помещается в сердце. Ещё неделю назад ответил бы именно так. Теперь он знал, как легко сердце подменяет карту.

— Не знаю, — сказал он. — Далеко очень.

— А ты там был?

Лера улыбнулась. Артём — нет.

Позже он мыл посуду и заметил, что на запястье появился тонкий серый след. Будто кожу слегка испачкали графитом. Он потёр его губкой, затем мылом.

След остался. На секунду перед глазами возникли тысячи неподвижных стволов, разомкнутые цепи поставок, склады, где теперь лежали бесполезные куски металла. И ещё — пустой стул на чужой кухне.

Он опёрся о раковину. Силой можно было видеть последствия, но не все сразу. Мир не выдавал квитанцию за каждое исправление.

Ночью ему приснилось, что он входит в бесконечную библиотеку. Книги стоят корешками внутрь, названий нет. В конце прохода девочка в красной шапке держит в руках жёлтый карандаш.

— Я не просила тебя, — говорит она.

Он проснулся прежде, чем успел спросить, о чём именно.

⁂

Министр безопасности Павел Ратников ненавидел слово «чудо». В нём не было ни ведомственной принадлежности, ни срока исполнения, ни ответственного за провал. Чудо нельзя было поставить на баланс, а значит, рано или поздно оно становилось угрозой.

В подземном зале совещаний пахло кофе и нагретым пластиком. На стене висела карта континента. Линия фронта была отмечена красным, но красные точки постепенно исчезали: аналитики выключали значки работающих артиллерийских систем.

— Противник потерял вооружение в той же пропорции, — доложила полковник Крылова. — Это подтверждают независимые снимки. У нас нет оснований считать операцию односторонней.

— У вас нет оснований считать её операцией, — поправил Ратников. — А мне необходимо назвать это чем-то в докладе.

— Тогда напишите «необъяснимое событие».

— Президент не любит необъяснимых событий.

— Президенту придётся привыкнуть.

Ратников медленно снял очки. Крылова была одним из немногих людей в здании, кто позволял себе говорить с ним так. За это он ей доверял.

На экране появилось видео: ребёнок тянул за рычаг неподвижной боевой машины, солдаты смеялись. Затем другое: толпа сжигала флаг соседней страны перед закрытым посольством. Третье: на центральной площади Рутении тысячи людей требовали немедленного возвращения оккупированных территорий, а некоторые выкрикивали, что остановка оружия — лишь новая форма капитуляции.

— Мы получили шанс, — сказала Крылова.

— Нет. Мы получили паузу. Шанс требует решения, а решения пока никто не принял.

На стол легла папка с фотографией Артёма. Снимок был некачественным: человек в пальто на речном вокзале, рядом журналистка Ника Орлова.

— Совпадения? — спросил министр.

— Он попал на камеры рядом с двумя подтверждёнными аномалиями. В остальных случаях совпадений нет. Мы пока не можем доказать связь.

— Профессия?

— Руководитель отдела в торговой компании. Женат, сыну четыре года. Сведения о необычных связях или поездках не подтверждены.

— Необычные способности не отражаются в анкете, — сказал Ратников. — Есть основания для наблюдения?

Крылова помолчала.

— Вы хотите задержать его?

— Я хочу понять, есть ли у него намерение. Если намерение есть, с ним можно разговаривать. Если нет, то мы имеем дело с погодой. Только погодой, способной выбирать жертвы.

Он перелистнул страницу. На фотографии Артём держал сына на плечах на городском празднике. Ребёнок смеялся, широко раскинув руки.

— Семью в оперативную разработку не включать, — произнёс Ратников. — И никаких визитов домой.

— А если руководство потребует иного?

— Пусть потребует письменно.

За тысячи километров, в кабинете президента Рутении, похожая фотография лежала на другом столе.

Там никто не говорил о семье. Там обсуждали, как убедить неизвестного человека вернуть то, что невозможно вернуть военным путём.

А в штаб-квартире Союза Атлантических Республик юристы уже составляли проект документа о международной ответственности за вмешательство в причинность. Никто из них не понимал, как предъявить обвинение человеку, который мог отменить сам факт существования суда.

Первый пункт проекта всё равно начинался словами: «Любое лицо обязано…»

⁂

Первым, кто не захотел благодарить Артёма, оказался мужчина в зелёной куртке. Его жена выжила после обрушения дома: Артём поднял бетонные плиты, восстановил лестничный пролёт и вернул воздух в лёгкие тех, кого врачи уже записали погибшими. Телекамеры приехали раньше пожарных.

Мужчина стоял у ограждения и сжимал в руке связку ключей.

— Спасибо, — произнёс он без выражения. — Но вы можете больше не трогать нашу квартиру?

Артём не понял.

— Я могу вернуть всё как было. Даже трещину на кружке.

— Там была детская комната, — сказал мужчина. — Мы её не закончили. Жена потеряла ребёнка зимой. Вы вернули комнату такой, какой она была до ремонта. Теперь она не может туда зайти.

Артём хотел объяснить, что восстановил здание по наиболее вероятному состоянию. Что он спас женщину. Что пустая комната не стоит человеческой жизни. Все объяснения были верны и ни одно не подходило человеку перед ним.

— Я могу исправить комнату, — сказал он.

— Не надо.

— Мне нужно только посмотреть, какой она была после ремонта.

— Вы опять меня не слышите. Не трогайте её.

Артём отступил. Позже он увидел в новостях только спасение. Мужчина в зелёной куртке в репортаж не попал. Артём мог бы назвать это справедливостью: журналисты показывали главное. Вместо этого он поймал себя на облегчении. Его раздражало, что человек, получивший жену живой, оставил за собой право быть недовольным.

Дома Миша попросил построить гараж. Артём выстроил его из кубиков за одну секунду — ровный, прочный, с дверцами, которых в наборе не было. Миша посмотрел на сооружение и расплакался.

— Я сам хотел, — сказал он.

Артём разобрал гараж. Но вечером снова подумал о мужчине в зелёной куртке, а не о сыне. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь однажды сказал: «Да, ты сделал правильно», — и на этом разговор закончился.

Интерлюдия. Сводка без победителей

Из внутреннего отчёта гуманитарной миссии, сутки третьи: «Количество прямых боевых потерь снизилось до минимальных значений за период наблюдения. При этом число обращений за психологической помощью выросло.

Люди, потерявшие близких, сообщают об ощущении несправедливости: прекращение войны не возвращает погибших и не отвечает на вопрос о виновных».

Из рекламного ролика фонда «Рассвет мира»: «Он остановил пули. Теперь ваша очередь остановить ненависть. Поддержите наш фонд ежемесячным пожертвованием». В нижнем углу ролика мелким шрифтом было указано, что фонд создан сорок восемь часов назад.

Из записки аналитика президенту Северии: «При отсутствии внешнего противника общественное недовольство может переключиться на внутренние институты. Рекомендуется сохранить риторику угрозы, избегая прямого обещания возобновления боевых действий».

Из личного дневника Инны Беловой: «Они говорят, что мир спасён. Почему тогда мне всё ещё снится дочь? И почему я боюсь проснуться в день, когда забуду её голос?»

Из записи школьного урока в столице Рутении:

— Если война закончилась, — спросил мальчик у учительницы, — почему нам нельзя домой?

Учительница посмотрела на окно, заклеенное крест-накрест прозрачной лентой, и не нашла ответа.

⁂

Ника Орлова сбросила звонок редактора. Раньше она такого себе не позволяла. Она сидела напротив Артёма в пустой столовой железнодорожного депо, где кофе пах горелой крупой, и ждала, когда он закончит фразу.

— У меня нет доказательств, что это сделал я, — говорил Артём. — Но я могу показать, как это работает.

— Только не ломайте здание, — попросила Ника.

Он посмотрел на ложку. Та лежала рядом с чашкой, слегка погнутая у ручки. Металл распрямился без движения, как будто никогда не был повреждён. Ника наклонилась ближе, взяла ложку, проверила пальцами.

— Фокус?

— Хотел бы я, чтобы фокус.

— Вы остановили оружие?

— Да.

— Что случилось с людьми, когда оружие исчезло?

— Они перестали стрелять.

— Я спрашиваю не про оружие. У нас есть сообщения о пропавших. Вы проверяли их?

Вопрос оказался точнее всех прежних. Он вспомнил Лизу, её красную шапку, рисунки на стене. Он не знал, как объяснить женщине напротив, что мир отвечает на чудеса изменениями, которых никто не заказывал.

— Не все, — сказал он.

Ника нажала кнопку на диктофоне, лежавшем рядом с чашкой.

— Я не выпущу материал без проверки пропавших, — сказала Ника. — И не стану писать, что вы всех спасли, если мы этого не знаем.

— Я не прошу меня хвалить.

— Посмотрим, что вы скажете, когда я попрошу документы.

Артём не обиделся. В этом и была беда: она задавала вопросы, на которые он сам боялся отвечать.

— Я могу вернуть Лизу, — произнёс он наконец. — Возможно. Но я не знаю, кого верну. Ту девочку, которую помнит её мать, или ту, которую я сам себе представлю.

Ника опустила глаза.

— Пока вы не знаете, кого сможете вернуть, даже не предлагайте это Инне, — сказала Ника.

— А если она сама попросит?

— Тогда вы расскажете ей всё, что знаете. Включая то, чего не знаете.

Она достала из сумки конверт. Внутри лежала распечатка письма. «Мне предлагают деньги за интервью, — писала Инна. — Они обещают найти Лизу, если я назову виновного. А я не знаю даже, кого ненавидеть».

— Кто-то продаёт обещание вернуть ей дочь, — сказала Ника. — Я проверю отправителя. А вы пока не выходите с этим к ней.

Артём хотел возразить, но телефон завибрировал.

Сообщение от Леры: «Миша заболел. Температура. Ты можешь приехать?»

Он поднялся так резко, что стул ударился о пол.

— Мне надо домой.

— Артём. — Ника придержала конверт ладонью. — Я пришлю вам вопросы. Ответьте на них, даже если решите, что я пишу против вас.

По дороге домой он видел на рекламных щитах новый символ: белая снежинка над раскрытыми ладонями. Под ней стояли слова «МЫ ЖДАЛИ ТЕБЯ». Символ появился одновременно в трёх городах, принадлежавших разным странам.

Кто-то уже продавал надежду от его имени.

Он мог стереть эти плакаты одним движением мысли.

Не стал. Ему показалось, что люди имеют право радоваться. Он продолжил идти. На следующем щите белая снежинка уже была напечатана рядом с номером счёта для пожертвований.

Дома Миша лежал под одеялом, красный от жара.

Лера сидела рядом и держала градусник. Артём увидел воспаление в теле сына так ясно, будто перед ним раскрыли карту.

Он мог исправить всё мгновенно.

— Вызвала врача? — спросил он.

— Да. Сказали наблюдать.

Он положил ладонь на лоб Миши. Жар ушёл. Слишком быстро. Мальчик открыл глаза.

— Пап, ты холодный.

Лера взяла градусник. Тридцать шесть и шесть.

— Минуту назад было тридцать девять, — сказала она.

Артём не ответил. В соседней квартире за стеной заплакал ребёнок. Потом закашлялся, надсадно и долго.