Kitabı oxu: «Desteny (Судьба)»

Предисловие

«Многие миры рождаются и умирают. Но Лимбо — это не мир. Это перекрёсток. Место, где осколки погибших реальностей находят приют, а потерянные души — новый дом. Здесь магия дышит как живая, боги ходят среди смертных, а Тьма не уничтожена — она просто ждёт своего часа.

Мне довелось записать множество историй. Одни рассказывали о героях, другие — о чудовищах. Но эту историю я запомнил особо. Потому что она началась не в великом замке и не в древнем лесу. Она началась в приюте для сирот, куда ни один бог не заглядывал. И герой её не был рождён для величия — он стал им вопреки.

Это — история мальчишки, который не знал своего имени. Это — история песни, которая не хотела умирать. И это — история Тьмы, которая боится только одного: тех, кто отказывается молчать.

Садись, путник. Я расскажу тебе, как всё началось».

Пролог

Вначале был Хаос.

Не пустота — нет, пустота была бы милосердием. В начале была песнь. Дикая, необузданная, она рвалась из самой сердцевины мироздания, сплетая в едином вихре свет и тьму, рождение и смерть, первый вдох и последний выдох. Её имя было Итернус, и она не знала себе равных.

Звёзды загорались от её дыхания. Миры складывались из её смеха. В её жилах текла сама жизнь, и смерть была лишь очередным куплетом в бесконечной симфонии.

Итернус не была богиней. Боги пришли позже.

Они родились из её песни,слова ставшие живой материей. Но им не понравилась песнь Хаоса. Слишком громкая, слишком свободная, слишком… непредсказуемая. Они привыкли к тишине, к порядку, к циклам, которые можно высчитать и предвидеть. А здесь, в мире Итернус, даже завтрашний день не был похож на сегодняшний.

— Её нужно остановить, — сказал первый из богов, и его голос был подобен скрежету ледников.

— Хаос не может править вечно.

— Она породила нас, — возразил второй, но в его голосе не было уверенности.

— И она же нас уничтожит. Рано или поздно. Её песнь меняется, а мы — нет.

Они собрали всю свою силу, всю свою волю, всю свою ненависть к тому, что не поддавалось их воле. И они убили Итернус.

Но они не знали — или не хотели знать — главного: Хаос нельзя убить. Можно лишь разорвать его песнь на части, заставить замолчать на время. А то, что остаётся после такого молчания… хуже любой бури.

Из раны мироздания хлынула Тьма.

Она не была ни злой, ни доброй. Она была голодной. Она не творила, не пела, не смеялась. Она только поглощала — свет, жизнь, надежду, саму возможность будущего. Там, где она проходила, оставалась лишь пустота, та самая, которой не было в начале.

Боги испугались по-настоящему. Впервые.

И чтобы исправить то, что они натворили, они создали Серафиму.

Они выковали её из собственного раскаяния и страха, вдохнули в неё скорбь всех миров, что могли погибнуть, и дали ей сердце, полное боли — потому что только боль, как они считали, способна на истинную защиту. Она была совершенным воином, идеальным клинком, заточенным против Тьмы. И она выполнила своё предназначение: низринула Тьму в глубочайшие бездны мира, который позже назовут Лимбо, и осталась там стражем.

Но Серафима была одна, а Тьма — вездесуща. Со временем ей потребовалась помощь. Так появились Хранители.

Первый, Сильвесер Кель'талас, пришёл из древнего эльфийского рода, чьи корни уходили в те времена, когда деревья ещё не научились говорить. Он был мудр, осторожен и, как позже выяснится, слишком доверчив к тем, кого называл друзьями.

Вторая, Саманта Розул, полукровка, чья кровь была наполовину человеческой, наполовину — той самой древней силой, что предшествовала богам. Она была яростна, нетерпелива и не верила ни во что, кроме меча и чести.

Третий, Сэмус Ганври, кентавр из степей, что лежали на краю Лимбо. Он был несокрушим, как скалы его родины, и так же молчалив. Говорили, что он видел гибель своего народа и с тех пор не произнёс ни слова о прошлом.

Вместе они охраняли границу между миром живых и бездной, в которую Серафима заточила Тьму. Казалось, равновесие найдено. Но не навсегда.

Во время битвы, тьма смогла разорвать ткань мироздания.

Прошли тысячелетия. Портал за порталом открывались в разные реальности, и в Лимбо хлынули те, кто потерял свои миры. Эльфы, гномы, дворфы, звери, духи — и люди.

Люди пришли последними.

Их мир погиб — не от Тьмы, не от богов, а от них самих. Они сожгли свои земли, отравили свои реки, уничтожили друг друга в войнах, которые длились дольше, чем память их предков. И когда их мир рухнул, они шагнули в порталы — не зная, куда идут, лишь бы подальше от пепла.

Они пришли в Лимбо голодные, напуганные, раздробленные на сотни кланов и народов. Они не знали магии. Они не знали богов. Они знали только одно — они хотят жить.

И они выжили.

Они строили города там, где другие расы видели пустошь. Они торговали с эльфами, воевали с гномами, учились у дворфов. Они перенимали магию, адаптировали технологии, создавали свои законы. И постепенно — они стали частью Лимбо.

Но Тьма не была уничтожена. Она ждала. И дождалась.

Самая юная из богинь, Аврора, спустилась в Лимбо не по долгу службы и не ради битвы. Она спустилась из любопытства.

Боги редко покидают свои чертоги, а уж тем небесные сферы. Но Аврора была не похожа на других. Ей были скучны предсказуемые циклы, бесконечные советы, на которых старшие боги решали судьбы миров, даже ни разу не взглянув на тех, чьи судьбы решали. Она хотела чувствовать. Хотела видеть. Хотела знать, что значит быть смертной.

В Лимбо она наткнулась на него.

Дариус, принц королевства Ларион, оказался в Пограничье случайно — его отряд попал в разрыв между мирами во время охоты на чудовище, которое ушло слишком далеко от своей норы. Он был молод, хорош собой и, что самое важное, не знал, кто перед ним.

— Ты похожа на утреннюю звезду, — сказал он, глядя на неё.

— Или мне просто повезло упасть в самый красивый сугроб во всех мирах.

Она рассмеялась. Боги редко смеются, а уж искренне — почти никогда. Но Аврора смеялась, и в её смехе, как в капле воды, отразилась вся древняя песнь Итернус.

Они встречались снова и снова. Он не спрашивал, кто она. Она не говорила. Им было достаточно того, что они есть друг у друга.

Когда Дариус узнал правду — а рано или поздно она открылась бы, потому что богиня не может вечно скрывать свою природу, — он не испугался. Он опустился на одно колено и сказал:

— Я не знаю, как быть мужем богини. Но я знаю, как быть мужем женщины, которую люблю. Научи меня остальному.

Они поженились. Боги были в ярости. Люди — в изумлении. Только Хранители, видевшие слишком много странного, чтобы удивляться, молча приняли этот союз. Кель'талас, говорят, даже прослезился, но это, возможно, легенда.

У них родились двое. Даниэль и Дарианна.

Двойное чудо, каких не видели со времён, когда боги ещё ходили по земле. В их жилах текла кровь богини и кровь простого смертного. Соединение небесного и земного, вечного и быстротечного, порядка и свободы.

Аврора держала их на руках и чувствовала: это — главное, что она сделала в своей бесконечной жизни. Не звёзды, не миры, не эпохи. А эти двое маленьких, тёплых, живых существ, которые смотрели на неё с абсолютным, не требующим доказательств доверием.

— Они изменят всё, — прошептала она.

— Я не знаю как, но они изменят.

Дариус обнял её, прижав к себе вместе с младенцами.

— Тогда будем рядом. Что бы ни случилось.

Тьма в безднах почувствовала их рождение.

Индриус, Владыка Тьмы, томившийся в заточении тысячелетия, вдруг открыл глаза. Глаза эти были пустыми провалами, в которых когда-то плескалась жизнь, но теперь остался только голод.

— Кровь, — прошептал он, и его голос был подобен скрежету тектонических плит.

— Священная кровь. Вкусная…

Он чувствовал их — Даниэля и Дарианну — сквозь камни, сквозь магию, сквозь саму ткань реальности. Их души, рождённые от союза божественного и смертного, были идеальным сосудом. Сосудом, способным либо запереть Тьму навеки, либо, если наполнить его силой, — выпустить её на свободу и напитать так, что никакой Серафиме не сдержать.

— Найди их, — приказал он своему сыну.

— Приведи.

Вариус был молод тогда. Он ещё не стал тем, кем станет позже — хладнокровным коллекционером душ, владыкой, перед которым трепещут миры. Он был просто сыном, жаждущим доказать отцу свою силу.

— Я приведу их, отец. Обоих.

— Одного, — поправил Индриус, и в его голосе впервые за тысячелетия прозвучало нечто, похожее на расчёт.

— Одного воспитаешь для нас. Второй… пусть бежит. Он приведёт нас туда, куда мы сами не сможем войти.

Вариус не понял тогда, но кивнул. Он всегда кивал, когда отец говорил загадками.

Ларион пал за одну ночь.

Тьма пришла не как враг, а как потоп — стремительно, неумолимо, всепоглощающе. Стены, которые держались веками, рухнули, как карточные домики. Магия, что защищала королевство, рассыпалась под натиском древнего голода.

Дариус сражался. Он был смертным, но в ту ночь, говорят, в нём проснулось что-то большее. Его меч, обычная сталь, вдруг засиял золотым светом — светом, который не был магией, но был чем-то древнее. Памятью о тех временах, когда люди и боги шли плечом к плечу.

Он сражался на ступенях дворца, прикрывая бегущих. Детей, женщин, стариков — всех, кто не мог держать оружие. Он рубил тени, которые лезли из провалов, и кричал:

— Бегите! Живите! Ради всего святого — живите!

Когда пал последний защитник, Дариус остался один. Он стоял на груде тел, и его меч всё ещё сиял, хотя рука уже не чувствовала веса.

— Хороший король, — раздался голос из темноты. Вариус вышел из пламени, и его глаза горели золотом, как у отца, но это золото было мёртвым. — Жаль, что ты не понял главного.

— И что же я не понял?

— Короли умирают. А Тьма — вечна.

Дариус улыбнулся. Криво, окровавленно, но с той самой усмешкой, с которой когда-то смотрел на Аврору в их первую встречу.

— Может быть. Но люди — нет.

И он бросился вперёд, в самую гущу тьмы, зная, что это его последний бой. Говорят, что когда он пал, его меч продолжал светиться ещё несколько минут, будто душа отказывалась покидать тело.

Аврора почувствовала его смерть. Она была в детской, сжимая в объятиях обоих детей, и её сердце разорвалось на две половины — одна для мужа, другая для будущего, которого без него не будет.

— Прости, — прошептала она, целуя тёмные волосы Даниэля, а потом — светлые, почти серебряные пряди Дарианны.

— Прости, что не смогла дать вам нормальную жизнь.

Тени уже ломились в дверь. Вариус шёл по коридорам, и его шаги звучали как удары погребального колокола.

Аврора поднялась. В её руках не было оружия — она была богиней, и её тело само было оружием, но она знала: в прямом бою с Индриусом, который питался её собственной силой, она проиграет. Слишком долго она была смертной, слишком сильно полюбила этот мир, чтобы оставаться неприступной.

Но она могла выиграть время.

Она начертила на полу круг из чистого света — не магии, а своей сути, своей божественной плоти, и вложила в него всё, что у неё было. В круг она положила Даниэля. Дарианна осталась у неё на руках.

— Я вернусь за тобой, — прошептала она дочери.

— Обещаю.

Свет вспыхнул, и мальчик исчез.

В этот момент дверь разлетелась в щепки. На пороге стоял Вариус, а за ним, во тьме коридора, угадывалась фигура гораздо большего — Индриус не мог войти в мир целиком, но его тень уже накрывала дворец.

— Осталась одна, — констатировал Вариус, глядя на девочку в её руках.

— Отдай. Ей будет больно, но недолго.

Аврора посмотрела на него. В её взгляде не было страха. Была только та самая печаль, из которой когда-то выковали Серафиму.

— Ей будет больно, — согласилась она.

— Но она выживет. И однажды она вернётся.

Она шагнула вперёд, закрывая собой дочь, и её тело вспыхнуло тем самым золотым светом, что горел на мече Дариуса. Свет этот был не для битвы — для жертвы.

— Ты не заберёшь её. Никогда.

Вариус почувствовал, как его силы тают. Свет Авроры не уничтожал — он связывал. Он вплетался в саму суть Индриуса, в ту тьму, что ждала освобождения, и запечатывал её новыми, ещё более крепкими цепями.

Индриус закричал. Его тень заметалась, пытаясь вырваться, но свет проникал всё глубже.

— Забери девочку! — взревел он Вариусу.

— Забери и уходи!

Вариус рванулся вперёд, выхватывая Дарианну из рук матери. Аврора попыталась удержать, но её тело уже начинало рассыпаться на золотые искры — она платила за заклинание своей сутью, своей вечностью.

— Помни, — прошептала она дочери, касаясь губами её лба в последний раз.

— Ты — не то, что они скажут. Ты — Фольтрес. Ты — свет.

А потом её не стало. Только золотая пыль кружилась в воздухе, оседая на развалинах детской, на лице плачущей девочки, на руках того, кто её уносил.

Вариус прижал младенца к груди. Девочка кричала, но он почти не слышал — сквозь грохот рушащегося дворца, сквозь вой теней его накрыло ощущение пустоты. Там, глубоко внизу, куда он годами сливал свою ненависть и страх, что-то угасало.

Он не думал словами. Он чувствовал: если не дать этому угаснуть сейчас, всё, что он строил, обратится в пыль. А в руках у него билось тёплое. Живое. И — он это нутром чуял — способное гореть очень, очень долго.

Вариус посмотрел на девочку. Она затихла, будто почувствовав его взгляд. Её кожа всё ещё слабо светилась — остаточным, умирающим светом божественной жертвы.

«Сгодится», — мелькнуло в голове без жалости, без злобы. Просто расчёт.

Он шагнул в портал, и тьма сомкнулась за ним.

Лимбо дышит. Равновесие, которое Серафима и Хранители поддерживали тысячелетия, трещит по швам. Тьма в безднах не уничтожена — только запечатана. И цепи, что наложила Аврора, слабеют с каждым годом.

Индриус, истомлённый раной, но не сломленный, ждёт в своей цитадели. Его тело давно превратилось в иссушенную мумию, подвешенную на цепях, но его воля по-прежнему остра, как лезвие.

Вариус, его сын, стоит на коленях перед отцом и слушает тихое, ритмичное биение голубых трубок, питающих тело Индриуса силой. Силой, которую даёт Дарианна.

— Он жив, — шепчет Вариус, глядя на шкатулку, в которой пульсирует алый сгусток — крошечная частица того, что он успел забрать.

— И он сильнее, чем я думал.

В темноте за его спиной кто-то усмехается.

— Ты боишься мальчишку, Вариус?

— Я не боюсь. Я жду.

Он поворачивается к окну, за которым простирается пустошь — чёрная, безжизненная, усеянная обломками того, что когда-то было мирами. Луна здесь другая — багровая, расколотая, похожая на глаз, вытекший из орбиты.

— Скоро, отец, — шепчет он. — Скоро твой сон закончится. И наступит наш рассвет.

А где-то далеко, в мире, где солнце ещё встаёт по утрам, а люди не знают имён богов, мальчик с пепельными волосами открывает глаза в приютской постели. На груди у него висит старый потёртый амулет, и каждую ночь ему снится женщина с лицом, скрытым тенью, и голосом, который зовёт:

— Сынок…

Он не знает, кто она. Он не знает, кто он. Он не знает, что тени уже нашли его след.

Но однажды он сядет в поезд, который никуда не едет, и всё начнётся.

— А вы, читатели, запоминайте эту историю. Не потому, что она правдива — кто знает, что было на самом деле. А потому, что иногда, когда вы смотрите на звёзды, одна из них мерцает чуть ярче. Говорят, это Итернус всё ещё поёт. Говорят, это Аврора смотрит на своих детей. Или, может быть, это просто свет далёкой звезды, до которого идти тысячи лет. Выбирайте то, во что хотите верить. Миньон, например, верит в пирожные. И его, знаете ли, ни разу не подводили. — Из записок неизвестного летописца, найденных в «Сломанном фонаре»

Глава 1. Новое поколение

Приют «Тихая долина» стоял на окраине города, зажатый между железнодорожной веткой и старым кладбищем. Место для сирот выбрали удачно — никто не жаловался на запах с вокзала, а мёртвые не просили добавки.

Даниэль прожил здесь семнадцать лет. Семнадцать лет одинаковых дней: подъём в шесть, молитва (хотя он ни в кого не верил), завтрак из овсянки, которую в народе называли «цемент», уроки, работы, снова молитва, отбой. Иногда — тихие издевательства от тех, кто был сильнее. Иногда — равнодушие воспитателей, которые смотрели сквозь него, как сквозь стекло.

У него была только одна вещь, которую он не отдал бы ни за что на свете — Амулет.

Старый, потёртый кусок металла на тонкой кожаной нити. Солнце, рассечённое молнией. Даниэль не знал, откуда он у него. Не знал, что он значит. Но когда он сжимал его в кулаке — мир становился чуть теплее. И чуть менее чужим.

В ту ночь он не спал.

Сны пришли снова — женщина в серебристом тумане, голос, зовущий сквозь воду: «Сынок…». Он проснулся в холодном поту, сжимая амулет так, что металл впился в ладонь.

— Хватит, — прошептал он в темноту.

Никто не ответил. Только где-то внизу скрипнула половица.

Даниэль сел на кровати. Вокруг спали другие мальчишки. Кто-то посапывал, кто-то бормотал во сне. Он встал. Бесшумно, как учили годы одиночества. Натянул штаны, рубашку, накинул красный пиджак — единственную яркую вещь, которую он себе позволил. Сунул в рюкзак дневник, смену белья и ту самую фотографию — размытое изображение женщины с младенцем на руках.

Амулет — на шею. Сапоги с ремнями — на ноги.

Он вышел в коридор, не оглядываясь.

Дверь чёрного хода не скрипела — он смазал петли ещё неделю назад. Знал, что этот день настанет. Холодный ночной воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна.

Он сделал несколько шагов по пустырю — и замер.

Из-за угла хозяйственного блока, туда, где в вольерах держали сторожевых псов, донёсся глухой, хриплый лай. Не такой, как обычно — не предупреждающий, не злобный. Бешеный. Так лают, когда чуют добычу.

Лязгнул металл — кто-то откинул засов.

Из темноты выметнулись две тени. Огромные овчарки, знакомые Даниэлю с детства. Они всегда были злыми, но никогда не бросались на него. А сейчас… сейчас они бежали молча. Не лаяли. Пригнув головы к земле, оскалив клыки, с глазами, в которых горел красный отсвет.

— Стойте! — крикнул Даниэль, но псы не слушали.

Он побежал.

Вокзал был близко. Он знал этот путь — обдумывал его сотни раз, глядя из окна спальни на огни станции. Но сейчас каждый шаг давался через силу. Псы настигали — он слышал их дыхание у себя за спиной, чувствовал запах шерсти и слюны.

Он вылетел на платформу — и замер.

Поезд уже тронулся.

Колёса медленно набирали обороты, паровоз выдохнул облако пара, и состав поплыл вперёд — сначала плавно, потом быстрее, быстрее. Двери вагонов мелькали одна за другой, закрываясь на ходу. Позади — топот множества лап и хриплое дыхание.

— Стой! — крикнул Даниэль, но кто бы его услышал?

Он рванул вдоль платформы.

Платформа кончилась, под ногами захрустел гравий. Поезд уходил. Металлические поручни последнего вагона дразнили его, мелькая в трёх метрах, в двух, в пяти — расстояние росло.

Не догоню.

Сзади клацнули зубы — псы прыгнули.

И в тот же миг…

Амулет обжёг грудь.

Не просто нагрелся — полыхнул, и Даниэль почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Словно в груди разжалась пружина, которую он носил всю жизнь, не зная о её существовании.

На миг перед глазами мелькнуло — не картинка, а ощущение. Женские руки, пахнущие лавандой. Тёплая тяжесть младенца у груди. И голос — без слов, как гул далёкого колокола.

Видение схлопнулось быстрее, чем он успел осознать. Осталось только бешеное сердцебиение и жар, разливающийся по жилам.

— «Что за...» — мысль оборвалась, потому что ноги сами понесли его вперёд с нечеловеческой скоростью. Он не думал — он бежал. И где-то на краю сознания билась единственная ясная мысль:

— «Так не бывает. Со мной так не бывает».

Он рванул вперёд — и мир смазался в полосы. Ветер свистел в ушах, искры вылетали из-под сапог. Поезд, который только что уходил, вдруг оказался рядом. Поручень — вот он, в метре, в полуметре, в сантиметре.

Псы остались позади — их вой превратился в далёкий, злой шёпот.

Даниэль прыгнул и...

Пальцы вцепились в холодный металл. Его швырнуло вперёд, ударило плечом о стену вагона, но он держался. Держался, как будто от этого зависела его жизнь. Что, в общем-то, было правдой.

Он подтянулся, перевалился через поручень и рухнул на пол тамбура. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а амулет… амулет потух. Снова стал холодным куском металла.

Только сейчас он заметил, что сапоги дымятся. Подошвы были исчёрканы огненными трещинами, но не прогорели насквозь.

— Что за… — прошептал Даниэль, глядя на свои ноги.

Ответа не было. Только стук колёс, монотонный и неумолимый, и тишина пустого вагона впереди.

Он поднялся, шатаясь, толкнул дверь и вошёл внутрь.

Ни души. Выцветшие сиденья, тусклый свет, запах машинного масла и чего-то сладковатого.

Даниэль сел у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Колёса стучали.

Этот звук — глухой, размеренный, неумолимый — казался Даниэлю единственной живой нитью, связывающей его с реальностью. Вагон качало, словно колыбель, и в этом монотонном ритме было что-то древнее, что-то такое, от чего веки тяжелели сами собой. Стук-стук-стук — как второе сердце, бьющееся где-то под полом, в темноте, куда не достаёт свет.

Теперь во всём поезде остались только он, машинист в своей кабине и этот стук. Монотонный. Убаюкивающий. Почти живой.

Достав из рюкзака дневник, юноша раскрыл его перелистывая жёлтые страницы. Взяв ручку, тот начал писать.

Строки ложились на бумагу нервные, торопливые, словно боялись, что их кто-то прочтёт раньше времени. Он писал так всегда — быстро, почти не глядя, выпуская мысли наружу, пока они не успели испугаться и спрятаться обратно.

«Снится одно и то же. Женщина. Лица не вижу, только тень. Голос — как сквозь воду. Зовёт: „Сынок“. Просыпаюсь — и не могу вспомнить, что она сказала. Только чувство. Будто забыл что-то важное. Будто потерял что-то, чего никогда не имел».

Он отложил ручку, потёр виски. Сны повторялись уже неделю. Каждую ночь — одна и та же тень, один и тот же голос, одно и то же пробуждение с немым вопросом на губах: «Кто ты?»

Поезд нырнул в тоннель. Свет за окном погас, лампы в вагоне задрожали, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Даниэль поднял глаза. В мутном стекле отражался он сам — мальчик с пепельными волосами и слишком серьёзным взглядом для семнадцати лет. Он не знал, куда едет. Но подальше от приюта, от вечных вопросов, от взглядов, которые задерживались на его лице чуть дольше, чем следовало.

Он привык к одиночеству. Но этот поезд, пустой и тёмный, пахнущий машинным маслом и чем-то сладковатым, напоминал ему не убежище, а ловушку. Захлопнутую. Неумолимую.

Стук колёс разорвал тишину тоннеля, как нож — живую ткань.

В глубине, там, где свет не доставал даже кончиками своих дрожащих пальцев, что-то шевельнулось. Сначала — звук. Тяжёлое, влажное дыхание, которое разрослось эхом, заполнило своды, обволокло камни. Потом — глаза. Два алых угля, разгорающихся в абсолютной тьме. Они открылись не спеша, с ленивой грацией хищника, который не сомневается, что добыча никуда не денется.

Демон поднялся. Его тень, огромная и бесформенная, поползла по стенам тоннеля, обгоняя хозяина, предупреждая мир о том, что пришло.

Он был не из тех тварей, что рождаются в Лимбо из чьих-то страхов и забытых кошмаров. Его послали. Вложили в сознание имя, надели на шею ошейник обещания и столкнули вниз, в этот мир, с единственным приказом:

«Найди. Приведи. Получишь свободу».

Демон не знал, кто такой Даниэль Фольтрес. Ему было всё равно. Но запах... Запах крови мальчишки он чувствовал сквозь камень, сквозь железо, сквозь сотни метров тоннеля. Сладкий. Манящий. Нечеловеческий.

Божественная кровь.

Кровь, за которую можно продать душу. Или купить свободу.

Он устремился в погоню, и его лапы не издавали ни звука — только когти изредка царапали камень, высекая искры, похожие на крошечные, мгновенно гаснущие звёзды.

Даниэль почувствовал это первым.

Перо замерло в пальцах, повиснув над недописанной строкой. В груди возникло странное, тянущее ощущение — не боль, не тяжесть, а что-то среднее между предчувствием и воспоминанием. Амулет под рубашкой вдруг стал тёплым. Потом горячим. Потом — обжигающим.

— Что за... — выдохнул он, хватая ртом воздух.

Веки налились свинцом. Не сон — это было другое. Словно кто-то огромный и очень сильный нажал на его сознание, пытаясь вдавить его в темноту. Даниэль встал, прошёлся по вагону, но ноги стали ватными, а мир вокруг начал терять чёткость. Лампы в вагоне горели всё тусклее, и даже тьма за окном казалась гуще, плотнее, почти осязаемой.

Он рванул оконную раму. В лицо ударил ледяной ветер, смешанный с запахом сырости и... серы. Даниэль вдохнул глубоко, надеясь, что холод прочистит голову, прогонит эту дурацкую дурноту. Прикрыл глаза, откинулся на спинку сиденья.

Стук колёс. Ветер. Пульс в висках. Амулет на груди бился в такт его сердцу. Тук-тук. Тук-тук.

А потом раздался вой. Низкий. Гортанный. Такой, от которого кровь стынет не постепенно, а в один миг, превращаясь в лёд.

Даниэль распахнул глаза и выглянул в окно.

За поездом бежало существо.

Оно было огромным — выше вагона, выше, казалось, самого тоннеля. Конечности, длинные и неестественно вывернутые, двигались с пугающей плавностью — в каждом движении чувствовалась сила, способная разорвать сталь, как бумагу. Шерсть — или то, что её заменяло, — клочьями свисала с костлявого тела, обнажая кожу серую, как старая кость. Глаза горели алым, и даже на расстоянии Даниэль чувствовал их взгляд. Голодный. Немигающий. Направленный прямо на него.

— Какого... — прошептал он. Голос сорвался, превратившись в беззвучный выдох.

Демон ускорился. Когти заскрежетали по камню, и в этом звуке было что-то древнее, забытое, от чего внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком.

Даниэль рванул к локомотиву.

Он бежал по вагонам, перепрыгивая через сиденья, скользя по металлическому полу, не чувствуя ни усталости, ни страха — только животное, первобытное желание: бежать, бежать, бежать. За спиной грохотало — демон настигал, и каждый его прыжок сотрясал состав так, что лампы вылетали из патронов, разбиваясь о стены.

Железная дверь кабины поддалась с третьего удара. Даниэль влетел внутрь, хватая ртом воздух.

Машинист спал.

Он сидел в кресле, уронив голову на рычаги управления, и его храп перекрывал даже стук колёс. Рядом стояла наполовину пустая бутылка, и запах перегара смешивался с запахом машинного масла, создавая тошнотворный коктейль.

— Просыпайтесь! — Даниэль схватил мужчину за воротник, рванул на себя, заколотил по щекам.

— Проснитесь, ради всего святого! ТАМ ЧТО-ТО ЕСТЬ!

Машинист открыл глаза — мутные, с красными прожилками, как у человека, который не помнит, как оказался здесь. Поморщился, оттолкнул Даниэля с силой, которую трудно было ожидать от пьяного.

— Ты чё творишь, щенок?! — рявкнул он, но в голосе звучал не столько гнев, сколько испуг. Испуг человека, который проснулся в незнакомом месте и не понимает, что происходит.

— Там... — Даниэль перевёл дыхание, слова вылетали обрывками, сквозь дрожь.

— Сзади... Огромное... Оно гонится за нами!

Машинист уставился на него секунду, потом хмыкнул, шатаясь, поднялся. Подошёл к окну.

Увиденное заставило его побледнеть так, что веснушки на лице стали похожи на чёрные точки на белой стене.

— Матерь Божья... — выдохнул он. Бутылка выпала из рук, разбилась о пол, осколки разлетелись в разные стороны.

— Матерь Божья, спаси и сохрани...

Секунда — и он уже не был пьяным. Дрожащие руки забегали по рычагам с неестественной, лихорадочной скоростью. Паровоз взревел, выплёвывая в тоннель клубы густого, чёрного дыма, и состав дёрнулся вперёд с такой силой, что Даниэль едва устоял на ногах.

— Сядь и держись! — крикнул машинист, но Даниэль уже разворачивался.

— Мои вещи! — крикнул он в ответ.

— Я сейчас!

— Стой, дурак! Стой, кому говорю!

Но Даниэль уже бежал обратно.

Он знал, что дневник и старый амулет — не то, ради чего стоит рисковать жизнью. Но в рюкзаке была фотография. Единственная, которую он сохранил из детства — размытое, выцветшее изображение женщины, держащей на руках младенца. Он не помнил её лица. Не помнил голоса. Не помнил ничего, кроме этого снимка, который смотрел на него из прошлого, как из запертой комнаты, куда нет ключа.

Каждый раз, глядя на него, Даниэль чувствовал тепло. Единственное тепло в его жизни.

Он вбежал в свой вагон, рванул рюкзак с полки, и в этот момент...

Удар.

Чудовище врезалось в последний вагон всем телом, всей своей массой, всей своей ненавистью. Металл заскрежетал, завыл, сгибаясь в неестественных углах. Поезд дёрнулся, словно подкошенный, и Даниэль почувствовал, как мир переворачивается.

Его швырнуло вперёд. Потом — в сторону. Потом — вверх, вниз, в хаотичном танце, где не было ни верха, ни низа, только рвущийся металл, разбитые стёкла и этот вой — низкий, торжествующий, нечеловеческий.

В последний момент, перед тем как сознание начало угасать, он увидел яркую вспышку.

Амулет на его груди разгорелся, словно маленькое солнце.

Свет был тёплым. Успокаивающим. Он не остановил падение, но смягчил его, обернув тело чем-то вроде невидимой подушки — Даниэль слышал, как ломаются рёбра, но боль пришла не сразу. Сначала была тишина. Абсолютная, глубокая тишина, в которой даже стук сердца казался слишком громким.

Потом — боль. Резкая, рвущая, захлёстывающая сознание тёмной волной.

И мир окончательно погас.

— Сынок...

Голос был мягким, словно доносился сквозь толщу воды, сквозь слои сна и яви, сквозь время.

— Сынок...

Темнота перед глазами дрогнула. В ней появились очертания — смутные, расплывчатые, как на старой фотографии. Женщина. Она стояла в серебристом тумане, и её лица нельзя было разглядеть, но Даниэль знал — она смотрит на него. Видит. Узнаёт.

«Кто ты?» — хотел спросить он, но слова не складывались в звук.

Она протянула руку. И в тот момент, когда её пальцы почти коснулись его щеки...

Резкий толчок сознания. Мир дёрнулся, перевернулся, и Даниэль с криком распахнул глаза.

Холодный металл впивался в спину. Он лежал... на потолке?

Вагон. Перевёрнутый вагон.

Обломки сидений торчали из стен под странными углами. Разбитые фонари мигали, выплёвывая искры. Пахло гарью, машинным маслом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах крови. Где-то капала вода, и этот звук — ритмичный, размеренный — напоминал стук колёс.

Даниэль попытался вдохнуть глубже — грудную клетку пронзила острая боль. Рёбра. Сломаны. Он закусил губу, чтобы не закричать, и медленно, превозмогая тошноту и головокружение, поднялся на локтях.

Провёл пальцами по щеке — пальцы стали влажными. Кровь. Острый край обшивки распорол кожу глубоким вертикальным порезом, и теперь кровь стекала по шее, капала на рубашку, оставляла тёмные пятна.

— Чёрт, — прошептал он.

Рядом, придавленный обломком сиденья, лежал рюкзак. Даниэль вытащил его дрожащими руками, проверил содержимое. Дневник. Фотография. Сменное бельё. Всё на месте.

Амулет на груди потускнел, превратившись в обычный кусок металла. Холодный. Мёртвый.

Он огляделся. Кинжал — подарок старого смотрителя, который верил, что мальчику когда-нибудь придётся защищаться, — чудом уцелел и всё так же висел на поясе. Даниэль достал его из ножен, подошёл к окну, ударил рукоятью по стеклу. Стекло даже не треснуло. Ещё удар — и на этот раз оно поддалось, разлетевшись тысячей осколков, блестящих, как алмазы в тусклом свете ламп.

Он вывалился наружу и рухнул на горячий песок.

Пустыня простиралась до горизонта.

Песок был обжигающе горячим даже через ткань рубашки. Даниэль поднялся, отряхиваясь, и мир вокруг него показался чужим, враждебным, нарисованным чьей-то больной фантазией. Солнце висело в зените — раскалённый диск, от которого не спасала тень. Воздух дрожал, плавился, и в этой дрожи всё вокруг казалось ненастоящим, как мираж.

— Где я? — прошептал он. Вопрос повис в раскалённом воздухе, не найдя ответа.

Позади, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. В кабине, которую он мог видеть через разбитое стекло, неподвижно висело тело машиниста.

Даниэль подошёл ближе. Надежды не было — он знал это ещё до того, как заглянул внутрь. Глаза мужчины были открыты и смотрели в никуда, в ту самую пустоту, от которой у Даниэля по спине пробежал холод.

— Простите, — тихо сказал он, опускаясь на песок рядом с локомотивом.

Он сидел, прислонившись спиной к горячему металлу, и чувствовал, как силы покидают его. Рёбра ныли. Голова кружилась. В ушах пульсировала кровь, смешиваясь с...

С пением.

Низкий, хрипловатый голос доносился со стороны пустыни. Он распевал бесшабашную мелодию, слова которой терялись в мареве раскалённого воздуха, и в этом пении было что-то нечеловеческое — не злое, но чужое, совершенно чужое.

Даниэль мгновенно прижался к корпусу паровоза, украдкой выглянув из-за колеса.

«— И ты попала к настоящему колдуну-у, он погубил таких как ты не одну-у... най-на-най-на...»

Певец ещё не появился в поле зрения, но его тень уже удлинялась по песку, неестественно извиваясь в такт песне. Сквозь марево проступила фигура.

Мужчина шагал неторопливо, будто шёл не по пустыне, а по парковой аллее в прохладный вечер. Бирюзовая рубаха развевалась на ветре, которого не было, контрастируя с глубоким фиолетом мантии, перехваченной серебряным поясом. Штаны — тёмные, поношенные, заправлены в высокие сапоги, оставлявшие чёткие следы на песке.

Но больше всего поражали две детали.

Волосы. Пепельные, чуть длиннее плеч, но в них, когда свет падал под определённым углом, пробегали серебряные нити, будто вплетённые самой природой — или временем.

И уши. Заострённые, как у лесного эльфа из старых легенд, с лёгким сиянием на кончиках, словно по ним пробегал электрический разряд, не находящий выхода.

Рядом шёл его спутник.

Тёмный, как сама ночь, волк. Но не обычный — он двигался на задних лапах, как человек, а в передних держал гитару с причудливо изогнутым грифом. Шерсть его была усеяна мерцающими точками, точно крошечными звёздами, которые пульсировали в такт шагам. А глаза — белоснежные. Совершенно без зрачков, но при этом светящиеся, будто два миниатюрных месяца в кромешной тьме.

Даниэль замер, стараясь дышать как можно тише. Он не знал, кто эти двое — спасители или новая угроза, но инстинкты, обострённые годами жизни в приюте, где друзьями не становятся, подсказывали: "Не попадайся им на глаза. Не сейчас. Не здесь."

— Кель'талас, я устал! — воскликнул волк, опуская гитару с таким видом, будто готов был рухнуть на песок и никогда больше не вставать.

— Перестань ныть, — эльф лениво поправил складки мантии, бросив на спутника снисходительный взгляд.

— Или мне напомнить, как ты в щенячестве от собственной тени за диван забивался?

— Э-э-э! — волк фыркнул, звонко брякнув лапой по струнам. Гитара издала жалобный звук, словно её ударили.

— Это было один раз! И мне было триста лет! Триста! По человеческим меркам я был... ну... подростком!

— Миньон, ты и сейчас подросток по человеческим меркам, — эльф улыбнулся краешком губ.

Волк замолчал, уши недовольно прижав к голове. Пальцы — или то, что их заменяло, — сами собой продолжали перебирать аккорды, пока взгляд не зацепился за странный силуэт вдали.

Игра оборвалась на полуслове. Струны издали последний, затихающий звук, похожий на вздох.

— Кель'талас... — волк медленно опустил гитару. Голос его потерял всю свою наигранную капризность, стал низким, напряжённым.

— Ты это видишь?

Впереди, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. Из разбитых окон тянулся чёрный дым, и в тишине пустыни было слышно, как капает где-то масло — кап, кап, кап — считая чьи-то последние секунды.

— Ага, — голос эльфа мгновенно стал серьёзным, без следа недавней беспечности. Он направился к составу, и в его походке появилась опасная, хищная грация, заставившая Даниэля съёжиться за колесом.

— Перевёрнутый поезд. В пустыне. Интересно.

Даниэль понял, что ему несдобровать.

Он уже собрался делать ноги — бежать, прятаться, что угодно, лишь бы не попадаться на глаза этим двоим, — как вдруг Кель'талас поднял руку.

И поезд поднялся в воздух.

Просто поднялся — словно весил не несколько тонн, а пустую коробку из-под обуви. Вагон замер, повисел секунду, медленно разворачиваясь в воздухе, и эльф, как дирижёр, управляющий оркестром, аккуратно поставил его рядом с Даниэлем.

Так, что они оказались лицом к лицу.

Даниэль смотрел то на состав, то на незнакомца. Челюсть отвисла, и он не мог заставить себя закрыть рот — где-то в глубине сознания пульсировала мысль: это невозможно, это невозможно, этого не может быть.

Кель'талас направился к нему.

И Даниэль, действуя на чистом инстинкте, выхватил кинжал.

— Стоять! — Его голос, который секунду назад дрожал от страха, сейчас звучал резко и властно, словно он говорил не с магом, способным поднять поезд одной мыслью, а с уличным хулиганом. Рука твёрдо держала оружие перед собой, хотя Даниэль знал — против этого существа сталь бесполезна.

Но сдаваться без боя он не привык. Это было единственное, чему научила его жизнь.

Кель'талас замер.

Не от страха — в его глазах читалось сложное, многослойное выражение: удивление, интерес, что-то ещё, более глубокое, похожее на... узнавание? Как у коллекционера, который находит среди пыльного хлама неожиданный экземпляр.

Потом — смех.

Не просто «ха-ха», а глубокий, грудной, раскатистый смех, от которого мурашки побежали по коже, а воздух вокруг, казалось, загустел, превращаясь в невидимую стену.

— Мальчик мой, — голос мага стал вдруг мягким, как шёлк, натянутый на лезвие.

— Если бы ты знал, скольких настоящих убийц я заставил молить о пощаде...

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но Даниэлю показалось, что пустыня наклонилась вслед за этим движением, что само пространство сдвинулось, подчиняясь воле этого существа.

— Этот... «нож»... — Кель'талас изящно пошевелил пальцами, и кинжал в руке Даниэля дрогнул. Металл нагрелся, стал податливым, и прежде чем юноша успел что-то понять, оружие расплавилось, превратившись в поток тёплого серебра, который потек между пальцев и каплями упал на раскалённый песок, мгновенно испаряясь с шипением.

— Пригодиться только для намазывания масла на хлеб... Но только не чёрствого. — усмехнулся эльф глядя на удивленное лицо юноши.

Даниэль смотрел на свои пустые руки. Внутри что-то оборвалось — маленькая, но важная связь с прошлым, с тем, кто когда-то в него верил.

— Теперь, — Кель'талас внезапно сменил тон, его голубые глаза сузились, став похожими на лезвия,

— Ты расскажешь мне всё. От начала до конца.

Даниэль медленно поднял голову.

Страх никуда не ушёл. Он пульсировал где-то в груди, смешиваясь с болью от сломанных рёбер, с головокружением, с тошнотой. Но на его место пришло что-то другое. Упрямство. Злость. Обида на мир, который снова и снова выкидывал его из привычной колеи, не спрашивая разрешения.

— О, конечно! — Его голос дрожал, но не от страха — от ярости.

— Сейчас же поверю первому встречному шарлатану, который только что уничтожил моё оружие!

Он рванулся вперёд, забыв о магии, о разнице в силе, о здравом смысле. Но невидимые путы сковали его движения в тот же миг, остановив на полпути. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, но оковы держали крепко — невидимые, но такие реальные, что плечи заныли от напряжения.

— Я не просил, чтобы верил, — спокойно ответил Кель'талас, наблюдая, как юноша борется с невидимыми оковами. В его голосе не было злорадства — только холодное, выверенное спокойствие.

— Я просил правды.

В воздухе между ними вспыхнули синие магические символы, складываясь в сложные руны, которые пульсировали в такт сердцу Даниэля.

— Да конечно! — прошипел Даниэль, дёргаясь в путах.

— А может, тебе ещё достать из шляпы кролика для убедительности?!

Кель'талас выпрямился во весь рост.

Воздух вокруг него сгустился, заискрившись магическими разрядами, от которых волосы Даниэля встали дыбом. Тень от его фигуры вытянулась, накрывая юношу, поглощая его, и на мгновение Даниэлю показалось, что он стоит перед чем-то большим, чем просто маг.

— Ты должен проявить уважение! — Голос загремел, словно гром среди ясного неба, и в этом громе слышалась сила, способная сдвинуть горы.

— Я — Сильвесер Кель'талас! Один из Хранителей Лимбо!

Даниэль медленно поднял взгляд.

Он никогда не слышал этого имени. Не знал, кто такие Хранители. Не знал, что такое Лимбо. И сейчас, когда перед ним стояло существо, способное поднять поезд одной мыслью, расплавить сталь щелчком пальцев, страх должен был сковать его окончательно.

Но вместо этого в груди вспыхнуло что-то горячее, знакомое.

Та самая ярость, которая всегда приходила, когда его прижимали к стене. Когда в приюте пытались отнять единственное, что у него было. Когда воспитатели смотрели на него с жалостью, смешанной с отвращением. Когда он оставался один в комнате, глядя в потолок и чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, огромное, нечеловеческое.

Ярость, которая помогала выживать.

— Кто? — переспросил он, нарочито невинным тоном, делая глаза круглыми от фальшивого недоумения. В уголке губ дрожала дерзкая усмешка.

Магические разряды вокруг Кель'таласа вспыхнули ярче. Даже волк отступил на шаг, прижимая уши к голове.

— К-как кто?! — Голос эльфа, обычно бархатный и тягучий, как старый коньяк, сорвался на визгливую ноту.

— Сильвесер Кель'талас! Тот, чьё имя заставляет трепетать демонов в семи мирах! Чьи подвиги воспевают барды от Западного Предела до Восточных Врат! Чьё...

— Никогда не слышал, — перебил Даниэль, демонстративно осматривая свои ногти.

Наступила тишина.

Опасная. Глубокая. Такая, в которой даже песок перестал шевелиться.

Волк прикрыл морду лапами. Кель'талас замер, и в его глазах — голубых, как лёд, — что-то дрогнуло.

А потом он рассмеялся.

Ледяным, безрадостным смехом, от которого у Даниэля волосы на затылке встали дыбом. В этом смехе не было веселья — только холодная, древняя сила, которой не нужно ничего доказывать, но которая всё равно напомнит, кто здесь главный.

— Забавно, — произнёс он, делая шаг вперёд. С каждым его шагом песок под ногами кристаллизовался, превращаясь в хрупкое стекло, которое тут же рассыпалось в пыль.

— Тогда, может быть, тебе стоит узнать, почему моё имя... незабываемо?

Даниэль почувствовал, как по спине пробежал холод, но подбородок держал поднятым. Сдаваться было не в его привычках.

— Поезд. Монстр. Тоннель, — скороговоркой выпалил он, отступая на шаг.

— Машинист мёртв, я был без сознания. Всё.

Кель'талас сузил глаза. В этом взгляде было что-то большее, чем недоверие — сканирование, прощупывание, попытка заглянуть под кожу, в самую суть.

— Ты думаешь, я поверю в эту... сказку?

— Да это же правда!

— Лжёшь!

— Нет!

— Да!

— ДА ОТВАЛИТЕ УЖЕ ОТ МЕНЯ!

Крик вырвался из груди Даниэля, и в этот момент...

Мир взорвался алым.

Амулет на его шее вспыхнул, как зажжённая звезда. Глаза загорелись тем же светом — глубоким, пульсирующим, нечеловеческим. Лицо исказила гримаса ярости, такой чистой и древней, что, казалось, она не принадлежала семнадцатилетнему мальчишке, а пришла из глубин времён, когда мир был молод и кровь лилась реками.

Боль пронзила руки — будто кости разрывались изнутри, освобождая что-то, что было заперто слишком долго. Из кончиков пальцев, ломая кожу и плоть, начали вырастать когти — длинные, чёрные, с прожилками раскалённой лавы. Они росли быстро, с хрустом, от которого у Миньона шерсть встала дыбом.

Даниэль рванулся вперёд.

Путы, державшие его, заскрипели — магия Кель'таласа, которая должна была удержать кого угодно, начала трещать под напором этой чужой, дикой силы. Он дрыгался, извивался, пытаясь вырваться, и его сопротивление было таким яростным, что Кель'талас на мгновение растерялся.

Эльф сжал кулак, вкладывая в удерживающие чары больше силы — столько, сколько обычно хватило бы, чтобы остановить дракона. Когти Даниэля замерли в сантиметре от его лица.

А потом — тишина.

Ярость угасла так же быстро, как и вспыхнула. Когти втянулись обратно в пальцы, оставляя на коже тонкие красные полоски — следы того, что только что произошло. Алый огонь в глазах погас, и на смену ему пришло обычное, человеческое выражение: испуг, боль, непонимание.

Даниэль обмяк в путах, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, и каждое дыхание отдавалось болью в сломанных рёбрах.

— Простите... — прошептал он, глядя в песок. Голос его звучал глухо, раздавленно.

— Я... не знаю, что со мной...

Кель'талас не двигался.

Он изучал Даниэля с непривычной серьёзностью — без насмешки, без высокомерия. В голубых глазах мага мелькали странные тени: не страх, не удивление, а что-то похожее на узнавание. Или подтверждение давних, очень давних догадок.

— Знаешь, — его голос внезапно стал мягким, почти отеческим, и в этой мягкости было что-то, от чего Даниэль поднял голову.

— Я возьму тебя под опеку.

— Опека? — переспросил Даниэль. Когти исчезли, но пальцы всё ещё горели странным покалыванием, будто под кожей продолжала пульсировать та чужая, дикая сила.

— Или ты предпочитаешь остаться один на один с тем, что за тобой охотится? — Кель'талас слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки — только спокойная уверенность человека, который знает, о чём говорит.

— Я бы на твоём месте без раздумий согласился.

Даниэль сглотнул. В горле пересохло, и он не мог вспомнить, когда в последний раз пил воду.

Он не доверял этому магу. Не доверял никому. Но перспектива остаться беззащитным перед лицом неизвестной угрозы — той, что гналась за ним в тоннеле, той, что внутри него просыпается, когда он теряет контроль, — была страшнее.

— Что... что ты хочешь взамен? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. В приюте он усвоил одну истину: ничего в этом мире не даётся просто так. За всё нужно платить.

Кель'талас уже повернулся, его мантия развевалась в несуществующем ветре. Он шёл к лесу, темневшему на горизонте, и его шаги были лёгкими, словно песок под ногами был не горячим, а прохладным.

— Правила просты: не трогать книг, не задавать вопросов личного характера и... — он бросил взгляд через плечо, и в его глазах сверкнуло что-то, похожее на предостережение,

— Никогда не лгать мне. Особенно о своих «снах».

Даниэль вздрогнул.

Откуда он знает про сны?

— Ну что, пойдём, дитя пустыни? — Кель'талас протянул руку, и в воздухе вспыхнули синие огоньки, заплясав вокруг его пальцев, как светлячки.

— Или тебе нужно время, чтобы попрощаться со своим... транспортным средством?

Глаза Даниэля снова вспыхнули — на этот раз от ярости. Но выбора, как он понимал, у него не было.

Неожиданно на запястьях появились синие кандалы, туго стягивающие руки. Металл — или то, что казалось металлом, — был тёплым, почти живым.

— Э-э! Какого чёрта...

— Тише, тише, — Кель'талас поднял палец, и кандалы ожили: синие прожилки по их поверхности пульсировали в такт его словам.

— Обычная мера предосторожности. А то вдруг опять с ума сойдёшь?

Даниэль дёрнул руками, но оковы лишь плотнее обхватили кожу — не больно, но настойчиво, как хватка матери, не отпускающей ребёнка.

Эльф похлопал его по плечу и слегка наклонился, заглядывая в глаза:

— Да не бойся, ничего не случится особого... Наверное.

И улыбнулся.

Они отправились к дому Кель'таласа.

Шли через лес — дремучий, мрачный, где высокие деревья смыкали кроны, создавая непроницаемый свод. Солнечный свет едва пробивался сквозь густые ветви, разбиваясь на тысячи золотых игл, которые падали на землю и тут же гасли. Воздух был наполнен запахом прелой листвы, сырой земли и чего-то ещё — сладковатого, терпкого, похожего на запах старых книг и времени.

Даниэль плёлся позади, чувствуя, как кандалы на запястьях оттягивают руки. Каждый шаг отдавался болью в груди, и он пытался не думать о том, что только что произошло.

Когти. Алый свет. Та ярость, которая пришла из ниоткуда и исчезла так же внезапно.

Он сжал кулаки, ощущая, как дрожь проходит по рукам. Пальцы всё ещё горели странным покалыванием, и под ногтями, казалось, застыла какая-то чернота — остатки того, чем они стали на мгновение.

«Что это было? Я превращаюсь в монстра?»

Волк — Миньон — шёл рядом, изредка поглядывая на Даниэля своими белыми, светящимися глазами. В них не было страха или отвращения — только любопытство и что-то ещё, похожее на... жалость?

— Не парься, — сказал он неожиданно, и его голос прозвучал мягко, почти по-человечески.

— С каждым бывает. Ну, не с каждым, конечно... но с некоторыми. У Келя вон тоже бывает.

— Миньон! — одёрнул эльф, не оборачиваясь.

— А что? — фыркнул волк.

— Я правду говорю. Помнишь, как ты в прошлом веке...

— Миньон!

— Молчу-молчу.

Даниэль шёл, смотрел под ноги и пытался не думать. О машинисте с открытыми глазами. О чудовище, которое гналось за ним в темноте. О голосе, зовущем из сна: «Сынок».

Почему? Зачем? И главное — откуда оно знало, где его искать?

Ответов не было. Только лес, темнота и тихий звон кандалов на руках.

Наконец они достигли дома.

Старый двухэтажный особняк стоял на поляне, окружённый вековыми дубами, чьи ветви, казалось, тянулись к нему, защищая, оберегая. Его стены, некогда белые, теперь были покрыты мхом и лишайником, которые создавали причудливые узоры, похожие на карты неведомых земель. Окна, когда-то сияющие светом, сейчас казались тёмными и пустыми — глазами, которые смотрят, но ничего не видят.

Даниэль смотрел на это место с удивлением и лёгким страхом. Оно выглядело заброшенным, как и многие дома в его детстве, в которых он никогда не задерживался надолго

Кель'талас, заметив его реакцию, усмехнулся:

— Не ожидал, что я живу в таком месте?

Даниэль молча кивнул.

Дверь скрипнула, открываясь сама собой, и они вошли внутрь.

Внутри дом оказался... другим.

Не уютным, нет. Но и не таким мрачным, как казалось снаружи. Тёмные коридоры, скрипучие половицы, запах пыли и старых книг — всё это было, но в этом была какая-то своя, странная гармония. На стенах висели картины с изображениями забытых городов и древних рун, и на одной из них Даниэлю почудилось, что камни движутся. В камине не было огня, но от камина исходило тепло, будто он только что погас.

Кель'талас провёл пальцем по потрёпанной дверной раме, и дерево мгновенно восстановилось, заиграв золотыми прожилками, которые пробежали по всей поверхности, как живые нити.

— Не суди книгу по обложке, — его улыбка стала шире, когда магические кандалы на запястьях Даниэля вспыхнули в ответ.

Юноша нахмурился — странное тепло исходило от оков, будто они подстраивались под его пульс, изучали его, запоминали.

Щелчок пальцев — и кандалы рассыпались на сотню сияющих светлячков. Они на мгновение осветили удивлённое лицо Даниэля, а потом растворились в воздухе, оставив после себя запах озона и чего-то цветочного.

— Ах да, — Кель'талас уже поднимался по лестнице, не оборачиваясь.

— Обувь долой. Двухсотлетние ковры дороже твоего любопытства.

Даниэль послушно стянул сапоги, оставшись босиком на холодном полу. Дерево было гладким, тёплым, и это тепло почему-то успокаивало.

На полпути эльф замер.

— Имя? — спросил он, и в этом простом вопросе вдруг запахло грозой.

— Даниэль, — ответил юноша, помедлив, и добавил фамилию, которую носил в приюте:

— Вольтер.

Лестница дрогнула. Где-то наверху что-то хрустально звякнуло и разбилось.

Кель'талас замер. Его спина, обычно прямая как струна, на мгновение напряглась ещё сильнее. Он медленно обернулся, и Даниэль увидел, как изменилось его лицо. Не гнев. Не удивление. Так смотрят на призрака, которого ждали, но не надеялись встретить.

— Повтори, — голос эльфа стал тихим и каким-то... пустым.

— Вольтер, — Даниэль пожал плечами, не понимая.

— Даниэль Вольтер. А что?

Кель'талас ничего не ответил. Он просто смотрел на него ещё несколько секунд — долгих, тяжёлых, как будто взвешивал что-то невидимое. Потом моргнул, и наваждение исчезло.

— Ничего, — сказал он, отворачиваясь.

— Просто... созвучно кое с чем. Забудь.

Но Даниэль заметил, как пальцы эльфа, сжимавшие перила, побелели.

Он щёлкнул пальцами, и в гостиной вспыхнул камин. Пламя взметнулось высоко, осветив комнату, и в этом свете тени на стенах заплясали, словно живые.

— Чай. Налей ему, Миньон.

Дверь кабинета захлопнулась сама собой.

Миньон фыркнул и быстро побежал на кухню. На бегу он начал меняться — его звёздная шерсть потекла, переливаясь, и через несколько мгновений на месте волка стояло существо, отдалённо напоминающее Кель'таласа. Но только отдалённо — оно не могло изменить цвет кожи и одежды, и потому его подобие выглядело жутковато и нелепо одновременно: эльфийские черты на тёмном, как ночь, лице, фиолетовая мантия, которая переливалась звёздами, и глаза — белые, без зрачков, светящиеся в темноте.

Он принялся готовить чай, ловко орудуя заварочным чайником, который сам подлетал к его рукам.

Даниэль в шоке наблюдал за магией, которая окружала его. Всё здесь было чужим, неправильным, невозможным — и при этом каким-то странно знакомым, будто он уже видел это во сне.

Вскоре волк вернулся и поставил кружку с дымящимся напитком на столик возле дивана. Даниэль присел на край — рядом со столиком, поближе к выходу, на случай, если придётся бежать.

Существо вновь стало тёмным волком. Миньон наклонил звёздную морду, внимательно наблюдая, как Даниэль делает первый глоток и тут же морщится.

— Что, людской желудок не принимает эльфийские травы? — Голос волка дребезжал, как расстроенная гитарная струна. Когтистая лапа ткнула в чашку, и напиток внезапно сменил цвет — с золотистого на глубокий рубиновый, пульсирующий, как живой.

Даниэль отодвинул чашку, с подозрением глядя на неё:

— Нормальный чай... — он покосился на пульсирующую жидкость, которая, казалось, дышала.

— Если не считать, что он вот-вот взорвётся.

Миньон склонил голову набок, и несколько звёзд с его шкуры осыпались в воздухе, закружившись, как снежинки.

— А-а-а, понимаю! — он вдруг захихикал, как кипящий чайник.

— Ты же привык к этим помоям, которые люди называют «чай»! Чайные пакетики, сахар, молоко... фи!

Гитарный аккорд прозвучал сам по себе, когда волк вскочил на диван, оставляя на обивке звёздные следы:

— Подожди-подожди! — его белые глаза сверкнули.

— Вот будет смешно, когда ты узнаешь, что последние пять минут пил...

Дверь кабинета резко распахнулась. В воздухе запахло озоном.

— Миньон! — Голос Кель'таласа прогремел, как гром, и люстра на потолке дрогнула.

— Ты опять подмешиваешь гостям зелье ясновидения?!

Звёздный волк мгновенно сдулся, превратившись в подобие чёрного пледа на диване. Звёзды на его шкуре погасли, и он стал похож на обычного — ну, почти обычного — волка, который хочет провалиться сквозь землю.

Даниэль замер с чашкой в руках.

— Я... что?! — его голос сорвался на октаву выше.

Миньон вскочил, звёздная шкура вспыхнула паникой — буквально, загоревшись десятками крошечных огоньков:

— Ничего страшного! — он загородил чашку телом, словно плюшевый щит, который вот-вот сгорит.

— Просто... э-э... витаминный комплекс! Для укрепления... э-э... ауры!

Где-то на втором этаже грохнуло, будто упал шкаф с посудой, и послышался звон разбитого стекла.

— Миньооон! — Голос Кель'таласа звучал так, будто эльф говорил сквозь зубы, зажав нос, чтобы не закричать.

— Если это опять твой «чай для храбрости», то я...

— Чистая случайность! — волк отчаянно замахал лапами, случайно задев струны гитары. Звук превратился в визгливую, нечеловеческую мелодию, от которой чашка в руках Даниэля треснула по диагонали. Рубиновый напиток начал медленно подниматься по трещине против гравитации, собираясь в пульсирующую сферу над разбитой керамикой.

Даниэль медленно, очень медленно отодвинулся на край дивана:

— Я... пожалуй, просто посижу.

Миньон нервно слизнул с гитары несколько вырвавшихся звёзд, которые жалобно пискнули и погасли:

— Хе-хе... Ну хоть зелье-то работает... — прошептал он, косясь на Кель'таласа, который замер на пороге с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

Даниэль перевёл взгляд на столик.

Там, среди пыльных безделушек и старых свитков, стояла фотография. Пожелтевшая, выцветшая, она лежала так, будто её специально прятали от посторонних глаз — лицом вниз, под слоем пыли.

Он протянул руку, перевернул.

На снимке Кель'талас стоял с непривычно мягкой улыбкой — такой, которая делала его почти человеком. Он обнимал темноволосую женщину с глазами, похожими на два осколка неба. А между ними — девочка лет восьми с двумя торчащими в разные стороны косичками, крепко сжимающая в руках игрушечного дракона.

Она улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются только дети, которые ещё не знают, что мир может быть жесток.

— Кто это? — спросил Даниэль, и его палец непроизвольно коснулся изображения девочки.

В воздухе запахло лавандой и чем-то горьким — полынью, или памятью, или тем и другим вместе.

Миньон резко замер. Его звёздная шкура потемнела, поглотив мерцание, и он стал похож на тень — безликую, молчаливую, чужую.

Молчание затянулось. Волк отвернулся, его гитара издала один печальный, затихающий звук — будто вздохнула.

— Комната готова, — сказал он, и голос его был глухим, непохожим на обычный. Несколько звёзд с его спины рассыпались на пол, погасли, оставив после себя только тёмные пятна на дереве.

— Пойдём.

Даниэль взглянул на фото ещё раз.

Теперь он был почти уверен — глаза девочки на секунду стали такими же голубыми, как у Кель'таласа.

Миньон ждал у лестницы. Его тень неестественно растянулась по стене, принимая форму крупного волка с опущенной головой — такого, который потерял что-то важное и не знает, как жить дальше. Он направился на второй этаж, перебирая тёмными лапами, и его поступь не издавала ни звука.

Даниэль последовал за ним.

Они подошли к комнате с зелёной дверью, украшенной золотой ручкой в виде драконьей головы. Миньон кивнул и ушёл, растворившись в темноте коридора.

Даниэль повернул ручку.

Комната оказалась не просторной, но и не тесной — занимала ту самую золотую середину, где есть всё необходимое и ничего лишнего. Простая кровать с бельём, которое пахло лавандой. Столик у окна, на котором стояла чернильница и лежало чистое перо. Вешалка на стене, похожая на ветку старого дуба.

Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Закрыл глаза.

Дыхание вырывалось из груди тяжело, с присвистом — рёбра напоминали о себе каждый раз, когда он делал вдох глубже. Даниэль медленно, осторожно снял пиджак, повесил его на вешалку. Затем — брюки. Рубашку сложил и положил на столик, оставшись в одной майке.

На груди, на тонкой кожаной нити, висел амулет. Теперь он был холодным, мёртвым, и только царапина на металле — та, которой он раньше не замечал, — напоминала о том, что случилось в тоннеле.

Он лёг на кровать. Укутался в одеяло — мягкое, тёплое, пахнущее чем-то лесным, травяным. Уставился в потолок.

Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы.

Кто эта женщина на фотографии? Почему её голос зовёт его во сне — каждую ночь, всё настойчивее, всё отчётливее? Почему он оказался в пустом поезде, который словно ждал нападения? Кто — или что — за ним охотится?

И главное — что с ним происходит?

Эти вопросы утомляли его молодой разум, давили на виски, пульсировали в такт сердцу. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком, как делал в детстве, когда ему было страшно.

Где-то в доме тихо играла гитара — Миньон перебирал струны, и мелодия была печальной, тягучей, как течение реки.

Даниэль закрыл глаза.

И провалился в сон, где его снова ждала женщина с лицом, скрытым тенью, и голосом, который звал: «Сынок...»

Тем временем в кабинете Кель'таласа.

Эльф сидел за столом, перебирая старые свитки. Его пальцы — длинные, изящные, с едва заметным серебристым узором на коже — касались пожелтевшей бумаги с такой осторожностью, будто она могла рассыпаться в прах от одного неверного движения.

Миньон, снова принявший свой привычный облик, свернулся клубком у камина. Звёзды на его шкуре мерцали тихо, спокойно, как далёкие созвездия.

— Ну? — спросил волк, не открывая глаз.

— Что «ну»?

— Ты видел его глаза. Видел, что случилось, когда он разозлился. Это не обычная магия, Кель.

Кель'талас молчал. Он перебирал страницы, но не читал — его взгляд был устремлён внутрь, в себя, в те далёкие времена, когда мир был другим, а он сам — моложе и глупее.

— Фольтрес, — наконец произнёс он.

— Он назвался Вольтером, но амулет... Я видел такие амулеты раньше. Только на одном человеке.

— На ком?

— На короле Лариона. На Дариусе. И на его жене, Авроре. — Кель'талас отложил свиток, и в его голосе прозвучало то, что Миньон слышал очень редко — усталость. Тысячелетняя, глубокая усталость.

— Это родовой амулет Фольтрес. Его носят только прямые наследники.

Миньон открыл глаза. Белые зрачки сверкнули в свете камина.

— Ты думаешь, он...

— Я думаю, — перебил эльф, и в его голосе зазвучала сталь.

— Что Вариус искал не просто мальчишку с силой. Он искал наследника. Второго потомка. И сегодня этот наследник сам пришёл к нам.

— И что ты собираешься делать?

Кель'талас не ответил сразу.

Он смотрел на фотографию, что стояла на столе — ту самую, которую Даниэль рассматривал в гостиной. Женщина с тёмными волосами. Девочка с игрушечным драконом.

— То, что должен был сделать много лет назад, — тихо сказал он.

— Защитить. Даже если этот мальчик — ключ к войне, которую мы проиграли.

Он взял один из свитков, исписанный древними рунами, и начал читать. Руны вспыхивали под его пальцами, оживая, и их свет — синий, холодный, нечеловеческий — освещал его лицо, делая его похожим на маску.

Миньон вздохнул и закрыл глаза. Гитара рядом с ним издала тихий, печальный звук.

В доме воцарилась тишина.

Настоящая, глубокая, та, которая бывает только перед бурей.

За окнами особняка, в глубине леса, кто-то смотрел на светящиеся окна. Кто-то, чьи глаза горели алым, как угли в ночи. Кто-то, кто ждал.

Терпеливо.

Как ждал уже много лет.

— Нашёл, — прошептал голос, и в этом шёпоте не было ничего человеческого.

— Наконец-то нашёл.

Лес замер. Даже ветер перестал дуть.

Буря приближалась.

Глава 2. Азбука магии

Наступило следующее утро. Даниэль спал лежа на кровати и укрыт был одеялом. Он наверное впервые в жизни своей спал на такой удобной кровати, и сон был бы долгим, пока...

Пробуждение было резким, как удар.

Кто-то настойчиво тыкал Даниэля в плечо, и этот ритмичный, навязчивый толчок никак не желал вплетаться в остатки сна, оседающего в голове липким, тревожным туманом. Он открыл глаза — и нос Миньона, увеличившийся до размеров небольшого пушистого облака, занял собой всё поле зрения. Звёзды на волчьей шкуре мерцали мягким, приглушённым светом, разгоняя утренние тени по углам комнаты.

— Вставай, соня! — голос волка разнёсся под сводами комнаты, как удар гонга в пустом соборе.

— Кель сказал: если ты не спустишься через пять минут, он превратит твою кровать в кактус. Лично я хотел бы на это посмотреть, но он обещал, что я останусь без ужина.

Даниэль сел, моргая. Солнце уже пробилось сквозь высокие окна, разлив по комнате тёплый, золотистый свет, в котором танцевали пылинки, потревоженные утренней суетой. Сколько же он проспал? Вчерашний день казался теперь далёким и нереальным — страшной сказкой, рассказанной на ночь, от которой утром остаётся только смутное ощущение тревоги и несколько ярких, пугающих образов.

— Кактус? — переспросил он хрипло, и голос прозвучал чужим, непривычным после долгого молчания.

— Огромный, колючий и, по словам Келя, очень реалистичный. — Миньон чихнул, и из его ноздрей вылетели две маленькие искры, бесследно растаявшие в утреннем воздухе.

— Так что шевелись. Завтрак стынет.

Волк развернулся и, виляя хвостом, выбежал из комнаты, оставив после себя едва уловимый запах озона и чего-то лесного, свежего.

Даниэль ещё минуту сидел неподвижно, пытаясь собрать мысли, разбросанные сном. Амулет на груди был холодным и спокойным — обычный кусок металла, не больше. Ни следа вчерашнего жара, ни той пульсирующей, живой силы, что пробуждалась в нём, когда мир вокруг начинал трещать по швам.

«Может, всё действительно показалось?» — подумал он, но тут же отогнал эту мысль. Слишком яркой была боль в рёбрах, слишком отчётливым — воспоминание о когтях, вырастающих из пальцев, о той ярости, что захлестнула сознание и выжгла всё, кроме одного желания — уничтожить.

Он умылся ледяной водой из кувшина, стоявшего на столике — та обожгла лицо, прогнала остатки сна, заставила кровь бежать быстрее. Натянул вчерашнюю рубашку, поморщившись на пятна, оставшиеся после вчерашнего. Пиджак, к счастью, успел высохнуть за ночь, хотя на рукаве темнело пятно — там, где магия Кель'таласа коснулась ткани, превратив сталь в серебряный дождь.

В коридоре пахло жареным хлебом, корицей и ещё чем-то неуловимым, домашним, отчего в груди разлилось странное, давно забытое тепло. Даниэль спустился вниз и замер на пороге гостиной.

Вчерашний полумрак исчез без следа.

Солнечный свет, проникая сквозь высокие стрельчатые окна, заливал комнату, и только теперь Даниэль смог разглядеть её по-настоящему. Книжные шкафы из тёмного дуба уходили под самый потолок, заставленные толстыми фолиантами в кожаных переплётах с медными застёжками. Между ними, на полках из полированного дерева, теснились странные инструменты — медные сферы с вращающимися кольцами, внутри которых мерцали крошечные созвездия; стеклянные трубки, изогнутые причудливыми спиралями, наполненные разноцветными жидкостями, которые пульсировали и переливались, как живые; старинные карты, где контуры материков медленно двигались, меняя очертания, словно дышали.

В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заставленный тарелками. Пар поднимался от яичницы, аппетитно шипели тосты, и даже фрукты — сочные, налитые солнцем — казались нарисованными на старинном натюрморте.

Кель'талас сидел во главе стола, читая какую-то книгу. Его серебряные волосы были аккуратно зачёсаны, мантия сменилась на простую, но изящную тунику тёмно-синего цвета, расшитую серебряной нитью по вороту. Он выглядел почти обычным — если не считать заострённых ушей, изредка вспыхивающих голубоватым сиянием, и той неуловимой, звенящей ауры силы, что чувствовалась даже на расстоянии.

Рядом с ним на отдельном стуле в позе короля, несущего тяжкое бремя власти, восседал Миньон. Перед волком стояла целая гора бутербродов — с сыром, с мясом, с чем-то зелёным, названия чему Даниэль не знал.

— Садись, — сказал эльф, не поднимая головы. Страницы книги мерцали тусклым золотом, и буквы на них, казалось, перетекали одна в другую, складываясь в слова, которые Даниэль не мог прочесть.

— Завтрак — единственное, что я не запрещаю своим гостям портить.

Даниэль сел напротив, стараясь не шуметь. На столе было всё: яичница с зеленью, тосты с мёдом, янтарно-прозрачным и густым, свежие фрукты, тарелка с тонко нарезанным мясом, сыр с голубой плесенью, маленькие пирожки, от которых исходил пар. Он сглотнул слюну — в приюте такие завтраки были только по большим праздникам, и то стол ломился не от изобилия, а от щедрости тех, кто хотел показать, что сиротам живётся неплохо.

— Можно... можно брать?

— Нет, это я для красоты поставил, — проворчал Кель'талас, переворачивая страницу.

— Конечно, бери.

Даниэль не заставил себя упрашивать. Он ел быстро, чувствуя, как голод, накопившийся за вчерашний день, отступает, уступая место тёплой, уютной сытости. И только через несколько минут заметил, что эльф не притронулся к еде — всё так же читал, изредка поглядывая на него поверх страниц. В этих взглядах было что-то изучающее, оценивающее, но без той холодной отстранённости, что Даниэль чувствовал накануне.

— Вкусно, — сказал он, чтобы нарушить тишину.

— Рад, что хоть что-то в этом доме тебя устраивает, — Кель'талас наконец закрыл книгу и отодвинул её в сторону. На обложке, тёмной, потёртой, Даниэль успел разглядеть серебряный узор — те самые руны, что были вырезаны на двери кабинета.

— Сегодня у тебя будет день на знакомство. Осмотришься, почитаешь, поймёшь, куда не стоит совать нос. Завтра начнём занятия.

— Занятия? — Даниэль отложил кусок хлеба, и аппетит вдруг куда-то пропал, сменившись странным, колючим волнением.

— Чему вы будете меня учить?

— Для начала — не помереть от собственной глупости, — сухо ответил эльф, и в его голосе не было и тени шутки.

— Потом — основам. Что такое Лимбо, как работает магия, почему твой амулет светится в присутствии определённых существ и почему ты должен держаться от них подальше.

Он поднялся, взял со стола одну из тарелок — с нетронутыми тостами и кусочком сыра — и направился к выходу. В дверях остановился, бросив взгляд через плечо.

— Я в лабораторию. Миньон покажет тебе дом. И, Даниэль...

— Да?

— Если увидишь дверь с серебряной ручкой и вырезанными на ней рунами — не открывай. Даже если тебе покажется, что оттуда кто-то зовёт. Это ловушка для непрошеных гостей. И для любопытных учеников тоже.

Дверь за ним закрылась — бесшумно, но с той окончательностью, что не оставляла сомнений: предупреждение было абсолютно серьёзным.

Миньон доедал последний бутерброд, с наслаждением облизываясь. Его звёздная шкура переливалась мягким, утренним светом, и Даниэль впервые заметил, что мерцание подчиняется какому-то ритму — то ли дыханию волка, то ли биению его сердца.

— Ладно, — сказал Миньон, спрыгивая со стула и отряхиваясь, отчего несколько звёзд осыпались на пол и тут же погасли.

— Покажу тебе наши владения. Только учти: если увидишь что-то, что выглядит очень ценным и очень хрупким — не трогай. Кель это не любит.

— А что он любит?

— Тишину, порядок и чтобы его ученики не подрывали лабораторию в первый же день. — Миньон фыркнул, и в этом звуке послышалось что-то похожее на сдерживаемый смех.

— Ты, кстати, какой у него уже по счёту? Не помню. До тебя был один парень, тоже с даром. Продержался три дня. Утверждал, что его сила — управлять погодой. В итоге вызвал ураган прямо в спальне Келя и улетел вместе с крышей.

Даниэль не понял, шутит волк или говорит серьёзно. Глаза Миньона, белые и бездонные, не выражали ничего, кроме искренней заботы.

— А что с ним стало?

— Кель его вылечил и отправил домой с письмом для родителей. — Миньон вздохнул, и звёзды на его шкуре на мгновение померкли.

— С тех пор он держит учеников на коротком поводке. Так что не обижайся, если он будет казаться... жёстким. Он просто не хочет, чтобы ты повторил чью-то судьбу.

Они пошли по коридору. Миньон вёл Даниэля от комнаты к комнате, комментируя каждую дверь, и его голос эхом разносился по старым стенам, заставляя тени вздрагивать и прятаться по углам.

— Здесь библиотека. — Миньон толкнул лапой массивную дверь, и та отворилась с тихим, печальным скрипом.

— Большая. Очень большая. Кель говорит, что там есть книги на всех языках мира, включая мёртвые. Я там не был — буквы слишком мелкие, глаза устают. Если решишь читать, не трогай те, что на верхних полках. Там древние заклинания. Одно неверное слово — и ты можешь превратиться в жабу.

— В жабу?

— Или в табуретку. Зависит от того, как произнести. — Миньон подмигнул — насколько вообще волк может подмигивать.

— Ладно, шучу. Ну, не совсем. Один парень точно превращался. Но это было давно, и он, кажется, сам хотел. Жабья жизнь проще, знаешь ли.

Даниэль заглянул внутрь. Книжные ряды уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине, и оттуда тянуло запахом старой бумаги, кожи и времени. Ему показалось, или в дальнем конце прохода, между стеллажами, мелькнула чья-то тень? Он вгляделся, но там было пусто.

Они прошли мимо двери с серебряной ручкой. Даниэль невольно задержал взгляд, и Миньон тут же встал между ним и запретной дверью, загородив её всем телом. Его звёздная шкура вспыхнула ярче, предостерегающе.

— Туда нельзя, — напомнил волк, и в голосе его не было привычного балагурства.

— Там Кель хранит свои... коллекции. Вещи, которые лучше не трогать. Я серьёзно.

— А что за вещи?

— Те, что могут убить тебя, если ты не умеешь с ними обращаться. А ты не умеешь. — Миньон помолчал, и звёзды на его шкуре замерцали тревожно, неровно.

— Так что идём дальше.

Следующей была комната, которую Миньон открывал с особой торжественностью. Он толкнул дверь носом, и та распахнулась, впуская их в полумрак, где единственным источником света был огромный глобус, стоящий в центре.

Даниэль замер, заворожённый.

Материки на глобусе двигались — медленно, плавно, как живые. Они сходились и расходились, меняли очертания, и по их поверхности пробегали золотистые нити, похожие на кровеносные сосуды. В глубине, под стеклянной оболочкой, пульсировал мягкий голубоватый свет, и Даниэлю на мгновение показалось, что он слышит — нет, чувствует — биение огромного, древнего сердца.

— Это Лимбо, — сказал Миньон, садясь на пол и поднимая морду к глобусу. В его белых глазах отражалось мерцание материков.

— Наш мир. Вернее, одна из его проекций. Кель говорит, что настоящий мир гораздо больше, но обычным людям незачем знать, как он выглядит на самом деле.

— А ты не обычный?

— Я волк. — Миньон гордо поднял голову, и звёзды на его шкуре засияли ярче, вторя движению материков на глобусе.

— Звёздный волк. Я вижу больше, чем люди. И чувствую больше. — Он вдруг посерьёзнел, и свет на его шкуре померк, став тихим, приглушённым.

— Например, я чувствую, что ты не просто так здесь оказался. И твой амулет... он странный. Такой же я видел только на одной картине. Старой, очень старой. Кель думал, что я не заметил, но я заметил.

Даниэль инстинктивно коснулся груди. Амулет под тканью рубашки был холодным, но в его глубине, казалось, затаилось что-то живое, что-то, что прислушивалось к их разговору.

— Что это за картина?

— Там была женщина. Светлая, красивая. — Миньон наклонил голову, и звёзды на его загривке выстроились в причудливый узор, похожий на созвездие.

— И на ней был точно такой же камень. — Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.

— Кель сказал, что это не моё дело. Но я всё равно хотел тебе сказать. Не знаю почему. Может, потому что ты мне нравишься. Ты ешь с аппетитом, не жалуешься и не боишься меня, даже когда я страшный.

— Ты не страшный, — улыбнулся Даниэль, и впервые за всё время улыбка вышла не натянутой, не дежурной, а настоящей.

— Ты... забавный.

— Забавный! — фыркнул Миньон, но в его голосе послышалась обида, чуть притворная, чуть настоящая.

— Я грозный зверь, спутник самого Сильвесера Кель'таласа, и меня боятся демоны!

— Конечно-конечно, — согласился Даниэль.

— Очень грозный.

Миньон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его белых, светящихся глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Ладно, пошли дальше. Покажу тебе сад.

Сад оказался огромным.

Даниэль не ожидал, что за мрачными, покрытыми мхом стенами дома может скрываться такое буйство зелени. Деревья с серебристой листвой и золотистыми плодами, каких он никогда не видел, росли вдоль дорожек, усыпанных белым гравием, который хрустел под ногами, как первый снег. Воздух был наполнен ароматами — цветов, трав, влажной земли и ещё чего-то неуловимого, что хотелось вдыхать снова и снова.

В центре, под старой раскидистой ивой, ветви которой касались земли, словно занавес, скрывающий тайну, стояла каменная скамья. Рядом с ней — небольшой пруд с прозрачной водой, в которой отражалось небо. Даниэль наклонился, заглянул в глубину и увидел, как под гладью скользят золотые рыбы, оставляя за собой светящиеся следы.

— Красиво, — выдохнул он.

— Кель ухаживает за садом уже триста лет, — сказал Миньон, подходя к пруду и присаживаясь на берегу. В воде отражались звёзды его шкуры, и казалось, что на поверхности плавают два неба — одно вверху, другое внизу.

— Говорит, это помогает ему думать. А я тут просто отдыхаю. Иногда ловлю рыбу, но она вся какая-то умная, прячется.

Даниэль сел на скамью. Солнце пригревало лицо, ветер шевелил серебристую листву, и на мгновение ему показалось, что он вернулся в нормальную жизнь. Ту, где нет чудовищ, магии, загадочных амулетов и снов, от которых просыпаешься с чувством невосполнимой потери.

— Миньон, — спросил он, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

— А что случилось с теми, кто жил здесь раньше? У Келя была семья? На фотографии...

Волк замер. Он уже прицеливался лапой к рыбе, но движение оборвалось на полпути. Шерсть на его загривке встала дыбом, звёзды погасли, и он стал похож на обычную тень, застывшую на берегу.

— Не спрашивай об этом, — сказал он тихо, и в голосе его не было привычного балагурства — только глухая, древняя боль, которую он носил в себе, может быть, столько же лет, сколько рос этот сад.

— Не сейчас. Кель сам расскажет, когда будет готов. Или не расскажет. Это не моя тайна.

Даниэль хотел спросить ещё, но увидел, как побледнели звёзды на шкуре Миньона, как съёжился сам волк, став меньше, словно пытался спрятаться от этих вопросов. И передумал.

— Прости, — сказал он.

— Я не хотел...

— Ничего. — Миньон отряхнулся, и звёзды на его шкуре зажглись снова — сначала робко, по одной, потом все разом, залив берег мягким, мерцающим светом.

— Пошли в дом. Кель, наверное, уже освободился. И, может, даст нам что-нибудь поесть. Я после завтрака уже проголодался.

— Ты только что съел гору бутербродов!

— Это был первый завтрак. — Миньон гордо вскинул голову, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки.

— Второй будет через час. У меня режим.

Кель'талас ждал их в гостиной.

Он сидел в кресле у камина, хотя огня не было, и держал на коленях раскрытую книгу — ту самую, что читала за завтраком. В тусклом свете, пробивающемся сквозь высокие окна, его лицо казалось высеченным из старого камня — красивым, отстранённым, нечеловеческим.

Когда Даниэль вошёл, эльф поднял голову и указал на стул напротив.

— Садись. Поговорим.

Даниэль сел, чувствуя, как напряжение возвращается, сжимая плечи, заставляя пальцы вцепиться в подлокотники. Миньон устроился у его ног, свернувшись клубком, и тепло его тела, странное, необычное, но живое, немного успокаивало.

— Ты видел дом, видел сад, — начал Кель'талас, и голос его был ровным, спокойным, лишённым той колючей насмешливости, что звучала накануне.

— Теперь я скажу тебе главное. Лимбо — это не просто мир, в который ты попал после крушения. Это место, где границы между реальностями тонки, как лезвие. Здесь магия — не сказка и не проклятие. Она — закон природы. Как гравитация. Как время. Как смерть. И она чувствует тех, кто способен её использовать.

— Вы думаете, я способен?

— Я не думаю. Я знаю. — Кель'талас закрыл книгу, и на мгновение Даниэлю показалось, что по страницам пробежала золотая искра.

— Твой амулет отзывается на тебя. Твои сны — не просто сны. Твоя сила... — он помолчал, подбирая слова, и в этой паузе было что-то непривычное, почти человеческое.

— Она древняя. Опасная. И если ты не научишься её контролировать, она уничтожит тебя. Не демоны, не Вариус, не те, кто идёт по твоему следу. Ты сам.

Даниэль сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А вы научите?

— Попробую. — Эльф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только спокойная, выверенная уверенность.

— Но ты должен понять одно. Магия не терпит слабости. Она не прощает страха. Если ты будешь бояться своей силы, она станет твоим врагом. Если примешь её — возможно, станет союзником. Возможно.

— А что будет, если я её не приму?

— Тогда ты останешься обычным человеком. Будешь жить, состаришься, умрёшь. — Кель'талас говорил спокойно, будто обсуждал погоду, но в его голосе слышалась сталь.

— Но тьма, что идёт за тобой по пятам... она не остановится. Она найдёт тебя. И тогда обычным человеком ты уже не будешь. Ты будешь жертвой.

Повисла тишина. Даниэль смотрел на свои руки — обычные, человеческие руки, которые ещё вчера превратились в оружие, способное рвать плоть демона. Амулет под рубашкой был холодным, но в его глубине, казалось, затаилось ожидание.

— Я не хочу быть жертвой, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

— Тогда начнём завтра, — кивнул Кель'талас.

— А сегодня... отдохни. Поешь. Поспи. Завтра будет трудно.

Он встал и направился к лестнице, но на полпути обернулся. Свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая острые скулы, тонкие черты, ту неуловимую красоту, что была не от мира сего.

— И, Даниэль. Постарайся не умереть сегодня ночью. У меня на тебя планы.

Эльф ушёл, и тишина, что воцарилась после его ухода, была другой — не давящей, не пугающей, а какой-то... усталой.

Миньон проводил его взглядом и зевнул, свернувшись клубком у ног Даниэля.

— Не обращай внимания, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, привычная усталость.

— Он всегда так говорит. У него чувство юмора такое. Своеобразное.

— Он был серьёзен, — тихо ответил Даниэль.

— Ну... да. — Волк прижался к его ноге, и тепло его тела разлилось по ногам, снимая напряжение.

— Поэтому поспи сегодня хорошо, ладно? Я буду рядом. На случай, если тебе снова приснится что-то страшное.

Даниэль посмотрел на него. В глазах волка, светящихся мягким белым светом, не было насмешки — только странная, почти человеческая забота. Или, может быть, что-то большее, что не укладывалось в слова.

— Спасибо, Миньон, — сказал он.

— Не за что. — Волк зевнул, свернулся калачиком, и звёзды на его шкуре погасли одна за другой, оставив только мягкое, едва заметное мерцание.

— Иди ужинать. Я пока подремлю. Вечером будем смотреть на звёзды. Я расскажу тебе про созвездия. Кель говорит, что я плохо в них разбираюсь, но я знаю самое главное: там, наверху, тоже есть жизнь. И иногда она смотрит на нас.

Даниэль поднялся, но на мгновение задержался у окна.

Солнце клонилось к закату, окрашивая сад в оранжево-золотые тона, в которых тени становились длинными, тягучими, почти осязаемыми. Ему показалось, или в глубине аллеи, у самой стены, мелькнула чья-то тень? Он вгляделся, напрягая зрение, но там было пусто — только ветер шевелил серебристую листву, да где-то далеко кричала птица.

— Даниэль? — позвал Миньон, и голос его прозвучал сонно, чуть встревоженно.

— Ты чего?

— Ничего, — ответил он, отходя от окна.

— Показалось.

Он направился к выходу из гостиной, но на пороге остановился, обернулся. Амулет на груди был холодным, но в его глубине, казалось, затаилась тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится плотным, а время замедляется, чтобы дать возможность последний раз вздохнуть полной грудью.

— Миньон, — сказал он.

— А что такое Лимбо? На самом деле?

Волк открыл один глаз — белый, светящийся, бездонный.

— Это место, где миры встречаются, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то древнее, то, что он носил в себе дольше, чем люди умеют помнить.

— Там, где заканчивается один мир и начинается другой, всегда есть третий. Пограничье. Ничья земля. Место, где законы не работают, потому что никто их не писал. — Он закрыл глаз и свернулся плотнее.

— И иногда в этом пограничье рождаются те, кто не принадлежит ни одному из миров. Они носят это в себе. Как ты.

Даниэль постоял ещё минуту, вглядываясь в свернувшегося волка, в мерцание его звёздной шкуры, в тени, что танцевали на стенах.

Потом повернулся и ушёл.

Ночь опустилась на дом Кель'таласа быстро, как падает занавес в театре после последнего акта.

Даниэль лежал в кровати, глядя в потолок, и слушал тишину. Где-то внизу Миньон перебирал струны гитары, выводя печальную, тягучую мелодию, похожую на течение реки. Где-то в лаборатории, за толстыми стенами, Кель'талас работал с чем-то, что изредка вспыхивало голубым светом, просачивающимся сквозь щели.

Амулет на груди был холодным. Но Даниэль чувствовал — в этой тишине, в этом спокойствии, в этом доме, который принял его, было что-то неправильное. Что-то, что затаилось и ждало.

Он не знал, что демон уже близко. Что тьма, посланная Вариусом, нашла его след, обходя защитные чары, поставленные Кель'таласом вокруг дома. Что она крадётся по лесу, беззвучная, как сама смерть, и её алые глаза горят в ночи, как два угля, разожжённых ненавистью.

Он просто лежал, глядя в потолок, и ждал. Сам не зная чего.

А за окном, в глубине чёрного неба, где даже звёзды гасли одна за другой, две алые точки зажглись и погасли.

И зажглись снова.

Ближе.

Глава 3. Дом ужасов

Ночь опустилась на дом Кель'таласа тяжело и тихо. Луна, полная и холодная, висела в проёме окна, заливая комнату Даниэля мертвенно-бледным светом, который не столько освещал, сколько подчёркивал глубину теней, затаившихся в каждом углу.

Юноша лежал на кровати, уставившись в потолок, но сон не шёл. Глаза слипались, веки тяжелели, а сознание, наоборот, лихорадочно работало, перебирая обрывки прошедшего дня, словно чётки, на которые нанизаны одни лишь кошмары.

Поезд. Перевёрнутый вагон. Чудовище с алыми глазами, бегущее по тоннелю быстрее ветра. Эльф, поднимающий многотонный состав одной рукой, как пустую коробку.

И то странное, пугающее, невозможное состояние, когда мир вокруг схлопнулся до одной точки — до алой вспышки в груди, до хруста собственных костей, ломающихся, чтобы освободить нечто, дремавшее внутри слишком долго.

Даниэль провёл рукой по груди. Амулет, спрятанный под тканью рубашки, был холодным и безжизненным — обычный кусок металла, ничего больше. Казалось, всё случившееся было просто дурным сном, кошмаром, порождённым усталостью и болью.

Но рёбра ныли. Глухо, настойчиво, с каждым вдохом напоминая: нет. Не сон. Всё это было наяву.

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать тревожные мысли, успокоить дыхание, заставить тело расслабиться. Но тишина в доме была неестественной — не той уютной, живой тишиной, которая бывает в старых домах, когда слышно, как дышат стены. Здесь было пусто. Мёртво.

Ни скрипа половиц. Ни шороха за стеной. Ни привычного ворчания Миньона, который днём трещал без умолку, как сорока на заборе.

Даже ветер за окном затих, словно боясь нарушить это давящее, вязкое молчание.

И в этой тишине амулет на груди Даниэля стал тяжёлым.

Сначала он подумал, что ему показалось — просто усталость, просто нервы. Но через секунду металл нагрелся. Не так, как днём, когда вспыхнул алым и сжёг тьму вокруг. Иначе. Медленно. Тягуче. Словно кто-то разжигал под ним огонь, не спеша, со знанием дела, наслаждаясь каждым мгновением этого жара.

Даниэль хотел сорвать цепочку, но пальцы не слушались. Они лежали вдоль тела — тяжёлые, чужие, будто налитые свинцом. Он попытался крикнуть — и не смог разомкнуть губ.

Тьма за окном сгустилась. Луна, ещё секунду назад такая яркая, померкла, скрывшись за плотной пеленой облаков, которых не было минуту назад. И в этой тьме, там, где должны были быть деревья, на границе видимого и невозможного, Даниэлю почудились два белых глаза.

Они смотрели на него. Смотрели сквозь стены, сквозь время, сквозь саму ткань реальности, отделяющую сон от яви.

А потом — провал.

Сон скрутил его в тугой узел, затягивая петлю медленно и безжалостно.

Простыни, ещё недавно такие мягкие, уютные, превратились в живых змей, сплетающихся вокруг ног, сдавливающих грудь, не дающих вздохнуть. Даниэль дёрнулся, пытаясь освободиться, но тело не слушалось — оно тонуло, проваливалось, уходило вглубь, туда, где не было ни дна, ни верха, ни времени.

За плотно сомкнутыми веками разгорался старый, изъедающий страхом кошмар.

Бездна.

Чёрная, бездонная, зияющая под ним, как пасть неведомого хищника, готового поглотить его целиком, не поперхнувшись. Она дышала. Медленно, ритмично, как спящая сила, способная сокрушать миры, не просыпаясь. И ветер, поднимающийся из её недр, шептал — не словами, а обрывками чужих мыслей, осколками забытых истин, головоломкой, которую он отчаянно, безнадёжно пытался разгадать.

— Сынок...

Голос. Женский. Окутанный ледяной знакомостью, от которой кровь стыла в жилах, а сердце пропускало удар. Тот самый голос, что звал его из темноты после крушения. Тот самый, что слышался ему в тишине приютской спальни, когда он просыпался среди ночи с чувством невосполнимой потери.

— Сынок...

Даниэль дёрнулся, пытаясь отступить, убежать от надвигающегося ужаса, но невидимые цепи держали крепко. А потом что-то коснулось его плеча.

Лёгкое. Невесомое. Как дыхание призрака, скользящего сквозь стены. Но в этом прикосновении была тяжесть — тяжесть всей невысказанной правды, всех неотвеченных вопросов, всех лет, прожитых в неведении.

Он обернулся.

Перед ним стояла женщина.

Её фигура была соткана из звёздной пыли и чернильной ночи, будто само небо склонилось к земле, чтобы принять облик, способный говорить. Лица не было видно — лишь мерцающие контуры, размытые края, тень, отбрасывающая тень. Но на шее, там, где у Даниэля висел его потёртый амулет, мерцал точно такой же узор.

Солнце, рассечённое молнией.

— Кто ты? — попытался крикнуть он, но звук увяз в горле, став лишь тихим, беспомощным хрипом, который бездна проглотила, не подавившись.

Она не ответила. Её рука, холодная, как лунный луч в зимнюю ночь, скользнула к его груди, остановившись прямо над сердцем. И там, где её пальцы касались ткани, Даниэль чувствовал не холод — пустоту. Абсолютную, ледяную пустоту, которая не отталкивала, а затягивала, как воронка затягивает корабль.

— Ты не должен бояться своей природы, — прошептала она, и голос её, тихий и леденящий, напоминал шелест сухих листьев на ветру, несущем лишь тлен и горькое сожаление.

— Не должен бежать от того, что внутри.

— Я не понимаю... — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько лет одиночества, столько вопросов, оставшихся без ответов.

— Поймёшь. Скоро. — Её пальцы сжались на его груди, и в этом движении не было нежности — только железная, неумолимая решимость.

— Проснись, Даниэль.

Затем — толчок.

Резкий, оглушительный, как удар грома, лишающий воздуха и почвы под ногами. Он падал. Вниз, в эту чёрную, бездонную пропасть, которая казалась бесконечной — падение, длящееся вечность, вечность, сжатая в одно мгновение.

Бездна раскрылась, как голодный зверь, и тьма хлынула в него, заполняя лёгкие, глаза, проникая под кожу, отравляя каждую клетку, каждую мысль, каждый удар сердца. Он не кричал. Парализованный ужасом, он мог только слушать, как где-то далеко, сквозь толщу кошмара, сквозь пелену безумия, доносится чужой, властный голос:

— Проснись.

Даниэль рванулся вверх, как утопающий, вырванный из глубин бездны в последний момент, когда лёгкие уже горели огнём, а сознание начало угасать.

Комната, залитая холодным, серебряным светом луны, казалась обманчиво спокойной. Тени в углах не желали подчиняться естественным законам — они клубились, шевелились, перетекали из одной формы в другую, словно живые существа, притаившиеся в засаде.

Грудь вздымалась тяжело и неровно, сердце колотилось с дикой, пугающей силой, готовое выпрыгнуть из клетки. Амулет под рубашкой был горячим — почти обжигающим. Даниэль судорожно провёл по нему пальцами: металл пульсировал, как живой, как второе сердце, бьющееся в такт его страху.

— Прекрасный сон, не правда ли?

Даниэль обернулся так резко, что шею пронзила острая боль.

В дверном проёме, прислонившись к косяку с ленивой грацией хищника, который не сомневается в своём превосходстве, стоял Кель'талас. Эльф был в простом домашнем халате, серебряные волосы растрёпаны, лицо бледнее обычного — под глазами залегли тени, которых Даниэль не замечал днём. В руке он держал стакан с дымящейся жидкостью, но его взгляд был прикован не к гостю — к амулету, который всё ещё слабо, но уверенно светился.

— Как вы... — начал Даниэль, но голос сорвался, превратившись в сиплый, невнятный шёпот.

— Твой амулет, — Кель'талас кивнул на его грудь, и в этом жесте было что-то усталое, почти спокойное.

— Он кричал на всю округу. Я подумал, что ты либо умираешь, либо видишь что-то очень важное. — Он сделал шаг в комнату, и тень за его спиной на мгновение стала слишком большой, слишком чужой, слишком... живой.

— Судя по твоему лицу, второе.

— Что... что это было? — хрипло выдохнул Даниэль, и пальцы его вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

Кель'талас сделал глоток из стакана, не торопясь с ответом. Жидкость в его руке была тёмно-вишнёвой, почти чёрной, и от неё поднимался пар, странно пахнущий — мятой и чем-то жжёным.

— Ты начал видеть сны. Настоящие сны.

— Это был не сон! — голос Даниэля сорвался на крик, и он сам испугался этого крика — слишком громкого, слишком отчаянного.

Эльф усмехнулся, но в усмешке его не было насмешки — только та спокойная, выверенная уверенность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться.

— О, это был сон. Просто теперь ты видишь то, что скрыто. — Он шагнул ближе, и его голубые глаза, холодные и прозрачные, как арктический лёд, вонзились в Даниэля.

— Ты помнишь то, что забыл.

— Кель'талас, я не понимаю...

— Понимаешь, — отрезал эльф, и в этом отрезе не было жестокости — только усталая, много раз проверенная истина.

— Просто боишься признаться себе в том, что понимаешь. Страх — плохой советчик, Дэн. Но хороший учитель. — Он допил содержимое стакана до дна. Алая влага с шипением растворилась, оставляя на хрустале причудливые, словно написанные кровью, письмена.

— Ты ещё юн, Дэн, — голос его вдруг обрёл глубину веков, будто за ним стояли армии павших и шептали забытые заклинания.

— Но завтра...

Щелчок пальцев.

Тени, до того дремавшие в углах комнаты, встрепенулись. Они сплелись, закружились, образуя причудливые фигуры, которые на мгновение приняли форму когтистых лап, готовых разорвать ткань реальности, и тут же рассыпались обратно.

— ...я покажу тебе истинную природу магии. Ту, которую не найдёшь в книгах. Ту, что живёт в крови.

Эльф развернулся к двери. Халат взметнулся, обнажая пояс, на котором висел кинжал — точная копия того, что Кель'талас расплавил днём. Но этот был цел. И сиял в лунном свете зловеще, притягательно, как змея, застывшая перед броском.

— А насчёт поезда... — Кель'талас застыл в дверном проёме, не поворачивая головы. В его голосе появились новые ноты — металл, скрытый до поры под бархатом.

— Скажи, Дэн, ты и вправду веришь в этот «несчастный случай»?

Дверь бесшумно захлопнулась, оставив после себя только запах — озон, мяту и что-то ещё, неуловимое, похожее на запах старых книг и засохшей крови.

Даниэль вжался в подушки, тяжело дыша. Окно было заперто, защёлка туго врезалась в раму, но занавески колыхались, словно от невидимого дыхания. Амулет на груди всё ещё пульсировал теплом — ровно, спокойно, почти убаюкивающе. Но в этом ритме Даниэлю почудился чужой, насмешливый ритм, который накладывался на биение его сердца, как фальшивая нота в чистую мелодию.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание, вернуть контроль над телом, над мыслями. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

И в этот момент тишину разорвал звук.

Тихий. Едва различимый. Такой, который можно принять за скрип половицы, за шорох мыши за стеной, за игру собственного воображения.

Хихиканье.

Даниэль резко распахнул глаза.

Прямо перед собой, в нескольких дюймах от его лица, он увидел тьму. Не тень, не отсутствие света — живую, дышащую, пульсирующую тьму, которая сгустилась в фигуру. Расплывчатую, не имеющую чётких очертаний, но определённо — чью-то.

В этой непроглядной черноте выделялись только глаза. Два алых огонька, горящих голодным, немигающим светом. Они смотрели на него — не в глаза, а в самую душу, в самое сердце, в ту тёмную глубину, о существовании которой он сам не подозревал.

Он узнал их.

Те же глаза. Тот же холодный, пронзительный взгляд. В тоннеле, когда чудовище гналось за поездом. В пустыне, когда он прятался за колесом. Здесь. Сейчас.

— Ты... — выдохнул Даниэль, но существо не дало ему договорить.

Оно наклонилось ближе — так близко, что Даниэль почувствовал запах: серу, гниль и что-то сладковатое, приторное, от чего желудок скрутило тошнотой.

— Бу, — прошептало оно, и в этом шёпоте слышалась насмешка, древняя, как мир, и такая же безжалостная.

А потом существо рассыпалось.

Не исчезло — рассыпалось, превратившись в клубящееся, дымчатое облако, которое рванулось к лицу Даниэля, впиваясь в ноздри, в рот, в глаза. Он дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, неподъёмным.

Тьма проникала внутрь. Холодная. Липкая. Чужая. Она заполняла лёгкие, вытесняя воздух, заполняла кровь, вытесняя жизнь, заполняла сознание, вытесняя его самого.

Он закашлялся, задыхаясь, пытаясь вытолкнуть её, но дым не выходил — он становился частью него, вплетался в каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание.

Когда последний клочок тьмы исчез внутри, Даниэль открыл глаза.

Но это были уже не его глаза.

Голубой цвет радужки померк, уступая место зловещей, пульсирующей алости. Зрачки сузились до вертикальных щелей, и в этой алой глубине плясали тени — бесформенные, голодные, торжествующие.

В комнату ворвался Кель'талас — в ночной рубахе, с растрёпанными волосами, но в руке уже был посох. Он никогда не расставался с ним, даже ночью.

— Дэн? Ты кричал, будто задыхался… Дэн! ДЭН, ОТВЕЧАЙ!

— А-а-а… — протянул Даниэль, резко взглянув на эльфа, и его губы растянулись в улыбке. Слишком широкой, слишком быстрой, слишком чужой.

Кель'талас замер на пороге. Посох в его руке вспыхнул голубоватым светом. Он уже не спал — разбудил магический всплеск. Сейчас его глаза, острые и проницательные, мгновенно зацепились за алый отблеск в зрачках Даниэля.

— А... Да... — голос Даниэля звучал странно — в нём появились новые ноты, низкие, грудные, не принадлежащие семнадцатилетнему юноше.

— Кошмар. Можешь принести стакан воды?

Пальцы Кель'таласа сжались на посохе так, что костяшки побелели, но лицо осталось невозмутимым. Спокойным. Даже доброжелательным.

— Конечно, Дэн, — голос эльфа был обманчиво ласков, как у няньки, уговаривающей капризного ребёнка.

— Ты же мой самый любимый ученик.

— А... Правда? — в алых глазах Даниэля мелькнула растерянность — слишком поспешная, слишком наигранная попытка изобразить восторг.

— А помнишь, мы каждую ночь пекли оладьи?

Кель'талас шагнул вперёд. В его походке появилась та самая опасная, хищная грация, которую Даниэль уже видел в пустыне — перед тем, как эльф поднял поезд одной рукой.

— Помню, — сказал он, и голос его стал холодным, как зимний ветер, дующий с северных морей.

— Да только тебя встретил только вчера.

Удар кулака, обёрнутого голубым сиянием, пришёлся в живот «Даниэля» с такой силой, что того согнуло пополам. Из открытого рта хлынул густой, чёрный дым, рвущийся наружу с диким, шипящим визгом, в котором смешались ярость, боль и нечеловеческий страх.

— Никто не смеет моего нового ученика осквернять! — Кель'талас выбросил руку вперёд, и голубой шар в его ладони превратился в яростный вихрь, затягивающий дым, спрессовывающий его, не дающий уйти.

Тьма извивалась, сопротивлялась, билась в невидимых тисках, но эльф был непреклонен. Его глаза горели холодным, расчётливым пламенем, и в этом пламени не было ни капли жалости — только воля. Чистая, древняя, не знающая поражений воля Хранителя.

Дым спрессовался, вытянулся, принял форму змеи — длинной, гибкой, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками тьмы. И скользнул вниз по лестнице, в гостиную, где было больше пространства, больше теней, больше возможностей.

Кель'талас рванул следом, но замер у перил, и посох в его руке вспыхнул ярче.

Внизу, в гостиной, тьма набирала массу и форму. Она росла, ширилась, заполняла собой всё пространство, превращаясь в нечто огромное, чёрное, с алыми, тлеющими угольками глаз.

Бык.

Тот самый бык, что опрокинул поезд в тоннеле.

Тот самый, что гнался за Даниэлем сквозь тьму, сквозь страх, сквозь саму ткань реальности.

— Так вот кто ты такой... — прошептал Кель'талас, сжимая посох. Голос его был тих, но в этой тишине слышалась сталь, закалённая тысячелетиями.

— Похоже, Дэн меня не обманывал.

— Только щас допёр, старик?! — из разверзнутой пасти быка вырвалось множественное эхо — десятки голосов, слитых в единый, хриплый рёв, от которого задрожали стены.

— Сколько лет прошло, а ты всё такой же... медленный.

Демон бросился вперёд — огромной, неудержимой массой, способной сокрушить стену, раздавить любого, кто встанет на пути. Но Кель'талас был быстрее. Он совершил молниеносный рывок в сторону — плавный, грациозный, почти невесомый — и бык, не успев затормозить, со всей силы влетел в стену, разбив её в щепы.

— Оле! — воскликнул эльф, и на мгновение его лицо осветила торжествующая усмешка.

Но торжество его было недолгим.

Из обломков стены, из разбитой мебели, из каждой тени, из каждого угла потянулись чёрные нити. Они сплетались, сгущались, набирали массу, и через мгновение перед Кель'таласом стояла уже не бык.

Змея.

Огромная, кошмарная змея, чья чешуя, казалось, была соткана из самой тьмы — плотной, холодной, всепоглощающей. Её глаза горели всё тем же алым, а из пасти, когда она разевала её в беззвучном крике, тянулся пар, обжигающий, как дыхание вулкана.

Она бросилась на эльфа быстрее, чем он успел среагировать. Стальные кольца обвили его тело, сдавили грудь, выбивая воздух из лёгких, ломая рёбра, стирая в пыль защитные чары, которые Кель'талас накладывал на себя веками.

Посох выпал из ослабевших рук, покатился по полу, и его свет начал угасать.

Змея сжимала его всё сильнее, и в ушах Кель'таласа звенел лишь собственный хрип — прерывистый, слабеющий, с каждым вдохом тише.

— Не так быстро, эльф! — прорычал змеиный голос, и в этом рыке слышалось торжество, древнее, как сама тьма.

— Я — часть этого мальчишки! Я — его тень, его страх, его ярость! Теперь я — его истинная природа!

— Хозяин!

Миньон ворвался в комнату, и его звёздная шкура вспыхнула ослепительным синим сиянием — ярче, чем когда-либо. Он изрыгнул из пасти поток искр, и те, пронизанные чистой звёздной мощью, обрушились на змею.

Там, куда касалось синее пламя, чешуя рассыпалась в пепел, обнажая пульсирующую, серую плоть, которая тут же начинала затягиваться обратно тьмой — но не успевала. Миньон бил снова и снова, и каждый удар отнимал у змеи часть её силы, часть её формы, часть её бытия.

Змея взвыла. Её хватка ослабла, кольца разжались, и Кель'талас, чувствуя, как смертельные тиски отпускают, рванулся вперёд, хватая посох.

— Миньон, бей! — крикнул он, и волк послушно выдохнул новую порцию искр, прожигающих дыры в теле змеи.

Но демон не собирался сдаваться. Он метался по комнате, шипел, извивался, пытался уйти, ускользнуть, найти лазейку, и в какой-то момент Кель'талас понял — они не смогут его уничтожить.

Слишком много сил ушло на то, чтобы сдержать его в поезде. Слишком много — чтобы выгнать из Даниэля. Слишком много — чтобы противостоять здесь и сейчас, в этом доме, который был не крепостью, а убежищем.

Они могли только заточить.

Но для этого нужна была жертва. Нужна была сила. Нужно было время, которого у них не было.

И в этот момент на лестнице появился он.

Даниэль шёл.

Нет — он падал. Падал вниз, цепляясь за перила дрожащими руками, с лицом, мокрым от слёз и пота, с глазами, полными ужаса и... ярости. В его взгляде больше не было алого безумия, которое вселил демон. Они горели чистым, яростным, первобытным пламенем — пламенем, которое не жжёт, а очищает.

Тело его менялось на ходу. Кости хрустели, ломаясь и срастаясь заново, подстраиваясь под новую, нечеловеческую форму. Мышцы набухали, разрывая ткань рубашки. Из пальцев вырастали когти — длинные, изогнутые, чёрные, как обсидиан, и на их поверхности пульсировали алые прожилки, похожие на раскалённую лаву, текущую по трещинам в застывшей породе.

— А-А-А-А-А-А-А! — рев, полный ненависти и невыразимой ярости, вырвался из его груди, сотрясая дом, заставляя стены дрожать, а стёкла в окнах вибрировать, готовые рассыпаться.

Даниэль прыгнул, даже не осознавая этого.

Тело двигалось само — быстрее мысли, быстрее страха, быстрее всего, что он знал о себе. В воздухе, в этом коротком мгновении полёта, он чувствовал, как кости ломаются и срастаются заново, как мышцы набухают, разрывая рубашку, как из пальцев, пробивая кожу, вырастают когти — длинные, чёрные, с прожилками раскалённой лавы.

Боль была. Но она была где-то далеко, за стеной алого света, залившего его сознание.

Он вонзился в тело змеи, как раскалённый нож в масло.

Чешуя — плотная, холодная, живая — разрывалась под его когтями, как бумага. Кровь — чёрная, густая, пахнущая серой и гнилью — брызнула в лицо, обожгла кожу. Он вцепился мёртвой хваткой, вонзая когти снова и снова, раздирая плоть, добираясь до того, что было внутри. До тьмы. До той самой тьмы, что пыталась его сломать.

Змея взвыла.

Этот звук не был похож на крик живого существа. Это был скрежет миллиона металлических нитей, рвущихся одновременно, визг, от которого стёкла в окнах покрылись паутиной трещин. Она извивалась, билась о стены, ломала мебель, пыталась сбросить его, но он держался. Держался, потому что если отпустит — она убьёт Кель'таласа. Убьёт Миньона. Убьёт всех, кто стал ему близок.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Она была глубже слов, глубже памяти. Что-то древнее, что жило в нём с рождения и ждало своего часа.

«Защищай. Своё. Любой ценой».

Даниэль разорвал змее глотку.

Чёрная кровь хлынула фонтаном, заливая пол, стены, потолок. Там, куда она падала, дерево начинало дымиться, камень — покрываться трещинами. Змея дёрнулась в последний раз, и её тело рухнуло на пол с глухим, тяжёлым стуком.

А потом она начала рассыпаться.

Чешуя осыпалась, превращаясь в чёрный пепел. Плоть испарялась, выпуская клубы дыма, густого, маслянистого, пахнущего древностью и смертью. Извивающаяся тьма рванулась из распадающегося тела, заметалась по комнате, ища выход, пытаясь сбежать.

— Сейчас! — голос Кель'таласа прорвался сквозь алую пелену.

Даниэль обернулся. Эльф стоял на коленях, опираясь на посох, его лицо было бледным, из носа текла кровь, но глаза горели. Горели тем самым холодным, голубым огнём, что Даниэль видел в пустыне.

— Миньон! — крикнул Кель'талас.

— Держи его!

Волк, чья звёздная шкура всё ещё светилась ослепительным синим, выдохнул струю искр, отсекая тьме путь к двери. Дым заметался, натыкаясь на невидимые преграды, и Кель'талас начал плести заклинание.

Даниэль не понимал, что он делает. Видел только, как длинные пальцы эльфа двигаются в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, как руны складываются в кружево, которое сжимается, сужается, загоняет дым в ловушку.

— Sphaera Tenebrarum, — выдохнул Кель'талас, и в воздухе повисла сфера.

Прозрачная, пульсирующая голубым светом, она медленно вращалась, и дым устремился в неё, как вода в водоворот. Чёрные клубы втягивались внутрь, спрессовывались, становились плотнее, и через несколько секунд сфера наполнилась до краёв.

Кель'талас хлопнул в ладоши.

Сфера замерла, вспыхнула в последний раз — и затихла. Внутри неё, свернувшись в тугой, беспокойный клубок, билась тьма. Живая, но запертая.

— Готово, — прошептал эльф и, пошатнувшись, опёрся на стену.

— Чёрт, как же… староват я для такого.

Даниэль хотел ответить, но не смог.

Трансформация схлынула так же внезапно, как и началась. Когти втянулись обратно, оставляя на пальцах тонкие красные полоски. Кости встали на место с таким хрустом, что у него потемнело в глазах. Мышцы, ещё секунду назад налитые чудовищной силой, стали ватными, безвольными.

Он рухнул.

Упал на колени, потом на четвереньки, потом просто распластался на полу, чувствуя, как ледяной камень впивается в щёку. В ушах звенело. В груди жгло. Из носа и ушей что-то текло — тёплое, липкое.

— Дэн! — Миньон был рядом мгновенно, его звёздная шкура пульсировала тревожным, неровным светом.

— Дэн, ты меня слышишь?

Даниэль попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип.

— Не двигайся, — голос Кель'таласа доносился откуда-то сверху, будто сквозь толщу воды.

— Миньон, отнеси его наверх. Аккуратно.

Волк подхватил его на руки — осторожно, бережно, как мать подхватывает спящего ребёнка. Даниэль почувствовал, как звёзды на его шкуре касаются лица — холодные, но не обжигающие. И провалился в темноту.

Очнулся он оттого, что кто-то тёр ему виски влажной тряпкой.

— …так, зрачки реагируют. Пульс неровный, но есть. Дышит. — Голос Кель'таласа был ровным, деловитым, но в нём слышалась та особая усталость, которая бывает после того, как сняли смертельную угрозу.

— Жить будет. Идиот, но живучий.

— Как подушка, — проворчал Миньон откуда-то из-за спины.

— Я вообще после такого не восстанавливаюсь.

— Ты вообще не сражался, ты в подушку превращался.

— Стратегическая маскировка! Я отвлекал внимание!

Даниэль хотел сказать что-то в своём духе — что-нибудь про «пирожки» или про то, что Миньон «тоже герой», — но язык не слушался. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины.

— Спи, — сказал Кель'талас, и его рука легла Даниэлю на лоб. Ладонь была тёплой, и от этого тепла боль в груди начала утихать.

— Завтра будет новый день. И, возможно, я не буду тебя убивать за то, что ты устроил в моей гостиной.

— Я… не… — прошептал Даниэль.

— Знаю. Молчи.

Тьма снова накрыла его.

Кель'талас сидел в своём кабинете, глядя на сферу, застывшую в воздухе над столом.

Внутри неё билась тьма — медленно, ритмично, как второе сердце. Она была жива. Не просто активна — разумна. И этот разум сейчас пытался пробиться сквозь магические печати, прощупывая их на прочность.

Эльф взял в руки старый, потёртый кинжал — тот самый, что расплавил в пустыне. Теперь он снова был цел, будто ничего и не случалось. Металл хранил память. Много лет назад этот клинок принадлежал Дариусу. Кель'талас хранил его как напоминание о том, что даже короли смертны. И о том, что смертные иногда сильнее королей.

— Ну, — сказал он сфере.

— И что мне с тобой делать?

Тьма не ответила. Но он чувствовал её. Чувствовал тот холодный, расчётливый ум, что стоял за этим созданием.

Это было опасно. Если бы сфера была слабее, если бы он потерял концентрацию хоть на секунду — тьма могла просочиться в его разум, сломать его, подчинить. Но Кель'талас был Хранителем. Он видел тьму раньше, чем этот мир научился называть её по имени.

Внутри сферы было… пусто.

Нет, не пусто. Пустота — это отсутствие. Здесь было нечто иное. Здесь была тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что даже его собственная мысль, проникшая внутрь, казалась кощунством. И в этой тишине…

Образ.

Он увидел тронный зал. Не тот, что в Ларионе, а другой — чёрный, холодный, высеченный в самой сердцевине горы. На стенах — гербы, которых он не знал. В воздухе — запах крови и древней магии.

И на троне — он.

Вариус.

Не тот молодой человек, что когда-то охотился на близнецов. Другой. Старше. Холоднее. Глаза его горели золотом, и это золото было мёртвым.

— Ты почувствовал, — сказал Вариус, и его голос звучал не в ушах — в самой душе.

— Хорошо. Передай мальчику: это только начало.

Внутри сферы он увидел не только Вариуса. Он увидел обрывки планов, намётки ритуалов. И два имени, которые повторялись снова и снова.

Даниэль. Дарианна.

Кель'талас вынырнул из видения, тяжело дыша. Две дочери? Нет, он помнил — у Дариуса и Авроры были близнецы. Мальчик и девочка. Значит, второй ребёнок — девочка — где-то существует. И Вариус знает, где она.

— Миньон, — позвал он.

Волк, который всё это время сидел в углу, притворяясь ковриком, мгновенно принял свой обычный облик. Звёзды на его шкуре мерцали тревожно, неровно.

— Ты видел? — спросил Миньон.

— Видел. — Кель'талас поднялся, подошёл к полке с артефактами.

— Это был не просто демон. Это был посланник.

— Вариус?

— Он. — Эльф открыл потайной механизм, и часть стены бесшумно отъехала в сторону. За ней открылась ниша, выложенная руническими камнями.

— Он знает, где Даниэль. Он знает, что мы его защищаем. И он послал эту тварь не убивать — проверять.

— Проверять?

— Насколько силён мальчик. Насколько далеко зашло пробуждение. — Кель'талас аккуратно, как бомбу, перенёс сферу в нишу. Руны вспыхнули, принимая её, оплетая новыми, ещё более сложными цепями.

— Он получил ответ.

— И что теперь?

Эльф закрыл тайник, провёл рукой по стене, проверяя, надёжно ли она запечатана.

— Теперь он будет готовиться. Искать новые способы. — Он повернулся к Миньону. В его глазах горел тот самый холодный огонь, что Даниэль видел в пустыне.

— А мы будем учить мальчика быстрее. Гораздо быстрее.

— Ты думаешь, он справится?

Кель'талас посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, туда, где в своей комнате спал Даниэль.

— Он уже справился сегодня, — тихо сказал эльф.

— Когда я уже был готов проиграть, он нашёл в себе силы встать. Не ради себя — ради нас. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти человеческое.

— Знаешь, я знал его отца. Дариус был таким же. Он никогда не был самым сильным воином. Но он всегда был тем, кто вставал последним.

Миньон фыркнул:

— Надёжный, значит.

— Упрямый, — поправил Кель'талас.

— Как и этот.

Он подошёл к окну. За стёклами начинался рассвет — серый, бледный, но уже пробивающий тьму. Где-то в лесу запела птица.

— Ладно, — сказал эльф, потягиваясь.

— Иди спать. Завтра — вернее, уже сегодня — у нас будет много работы.

— А ты?

— Я посижу. Подумаю. — Он помолчал.

— Мне нужно кое-что вспомнить. Заклинания, которых не использовал сотни лет. Если Вариус решил играть серьёзно, мы должны быть готовы.

Миньон зевнул, свернулся клубком на коврике у камина и через секунду уже засопел, изредка подёргивая лапами — видимо, догонял во сне особенно вкусную курицу.

Кель'талас остался один.

Он достал из ящика стола старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте, открыл на середине и начал читать. Руны на страницах вспыхивали голубым, откликаясь на его взгляд, и тени в кабинете начинали танцевать свой древний, молчаливый танец.

А в это время, за сотни миль от дома Кель'таласа…

Вариус стоял у окна, глядя на багровую, расколотую луну.

За его спиной, на массивных цепях, висело тело отца. Трубки пульсировали голубым, перекачивая силу, и этот свет отражался в золотых глазах сына, делая их ещё более холодными, ещё более пустыми.

— Он жив, — прошептал Вариус.

— И он сильнее, чем я думал.

В тени, у стены, шевельнулась фигура.

— Ты разочарован?

Голос был женским, тихим, с лёгкой хрипотцой.

— Нет. — Вариус повернулся. На его губах играла тонкая, безрадостная улыбка.

— Я подтвердил свою гипотезу. Берсерк пробудился. Мальчик не просто носитель силы — он стал ею. Это… интересно.

— И что теперь?

— Теперь мы будем готовиться. — Он подошёл к телу отца, коснулся кончиками пальцев одной из трубок. Голубая жидкость дрогнула, замерцала ярче.

— Бал семи лун. Все правители, все маги, все, кто имеет хоть какую-то власть, соберутся в одном месте. Это идеальная сцена.

— Для чего?

— Для финала, конечно. — Вариус убрал руку.

— Мальчик придёт. Я знаю. Он захочет спасти сестру, захочет отомстить, захочет доказать, что он — не просто игрушка в моей коллекции. И когда он придёт…

Он взял с алтаря маленькую шкатулку. Внутри неё пульсировал алый сгусток — крошечная частица того, что он успел забрать у Даниэля в начале.

— Я буду готов.

Тень за его спиной склонила голову, и в её глубине блеснули чьи-то глаза — алые, как у демона, но гораздо более осмысленные.

— А если он не придёт?

— Придёт. — Вариус спрятал шкатулку в карман.

— Они все приходят. Такова природа героев — лезть туда, куда не просят. Мы просто подождём.

Он снова повернулся к окну, и его отражение в тёмном стекле — бледное, золотоглазое, с лёгкой улыбкой на губах — на секунду показалось ему самому чужим.

Или, может быть, настоящим.

Утро пришло в дом Кель'таласа неожиданно. Даниэль открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Потолок был низким, деревянным, с тёмными балками. Воздух пах лавандой и чем-то лесным, свежим.

Он лежал в кровати, укутанный в одеяло, и чувствовал себя… пустым. Не плохо, нет — просто пустым. Будто кто-то вынул из него всё содержимое, перетряхнул и положил обратно, но не в том порядке.

Рубашка была сменена, на теле — свежие бинты. Рёбра болели, но терпимо. На столике стояла кружка с отваром и записка:

«Пей. Это не зелье ясновидения, обещаю. На этот раз. К.»

Даниэль усмехнулся, взял кружку. Напиток был горьким, с мятным послевкусием, но согревал изнутри.

— Ты проснулся.

Он поднял голову. В дверях стоял Кель'талас. Эльф выглядел… нормально. Ни следа вчерашней усталости, ни тени под глазами. Только седые волосы были собраны в небрежный хвост, да на рубашке не хватало пуговицы.

— Я… — Даниэль запнулся.

— Вчера…

— Ты спас мне жизнь, — просто сказал Кель'талас.

— И Миньону. И себе. — Он подошёл к кровати, сел на край.

— Не думай, что я забуду. И не думай, что это избавит тебя от занятий. Сегодня отдыхаешь. Завтра начинаем.

— А демон?

— Запечатан. Надёжно. — В голосе эльфа мелькнула сталь.

— Но он был не один. Тот, кто его послал, знает о тебе. И будет ждать.

Даниэль опустил взгляд на свои руки. Обычные руки — бледные, с длинными пальцами, на которых всё ещё виднелись тонкие красные полоски.

— Кто?

— Его зовут Вариус, — Кель'талас помолчал.

— Он — владыка тьмы. И он охотится за тобой.

Даниэль сжал кулаки. В груди что-то шевельнулось — не страх, не ярость. Что-то новое. Твёрдое. Острое.

— Я не отдам ему то, что принадлежит мне.

— Знаю. — Кель'талас встал.

— Поэтому завтра мы начнём учиться по-настоящему. Магия, контроль, работа с мечом. Всё, что я знаю, всё, что помню, всё, что смог найти в своих книгах. — Он посмотрел на Даниэля сверху вниз, и в его глазах была не только строгость наставника, но и что-то ещё — тёплое, почти отеческое.

— Ты справишься?

Даниэль встретил его взгляд.

— Справлюсь.

Эльф кивнул и направился к двери. На пороге остановился.

— И, Дэн. — Он не оборачивался.

— То, что ты сделал вчера… это было по-дурацки. Безрассудно. Идиотски.

— Спасибо, — хмуро сказал Даниэль.

— Но это было правильно. — Кель'талас вышел и закрыл за собой дверь.

Даниэль откинулся на подушки, глядя в потолок. Где-то внизу зазвучала гитара — Миньон наигрывал что-то лёгкое, весёлое, совсем не вяжущееся со вчерашним кошмаром. Пахло жареным хлебом и корицей.

Он закрыл глаза.

Впервые за долгое время ему не снились кошмары. Только тьма — глубокая, спокойная, не пугающая. И где-то на краю этой тьмы — золотая искра. Маленькая. Но очень яркая.

Он улыбнулся во сне и провалился в настоящий, целительный отдых.

Кель'талас смотрел на спящего Даниэля через магический кристалл, находясь в своём кабинете.

«Вольтер... Фольтрес. Имя, которое я не слышал со дня падения Лариона. Если он действительно сын Дариуса... то Вариус не просто так прислал того демона. Он ищет наследника. Что ж, мальчик, пока я рядом, никто тебя не тронет. А там посмотрим, насколько ты оправдаешь свою кровь».

Глава 4. Неожиданное видение

Прошло несколько дней с тех пор, как Даниэль поселился в доме Кель’таласа. За это время он успел привыкнуть к скрипучим половицам, вечному запаху трав и магии, витающему в воздухе, и к тому, что Миньон то и дело менял обличья, пугая его до полусмерти. Но этим утром его ждало нечто особенное.

— Итак, Даниэль, — начал Кель’талас голосом, не терпящим возражений.

— Сегодня ты научишься вести себя в приличном обществе. Запомни: первое впечатление можно произвести только раз. И вилка для устриц здесь — ключевой элемент.

В гостиной царила атмосфера торжественности, какую Даниэль видел только на картинках в старых книгах. На столе, накрытом белоснежной скатертью, красовались фарфоровые тарелки с золотым ободком, хрустальные бокалы и множество столовых приборов, назначение которых юноша мог только гадать.

Кель’талас, одетый в идеально выглаженную рубашку с жабо, стоял у стола с видом генерала перед битвой. Миньон, принявший облик пушистого рыжего кота, развалился на диване, с интересом наблюдая за происходящим.

Даниэль, одетый в свою обычную серую рубашку (Кель запретил надевать красный пиджак «для пущего позора»), недоверчиво покосился на стол.

— Кель, я есть умею. Чего тут учиться?

— Ты умеешь жрать, — поправил эльф, брезгливо поморщившись.

— Есть — это искусство. Садись.

Даниэль плюхнулся на стул и потянулся к ближайшей тарелке. Кель’талас молниеносным движением хлестнул его по руке салфеткой.

— Ай! — взвыл юноша.

— Ты чего?

— Руки! — рявкнул Кель.

— Сначала салфетка на колени. Затем ждёшь, когда подадут. И никогда, слышишь, НИКОГДА не хватай еду руками, если это не хлеб на общей тарелке.

Миньон с дивана одобрительно мурлыкнул:

— А он прав, парень. Я видел, как ты вчера пирожок цапал — ужас, а не этикет.

— Ты вообще молчи, пушистый предатель! — огрызнулся Даниэль, но салфетку на колени положил.

Кель’талас пододвинул к нему супницу.

— Начнём с супа. Ложка берётся так, чтобы не погружать в тарелку по самые уши. Черпак — от себя. И никаких хлюпающих звуков!

Даниэль взял ложку, зачерпнул суп и, стараясь не хлюпать, поднёс ко рту. В этот момент его локоть задел бокал. Хрусталь жалобно звякнул, покачнулся, но устоял. Даниэль выдохнул, но от облегчения дёрнул рукой и отправил ложку с супом прямо себе на колени.

— Твою ж... — простонал он, глядя на жирное пятно на штанах.

Кель’талас закрыл глаза и медленно выдохнул, считая про себя до десяти. Миньон заливался беззвучным смехом, трясясь всем телом.

— Ладно, — эльф взял себя в руки.

— Суп отменяется. Переходим к основному блюду. Вилка и нож. Вилка в левой руке, нож в правой. Не махай ими, как саблей, и не скрежещи зубами по металлу.

На тарелке перед Даниэлем появился кусок мяса с овощами. Юноша схватил нож и вилку и с энтузиазмом принялся пилить мясо. Нож противно заскрежетал по фарфору. Кель’талас дёрнулся, будто ему зуб сверлили.

— Нет! Не пили, а режь плавным движением! И вилкой придерживай, а не накалывай, как дикарь!

Даниэль попытался сделать «плавное движение». В результате мясо соскочило с тарелки, шлёпнулось на скатерть и покатилось по столу, оставляя жирный след, остановившись прямо перед Миньоном. Волк молниеносно цапнул его лапой и запихнул в рот.

— Спасибо, Дэн, — промурлыкал он с набитым ртом.

— Очень заботливо.

Кель’талас схватился за голову. Прошло пять минут мучений, а стол уже напоминал поле боя.

— Чай, — обречённо сказал эльф.

— Чай ты хотя бы сможешь выпить?

Он налил в тонкую фарфоровую чашку ароматный напиток. Даниэль взял чашку, поднёс к губам, обжёгся, дёрнулся и пролил половину на блюдце, а потом, пытаясь поставить чашку обратно, задел ложечку, которая со звоном упала на пол.

Тишина. Кель’талас сидел неподвижно, глядя на Даниэля с выражением глубочайшей, космической усталости.

— Знаешь что, — наконец произнёс он.

— Плюнь. Ешь руками. Жри как хочешь. Мне уже всё равно.

— Правда? — обрадовался Даниэль.

— Правда. — Кель’талас тяжело поднялся.

— Потому что я понял одну важную вещь. Тебя невозможно научить этикету. Тебя можно только пережить.

Он вышел из комнаты, пошатываясь. Миньон, довольно облизываясь, сказал:

— Не переживай, Дэн. Он просто привык к идеальным эльфийским детям, а ты — как ураган. Но знаешь... ему это даже нравится. С тобой не скучно.

Даниэль посмотрел на разгромленный стол, на свои мокрые штаны и широко улыбнулся:

— Ну, хоть что-то.

После этого «урока» Даниэль твёрдо усвоил, что эльфийский этикет — это не просто правила, а отдельный вид пыток.

Утро следующего дня встретило Даниэля непривычной тишиной. Лениво потянувшись, ощущая приятную, тупую ноющую боль в уставших мышцах — наследие вчерашнего конфуза, — он зевнул, прогоняя последние остатки дремоты. Тишина, нависшая над домом, казалась почти осязаемой, словно плотное одеяло, лишь изредка нарушаемая мелодичным щебетанием птиц за окном.

Накинув на себя простую льняную рубашку, он тщательно застегнул пуговицы, ощущая прохладную, чуть шероховатую ткань на разогретой коже. Затем последовали штаны, туго затянутые кожаным ремнем на талии. Шаги по скрипучему, знакомому полу отдавались эхом в пустом коридоре, когда он вышел из своей комнаты, готовясь встретить новый день.

Голос Кель'таласа, доносившийся откуда-то издалека, был обычным явлением. Юноша привык к его ворчливому тону, к постоянным наставлениям, упрекам и саркастическим замечаниям. Поэтому он просто проигнорировал его, продолжая свой путь к лестнице, ведущей вниз... Пока не услышал чужой голос. Голос, который он никогда раньше не слышал.

Даниэль инстинктивно прижался спиной к шершавым, холодным перилам, стараясь ступать бесшумно, но старые, изношенные половицы коварно скрипели под его ногами, издавая звуки, похожие на стон старых костей. Голоса снизу доносились приглушенно, словно спор старого, проржавевшего котелка с треснувшим колоколом — нестройная, неприятная какофония из шепота и недовольного ворчания. Что-то в этом звуке заставило его сердце биться чуть быстрее, предчувствуя неладное...

— Десять золотых! — скрипучий голос звенел, словно целая пригоршня монет, ссыпающихся в пустую железную кружку. От этого голоса, словно от прикосновения слизняка, по спине Даниэля пробежали мурашки.

— Пятнадцать. И череп горного тролля в придачу, — ответил знакомый бархатный тон Кель’таласа. Этот голос, несмотря на легкую усталость, всегда звучал как успокаивающая мелодия для Даниэля.

Сердце Даниэля забилось быстрее, отбивая тревожный ритм. Он пригнулся еще ниже, стараясь максимально слиться с тенью, пытаясь разглядеть говорящих через щель в витиеватой, давно нечищеной резьбе лестницы. Что там происходит? Почему Кель'талас торгуется? И с кем?

Внизу, в полумраке просторной залы для гостей, освещенной лишь тусклым светом мерцающих свечей, стоял дворф. Его ржавые, видавшие виды доспехи скрипели с каждым движением. Крупная кирка, покрытая следами сражений, была небрежно прислонена к стене. Своими массивными, грязными сапогами он топал, оставляя отчетливые черные отпечатки на изысканном персидском ковре, который явно пережил лучшие времена и теперь, казалось, устало вдыхал пыль веков. Миньон, свернувшись в клубок в дальнем углу, с сосредоточенным видом грыз что-то, от чего у Даниэля волосы встали дыбом. Это было похоже на иссохшую, забальзамированную ногу, с остатками пожелтевших, скрюченных ногтей. Отвратительный, сладковато-трупный запах доносился даже до лестницы, заставляя желудок Даниэля сжиматься. На обшарпанном деревянном столе, под мерцанием свечей, стоял предмет спора — кристальный шар с сетью кровавых прожилок внутри. Шар пульсировал слабым, тревожным красным светом, словно живое сердце, только что вырванное из груди и продолжающее биться.

— Восемь! И тролль! — Дворф с шумом швырнул на стол грязный холщовый мешок. Из него высыпались желтоватые, кривые зубы, оставляя на полированной поверхности стола уродливые, грязные царапины.

— Двадцать. Череп. И ты убираешь ноги с моей мебели, — голос Кель’таласа стал чуть холоднее. Он провел пальцем по воздуху, и массивные, грязные сапоги дворфа словно приросли к полу, приклеившись к ковру липкой, невидимой субстанцией. Дворф дернулся, пытаясь освободиться, зарычал, но его ноги остались намертво прикованными.

Тут Даниэль, увлекшись наблюдением и потеряв равновесие, нечаянно наступил на предательски скрипучую доску. Скрип разнесся по зале, оглушая тишину, словно выстрел в закрытом помещении.

Все замерли. В воздухе повисла такая плотная тишина, что казалось, ее можно потрогать, она давила на уши. Дворф перестал дергаться, Миньон замер с ногой в зубах, его глаза-звезды медленно повернулись к лестнице, а Кель'талас поднял голову, его взгляд был холодным, острым и донельзя раздраженным.

— …У тебя крысы, эльф? — Дворф нахмурился, его широкое, грубое лицо стало еще более угрюмым и подозрительным. Он рефлекторно, словно хищник, схватил свою алебарду, сталь зловеще блеснула в тусклом свете.

— Хуже, — устало вздохнул Кель’талас, закрывая глаза на мгновение, словно пытаясь найти силы для неизбежного.

— Подопечный.

Внезапно, лестница под Даниэлем словно ожила, подчиняясь невидимой, но знакомой воле Кель'таласа. Деревянные ступени выгнулись дугой, подтолкнув его вперед. Он потерял равновесие и с коротким, испуганным вскриком полетел вниз, кубарем выкатившись прямо в центр залы, под пристальные, изучающие взгляды дворфа, эльфа и грызущего нечто Миньона. Пыль от старых половиц поднялась в воздух клубами, заставляя Даниэля закашляться и зажмуриться, ожидая удара или насмешки.

Кель’талас вздохнул. Его жест был полон глубокого, почти отеческого разочарования.

— Даниэль, пожалуйста, объясни мне, зачем ты подслушивал? — его голос звучал скорее устало-разочарованно, чем злобно, словно он уже привык к выходкам юноши.

Дворф, чье имя, как выяснилось, было Серапион, расхохотался, его смех был грубым, пронзительным и неприятным, словно скрежет железа.

— Так вот он какой, твой подопечный! Тощий мальчишка! Чего ты боишься, эльф, что он украдет твой хрустальный шарик? А, Келюх?

Миньон, воспользовавшись всеобщей суматохой, которая, казалось, для него ничего не значила, снова принялся за свою добычу, издавая довольное чавканье.

Даниэль смущенно поднялся на ноги, отряхивая пыль с порванной рубашки. Щеки его вспыхнули.

— Я… я просто хотел узнать, что происходит, — пробормотал он, избегая прямого взгляда Кель'таласа, чувствуя себя пойманным с поличным школьником.

— Что это за шар?

Кель’талас прикрыл глаза, словно от пронзившей его боли или усталости.

— Это, Даниэль, очень сложный вопрос. И тебе не стоило вмешиваться.

— Да ладно тебе, Келюх, что тут такого? — Серапион махнул рукой, пренебрежительно фыркнув.

— Тц… Серапион, я понимаю, что тебе все равно, но это НАША сделка, — Кель'талас вновь открыл глаза, и в их глубине мелькнуло предупреждение.

— Ладно, может ты и прав, остроух. Слышь, Дэни, давай дуй от сюда, — прорычал незнакомец, его тон не оставлял сомнений, что он явно пытался выпроводить Даниэля.

В ответ на это Даниэль лишь медленно приподнял бровь. Инстинкт самосохранения боролся с любопытством, и последнее взяло верх. В воздухе витало напряжение, ощущалось, что происходит нечто важное, нечто, что может изменить все, и его отчаянно тянуло узнать, что именно. Его взгляд, словно зачарованный, упал на сверкающий кристальный шар, покоящийся на подставке рядом с Серапионом. Внутри шара клубились туманные, постоянно меняющиеся образы, словно запечатлевшие сцены из далекого прошлого или, быть может, фрагменты из грядущего, слишком туманные, чтобы их можно было понять, но слишком притягательные, чтобы отвести взгляд.

— А что за шар у вас? Что он показывает? — спросил Даниэль, не отводя взгляда от завораживающего зрелища, которое представлял собой клубящийся внутри кристалла.

Серапион усмехнулся, его глаза сузились, словно присматриваясь к назойливой мухе.

— Тебе да все расскажи, да? Парень, ты уж слишком любопытный. — В словах Серапиона прозвучало не столько угроза, сколько предостережение, намек на то, что не всякая правда полезна. Даниэль почувствовал легкий укол беспокойства, но любопытство, подогреваемое таинственностью шара и скрытностью эльфа, было сильнее. Он понимал, что эти двое что-то скрывают, и его решимость узнать правду лишь окрепла.

Дворф, до этого молчавший, бросил быстрый, оценивающий взгляд на эльфа, словно пытаясь понять, насколько серьезен их спор и намерен ли Кель'талас уступить. Затем он повернулся обратно к Кель'таласу, его лицо стало более деловым.

— Короче. Пятнадцать и все, закрыли тему.

Кель'талас фыркнул, явно недовольный ценой, но в его глазах читалось облегчение от того, что сделка, наконец, подходит к концу, и этот шумный дворф наконец покинет его дом.

— Хрен с тобой, коротыш, ладно, — проворчал он, и, взмахнув рукой, соткал из магии небольшой, но увесистый мешочек, наполненный монетами, чей звон эхом разнесся по затихшей зале. Передав его дворфу, Кель'талас обернулся к Даниэлю.

Мужчина ловко поймал мешочек, ощутив его вес, и, не теряя времени, спрятал его в свою сумку, прислонив ее к стене.

— Вот и славно, остроухий, — ухмыльнулся дворф, одарив эльфа презрительным, но довольным взглядом.

— Не забудь, твоя половина через три дня.

Когда сделка наконец кончилась, и дворф, довольный, зашагал к выходу, его тяжелые шаги эхом разнеслись по дому. Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, оставив после себя лишь едва уловимый запах серы и ржавчины.

—... Ну может уже скажешь, а?! — возмутился Даниэль, взглянув на Кель'таласа, его терпение подошло к концу.

— Потом. Сейчас мне надо кое-куда уйти. С тобой придется разобраться позже, — после этих слов, эльф направился к своему кабинету, дабы немедленно исследовать этот шар и понять, что скрывается внутри.

Даниэля это разозлило, ибо его интерес разгорался с новой силой. Раз эльф не даст ответов, то он сам найдет их. С этими мыслями, тот быстро поднялся в свою комнату, чтобы не вызвать подозрений. Быстро заперев за собой дверь, он подошел к кровати и с ловкостью театрального актера взбил подушки так, чтобы со стороны казалось, что он спит. Этот "манекен" он накрыл своим пиджаком и укрыл одеялом.

Затем, подойдя к окну, он повернул ручку и с усилием толкнул раму. Взглянув вниз, он убедился, что падение не причинит ему серьёзного вреда. Рядом с окном росло раскидистое дерево, что увеличивало шансы на успешное приземление. Наступив босой ногой на раму, он оттолкнулся от неё и прыгнул в сторону дерева, ухватившись руками за крепкую ветку. Он провисел так около минуты, чувствуя, как напрягаются мышцы, а затем, взглянув вниз, отпустил ветку и мягко приземлился на мягкую траву.

Услышав громкие голоса, доносящиеся с главной тропы, Даниэль бросился за ними. Дворфы, Серапион впереди, шли по тропе, оживлённо беседуя, явно направляясь куда-то. Похоже, Серапион был не один, с ним шли другие. Глава их группы остановился, и все остальные последовали его примеру, словно по какому-то знаку.

— Ну-ка, ребята, давайте нашу! — громко сказал дворф. Остальные дворфы достали откуда-то свои музыкальные. инструменты. Даниэль подбежал к дереву и спрятался за ним, осторожно высунув голову. Он не понимал, что они затеяли. Барабанщик начал бить палочками по барабану, а лидер дворфов запел:

— Рассекаем камни мы…

— Рассекаем камни мы… — подхватили остальные.

— Железо в нашей крови горит…

— Железо в нашей крови горит…

— Поднимаем топоры!

— Поднимаем топоры!

— Ради пива мы сильны…

— Ради пива мы сильны…

Барабанщик заиграл быстрее, и стало ясно, что приближается припев:

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей! — затянули дворфы.

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей…

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей…

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей!

— Возьмём кружку пива друг, станет краше наш досуг!

— Возьмём кружку пива друг, станет краше наш досуг!

— Поднесём его к губам, только чтоб по усам текло…

— Поднесём его к губам, только чтоб по усам текло! Хо-хоу!

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей!

— Хоп-хей-лалалей, с нами будет веселей!

Эти строчки повторялись снова и снова, словно мантра, а сам юноша тихо подпевал, стараясь не привлекать внимания, сливаясь с гулом дворфийской песни. Наконец, они добрались до края огромной, зияющей ямы, уходящей вглубь земли. Даниэль, чувствуя, как легкое беспокойство сменяется настороженностью, спрятался за большим, покрытым мхом камнем и осторожно выглянул, чтобы узнать, что будет дальше.

— Ну что, братцы! — усмехнулся Серапион, его голос звучал самодовольно.

Подойдя к самому краю, он без колебаний спрыгнул в эту черную бездну, и остальные дворфы, словно стая голодных волков, последовали за ним. Невозможно поверить, что они так просто прыгнули в яму, без всякой видимой страховки! Наверняка здесь есть какой-то подвох, и Даниэль начал его искать, напряженно вглядываясь в темноту. Подойдя к яме, он осторожно наклонился. Но это была не просто яма, а целый каньон, где, как оказалось, и находились дворфы. Внизу, куда они прыгнули, что-то мягко пружинило.

Это был огромный, натянутый батут, и благодаря ему они выжили. Вздохнув, Даниэль отошел от края. Сомнения боролись с желанием узнать, что там, внизу. Собрав всю свою смелость, он с разбегу прыгнул вниз, издавая негромкий, но испуганный крик. Страх разбиться был так силен, что он инстинктивно зажмурился.

Он почувствовал, как что-то мягкое упруго подхватило его, и спокойно упал спиной на батут, слегка подпрыгнув вверх. Это повторилось еще несколько раз, пока он лежал, ощущая невесомость и контролируемое падение. Наконец, он открыл глаза.

— Да ну! Я живой! Ха-ха! — радостно поднял он руки вверх, смеясь, его смех был заразительным и полным облегчения. Но вскоре он успокоился, приземлился и спокойно выдохнул, ощущая, как адреналин постепенно покидает его тело.

Даниэль медленно поднялся с батута, встряхнувшись после неожиданного, но удачного прыжка. Песок хрустел под босыми ногами, а в воздухе витал тяжелый, густой запах раскаленного металла и раскаленного угля, смешанный с дымом.

Перед ним возвышалось массивное каменное здание, словно высеченное из самой скалы, с узкими, словно бойницы, окнами, сквозь которые едва пробивался скудный свет. Оттуда доносились глухие, ритмичные удары молотов, заглушаемые громким, грубым хохотом.

— А зачем я вообще сюда… — начал было он, пытаясь осмыслить свое положение, но тут из распахнутых дверей донесся хриплый возглас:

— Вчера полные ящики с железом натаскал! Ух!

— Ну ты мужик, что надо, — ответил другой голос, более молодой и энергичный.

— Да уж… — покачав головой, юноша тихо направился к входу в здание, чувствуя, как его любопытство пересиливает всякое опасение.

Даниэль осторожно пробирался через темные, сырые коридоры казармы, стараясь не издавать ни звука, прижимаясь к холодным каменным стенам. Его сердце билось быстрее, но разум оставался холодным и сосредоточенным, анализируя звуки и запахи. Дворфы, охранявшие вход, были полностью увлечены оживленным разговором о предстоящих праздниках и добыче, совершенно не заметив, как юноша проскользнул мимо них.

Главный зал казармы был окутан густым полумраком, лишь несколько факелов, закрепленных на стенах, освещали его мрачное, угрюмое пространство. В центре зала возвышалось огромное каменное изваяние, словно изваянное из самой земли. Его массивные руки и короткие, толстые ноги создавали впечатление первобытной, необоримой силы и мощи. В груди чудовища, прямо в месте, где должно быть сердце, торчал огромный меч, который казался невероятно большим и тяжелым, словно выкованным для титанов.

Его темное, почти черное лезвие украшали странные, спиралевидные руны, выгравированные глубоко в металл. На широкой крестовине меча располагался огромный, мерцающий топаз, а сама крестовина имела необычную форму полумесяцев, символизирующих луну, обвивающих лезвие. Рукоять меча была обвита красной кожей, которая, казалось, пульсировала в такт биению сердца Даниэля, словно она была живой.

Юноша подошел к изваянию,чувствуя, как воздух вокруг него становится плотнее. Затаив дыхание, он обхватил рукоять обеими руками. Он чувствовал, как энергия меча, странная и мощная, передается ему через кожу, проникая в его тело. Даниэль напряг все свои мышцы, пытаясь вытащить меч, но тот не поддавался. Он был словно прикован к месту, вросший в камень, и все его усилия были напрасны.

— Фух… Пронесло, — юноша вытер пот со своего лба, чувствуя, как адреналин медленно отступает. Осторожно, чтобы не повторить прошлую ошибку, он подошёл обратно к этой каменной махине. Взявшись за рукоять, он вновь попытался вытащить меч, на этот раз используя все свои силы на максимум, словно пытаясь вырвать саму землю.

— Ну же... Давай! Ну!

Но меч не поддавался. Случайно отпустив рукоять, он упал на пол спиной, недовольно помычав. Злобно, почти по-детски, тот постучал по полу своей босой ногой, чувствуя, как разочарование и усталость накатывают с новой силой.

Тем временем...

Миньон, спокойно лежавший на диване в прихожей, вдруг осознал, что Даниэль не выходит у него из головы. Тревога, которую он обычно списывал на свою "волчью" натуру, сейчас казалась чем-то большим. Волк хмыкнул, его звёздные глаза обратились к лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась комната Даниэля.

Решив выяснить, где же находится мальчишка, Миньон поднялся с дивана и направился к лестнице. Превратившись в Кель'таласа – лишь с едва заметным, но присущим волку блеском в глазах – он попытался открыть дверь в комнату Даниэля, но она не поддавалась. Он попытался ещё раз, применив больше силы, но результат остался прежним. Терпение Миньона, обычно безграничное, подходило к концу.

Последний раз дёрнув за ручку и убедившись, что дверь не открывается, Миньон с ярым рыком, полным раздражения, выломал её ударом ноги. Его взгляд упал на спящего "Даниэля" – аккуратно уложенного манекена. Выдохнув, тот подошёл к нему, дабы проверить, дышит ли он, как обычно делает, но…

— Сильвесеееер! — вой волка, звучавший теперь как звук лопнувшей гитарной струны, пронзил тишину.

Он ринулся в кабинет, и в прыжке, трансформируясь, принял облик Кель'таласа – но с отчетливо волчьими ушами, которые дергались при каждом звуке, и пушистым хвостом, который яростно бил по чернильным приборам на столе.

— Тот... этот... — Миньон тыкал когтистой лапой в сторону пустой комнаты, рассыпая искрящиеся звёзды с шерсти. — Белобрысый манекен! Испарился! Слинял!

Кель'талас медленно поднял голову от древнего фолианта, его взгляд был полон чего-то, что можно было расшифровать как: 30% раздражения, 50% "опять это" и 20% плохого предчувствия.

— Говори человеческим языком, пушистая катастрофа.

Миньон вдохнул полной грудью и выдал, почти задыхаясь от эмоций:

— Твой приёмыш просочился в щель за бородатыми букашками!

Наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Где-то в отдалении упала перочинная пружинка, ее звук казался оглушительным.

— ...Ты имеешь в виду, — Кель'талас медленно встал, и тень от его мантии накрыла полки кабинета, делая помещение еще мрачнее, — что Даниэль убежал за дворфами?

Миньон замер, его волчьи уши торчком.

— Ну… да.

— ЧЁРТОВА РОЗА ВЕТРОВ! — книга, которую держал Кель'талас, захлопнулась сама собой с оглушительным стуком, а все склянки на столе дружно звякнули в унисон, словно вторя его гневу.

Кель'талас выбежал из кабинета, его быстрые шаги эхом отдавались по дому, когда он стремительно спускался с лестницы вниз. Миньон, уже снова принявший свой волчий облик, стремительно следовал за ним, ощущая, как напряжение в воздухе нарастает с каждым шагом, становясь почти осязаемым. Подойдя к камину, Кель'талас активировал скрытый механизм. Огонь в камине начал вращаться в определённом порядке, создавая завораживающий, мерцающий узор. В этот момент перед Кель'таласом открылся портал – вихрь чистой энергии, пульсирующий голубым светом, – и он без колебаний шагнул в него. Миньон, не теряя ни мгновения, прыгнул следом за своим хозяином.

Они оказались в городе. Огромный каньон, в котором бурлила жизнь, раскинулся перед ними. Город был окутан туманом, и его очертания казались нереальными, призрачными. Кель'талас вздохнул, и в воздухе перед ним возник круг. Он начертил его, и круг исчез, оставив после себя лишь лёгкое, едва заметное свечение. Кель'талас использовал заклинание невидимости, скрывая себя и Миньона от посторонних глаз. Миньон, в свою очередь, моментально принял облик лужи – черной, блестящей, едва заметной на фоне мокрой мостовой. Теперь они могли беспрепятственно двигаться в сторону казармы, где, как они предполагали, находился Даниэль.