Kitabı oxu: «Плачущий ангел»

И я думаю,

Что мир —

Только усмешка,

Что теплится

На устах повешенного.

В. Хлебников

Глава 1. Сотворение Евы

Я очнулась от резкого удара в висок.

Фургон грубо повернул вправо, и моё тело отшвырнуло к железной стене. Внезапная пульсирующая боль вырвала меня из долгого и глубокого сна, ставшего куда более привычным, чем реальность. Прижимая руку к ушибленному месту, я приподнялась на колени, чтобы рассмотреть ту непримечательную обстановку, которая меня окружала: четыре металлических стены, пол и потолок, тоже металлические, скомканный плед цвета засохшей грязи, на котором я, судя по всему, спала всё это время, и небольшое прямоугольное окно, впускающее узкий луч света в мою одиночную камеру на колёсах.

Медленно разгибая колени и опираясь о холодную скользкую стену, я попыталась встать. Как я сюда попала? Куда меня везут?

Внезапная мысль, словно бомба, разорвалась у меня в мозгу, и гул её разнёсся по всему телу, снова повалив меня на пол.

Руки и ноги задрожали от страха. Но страшно было не от того, что я не знала, как здесь оказалась и куда меня везут. Меня напугало, что я совершенно не помнила, кто я такая.

Как меня зовут?

Сколько мне лет?

Откуда я родом?

Кто мои родители?

И чем я занималась до того момента, как оказалась заперта в железном ящике, несущемся в неизвестном направлении?

Глубоко вдохнув, я впустила в лёгкие поток тяжёлого воздуха с запахом плесени, сжала кулаки и снова приподнялась, осторожно приближаясь к окну.

Мутная поверхность стекла, непрочно закреплённая в железной раме и покрытая застывшими каплями грязи и дождя, непрерывно подрагивала. Я прикоснулась к ней. Судя по тому, как тряслось всё кругом, фургон мчался по бездорожью. За окном на тёмно-коричневых полях медленно умирало лето, густые и тяжёлые облака, словно налитые ртутью, были готовы обрушиться на землю потоками ядовитого дождя. Увиденное подтвердило мою догадку — мы ехали по сельской местности.

Я прижалась к стене спиной и немного расставила ноги, чтобы не упасть на очередной кочке. Стоять оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала: ноги по-прежнему дрожали, голова кружилась, а горло разъедала тошнота. Я постаралась сосредоточить взгляд на маленьком мутном окошке, в котором как в авторефкератометре, виднелся однообразный пейзаж, только без шарика и без домика.

Кстати, почему я помню, что такое авторефкератометр, но не помню, кто я?

Небо становилось всё темнее, день клонился к концу, а коричневая лента полей всё не собиралась обрываться. Наконец ноги совсем ослабли, и я легла на пол, приняв позу эмбриона. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем фургон резко подался вперёд, задребезжал и остановился.

Задняя стенка со скрипом и скрежетом отодвинулась, и из бледно-розовых сумерек выступили два высоких мужских силуэта. В ту же секунду в моём мутном сознании родился простой, но ненадёжный план спасения: притвориться спящей, а когда похитители ослабят бдительность, попробовать сбежать.

Какое-то время мужчины вглядывались вглубь фургона и перешёптывались. Убедившись, что я по-прежнему сплю, они разошлись в разные стороны, собираясь закрыть дверь. Я решила, что подходящий момент настал, и, собрав скудные остатки сил, выпрыгнула наружу.

Долгожданная свобода встретила меня не слишком приветливо — фургон оказался на высоких колёсах, и я навзничь упала на землю. Высота была не больше метра, но по ощущениям я будто бы спрыгнула с десятого этажа: тело пронзила острая боль, ноги и руки совсем перестали меня слушаться, и всё, что я могла, это ползти, как червяк. Похитители заметили мою жалкую попытку бегства.

— Чёрт, она проснулась!

— Слишком рано! — тревожно пробормотал один из них, подхватывая меня на руки.

— Ничего, это поправимо, — усмехнулся второй и всадил мне в плечо что-то тонкое и острое.

Перед глазами всё поплыло. Последние силы оставили меня. Что ж, я хотя бы попыталась.

***

Я снова очнулась, но уже не в фургоне. На этом плюсы заканчивались, обнажая куда более серьёзные минусы: я по-прежнему была в заточении и не помнила, кто я. И, кажется, меня сейчас вырвет.

Тошнота стала нестерпимой, и мой желудок самопроизвольно очистился на белый пол, выложенный потёртой и потрескавшейся плиткой. Стены, видимо, тоже когда-то были выкрашены в белый, но со временем старая краска приобрела цвет скисшего молока. Комната оказалась чуть больше железного фургона, но окон не было. Под низким потолком висела одинокая лампочка, по углам местами поселилась плесень. У стены стояла железная односпальная кровать с тонким матрасом, рядом — умывальник с ржавым краном, за ним — перегородка, стыдливо скрывающая унитаз и выложенная той же допотопной плиткой, что и пол. Ну и, конечно же, дверь — железная, массивная и без ручки.

Шатаясь, будто пьяная, на дрожащих ногах я побрела к ней. Мозг подавал телу сигнал «барабань изо всех сил», но сил не было, поэтому я стукнула по ней два раза и упала. Падать на кафель оказалось куда больнее, чем на промёрзшую землю.

Кровь пульсировала в висках, я лежала на боку и не могла пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Через пять, а может быть, десять или даже тридцать минут дверь отворилась, впустив поток ослепляющего света. Из него показалась невысокая молодая женщина, чьё лицо я не могла рассмотреть. О молодости говорил только голос — звонкий и мелодичный. Увидев меня на полу, она вскрикнула:

— О боже, мисс, вам плохо?

Стуча низенькими каблучками, она суетливо подбежала ко мне, помогла подняться и довела до кровати. Та громко скрипнула, когда я опустилась, и от этого скрипа у меня зазвенело в ушах.

Я тяжело дышала и обливалась холодным потом. Женщина положила мягкую тёплую руку мне на лоб, оглядела пятно из содержимого моего желудка и крикнула в коридор:

— Эмма! Эмма, иди сюда с тряпкой, тут надо убрать.

Дверь осталась открытой. В коридоре послышались шаги, и вскоре в комнате появилась ещё одна девушка со шваброй и тряпкой. Она тут же занялась пятном. Мне вдруг стало стыдно, с трудом переводя дыхание, я прошептала:

— Простите.

Девушка убрала руку с моей головы и тепло улыбнулась.

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Расскажите, что у вас болит?

Не в силах объяснять, что именно я сейчас чувствую, я дала короткий, но всеобъемлющий ответ:

— Всё.

Она вздохнула.

— К сожалению, это побочные действия лекарств. Скоро вам перестанут их колоть, и тогда обязательно станет лучше. Вот, выпейте воды.

Эмма, уже управившаяся с пятном, подала мне стеклянный стакан с водой. Я протянула к нему пальцы, но они дрожали, и тогда первая девушка взяла его сама. Она приподняла мою голову и помогла отпить воды. Мне, бесспорно, льстила подобная забота, но моя настороженность от этого только усилилась. Я откинулась обратно на кровать и с недоверием процедила:

— Мне и до лекарств было неплохо.

Девушка снова улыбнулась и произнесла:

— Откуда вы знаете? Вы ведь не помните.

Её слова, сказанные так небрежно, как само собой разумеющиеся, поразили меня, словно пули.

— А вы откуда знаете, что я не помню?

— Всему своё время, мисс, — ответила она.

Ещё раз оглядев меня, она удалилась вместе с Эммой. Тяжёлая дверь за ними захлопнулась, а меня снова одолел сон.

Так тянулась череда однообразных дней: дважды в сутки мне приносили еду, к слову, невкусную, вроде брокколи, овсяной каши и резинового недоваренного мяса сомнительного происхождения; ставили системы с глюкозой и цитофлавином, кололи уколы происхождения куда более сомнительного, чем недоваренное мясо. Я не сопротивлялась, решив копить силы для более удобного случая, ведь не будут же они держать меня здесь вечно.

Наверное.

У меня не было ни часов, ни окна, взглянув в которое можно было бы наверняка установить, что день начался или закончился, поэтому я определяла дни по количеству приёмов пищи — судя по всему, меня кормили утром и вечером. Также меня водили мыться в небольшую душевую, расположенную в конце коридора, это случалось раз в семь дней. Если эти подсчёты были верны, я провела здесь четыре недели.

За это время мне удалось выяснить немногое. Во-первых, в коридоре я видела другие железные двери, но они всегда были заперты. Во-вторых, других людей, кроме Эммы и Дейзи — так звали девушку, поившую меня водой в первый день, — я не встречала. В-третьих, даже им, судя по всему, было запрещено со мной разговаривать на какие-либо темы, кроме тех, что касались моего самочувствия.

К концу четвёртой недели, когда я в очередной раз приняла душ и благоухала запахом дешёвого мыла, ко мне в комнату вошли Эмма и Дейзи в сопровождении двух мужчин. Дейзи держала что-то за спиной.

— Мисс, на наш взгляд, вы окрепли, и сегодня мы покажем вас доктору. Он всё вам расскажет. Мы вынуждены принести вам извинения за доставленные неудобства и причинить ещё одно.

После этих слов она выставила руки вперёд. В них была рубашка с подозрительно длинными рукавами.

Я окинула всех взглядом, полным недоумения.

Дейзи взволнованно затараторила:

— Это временная мера, прошу вас, наденьте, мисс.

Я тяжело вздохнула и поднялась с кровати. Мне не оставалось ничего, кроме как повиноваться, надеть рубашку и позволить завязать её длинные рукава за спиной. Она пахла сыростью и медицинским спиртом.

Мы покинули место моего заточения и поднялись на третий этаж по винтовой лестнице. Точнее, на второй, потому что этаж, на котором я всё это время жила, как оказалось, был подвалом.

Моё внимание привлекла выложенная на стене мозаика: на ней была изображена красивая темноволосая девушка в греческой тоге с протянутыми вперёд руками.

Наконец появились окна. В них я успела рассмотреть желтеющий осенний сад.

Меня завели в просторный кабинет. В нём, к счастью, стены были нежно-голубыми — за минувшие дни мои глаза ужасно устали от холодного белого цвета. В помещении было много высоких шкафов, уставленных бесчисленными книгами, в центре стоял массивный письменный стол с творческим беспорядком, а за ним сидел мужчина. Увидев нас, он порывисто поднялся и подошёл к двери.

На вид доктору было не больше пятидесяти: сквозь густые чёрные волосы местами пробивалась седина. Но, уверена, в молодости он был очень красив: годы не коснулись его подтянутой фигуры, гордой осанки и пронзительных голубых глаз, в которых было что-то наивно-детское.

Он посмотрел на меня с большим интересом, затем суетливо подошёл к столу, подвинул к нему ещё один стул и любезно предложил мне присесть. Голос его был мелодичен, как песня, и лился то вверх, то вниз.

— Очень мило с вашей стороны, доктор, но было бы ещё милее, если бы вы меня развязали. Смирительные рубашки уже лет сто не используют.

Стоп. Откуда я это знаю?

Доктор загадочно улыбнулся и ответил:

— Вижу, вы в добром расположении духа.

— В потрясающем.

— Очень хорошо, тогда мы можем приступить.

— Что будет на этот раз? Трансорбитальная лоботомия?

— Полно вам, мисс. Я понимаю, что вы злитесь, но так было нужно.

Я не выдержала и крикнула ему в лицо:

— Кому нужно?! Вы издеваетесь?! Меня похитили, кололи какой-то дрянью, кормили тоже дрянью, к слову, держали целый месяц в подвале, а теперь напялили смирительную рубашку! Мне нужен адвокат, чёрт бы вас всех побрал, вы не имеете права так со мной обращаться!

— Мисс, позвольте всё вам объяснить. Но для начала я бы хотел уточнить, как ваше самочувствие.

— Да пошли вы!

— Хорошо, тогда перейдём непосредственно к объяснениям.

Он глубоко вздохнул, положил на стол небольшой распечатанный конверт и заговорил:

— Меня зовут Говард Монтгомери, я психиатр. Вас зовут Ева Престон. Вы находитесь в психиатрической лечебнице «Саймонс Лот». Сюда вы попали по настоянию вашей матери. К несчастью, вы больны параноидной формой шизофрении и страдаете от эпилепсии. Во время последнего своего припадка вы были в ванной, поскользнулись, упали на кафель, ударились головой и получили серьёзную черепно-мозговую травму. Вас спасли, провели операцию, но последствия от травмы оказались такими серьёзными, что вы потеряли память.

Я перебила его:

— Подождите. По порядку. Начнём с того, что ваша фамилия — Монтгомери, акцент у вас явно уэльский, его не спутаешь ни с каким другим. Но находимся ли мы в Великобритании?

Доктор улыбнулся и дал понять, что не собирается отвечать на этот вопрос.

— Хорошо. Ваше молчание подтверждает мою догадку. Больница называется «Саймонс Лот». Судьба Симона, значит. Это какой-то библейский персонаж?

Доктор рассмеялся.

— Удивительно, как вы при столь серьёзной травме сохранили специфические познания. Вы почти угадали. Клиника носит имя Симона Киринеянина — человека, упоминаемого в Евангелии, который нёс крест для распятия Иисуса Христа.

— Продолжайте. И что вы собираетесь со мной делать?

— Наша задача — помочь вернуть вам воспоминания. Мы будем использовать эффективную терапию разного плана, а когда лечение подойдёт к концу, непременно вас выпишем.

— Премного благодарна.

— Подчеркну, что наша задача — именно помочь вам вернуть воспоминания. Успех зависит прежде всего от вас, мисс Престон.

Фамилия казалась совсем незнакомой и резала слух.

— И как, скажите на милость, вы собираетесь мне помогать? Может, пригласите мою маму, и воспоминания вернутся?

— Боюсь, это невозможно, мисс Престон. Она находится в другой стране и слаба здоровьем.

— Видимо, это семейное. А что насчёт отца?

— Ваши родители уже давно не живут вместе, но официально не разведены. Мы не знаем, где сейчас мистер Престон.

— Жаль.

Он взял в руки конверт и достал из него несколько фотографий.

— Посмотрите, может, вспомните что-нибудь.

Фотографий было три: на первой я позировала в выпускной мантии на фоне размытого здания, которое, судя по всему, было университетом; на второй я была будто бы лет на десять младше, купалась в бассейне, лучезарно улыбалась, а в углу фотографии красовалась надпись «Коста-Брава 2010»; третья фотография была самой интересной — на ней я стояла в обнимку с незнакомой женщиной. Указав на последнее фото, я спросила:

— Кто это?

— Это ваша мама, — ответил доктор. — Миссис Патриция Престон.

Женщина, хоть и чем-то походила на меня, казалось чужой.

— Очень жаль, что вы её не узнали. Но всё впереди, мисс Престон, улучшения налицо. Развяжите её.

От этих слов внутри меня всё затрепетало так, будто мне впервые признались в любви.

Эмма и Дейзи освободили меня от хлопковых оков, и я, оглядевшись, опустилась на стул. Время для побега было неподходящее: я по-прежнему не знала, где нахожусь, а в дверном проёме стояло двое крупных мужчин.

— Я дарую вам свободу, о которой вы так грезили, — вдохновенно произнёс доктор Монтгомери, — но надеюсь на ваше благоразумие. В ваших интересах не сбегать и завершить лечение.

— Иллюзию свободы, вы хотели сказать.

— Судя по всему, нас ожидает плодотворное сотрудничество, — мечтательно улыбаясь, ответил он, — полезное и для общества, и для науки, и для вас лично.

— Не сомневаюсь.

— Я рад. А теперь, когда знакомство можно считать успешно завершённым, я с превеликим удовольствием покажу вам нашу клинику и других пациентов.

Глава 2. Новые друзья

Как только я перешагнула порог, в нос ударил запах мокрой свежескошенной травы. Небо по-прежнему было затянуто тучами, как и в тот день, когда я очнулась в фургоне и попыталась сбежать. Сделав несколько шагов, я почувствовала, как намокли ноги. Кажется, недавно был дождь.

В сопровождении доктора и Дейзи я проследовала по узкой вымощенной камнем дорожке, её окружали лужайки невысокой тёмно-зелёной травы, кое-где покрытой опавшими золотыми листьями.

Сил у меня прибавилось, я больше не чувствовала ни тошноты, ни головокружения, ноги и руки покорно подчинялись командам мозга. Лишь чуть-чуть пульсировало в висках, видимо, из-за свежего воздуха и прохладного осеннего ветра. Мне выдали одежду — тёплое и длинное тёмно-серое платье почти до щиколоток, колготки, лёгкие тканевые туфли, чёрное пальто и, наконец-то, нижнее бельё. Ранее я носила бесформенную больничную рубаху, пропахшую йодом. Со стороны я наверняка выглядела как гостья, приехавшая навестить душевнобольного родственника, но, к сожалению, этим душевнобольным была я сама.

Мы всё шли, огибая подстриженные кусты, в которых скрывались каменные статуи и беседки. Вокруг не было ни души. Территория больницы оказалась обширной, по ней хаотично были разбросаны невысокие дома, выкрашенные облупившейся серой краской, а в самом центре стояло большое белое здание, выстроенное в классическом стиле. Укрывающая его бордовая крыша местами почернела от ржавчины. Подойдя ближе, я заметила лепнину и тонкие колонны на его фасаде. Похоже, этому зданию не меньше ста лет. Интересно, как оно пережило две мировых войны и что в нём раньше располагалось?

Войдя, я обнаружила бесконечно длинные коридоры, узкие деревянные окна, белые стены и старый паркет. В воздухе витал запах лекарств, но пациентов мы по-прежнему не встретили.

— Первый этаж отведён под фойе и хозяйственные нужды, — заговорил доктор, — на втором находятся палаты пациентов, на третьем — библиотека и комнаты отдыха. Давайте поднимемся, я покажу вам вашу палату.

Деревянная лестница стонала от каждого шага. На втором этаже стены были выкрашены в тот же больнично-белый цвет, что и везде. Меня провели до конца коридора и указали на узкую дверь, на которой красовалась табличка «Палата №8».

Палата оказалась вполне уютной, в отличие от коморки в подвале, в которой я провела прошлый месяц: кровать с деревянным изголовьем, чистая раковина, изолированный туалет, тумба, письменный стол со старой лампой и небольшой шкаф. В нём висело несколько поношенных вещей моего размера: длинное коричневое платье, такого же цвета юбка, черные брюки, водолазка и бледно-зелёный свитер. Если эти вещи принадлежали мне до того, как я попала в больницу, то вкуса у меня явно не было. Но это куда лучше, чем бесформенная роба или смирительная рубашка, хоть какой-то намёк на уважение моего человеческого достоинства.

Кровать была застелена свежим бельём.

— Вам всё нравится? — спросил доктор.

— Безусловно, — ответила я с преувеличенной кротостью. — А где другие пациенты?

— Сейчас они на процедурах, через час в столовой будет обед, тогда и познакомитесь. Пока вы можете свободно прогуляться по территории нашей клиники и побыть в уединении.

— Да, именно уединения мне и не хватало целый месяц в подвале, где всем было запрещено со мной разговаривать.

Я развернулась и собралась выйти.

— Ещё, мисс Престон, — продолжил доктор, — Дейзи останется работать в этом корпусе, по всем вопросам вы можете обращаться к ней. И, поймите, всё, что мы делаем, служит исключительно для вашего блага.

— Спасибо, — равнодушно бросила я и спустилась на улицу.

Я побрела куда глаза глядят. Пейзаж дышал покоем, но была в этом покое какая-то невыраженная тревога. Замечая новые здания, я подходила ближе, чтобы рассмотреть их, но все они были, словно однояйцевые близнецы, и не имели ни табличек, ни опознавательных знаков. Спустя двадцать минут я упёрлась в серую стену высотой метра четыре, окружающую территорию больницы. На фоне природы она выглядела странно, от её вида мне вдруг стало не по себе. Я подошла к ней и ощупала поверхность: стена была сделана из бетона. Постучала кулаком: внутри нет полости. Можно попробовать сделать подкоп, но если это цельное полотно бетона, его могли залить очень глубоко. Коснувшись её ещё раз, я пошла обратно, так как подходило время обеда. По пути я подумала, что пора умерить свою враждебность и разыграть роль хорошей девочки, чтобы усыпить бдительность врачей, персонала, пациентов и каждого, кто здесь окажется. Я никому не могу доверять.

Из конца коридора главного здания доносились тихие разговоры, звон тарелок и бренчание ложек. Я быстро нашла источник этих звуков и отворила дверь.

Столовая была светлой и большой. Высокие окна превращали скудные солнечные лучи в мутное мерцание. Бледно-жёлтые обои выцвели в тех местах, куда чаще всего падало солнце. В середине рядами стояли белые столы и деревянные стулья, на которых сидели другие пациенты, уже занятые обедом.

Услышав мои шаги, все обернулись и замерли в оцепенении.

Молчаливую паузу прервал ворвавшийся в столовую доктор Монтгомери:.

— Господа, у нас новая гостья, её зовут мисс Ева Престон. Прошу быть вежливыми и обходительными, как подобает джентльменам. Что же вы стоите, мисс Престон, присаживайтесь, — торопливо заговорил он и, приобняв за плечи, посадил за первый попавшийся стол.

Окинув взглядом всех, я с ужасом осознала, что была здесь единственной женщиной. Доктор так же стремительно исчез, как и появился, оставив меня наедине с собственной паникой и пялящимися на меня мужчинами. Я глубоко вдохнула и посмотрела на тех, кто сидел со мной за одним столом: молодой парень, кажется, мой ровесник, и мужчина лет тридцати пяти. Я коротко кивнула им и, непринуждённо улыбнувшись, сказала:

— Приятного аппетита.

После первых произнесённых мной слов они будто ожили и засуетились. Первым ответил тот, что помоложе:

— И вам, мисс Престон. Кстати, меня зовут Йохан.

У Йохана были васильковые глаза, белая, как фарфор, кожа, которая будто светилась изнутри, светлые волосы и почти бесцветные брови и ресницы. В каждом его движении сквозила артистичность и аристократическая утончённость, что выделяло его на фоне всех остальных мужчин. Опустив взгляд, я невольно засмотрелась на его руки: длинные и тонкие пальцы, словно выточенные из слоновой кости, ухоженные бледно-розовые ногти — пожалуй, настолько изящные руки можно было увидеть только на полотнах художников, вроде Уотерхауса, или Росетти, или...

— Мисс Престон?

Я подняла взгляд и поняла, что Йохан что-то спрашивал, но я не расслышала.

— Простите, я просто засмотрелась на ваши руки.

— Почему?

— Ну… у вас не руки, а мечта любой девушки.

Йохан рассмеялся, и до меня дошло, насколько двусмысленно прозвучали мои слова.

— В смысле, они очень красивые, в общем…

— Я понял, спасибо, — улыбаясь, ответил он. — Мне ещё никто об этом не говорил.

Затем он кивнул в сторону соседа:

— А это Копилка. Он немного стесняется, поэтому и молчит.

Копилка являл собой полную противоположность Йохана: мускулистый, крупный и лысый мужчина с густыми бровями и суровыми карими глазами, словно само воплощение грубой и безжалостной силы. Он посмотрел на меня так, что мне стало страшно. Но всё же я не смогла побороть своё любопытство и спросила:

— А почему Копилка?

— Так он лысый, а на макушке шрам, прямо как отверстие для монет.

И действительно: присмотревшись, я заметила, что на лысой голове Копилки виднелась небольшая коричневая полоса. Я прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок, но Йохан вместе с Копилкой громко рассмеялись, демонстрируя, что мне нечего стесняться. В момент, когда Копилка разразился басистым хохотом, его лицо приняло беззаботное выражение, он широко открыл рот, блеснув ровными белыми зубами.

— А как вас на самом деле зовут?

— Пит. Но я уже отвык от этого имени. Поэтому называйте меня Копилкой.

— Как вам угодно. Очень эффектный псевдоним.

— И, может, перейдём на ты?

— С радостью.

Мы принялись за еду. В тарелке лежал отварной картофель, петрушка и куриное филе. По сравнению с той едой, что я получала в белом подвале, это были самые настоящие деликатесы, поэтому я ела с большим аппетитом, напрочь забыв обо всех остальных пациентах. Через десять минут Йохан, доев свою порцию, спросил:

— Ева, а в какой палате ты живёшь?

— В восьмой.

— Эх, — с сожалением произнёс он, — она ведь одноместная, а мы все живём по двое. Интересно, почему только у тебя такая палата? Ты из особо буйных?

— Потому что она женщина, придурок, — буркнул Копилка, пережёвывая кусок хлеба.

— Единственная женщина, я так полагаю?

— Да, — ответил Йохан, окончательно подтвердив мои опасения.

Я пристально наблюдала за новыми знакомыми, пытаясь составить мнение о каждом из них. Из примечательных деталей были только татуировки на фалангах пальцев Копилки и грубый акцент у Йохана, никак не гармонирующий с его мягкой внешностью. Не решаясь завязать диалог с Копилкой, я спросила Йохана:

— Йохан, ты ведь немец?

— Да, чистокровный ариец. Можем замерить череп.

— Я верю. А откуда ты?

— Из Кёльна. Но не помню этого города, как и всю свою жизнь, кроме некоторых моментов, которые мне помог вспомнить доктор Монтгомери.

— У тебя тоже амнезия?

— Здесь у всех амнезия. Эта клиника единственная в своём роде, в ней изучают и лечат все виды потери памяти, а ещё сопутствующие психические заболевания, если они есть. У меня, например, биполярное расстройство, а у Копилки…

— Хватит болтать, — бросил Копилка, — пошли на прогулку.

Мы вышли во двор. Большая часть пациентов разделилась на группы и разбрелась по разным углам, но кто-то гулял в одиночку. И у нас образовалась своя компания, зашагавшая по гравию в сторону старой деревянной беседки. Меня мучило множество вопросов, но я опасалась вызывать подозрения излишней настойчивостью. Поэтому я начала невинный разговор, стараясь включать в него важные для себя моменты:

— Люблю такую погоду — пасмурно и прохладно, но без дождя. Здесь всегда так?

— Это лучше спросить у Копилки, он появился тут раньше меня. Около двух лет назад, так ведь?

— Да, — ответил он. — Здесь обычно облачно и туманно, зимой холод и слякоть, иногда идёт снег.

— Признаться честно, не будь это место психиатрической больницей, я бы была рада здесь задержаться. Очень живописные пейзажи, главное здание такое ветхое, но красивое. Интересно, что в нём было раньше?

— Я слышал, что во время войны здесь был госпиталь, а в девятнадцатом веке поместье какого-то богача, — задумчиво произнёс Йохан. — Но после войны здание очень долго пустовало.

Итак: раз это бывший госпиталь, то мы, очевидно, находились в одной из стран-участниц Второй мировой. Стран много, но, судя по климату, мы были где-то ближе к северу, может быть, Дания, Норвегия или Англия.

— А сколько здесь всего пациентов?

— Десять. Ты стала одиннадцатой.

Глава 3. Номер двенадцать

На следующее утро я пошла в душ. Мне выделили отдельный, запиравшийся изнутри. Мужской, кстати, не запирался совсем. Видимо, мужчины меньше ценят своё личное пространство.

Я стояла под прохладными потоками воды, уставшая, разбитая, отчаявшаяся, но что куда страшнее — невыспавшаяся. Всю ночь мне снились жуткие и хаотичные сны: неизвестные лица, похожие на восковые маски, выплывали из темноты, касались меня, а затем исчезали.

Я думала о том, что прямо сейчас где-то за этой четырёхметровой бетонной стеной, тысячи, сотни тысяч, миллионы людей живут свою свободную жизнь — ходят, куда хотят, делают, что хотят, занимаются любовью, работают, может, и на нелюбимой работе, но всё же у них есть выбор и они могут уйти.

А я ничего не могу.

Более того, меня собираются лечить. Я не верю, что у меня шизофрения. Я абсолютно нормальный человек, запертый с дюжиной психов.

Или они заперты со мной. Это мы ещё посмотрим.

В любом случае, если я впаду в отчаяние, то не оставлю себе даже самого мизерного шанса.

В душевой висело зеркало, и этим она отличалась от той, которая была в подвале. Весь этот месяц я не видела собственного лица.

Я взглянула на отражение: оно словно было и мной, и кем-то другим. Бледная, истощённая девушка с агатово-серыми глазами и густыми чёрными волосами ниже лопаток. На запястьях едва заметные хаотичные побелевшие линии, и ещё несколько более широких полос под линией груди. Шрамы на рёбрах заинтересовали меня больше: скорее всего, это следы от старых травм. Но откуда они у меня? Авария? Неудачное падение с высоты? Или что-то, о чём я пока не готова вспомнить?

Неважно, Ева Престон я или нет, мне нужно выбраться отсюда любой ценой.

Я опустилась на пол, прижавшись к стене, и впервые дала волю чувствам, расплакавшись. Так я просидела около получаса, тихо всхлипывая и обнимая себя за плечи.

Вытерев слёзы, я промыла опухшие красные глаза холодной водой, прошлась полотенцем по мокрому телу, надела вчерашнее платье и направилась к себе в палату. Уединение было недолгим — в дверь постучали.

— Войдите.

Показалось смущённое лицо Дейзи. При ярком дневном свете она была куда миловиднее, чем под подвальной лампой: я смогла рассмотреть её круглое лицо, усыпанное веснушками, карие глаза и кудрявые светло-русые волосы, которые непослушно выбивались из пучка, затянутого на затылке.

— Мисс Престон, — начала она, — сегодня воскресенье, вам нужно собираться на проповедь.

— Какую ещё проповедь?

— Церковную, — вдохновлённо ответила она.

Я успела подзабыть, что больница носит имя персонажа из Евангелия, а значит, не стоит удивляться, что здесь обращаются к религии. От одной мысли, что придётся сидеть на этих жёстких деревянных скамейках, сложив руки в молитве, и взывать к господу, отцу нашему, который уже давно покинул своих детей и не собирается платить алименты, я пришла в бешенство. Намереваясь выместить гнев на ничего не подозревающей и явно набожной Дейзи, я вдруг опомнилась.

Церковь?

Нас вывезут за территорию больницы?

И тут же выкрикнула, подскочив с кровати:

— Уже собираюсь.

Дейзи вышла. Я печально взглянула на свой скудный гардероб и надела чёрную водолазку с юбкой. Довершая образ богобоязненной девы, я завязала волосы в низкий пучок, накинула пальто и вышла на улицу, где уже собрались все пациенты и несколько медсестёр, включая Дейзи. Мы выстроились в некое подобие шеренги и пошли на север.

Постепенно стриженые газоны и кусты сменились зарослями вереска и одинокими голыми деревьями. Горизонт окутывала лёгкая дымка, а за ней скрывалась тёмная аллея из пихт. Это место показалось мне удручающим, от каждой травинки будто веяло тоской и безысходностью. Птицы не пели, листья не шуршали, было слышно только топот наших ног. За кронами пихт показался силуэт церкви — небольшое одноэтажное здание со шпилем в готическом стиле. Моё отчаяние только усилилось: церковь находилась на территории больницы, и мне придётся сюда ходить. Связи с внешним миром по-прежнему не было.

Мы вошли и расположились на скрипящих от старости деревянных лавках. Рядом со мной сели Йохан и Копилка. Мы шли вместе, но всю дорогу я молчала. Они, видимо, заметили моё подавленное состояние. Йохан едва слышно прошептал:

— Ева, всё в порядке?

— Да, просто не выспалась.

— Понимаю. Знаешь, я ведь атеист, и Копилка тоже. Но мы ходим сюда, потому что так надо. И мне радостно, что в воскресенье на ужин дают маленькую плитку шоколада. Я считаю, это неплохое вознаграждение за часовое оскорбление чувств неверующих.

— Ты прав, — улыбаясь, ответила я. — К тому же, господь любит атеистов: мы никогда у него ничего не просим.

Йохан улыбнулся в ответ. Я осмотрела убранство церкви: длинные стрельчатые окна с цветными витражами, сводчатые потолки с лепниной, мраморный алтарь, украшенный цветами, и круглая железная люстра с несколькими ярусами потухших свечей. Раздались шаги, и к нам вышел священник — дряхлый старик, с которого уже сыпется песок. Его хриплый голос разнёсся под сводами церкви, начав проповедь о покаянии.

Мне было совершенно неясно, в чём именно я должна покаяться, если ничего о себе не помню, поэтому я быстро утратила интерес к проповеди и начала краем глаза рассматривать лица присутствующих. Мужчины на вид были разного возраста, в основном тридцати-сорока лет, разного телосложения, даже тучные, которые каким-то чудом не потеряли вес на больничной диете. Но было у них кое-что общее: пустой и безжизненный взгляд, как у узников, доживающих свой последний день перед смертной казнью.

Наконец проповедь кончилась, и мы покинули церковь. Я остановилась у входа, сказав Йохану и Копилке, чтобы шли без меня. Дейзи вышла последней, и я обратилась к ней:

— Дейзи, мне нужно побыть наедине с Богом. Могу я здесь немного задержаться и прийти позже? Это ведь тоже территория больницы, верно?

— Конечно, мисс Престон, вы можете приходить сюда, когда пожелаете, Бог всегда будет вас ждать, — ответила она, улыбнувшись, и зашагала к остальным пациентам. Следом вышел священник, кивнул мне и скрылся в тёмной аллее.

Свидание с высшими силами я начала с осмотра церкви: судя по состоянию камня, она была ещё старше, чем главное здание. За ней оказался небольшой сквер, и я направилась туда. Летом или весной это место наверняка очень красиво, но сейчас оно выглядело мрачновато: серые дорожки из гравия, иссиня-чёрные можжевельники, пустые клумбы и пара скамеек с облезшей краской. Меня привлёк каменный силуэт, возвышающийся над тенистыми зарослями.

Это был плачущий ангел. Он сидел на коленях, склонив голову, и закрывал глаза ладонями.

Статуя вызвала у меня волну мурашек и чувство глубокого благоговейного страха. В голове вспыхнула неясная искра, будто бы я уже где-то видела эту скульптуру, только как я ни старалась, не могла вспомнить, где именно.

Я села на землю и прислонилась к постаменту. От него веяло могильным холодом. Отличное место, чтобы привести мысли в порядок. Прямо сейчас, когда в округе ни души и никто не сможет меня побеспокоить, я должна снова взглянуть на них.

Задрав рукава, я осмотрела шрамы на руках. Они были длинными и неглубокими, словно ступеньки лестницы, спускались от сгиба локтя до запястья.

Я гладила шершавую кожу, покрытую старыми шрамами, пытаясь вспомнить, откуда они, но снова ничего не выходило. Внезапно за спиной послышались шаги, а затем раздался голос:

— Пытаться свести счёты с жизнью, когда ты уже мёртв, — напрасная трата времени.

Я испуганно обернулась и увидела высокого молодого мужчину: он будто появился из ниоткуда и, сноровисто подпрыгнув, сел рядом со мной. Я осторожно отодвинулась.

— Здравствуй, Лилит.

— Меня зовут Ева. Вы меня с кем-то путаете.

— Это ты себя с кем-то путаешь.

Пересилив себя, я повернула голову, чтобы рассмотреть незнакомца: широкоскулое белое лицо с точёным подбородком, обрамлённое густыми чёрными волосами, губы изогнулись в ухмылке, а тёмно-зелёные глаза будто отливали золотом.

— С распущенными волосами тебе идёт больше.

— Думаю, святой отец бы с этим не согласился.

Он улыбнулся, оскалив зубы.

— Кажется, на проповеди тебе было скучно.

— А на них разве должно быть весело?

В присутствии незнакомца я испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, меня разрывало от любопытства, кто он такой и откуда взялся, с другой — он казался опасным.

— Как тебе в «Саймонс Лоте»?

— Неплохо.

— Даже подвал?

— Пожалуй.

Он глубоко вздохнул, улыбка вдруг исчезла с его лица. Он заговорил серьёзным тоном:

— Я здесь, чтобы помочь тебе, Лилит.

— Во-первых, я не Лилит. Во-вторых, если вы не в состоянии вытащить меня отсюда, то ваша помощь мне не требуется.

— Ты очень заблуждаешься.

Я скептически повела плечом.

— Каким образом? И кто вы вообще такой? На пациента не похожи, и на врача тоже.

— Меня зовут Рэй. Я двенадцатый пациент — единственный, у которого нет амнезии, который помнит о себе всё. Более того, я знаю всё о других пациентах, в том числе о тебе.

— Так расскажите.

— Нет, так не пойдёт. Если я просто возьму и расскажу, ты не поверишь. К тому же, это неинтересно.

— И как тогда я смогу вспомнить, кто я?

— Мы сыграем в игру. Я буду давать тебе подсказки, следуя им, ты сумеешь по крупицам собрать пазл своей прошлой жизни. Настоящей жизни. А когда ты вспомнишь всё, сможешь покинуть это место. Я уже дал тебе первую подсказку и назвал твоё истинное имя, Лилит.

— А истинную фамилию не назовёте?

— Пока рано. Ты должна сама пройти этот путь, собрать себя из тысячи осколков, прочувствовать каждый значимый момент, каждое воспоминание.

— Хорошо, допустим, моя выгода ясна. А что вам будет с этого?

— Я всего лишь хочу немного развлечься. Мне здесь скучно.

— Так почему бы вам не выбрать другой объект для этого увлекательного эксперимента?

— Они мне не интересны.

— А я интересна?

— Да.

— Почему же?

— Я знаю, что ты способна достичь любой своей цели, чего бы тебе это ни стоило.

— Вы так говорите, будто ранее мы были знакомы.

Он ухмыльнулся.

— Каково это, когда незнакомец знает тебя лучше, чем ты сама? Я знаю о тебе всё: кто твои родители, в какую школу ты ходила, где жила и что ела на завтрак в последние пять лет. Так что можешь обращаться ко мне на ты.

— Надеюсь, эта близость не заходила дальше банального сбора информации.

Он бархатисто рассмеялся.

— Ну так что, согласна поиграть?

На секунду я задумалась: мне ведь тоже скучно. Вряд ли получится что-то вспомнить, ведь целый месяц у меня ничего не выходило. Терять нечего, в конце концов. Да и не слишком я верю в то, что смогу так просто отсюда уйти.

— Я не против.

— Ах, совсем забыл. У меня есть несколько условий.

— Ну, начинается, — со вздохом произнесла я, закатывая глаза. — Сразу говорю, денег у меня нет. По крайней мере, здесь.

— Деньги мне не требуются. Условия просты.

— Выкладывай.

И он заговорил тихим, проникновенным голосом:

— Первое условие: никто не должен знать о нашей игре. Второе условие: если хотя бы часть воспоминаний вернётся, ты должна делать вид, что по-прежнему ничего не помнишь, чтобы никто ничего не заподозрил. Третье условие: ты не должна задавать вопросов обо мне окружающим и мне самому.

Я издала короткий смешок.

— Что ж, идёт.

Он протянул руку, и я по-дружески её пожала.

— Отлично. Ты готова услышать своё первое задание? Способна ли ты принять правду, какой бы жестокой она ни была? Боюсь, как бы ты не сошла с ума от первой истины.

— Дважды в одну реку не входят, я уже сумасшедшая, раз нахожусь здесь.

— Верно. Может, я всего лишь твоя галлюцинация?

— Может. Так в чём заключается моё задание?

— Ты должна поговорить со всеми пациентами и узнать, кто они. Узнав, кто они, ты узнаешь, кто ты, потому что вас всех определили сюда по одному признаку.

— Амнезия?

— Нет, ещё один, более важный.

— И как же я узнаю, кто они, если они сами этого не помнят?

— Пусти в ход свою острую смекалку.

— Ладно, попробую, — ответила я, поднимаясь с земли. — Теперь мне пора идти. Кстати, как тебя найти?

— Я сам найду тебя, когда будет необходимость.

— Хорошо. До скорого.

Я развернулась и зашагала прочь. За спиной послышался голос:

— Удачи, Лилит.

Я обернулась, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся мне, помахал и пошёл в противоположную сторону. Задержав взгляд на удаляющейся фигуре, я вынужденно признала его невероятную мужскую привлекательность. До чего же я докатилась, раз стала заглядываться на сумасшедших...

Я вернулась в главный корпус и сразу направилась обедать. Йохан и Копилка сидели за тем же столом, что и в прошлый раз. Заметив, что я пришла, они махнули мне, и я присоединилась к ним.

— Что-то ты надолго пропала, — обеспокоенно произнёс Йохан.

— Пыталась познать бытие божье.

— И как оно?

— Бытие божье можно познать только сердцем, а его у меня, судя по всему, нет.

— Сердце есть у всех, пока тебя не сдали на органы, — проворчал Копилка.

— Это метафора.

Копилка на мгновение перестал жевать, одарил меня непонимающим взглядом и тотчас вернулся к более приятному занятию.

Йохан прошептал:

— Ты при нём лучше такие слова не используй, ему неловко. Он не окончил среднюю школу и очень комплексует по этому поводу.

Я посмотрела на пальцы Копилки, которыми тот держал плитку шоколада. Размытые символы на коже, посиневшие от времени, будто о чём-то мне напоминали.

Что ж.

Лилит начинает игру.

Или всё-таки Ева?

Глава 4. Монстр под кроватью

Я и не надеялась, что будет легко, но чтобы расследование встало в тупик, не успев начаться…

Наблюдая за остальными пациентами, я быстро пришла к неутешительному выводу: многие из них абсолютно не вменяемы, и рассчитывать на хоть какой-то диалог я не могу. Кто-то постоянно вертел головой по сторонам, будто прислушиваясь к хору неуловимых для других голосов; кто-то планомерно жевал обои в столовой, предпочитая их вполне сносной еде; кто-то ловил и умертвлял мух, а затем раскладывал их по подоконникам и представлял себя командиром великой армии.

Мне было спокойно и комфортно в компании Йохана и Копилки: во-первых, они совсем не выказывали признаков психических отклонений (пока); во-вторых, с ними было о чём поговорить и даже посмеяться; в-третьих, Копилка походил на типичного бандита из гангстерского фильма и отпугивал своим видом других потенциально опасных пациентов от нашей дружной компании и от меня в частности. Я всё больше укреплялась в мысли, что попала сюда по какой-то глупой ошибке и нет у меня никакой шизофрении.

У каждого пациента был свой план лечения, собственные лекарства и процедуры, и мой пока вызывал наибольшее количество вопросов. Всё ограничивалось тем, что три раза в день я принимала по две неизвестные таблетки.

Ну, как сказать, принимала…

Лекарства в мою палату вместе со стаканом воды приносила Дейзи и ждала, пока я выпью их при ней. Но Дейзи, судя по всему, была либо слишком доверчивая, либо не слишком умная, раз она думала, что мне не хватит мозгов засунуть их под язык и выплюнуть в унитаз, когда она уйдёт.

Только таблетки. Две капсулы — синяя и белая. Больше ничего. И это настораживало.

Тем не менее, я была настроена решительно и не собиралась позволить Рэю победить и насмехаться над моей беспомощностью. Когда в очередной раз мы вышли на послеобеденную прогулку и расположились на лужайке под старым дубом с позолоченной кроной, я спросила:

— Вы знаете что-нибудь о других пациентах? Неужели все остальные, кроме нас, совершенно безнадёжны?

— Нет, есть парочка нормальных, но они держатся особняком, — ответил Йохан, — например, старик Ришелье, он сутками торчит в библиотеке.

— И Нил с Чарли, — добавил Копилка, — они не то чтобы нормальные, но переброситься парой слов можно. Вон они, около ограды.

Копилка указал в сторону железного забора, заросшего плющом, где стояли два молодых человека. Я решила подойти к ним позже.

— А как вас лечат?

— Мне дают таблетки, вешают какую-то штуку на голову и водят на психотерапию, — ответил Йохан. — А у тебя что? Кстати, чем ты больна? Прости, если тебя обидел этот вопрос.

— Мне сказали, что у меня шизофрения, но я пока её не чувствую.

— Ну и славно, значит, лечение доктора Монтгомери помогает. Я каждый день делаю новые успехи и собираю себя по кусочкам после потери памяти. Всё-таки, без твоих воспоминаний ты уже не ты, а какой-то кусок пластика, бессмысленно дрейфующий в мировом океане.

— Согласна. Кстати, а есть тут особо буйные? Те, кого стоит опасаться?

Йохан нахмурил брови и, понизив голос до шёпота, ответил:

— Только если Билли. Его сейчас здесь нет, наверное, опять сидит в изоляторе. Ты по одному взгляду поймёшь, что он самое настоящее животное.

— Он что-то натворил?

— Он всегда что-то творит.

— Например?

— Извини, Ева, но это не для дамских ушей.

— Ну ладно.

Внезапно Копилка напрягся всем телом, будто гепард, собирающийся совершить прыжок, и злобно прорычал:

— Ещё один идёт.

— Хью что ли? Да он безобидный. Пусть Ева посмотрит на местную знаменитость.

— А я-то думала, что местная знаменитость — это я, — с наигранной обидой ответила я, скрестив руки на груди.

— Не надо тебе такой славы, — посмеиваясь, ответил Йохан. — Сейчас сама всё поймёшь.

В нашу сторону, размахивая длинными руками, быстрым шагом двигался высокий и худощавый мужчина. Он боязливо оглядывался по сторонам, а когда подошёл совсем близко, в ужасе подскочил на месте от громкого голоса Йохана:

— Привет, старина Хью! Ну что, ты всё ещё на мушке у ФБР?

— Тшшш, — прошипел он, — они здесь. Они и за вами следят, недоумки.

— А мы им зачем? Ты персона куда более важная.

— Я-я-я? Да-а-а… Я-я-я всё-ё-ё знаю…

— Может, поделишься? — спросила я.

— Я-я-я всё-ё-ё зна-а-аю-ю… и про ва-а-ас, и про них, и про тех, других…

— Каких других?

— Другие были под кроватью. Всё под кроватью.

— Так за тобой следит подкроватный монстр или всё-таки ФБР?

— Федералы… чёртовы федералы… у них всё под кроватью…

Он опустился на землю, обхватил голову и погрузился в неразборчивое бормотание, тайна которого была известна ему одному.

Лицо этого несчастного параноика было жутким: вытянутое, щетинистое, с ввалившимися красными глазами, язвами на щеках и длинными засаленными волосами. Но куда более устрашающим был запах, который он источал — невыносимо затхлый, как смесь протухшего яйца и навоза. Я поморщилась и, пересилив отвращение, положила руку на плечо Хью, перейдя на заговорческий шёпот:

— Хью, я знаю одно место, где ФБР не сможет за тобой следить.

Он поднял голову и с мольбой взглянул на меня.

— Где? — спросил он дрожащим голосом.

— Спрячься в душе. Включи воду, чтобы они тебя не услышали, и встань под струю воды, чтобы они тебя не увидели.

В одно мгновение он подскочил с земли и унёсся в неизвестном направлении.

Йохан и Копилка уже не могли сдерживаться и расхохотались в полный голос.

— Не уверен, что это сработает, но ты здорово придумала, — ответил Йохан. — Я, кстати, ни разу не видел, чтобы он мылся.

— Я тоже, — добавил Копилка.

— А не знаете, почему?

— Он что-то бормотал на этот счёт, но я уже забыл.

Не прошло и десяти минут, как Хью, радостно крича, выбежал во двор — чистый, мокрый и голый. За ним бежали два санитара, но ноги у них были почти вдвое короче, чем у Хью, поэтому поймать его смогли только тогда, когда он пробежал шесть кругов вокруг сада и выдохся. Всё это время не только мы, но и все остальные свидетели внезапного перформанса умирали со смеху, а медсёстры лишь сдержанно улыбались. Запыхавшегося и совершенно счастливого Хью поймали и увели в отделение, а ещё через какое-то время почти все разбрелись на процедуры, в том числе Йохан и Копилка. Я осталась одна и вернулась в палату.

Когда я села на скрипучую деревянную кровать, мне в голову пришла глупая мысль — может, и под моей кроватью сидит агент ФБР, как у Хью?

Я опустилась на колени и заглянула вниз. Темнота пахла сыростью и пылью. Кровать была на высоких ножках — таких, что под неё мог спокойно залезть худой человек. Запустив руку под основание кровати, я начала водить по деревянной поверхности, пока не нащупала что-то вроде гравировки. Мне стало любопытно — а что, если это год выпуска или информация о мебельной фабрике? Тогда, может, я смогу что-то узнать о самой больнице?

Взяв лампу с тумбочки, я легла на пол и заползла под кровать. Нос мгновенно зачесался от пыли, захотелось чихнуть, поэтому я задержала дыхание и, прищурив глаза, начала изучать старый кусок фанеры. Судя по моим ощущениям, гравировка была ближе к изголовью, и я поползла туда, поднимая ещё больше пыли. Наконец в потоке бледного света лампы я обнаружила, что это никакая не гравировка, а нацарапанное кривым убористым почерком стихотворение:

Гробом стань, любовь моя,

И меня, красивую,

В нём похорони

Под зелёной ивою¹.

Э. Л.

1955

От неожиданной находки у меня по телу пробежала волна мурашек, но времени изучить её подробнее не было. Я услышала приближающиеся шаги и поспешила вылезти из-под кровати, попутно ударившись об неё головой. В палату зашла Дейзи, и, увидев меня, охнула:

— Мисс Престон, что с вами? Вы вся в пыли.

— Я уронила расчёску под кровать, и пришлось за ней лезть. Думаю, по мне видно, что уборщица не очень справляется со своими обязанностями.

Дейзи улыбнулась, села на кровать и принялась доставать из моих волос комки пыли. От неё пахло фиалками и свежестью. Чтобы прервать неловкое молчание, я спросила:

— Дейзи, а ты давно тут работаешь?

— Три года.

— Видела сегодня Хью?

Она звонко рассмеялась.

— Конечно, все медсёстры об этом судачат. Не помню, когда он последний раз мылся, но однозначно не при мне. Тот, кто его надоумил, точно гений.

Я не стала говорить, что именно мне удалось хотя бы на время избавить окружающих от смрада Хью, но её похвала польстила.

— А были тут ещё какие-нибудь странные ребята, как он?

— Да, и много. Помню одного чудака — он себе кожу на бедре разрезал и складывал туда монетки, думая, что это кошелёк. И ведь заметили это не сразу, только тогда, когда он уже бредил от сепсиса, и пришлось положить его на операционный стол.

— Жуть. Не представляю, сколько нужно мужества, чтобы работать на такой работе и с такими… людьми.

Дейзи смутилась.

— Для меня пациенты такие же люди, как и все. Просто они заперты один на один со своей болью, а если ещё и осознают, что отличаются от остальных и с ними что-то не так, то страдают куда сильнее. Им так хочется чувствовать, что они не одни, что помимо того ужасного мира, который у них в голове, есть ещё и другой — тот, что снаружи, и в этом мире есть те, кто готов протянуть им руку помощи.

Я посмотрела на Дейзи. Она говорила искренне и с воодушевлением, и мне хотелось верить, что её слова — правда.

Заметив мой пристальный взгляд, она смутилась, осознав, что сказала лишнего. Поднявшись с кровати, она быстрым движением поправила волосы и, заикаясь, произнесла:

— Что ж, мисс Престон, пора на обед!

А затем ушла. Я последовала за ней.

За столом уже сидели Йохан и Копилка. Я присоединилась к ним, огляделась и прошептала:

— У меня к вам странная просьба. Сможете проверить, есть ли под основаниями ваших кроватей надписи? Только не привлекайте внимание.

— Хорошо, проверим. Но зачем? — спросил Йохан.

— Я нашла под своей кроватью нацарапанный стих с инициалами и датой. Возможно, так мы сможем узнать что-то об истории больницы и о пациентах, которые были до нас.

Копилка нахмурился и процедил:

— Интересный поворот. Походу, Хью в самом деле что-то знает.

— В общем, я очень на вас надеюсь. И никому ни слова. Пусть это будет только наша тайна.

— Если тайну знают три человека, то это уже не тайна, а информация, — ухмыльнулся Йохан.

Когда с обедом было покончено, я решила прогуляться до церкви. Может, Рэй сейчас там и он что-то знает о надписи под кроватью? Эта загадка неожиданно захватила меня ещё больше, чем моя собственная, поэтому я поспешно зашагала в сторону вересковой пустоши, даже не накинув пальто, о чём затем пожалела.

Гордые изгибы виднеющихся вдалеке холмов, поросших могучими каштанами, застыли в тисках угрюмой осени. В волосах гуляли порывы ветра, было холодно и гудело в ушах, но я решила не возвращаться, вряд ли успею сильно замёрзнуть. Засунув покрасневшие руки в рукава, я шла, пока на горизонте не показался серый силуэт с острыми шпилями. Церковь была пуста, и я направилась в сад.

Около статуи плачущего ангела стоял Рэй, глядя в пустоту и будто не замечая моего приближения.

— Привет. Хорошо, что ты здесь, я как раз хотела с тобой поговорить.

— До чего же наша жизнь зависит от случайностей, — ответил он, переводя на меня взгляд.

— Может, прогуляемся?

— Давай. Но ты, кажется, замёрзла.

Он снял своё чёрное пальто и набросил его мне на плечи.

— Спасибо, не стоило.

— Стоило. Позволишь?

Рэй протянул руку и взял меня под локоть. Удивлённая его галантностью, я не стала противиться и пошла рядом с ним.

Мы всё шли, сопротивляясь порывам ветра, пока не набрели на ещё одно подобие сквера с невысокими можжевельниками. Прищурившись, я произнесла:

— Там какие-то белые пятна, похожи на могильные плиты.

— Это они и есть. Мы на кладбище.

— Очень романтично.

Внезапно меня пронзила догадка, я отпустила руку Рэя и быстро пошла вперёд.

— Куда ты? Постой!

Но я уже не слышала его слов, а рассматривала надгробия. Их было около дюжины: какие-то выглядели совсем старыми и покосившимися, какие-то раскололись, но на некоторых ещё можно было прочесть надписи.

Кристиан Белтон (1910–1948)

Джей Рассел (1900–1952)

Рональд Рид (1898–1955)

Мартин Олсен (1908–1951)

Леон Ривелли (1880–1950)

Ближе к концу кладбища над могильной тишиной склонялась старая ива. Прямо под ней из-под земли выглядывала табличка, усыпанная жёлтыми листьями и покрытая зелёным мхом. Я опустилась на колени, содрала мох и увидела надпись:

Элен Лонгард (1922–1955)

Погружённая в свои мысли, я не заметила, как меня догнал запыхавшийся Рэй.

— В чём дело?

— Это я должна у тебя спросить. Твоя новая загадка?

— О чём ты?

— Сегодня под своей кроватью я нашла надпись, оставленную в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Там было стихотворение. Инициалы Э. Л. Совпадают с именем и фамилией на этой могиле. А ещё год её смерти совпадает с годом надписи.

Рэй нахмурился.

— Если честно, я впервые об этом слышу. Что это было за стихотворение?

Я процитировала:

Гробом стань, любовь моя,

И меня, красивую,

В нём похорони

Под зелёной ивою.

Рэй нахмурился ещё больше.

— А ведь она и в самом деле похоронена под ивой. Очень странно. Что ещё известно?

— Пока не знаю. Я попросила своих друзей проверить их кровати.

Рэй удивлённо вскинул бровь.

— Друзей? Значит, ты уже продвигаешься к разгадке первой тайны?

— Пока не особо. Но зато один из сумасшедших натолкнул нас на новую, о которой не знал даже ты. Кстати, мне кажется, или от твоего пальто пахнет сигаретами?

— Тебе не кажется.

— Откуда они у тебя?

— Это неважно. Но могу тебя угостить, если хочешь.

На секунду я заколебалась.

— Я не знаю, нравилось ли мне курить, но давай попробуем.

Из кармана брюк он извлёк зажигалку и бело-красную пачку сигарет «Мальборо». Он протянул мне одну, и когда она оказалась у меня между пальцев, зажёг её.

Я поднесла сигарету ко рту и вдохнула. В нос ударил кисло-горький запах, глаза защипало, и из них полились слёзы.

Всё вокруг провалилось в темноту, и на месте кладбища вспыхнул ночной парк, залитый мятным светом луны, каменистая дорожка, топот каблуков и шелест платья, прохладный осенний ветер… и я иду за руку с тёмным мужским силуэтом, прижимаясь к нему, смеясь и улыбаясь, поглаживая его по плечу, от него пахнет этими кисло-горькими «Мальборо», и внутри всё разрывается от трепета, нежности и… любви?

Вдруг парк исчез. Я снова стояла на кладбище.

Пальцы задрожали, и я выронила сигарету.

Рэй потушил её ногой.

— Что с тобой?

— Я… как будто что-то вспомнила, — ответила я хриплым голосом.

— Что именно?

— Не… не могу.

И я обессиленно опустилась на землю, прямо около могилы Элен Лонгард. Внутри стало так больно, будто грудь одновременно пронзила тысяча ножей. Я вся дрожала. Мне безумно хотелось вернуться в тот парк, взглянуть в лицо незнакомца, и я совсем не понимала, почему так сильно этого хочу.

Рэй приобнял меня за плечи и произнёс:

— Я знаю, тебе сейчас больно. Это только начало, дальше будет ещё больнее.

— Спасибо, утешил.

Я обречённо вздохнула.

— Кажется, я догадываюсь, что именно ты вспомнила, — продолжил он. — Если хочешь, я дам тебе ключ от одной из дверей, где заперта часть твоих не самых приятных воспоминаний. Но ты должна быть к этому готова.

Сжав кулаки и взглянув в глаза Рэя, я твёрдо ответила:

— Я готова.

— Хорошо. Завтра у тебя должна состояться первая психотерапия с доктором Монтгомери, попроси его, чтобы он показал тебе пятна Роршаха. Не обещаю, что ты моментально всё вспомнишь. И не воспринимай эту подсказку буквально. До сути ты должна дойти сама.

— Что ж, ладно. Спасибо.

Я поднялась с земли и ещё раз взглянула на могилу Элен Лонгард.

— Знаешь что?

— Да?

— Кажется, я не любила курить. Более того, я не любила, когда курят другие.

Он улыбнулся и ничего не ответил.

— Это правда? — спросила я.

— Возможно.

Мы решили пойти в другой конец кладбища.

— Ты уже была в библиотеке?

— Пока нет. А стоит?

— Да, конечно. Ришелье — очень умный и обаятельный старик.

— Сегодня слышала о нём. Интересно, какая у меня была любимая книга?

— Может, скоро вспомнишь.

— Надеюсь. А у тебя какая любимая книга? Или это тоже секретная информация?

— Нет, не секретная, — ответил он, улыбаясь. — Но я хочу, чтобы ты сама попробовала угадать.

Я крепко задумалась.

— «Портрет Дориана Грея»?

Рэй рассмеялся.

— Почему ты так решила? Я кажусь самовлюбённым?

— Нет, совсем нет. Не знаю, как объяснить. Я чувствую, что где-то в глубине души ты прячешь очень сильное разочарование.

Его лицо моментально стало серьёзным и отчуждённым.

— Не угадала. «Коллекционер» Джона Фаулза.

Разговор прервался, когда в конце кладбища мы увидели насыпь со свежей могилой.

— Это ещё что такое? — пробормотал Рэй.

Я направилась прямо к яме. И в ужасе остановилась.

— Твою мать…

Рэй подбежал ко мне.

В могиле лежал мужчина.

Услышав шаги, он открыл глаза.

Глава 5. Пятна Роршаха

— Майкл, ты опять за старое? — раздражённо произнёс Рэй.

В то время как я застыла в оцепенении, Рэй выглядел всё так же непринуждённо и спокойно, будто лежащий в свежевыкопанной могиле живой мужчина — нечто само собой разумеющееся.

Бледное лицо живого трупа растянулось в блаженной улыбке и, обнажая гнилые зубы, он протянул:

— Ы-ы-ы….

— Кто дал тебе лопату?

— Ы-ы-ы-ы…

— Я скажу доктору, чтобы тебя закрыли в изоляторе.

— Ы-ы-ы-ы-ы…

— Ладно, как хочешь, лежи. Мы уходим.

Рэй подхватил меня под локоть и увёл прочь.

Мотнув головой, будто желая избавиться от наваждения, я остановилась и спросила:

— Это что сейчас было?

— Кажется, ты видела недостаточно странностей в этом заведении, раз подобное способно тебя удивить.

— Нет, я видела многое, но такое — первый раз.

— Значит, у тебя появился ещё один повод для размышлений. Или ещё одна загадка.

— Что-то их слишком много на мою голову, тебе не кажется?

— Вовсе нет. Ты обязательно справишься.

— Ну, спасибо.

— Кстати, ты поделишься со мной находками под другими кроватями, если они будут?

Я окинула его подозрительным взглядом.

— Может быть. Почему бы тебе самому не проверить? Разве ты живешь не в том же корпусе, что и я?

— К сожалению, нет.

— Где же ты тогда обитаешь?

— В другом здании.

— Особо буйный, значит?

— Как тебе будет угодно.

Всё больше раздражало, что Рэй знает обо мне больше, чем я сама, а я о нём не знаю ровным счётом ничего. Все эти его уклончивые ответы, высказывания, достойные дельфийского оракула и странные игры… Ну и пусть, и его выведу на чистую воду.

— Мне пора. Спасибо за пальто.

Я скинула с плеч пальто и вернула ему. Рэй улыбнулся.

— Не за что. Буду с нетерпением ждать вестей.

— Кстати, как ты думаешь, будет ли подозрительно, если я спрошу у доктора Монтгомери про историю больницы, не упоминая о надписях под кроватью?

— Будет подозрительно, если ты не спросишь. Он знает, что ни болезнь, ни потеря памяти не способны изменить твоей любознательной натуры.

— Ладно. Вряд ли он расскажет что-то действительно важное, но попробовать стоит.

— Вот и чудно. Это будет неплохой отвлекающий манёвр. Пусть доктор думает, что ты увлечена историей больницы, а не попытками вернуть утраченные воспоминания.

Остаток дня я пыталась вспомнить, с кем именно гуляла по ночному парку и от кого пахло теми самыми «Мальборо». Но у меня ничего не получалось, и когда голова стала трещать от напряжения, я ненадолго сдалась. Пропустив ужин, я покинула палату только с наступлением темноты. Измождённая и печальная, я расположилась на лавочке и глубоко вдохнула вечерний воздух, пропитанный запахом хвои. Прохладный ветер нежно касался увядающей зелени, создавая лёгкий шелест, который, будто колыбельная, медленно погружал в сон. Но вопреки умиротворяющей обстановке на душе было неспокойно: казалось, что всё это лишь затишье перед бурей. Страшной бурей.

Звонкий голос за спиной заставил меня вздрогнуть:

— Ева? Вот ты где!

Это был Йохан. Один.

— С тобой всё в порядке? Тебя не было на ужине.

— Да, всё хорошо, только голова болит. А где Копилка?

— Ему тоже что-то нездоровится, лежит в палате.

— Жаль. Передай ему привет от меня.

— Хорошо. Собственно, у меня для тебя кое-что есть.

Он подсел ко мне, огляделся по сторонам и прошептал:

— Я сделал то, что ты просила. Ты оказалась права.

Он вынул из кармана скомканную бумажку и протянул мне.

Развернув, я увидела две надписи: «Мама, почему?», «но и ои пнснкноеиатектм».

— Мы подняли кровати. Под моей было первое послание, а под кроватью Копилки — второе. Я переписал всё слово в слово.

— Большое спасибо. Можно я оставлю записи себе?

— Конечно. Выяснила ещё что-нибудь?

— Пока нет, но собираюсь. И у меня к тебе вопрос не по теме: ты не знаешь парня, который у вас тут выкапывает могилы и ложится в них?

Йохан ссутулился и тревожно заёрзал.

— Ты видела Майкла?

— Видимо, да.

— По возможности не подходи к нему, он такой же отмороженный, как и Билли, хоть кажется на первый взгляд безобидным дурачком.

— Хм, ладно. Вроде бы, до этого дня я его и не видела.

— Его либо в палате держат и привязывают к кровати, либо запирают в изоляторе.

— Он настолько опасен?

Йохан замялся, всем видом демонстрируя, что не стоит обсуждать эту тему. Но мне до ужаса надоели недомолвки, и я решила во что бы то ни стало добиться от него прямого ответа.

— Прошу, скажи мне всё, как есть. Я должна понимать, что именно мне может угрожать.

Он испуганно посмотрел мне в глаза, но тут же отвернулся и принялся заламывать пальцы, понуро опустив голову.

— Я не знаю, кем они были до потери памяти, но, думаю, что плохими людьми. Очень плохими. Билли, когда не сидит в изоляторе, выбирает самых слабых. Либо избивает их, либо насилует, либо и то, и другое. Одному чуть не вытащил прямую кишку через… ладно, это тебе точно не стоит знать. А Майкл то кричит сутками напролёт какой-то несвязный бред, то роет могилы, и не только для себя. Несколько раз ловил ребят, бросал их в яму и засыпал землёй.

Вслед за резким головокружением во рту возник привкус тошноты. Я глубоко вдохнула и откинулась на спинку скамейки, стараясь ответить так, чтобы скрыть дрожь в голосе:

— Да, ну и жуть. Не волнуйся, я смогу за себя постоять.

Наверное.

— Просто держись от них обоих подальше. И нигде не ходи одна.

— Попробую. Спасибо, что предупредил.

Желая перевести тему, я спросила:

— Ты вспомнил о себе что-нибудь новое?

После этого вопроса Йохан оживился, и от прежней тревоги не осталось и следа:

— Да! Оказывается, я учился в консерватории и умею играть на фортепиано. У нас есть музыкальная комната, хочу как-нибудь посидеть с нотами.

— Ого, это здорово! Буду очень рада тебя послушать.

Йохан смутился и махнул рукой.

— Может, я плохой музыкант. Скоро узнаем. Кажется, нам пора возвращаться в палаты, чтобы не получить нагоняй от санитарок.

— Ты прав. Идём.

Мы разошлись в разные концы длинного коридора, погружённого в тёмно-серый сумрак. Устроившись на кровати, я снова взглянула на записку Йохана. Второе послание при всей своей абсурдности казалось мне куда более осмысленным, чем первое. У меня появилась догадка, но я решила для начала показать находку Рэю и спросить его мнение.

Утром следующего дня после приёма таблеток Дейзи повела меня на мой первый сеанс психотерапии.

Он проходил в том же здании, где находился подвал, в котором меня держали, и, когда я оказалась там снова, мне стало не по себе. Стараясь не думать об этом, я взяла себя в руки и уверенной походкой вошла в кабинет доктора Монтгомери. Он был погружён в свои записи, но, увидев меня, мгновенно от них оторвался, встал и приглашающим жестом указал на кресло с мягкой синей обивкой.

— Доброе утро, мисс Престон. Прошу вас, присаживайтесь.

— И снова здравствуйте.

Оставив нас наедине, Дейзи вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

Доктор прокашлялся и принялся ходить по кабинету.

— Как ваше самочувствие?

— Неплохо.

— Не удалось ли вам вспомнить что-нибудь о себе?

— К сожалению, нет.

— Не расстраивайтесь, всё впереди. Тем не менее, помимо восстановления памяти нам важно достичь ремиссии и другого вашего недуга.

— Шизофрении?

— Верно. Не мучают ли вас галлюцинации? Видения, голоса?

— Нет.

— Это хорошо. Очень хорошо. Значит, подобранные препараты помогают. Но всё же я, основываясь на наиболее современном подходе, считаю, что основной упор должен делаться на психотерапевтическое лечение.

— Может, лучше током будете меня бить, как в старые добрые времена?

— Что вы, это варварство, — взволнованно ответил он, поправляя галстук. — Ни в коем случае. У нас куда более гуманные методы.

— Будете показывать мне странные пятна и спрашивать, что я на них вижу?

— Вы имеете в виду пятна Роршаха?

— Наверное. Кажется, я в каком-то фильме видела нечто подобное. Мне было бы интересно.

— Что ж, я полностью разделяю вашу идею. Крайне любопытно было бы изучить результаты вашего теста.

С этими словами он распахнул шкаф и принялся рыться в бумагах, а я, скрывая радость от удавшейся манипуляции, замерла в предвкушении.

Наконец доктор нашёл нужную папку и сел за стол напротив меня.

— Позвольте объяснить, что от вас требуется. Я буду демонстрировать вам изображения, а вы должны отвечать, какие образы и фигуры видите на них. Если не увидите ничего, то так и говорите. Хорошо?

— Хорошо.

— Тогда приступим.

Он извлёк из папки первую картинку. На ней расплывались два чернильных пятна. Я с интересом прищурилась, пытаясь разглядеть в них хоть что-то осмысленное.

— Итак, что вы видите, мисс Престон?

— Танцующие чихуахуа. Они взялись за лапки, и у них острые и приподнятые уши. Радуются, наверное.

— Очень хорошо. Готовы к следующему изображению?

Я кивнула. Перед глазами выросло красно-чёрное пятно.

— Раненый слон. По нему течёт кровь.

— Ему больно?

— Да. Он умирает.

Доктор молча сменил лист на другой, где были кляксы тех же цветов.

— Морда лошади, а на носу у неё сидит красная бабочка.

— Замечательно. Продолжайте в том же духе.

Передо мной возникло огромное и устрашающее чёрное пятно. Я нахмурилась.

— Не могу сказать, но напоминает шкуру какого-то животного, может быть, овцы.

— Вам не нравится это изображение?

— Да.

— Какие чувства оно у вас вызывает?

— Страх. Желание убежать, спрятаться.

Доктор начал записывать что-то у себя в блокноте и, не отрываясь, менял картинки одну за другой.

— Летучая мышь.

— Шкура волка.

— Два ребёнка, смотрящих друг другу в глаза.

Неожиданно череда мрачных силуэтов сменилась цветной карточкой с розовым, оранжевым, голубым и зелёным пятнами.

— Мне нравится эта картинка. Будто солнце заходит за горизонт, отбрасывая прощальный свет на поле, где всходят зелёные ростки пшеницы.

— Замечательно, мисс Престон. Продолжайте.

Последовала ещё одна цветная карточка.

— Распускающийся бутон тюльпана.

И, наконец, десятый рисунок.

— Женская матка, вокруг которой ползают пауки.

Доктор на секунду отвлёкся от записей и спросил:

— Что вы чувствуете, глядя на эту картинку?

— Опасность, угрозу. Посягательство на красоту, желание её разрушить.

— Отлично.

Он собрал все листки, сложил их по порядку и убрал в папку.

— Спасибо, мисс Престон. Тест окончен.

— Я могу узнать результаты?

— Сожалею, но нет. Они требуются мне для клинической картины.

— Досадно.

Я улыбнулась. И хоть в процессе мне было интересно, я ничего не вспомнила, несмотря на обещание Рэя.

— Мисс Престон, сегодня я хотел показать вам кое-что важное для вас и задать пару вопросов. Вы не против?

— Нет. Спрашивайте.

Достав из выдвижного ящика несколько фотографий, он протянул мне одну из них. На ней было изображено красивое старое здание из красного кирпича, увенчанное белой башней, а вокруг него хороводом раскинулись зелёные лужайки и невысокие деревья.

— Не узнаёте?

— Что-то знакомое, но точно не могу сказать.

— Это место, где вы учились. Элитная частная школа-пансион в Гротоне, штат Массачусетс.

— Ого. Я хорошо училась?

— Очень. Затем после окончания получили грант и поступили в Гарвардский университет.

— И что же я изучала?

— Романские языки.

— Любопытно. Разве шизофреники, за редким исключением вроде Джона Нэша², бывают интеллектуалами?

— Конечно, бывают. При шизофрении человек теряет не интеллект, а связь с реальностью. Он будто превращается в радиоприёмник, у которого сломалась настройка частот, и потому он скачет по всем сразу.

— Понятно.

— Собственно, именно в университете у вас впервые начались галлюцинации. Вследствие постоянного ощущения одиночества у вас появился воображаемый друг.

— Скажите, а Йохан и Пит существуют в самом деле, или они тоже воображаемые?

Доктор улыбнулся.

— Нет, я могу заверить, что они настоящие.

— Это радует.

— Что ж, думаю, на сегодня достаточно. Я бы порекомендовал вам направиться в библиотеку, там для вас отложены некоторые книги. Возможно, благодаря им вы что-нибудь вспомните.

— Хорошо, спасибо, доктор. Можно ещё один вопрос?

— Слушаю вас.

— Здесь всегда была психиатрическая больница?

Доктор ухмыльнулся и пристально посмотрел мне в глаза. Я ответила ему тем же.

— После Второй мировой войны — да. Что было ранее, увы, не могу сказать, так как сам не знаю.

— Тоже лечили амнезию?

— Насколько мне известно, прежний главный врач интересовался процедурой лоботомии и её влиянием на функционирование мозга.

Я решила пойти ва-банк и задать прямой вопрос:

— Вы знаете что-нибудь об Элен Лонгард? Я случайно набрела на кладбище и увидела её могилу, она показалась мне необычной.

Доктор Монтгомери равнодушно ответил:

— У Элен был вспыльчивый и сложный характер, муж решил, что лоботомия сделает её спокойной и покладистой. Ожидания не оправдались, после операции Элен сошла с ума и произошла страшная трагедия.

— Это ужасно. Сколько судеб разрушил неквалифицированный медицинский подход. Хорошо, что сейчас не так.

— Вы правы, мисс Престон. Для нас пациенты — это личности, и наша задача — не сделать их удобными для общества, а помочь адаптироваться и наладить контакт с самими собой, принять свой недуг и научиться с ним жить.

— Именно поэтому душевнобольных загоняют в изолированные клиники за четырехметровыми стенами?

— А здесь вы ошибаетесь, мисс. Первоочередная задача врача — не спасти мир от пациента, а спасти пациента от самого себя.

Внезапно раздался стук в дверь. Заглянул незнакомый санитар.

— Доктор, вас к телефону.

— Ох, одну минуту, — ответил он, торопливо поднимаясь с кресла.

Как только доктор вышел из кабинета, я подбежала к его блокноту, где кривым и едва разборчивым почерком были написаны заметки о пройденном мной тесте Роршаха.

Пациент оперирует пятнами целиком, способен воспринимать взаимосвязи. Мышление систематизированное, последовательное и логическое. Присутствуют оппозиционные установки, протест в сторону общества, упрямство, своеволие, враждебность к окружающему миру. Высокая способность к чёткому восприятию форм, свойственная устойчивому вниманию и высокому интеллекту. Зависимость в большей степени от внутренних переживаний, чем от внешних впечатлений. Чередование пассивных и активных кинестезий, неопределённость, склонность то сбегать от мира, то вливаться в него. Высокая внутренняя конфликтность, неуверенность в себе, склонность к длительным эмоциональным привязанностям. Дисфория, грусть, внутренняя тревога, отсутствие доверия к себе и к окружающим.

Конфликт в женской сексуальной адаптации. Ярко выраженная интраверсивная тенденция личности, стремление к независимости и духовной власти. Богатая фантазия, неординарность мышления. Открытая эмоциональная реактивность на внешние стимулы. Гибкая интеллектуальная тактика, высокий контроль над ситуацией, своими эмоциями и самим собой. Ощущение внутренней пустоты, одиночества и изолированности. Блок на фигуре отца, негативная фигура матери, вызывающая подсознательный страх. Желание быть любимой, простить мать и воссоединиться с ней, либо компенсировать отчуждённость родителя чувствами других людей.

— Ну и бред, — подумала я, быстро вернувшись на своё место и заняв ту же позу, что и ранее. Доктор вошёл в кабинет и, поправляя халат, бодро произнёс:

— Мне пора навестить других подопечных. Спасибо за продуктивную беседу, мисс Престон, и до скорой встречи.

— И вам спасибо, — ответила я, покидая кабинет.

Снаружи уже ждала Дейзи. Она тут же набросилась на меня с расспросами:

— Как вам первая психотерапия? Понравилась?

— Безумно.

— Да, доктор умеет найти правильный подход, — восхищённо пролепетала она.

— Я могу прогуляться до обеда или есть ещё какие-то процедуры?

— Конечно, прогуляйтесь. На сегодня остались только таблетки, до обеда вы свободны.

— Спасибо.

И я поспешно направилась в сторону церкви в надежде застать там Рэя и как можно скорее поделиться странными подкроватными посланиями.

Тот, на удивление, снова оказался на месте. Он стоял, опираясь спиной на статую плачущего ангела, и будто ждал меня.

— Ты здесь ночуешь что ли?

— И тебе привет, Лилит.

— Привет. Но не игнорируй мой вопрос.

— Я просто заметил, что ты приходишь либо до обеда, либо до ужина, а это конкретные и не слишком большие временные интервалы.

— Ладно. Будем считать, что я тебе поверила. У меня две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

— Начни с плохой.

— Я прошла тест Роршаха и ничего не вспомнила.

— Это не плохо, а наоборот. Очень хорошее начало, ты на правильном пути.

— Эм, ладно, — неуверенно ответила я. — Ну и хорошая: мы нашли ещё два послания под кроватями.

Я протянула ему скомканный листок: «Мама, почему?», «но и ои пнснкноеиатектм».

В глазах Рэя будто вспыхнуло пламя. Улыбаясь и пристально глядя на меня, он спросил:

— Что сама думаешь?

— Первое не столь важно. Нужно сосредоточиться на втором.

— Почему же?

— Это шифр.

Рэй ещё раз взглянул на листок и спросил:

— Ты в этом уверена?

— Да. Я вижу закономерности, но пока не могу собрать полную картину. Поэтому предлагаю тебе игру.

— Надо же, — ухмыляясь, ответил он, — и какую?

— Давай сделаем так: кто первый расшифрует послание, загадывает желание другому.

— Мне нравится твоя идея. Не боишься проиграть?

— Не рассматриваю этот вариант.

— Какая уверенность в себе. Хорошо, давай.

Он вынул из кармана ручку и записную книжку, перенёс текст и, сев на лавочку, погрузился в раздумья. Сам листок я оставила себе и тоже приступила к работе, делая пометки ручкой, предусмотрительно позаимствованной из кабинета доктора Монтгомери.

Взглянув на этот набор букв в самый первый раз, я сразу заметила некую логику. Осталось понять, куда она ведёт. Я перебирала комбинации одну за другой, и вдруг меня озарила блестящая идея. Уже через десять минут буквы выстроились в ряд, готовые раскрыть свою тайну. Убедившись, что есть результат, я победоносно окликнула Рэя:

— Я закончила. Как у тебя дела?

— Если честно, никак. У тебя получилось?

— Кажется, да. Иди сюда.

Рэй подошёл ближе, и я протянула ему исписанный лист.

— Я сразу заметила, что это транспозиционный шифр, но какой именно, поняла только сейчас. Шифр Сцитала. Я перебрала разные длины столбцов и строк, пока не получилось внятное сообщение: «Никто не покинет Симона»

На лице Рэя отразилась целая гамма эмоций, а я была довольна собой.

— Всё равно странное послание, — добавил он, хмуря брови.

— Я думаю, это предостережение. Здесь примерно в одно и то же время умерло шесть человек. Они не покинули Симона, то есть «Саймонс Лот». Но почему? Что с ними случилось?

— Пока нам остаётся только гадать… Кстати, ты узнала что-нибудь об Элен?

— Доктор Монтгомери рассказал, что муж отправил её на лоботомию, чтобы исправить её характер, но всё обернулось трагедией, и Элен действительно сошла с ума. Но что именно произошло, он умолчал.

— Неплохо. Нужно попытаться узнать больше. А ещё ты должна обдумать желание, которое мне загадаешь.

— Я уже решила. Дай мне ещё одну подсказку, которая поможет вспомнить, кто я.

Рэй недовольно цокнул языком.

— Так нечестно.

— Очень даже честно. Я жду.

На минуту он задумался, а затем вынул из кармана какое-то круглое приспособление с торчащими проводами. Он нажал на кнопку, крышка открылась, а внутри оказался белый CD-диск.

— Это ещё что за древнее ископаемое?

— Плеер. Но тебе нужен не он, а то, что внутри.

Он вынул диск, вырвал несколько чистых страниц из своей записной книжки и, аккуратно обернув его бумагой, протянул мне.

— А плеер не дашь?

— В библиотеке есть такие. Попроси, должны разрешить.

— Спасибо.

— Пожалуйста. И диск никому не показывай.

— Разумеется.

Я спрятала диск в пальто.

— Мне пора. Хочу успеть в библиотеку до обеда.

— Удачи, Лилит. И прости меня.

— За что? — недоумённо спросила я.

— Поймёшь позже, — тяжело вздыхая, отозвался он. — Просто заранее прости и пойми, что так нужно. Я собирался дать тебе этот диск позже, но сейчас, кажется, будет уместнее.

— Ладно тебе. Если там не порно с моим участием, то вряд ли я сильно удивлюсь.

— Я рад, что ты настроена оптимистично.

Я развернулась, чтобы уйти, но услышала голос за спиной:

— Ты не против, если я тебя немного провожу?

— Нет, не против. Идём.

И мы зашагали рядом.

— Как прошла твоя первая психотерапия?

— Да никак. Доктор показывал мне эти пятна, написал какую-то неразборчивую чушь у себя в блокноте. Потом достал пару фотографий и сказал, что я училась в престижной частной школе-пансионе в Массачусетсе, а потом поступила в Гарвард по гранту, где изучала романские языки. Там же на фоне одиночества у меня начались первые галлюцинации.

— Ты сама веришь в то, что больна шизофренией?

— Пока не очень.

— Ты принимаешь препараты, которые тебе дают?

Я прикусила губу и замялась, стоит ли говорить ему правду. Рэй, заметив моё замешательство, тут же заключил:

— Значит, не принимаешь. Почему?

— Вдруг ты в самом деле моя галлюцинация, и если я начну пить таблетки, то ты исчезнешь. Тогда мне будет скучно.

Он звонко рассмеялся.

— Как мило. Но в общем-то правильно, что не пьёшь. В лучшем случае это плацебо.

— Странно, что меня больше ничем не лечат.

— Ещё не вечер.

— Знаешь, я тут подумала: может, у них есть архив со старыми личными делами?

— Я понимаю, к чему ты клонишь. Постараюсь узнать.

— Спасибо.

— Пока не за что. Ты не задумывалась, откуда знаешь шифр Сцитала?

— Хм…наверное, многие дети увлекаются шифрами, тем более простыми, вроде этого. Разве нет?

— Нет. У меня в детстве были другие увлечения.

— Например?

— Любил читать истории и сочинять их сам.

— А сейчас?

— Тоже. Пожалуй, я на редкость стабильный человек.

На мгновение мне стало грустно.

— Я всё чаще думаю о том, насколько точна эта затёртая до дыр истина — не поймёшь, пока не потеряешь. Другие люди воспринимают самые обыденные воспоминания как нечто само собой разумеющееся, в то время как для меня они недостижимы, словно ускользающий лунный свет. Они так часто хотят забыть всё плохое, что с ними произошло, а я отчаянно хочу обратного — вспомнить всё, пусть даже самое мерзкое, самое болезненное и самое чудовищное, потому что все эти воспоминания — это я сама.

Рэй тоскливо посмотрел на серое небо.

— У меня есть много того, что хотелось бы забыть. В глубине души я тебе завидую.

Его голос, тихий и проникновенный, наполнился скорбью. Коснувшись его руки, я произнесла, глядя ему в глаза:

— Пока ты жив, не существует ошибок, которые нельзя исправить.

Он широко улыбнулся.

— Что смешного?

— Ничего. Просто я вспомнил одного человека, который любит говорить точно так же. Не думал, что вы похожи.

Я не решилась спросить, кого он имел в виду — наверняка этот вопрос слишком личный.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил:

— Ницше говорил, что человеческая жизнь и есть самая большая ошибка.

— Перестань, Рэй, ты слишком стар для нигилиста.

Он улыбнулся.

— С чего ты взяла, что я старый?

— А сколько тебе лет?

— Когда узнаешь, сколько лет тебе, прибавь к этому возрасту два года.

— Значит, мы ровесники. Как скоро я узнаю свой, а значит, и твой возраст?

— Всему своё время. Ты уже достаточно опережаешь события. Но другого я от тебя и не ожидал.

— Всё-таки студентка Гарварда. Бывшая студентка, судя по всему.

— Кто знает.

Тем временем мы дошли до ограды, за которой находились лечебные корпуса.

— Спасибо, что проводил. Наверное, загляну завтра перед ужином, если будет время.

— Хорошо. Будь осторожна. Не все здесь желают тебе добра.

— Ты о Билли и Майкле?

— Да. И не только.

— Я осторожна настолько, насколько это возможно.

— Надеюсь на твою бдительность. До встречи.

— До встречи.

Я наблюдала за удаляющейся мужской фигурой и впервые осознала, что его силуэт кажется мне знакомым. Неужели Рэй пришёл из моей забытой жизни? Может ли он быть тем, с кем я гуляла по ночному парку в своём первом открывшемся воспоминании?

Глава 6. Ten black roses

Библиотека оказалась небольшой пыльной комнатой с выцветшими бледно-коричневыми обоями и ободранными дощатыми полами. Солнечный свет едва мог проникнуть сюда сквозь высокие деревянные стеллажи, на которых ровными рядами стояли книги в потрёпанных переплётах.

Когда я вошла, в библиотеке царила тишина, и не было видно ни единой души, заинтересованной литературой. Двигаясь вдоль стеллажей, словно по лабиринту, и попутно разглядывая скромные богатства книжных полок, я натолкнулась на пожилого мужчину, который, сгорбившись, наводил порядок в самом дальнем углу. Обернувшись на шум, он приветливо улыбнулся.

— Bonjour, mademoiselle! Bienvenue³!

— Bonjour, monsieur. Merci⁴.

Стукнув по лбу и рассмеявшись, он заговорил на английском:

— Прошу прощения, мадмуазель. От французского, как от хорошей стрижки, просто невозможно отказаться.

— Ничего страшного. Кажется, я знаю этот язык, говорите на нём, если вам будет удобнее. Меня зовут Ева Престон, а вы, наверное, месье Ришелье? По крайней мере, мне вас так представили.

— Oui, c’est moi⁵. Но это моё прозвище, на самом деле меня зовут Луи Арно. Enchantée, mademoiselle Preston⁶.

— Heureux de vous rencontrer⁷.

Рассмотрев библиотекаря поближе, я быстро убедилась в том, что он как никто другой похож на серого кардинала: рыхлое морщинистое лицо, напоминающее непропечённое тесто, глубоко посаженные маленькие чёрные глаза, прикрытые массивными веками, высокий лоб, отросшие седые волосы, зачёсанные назад, и острые, как кончики ножей, усы и бородка.

— Чем могу помочь, мадмуазель Престон?

— Доктор Монтгомери сказал, что для меня отложены какие-то книги.

— Ah oui, je me souviens. Un moment, s'il vous plaît⁸.

Ришелье надел очки в круглой оправе и направился к письменному столу в самом центре зала. Я последовала за ним.

На стеллаже рядом со столом особняком стояла стопка книг. Когда месье Ришелье протянул её мне, я обратила внимание на его узловатые кисти с нитями синих вен, на каждой из которых не было безымянных пальцев. Приняв книги, я кивнула и улыбнулась.

— Merci beaucoup⁹. У меня к вам ещё две просьбы, если позволите.

— Je vous écoute¹⁰.

— У вас есть плеер, на котором можно было бы прослушать диск?

— Oui.

Он выдвинул верхний ящик письменного стола и извлёк из него круглый плеер — точно такой же, как у Рэя.

— Я могу взять его с собой?

— Bien sûr¹¹.

— Merci encore¹². И я хотела бы узнать, есть ли у вас книги Джона Фаулза? В особенности интересует «Коллекционер».

Ришелье сделал знак, чтобы я подождала, и скрылся за стеллажами.

Я тем временем взглянула на книги, обязанные напомнить мне о моём лингвистическом прошлом: Ноам Хомский, Вильгельм фон Гумбольдт, Фердинанд де Соссюр, Сепир-Уорф, несколько справочников по грамматике французского и итальянского — все в старых разваливающихся переплётах с жёлтыми страницами, рванными по краям. Перелистывая их, я видела знакомые слова, отчего всё больше становилось не по себе. Как можно было в качестве дела всей жизни выбрать подобную чушь? Нет, доктор прав, я точно тронулась умом.

Вскоре Ришелье вернулся, держа в руках две книги.

— У вас отменный вкус в литературе, мадмуазель.

«Не у меня», — подумала я.

— Я позволил себе небольшую дерзость и, кроме знаменитого «Коллекционера», приготовил для вас ещё один роман Фаулза — «Волхв». Для меня именно «Волхв» является вершиной его творчества, самым глубоким и многогранным произведением. Джон Фаулз говорил, что в его «Волхве» не больше смысла, чем в пятнах Роршаха, и единственная цель романа — вызвать отклик у читателя. Однако каждый видит в этих пятнах собственные чувства, мысли, идеи, спрятанные в глубинах подсознания.

— Как вы сказали? Пятна Роршаха?

— Oui.

— Спасибо, кажется, это то, что мне нужно.

Я взяла книги.

— Поделитесь впечатлениями, когда прочитаете?

— С удовольствием. Кстати, давно вы здесь работаете?

— Что вы, за работу платят, а это всего лишь небольшое хобби. Но так сложилось, что персонал слишком занят пациентами вроде Билли Брауна, а у меня два высших образования вкупе с любовью к литературе. Я здесь уже двадцать лет, можно сказать, долгожитель.

— Ничего себе. А где вы учились?

— Сорбонна и Монпелье.

— Впечатляет. А я, кажется, училась в Гарварде.

— Почему кажется?

— Я не могу вспомнить, но о Гарварде мне сказал доктор Монтгомери.

— Вы прибыли совсем недавно, уверен, вы сможете вернуть себе память.

— Хочется верить. Возможно ли полностью излечиться от амнезии?

— Вполне. С момента, как я здесь появился, несколько пациентов выписали.

— Правда? Это радует. А слышали что-нибудь о тех, кто был здесь задолго до вас, скажем, в пятидесятых? Во время прогулки я наткнулась на старое кладбище, и, судя по тем сведениям, что я получила от доктора Монтгомери, «Саймонс Лот» уже по меньшей мере семьдесят лет является психиатрической больницей.

— Exactement¹³. Пару лет назад я помогал разбирать архивы, там были истории болезней самых первых пациентов. Прочитать ничего не удалось, к сожалению, но краем глаза видел, что женщина была тоже только одна, прямо как сейчас.

— Может, её звали Элен Лонгард?

— Не помню, ох, не помню. Возраст, сами понимаете. Но точно могу сказать, что архив куда-то перенесли, раньше он был в одноэтажном здании у забора. Оно самое ветхое, без окон и с деревянной дверью.

— Мне показалось, что тут все строения одинаковые.

— Не совсем. Осталось всего несколько старых, ровесников главного дома, остальные снесли и на их месте возвели новые, но похожие на прежние, чтобы не нарушать архитектурный ансамбль.

— Интересно, кто всё это финансирует? Неужели лечение здесь такое дорогое, что покрывает все расходы?

Ришелье развёл руками и ответил:

— L'histoire est silencieuse¹⁴.

— Что ж, ещё раз благодарю вас за помощь. Мне пора идти. Au revoir¹⁵.

— À bientôt¹⁶. — Ришелье слегка поклонился.

После этой беседы мне стало не по себе. Старик меня и обнадёжил, и напугал: он сказал, что видел, как выписывают других пациентов, но почему его самого не выписывают уже двадцать лет?

Придя в палату, книги по лингвистике я положила на тумбу, а плеер и романы Фаулза задвинула под кровать, уже убедившись, что под ней никто не моет, и это место можно в полной мере считать тайником. Приближалось время вечерней прогулки и, не задерживаясь, я вышла в больничный двор, чтобы поскорее увидеть друзей и поделиться с ними новостями. Но Копилки и Йохана нигде не было.

Оглядевшись, я заметила только Хью, как всегда, занятого чем-то странным, двух незнакомых мужчин, разговаривающих в тени дуба, а также Нила и Чарли, о которых упоминал Йохан. Чтобы не терять времени даром, я решила с ними познакомиться, но вот незадача — для этого не было совершенно никакого повода. Более того, я не имела ни малейшего представления о том, как заводить дружбу с самыми обычными людьми, не говоря уже о психически больных. Полагаясь на импровизацию и остатки женского обаяния, я направилась к ним. Оба что-то чертили на земле и шептались, но, услышав приближающиеся шаги, поднялись и замерли, глядя на меня.

Прокашлявшись, я бодро произнесла:

— Привет, ребята! По лицам вижу, вы знаете, где тут можно закинуться клозапином.

Они пугающе улыбнулись, переглянулись, и один из них ответил, перейдя на шёпот и подёргивая губой:

— Мы на ксанаксе, миледи.

— Звучит интересно. Простите, я не представилась. Ева Престон. А вас как зовут?

— Нил.

— Чарли.

Оба долговязые, болезненно худые, с полысевшими головами и ввалившимися глазами. Черты лица были похожи так, словно Нил и Чарли родные братья. В их дёргающихся гримасах и растянутых улыбках было что-то устрашающее.

— Приятно познакомиться. Давно вы здесь?

— Год, — ответил Нил, — но ни черта не вспомнили. Видимо, надолго мы здесь зависли. А ты, это, шизофреничка что ли?

— Она самая, — улыбаясь, ответила я.

Чарли, оглядевшись, вынул из кармана белую испачканную капсулу и протянул мне.

— Это тебе на новоселье.

Я любезно приняла подарок и спрятала его в пальто.

— Спасибо, очень мило.

— Обращайся. Договоримся, — ответил Чарли, изображая кокетливое подмигивание, больше похожее на паралич лицевого нерва.

— Буду иметь в виду.

Я увидела, как на улицу вышли Йохан и Копилка, и поспешила к ним, ещё раз сердечно поблагодарив новых знакомых.

— Как продвигается твоё расследование? — спросил Йохан, когда мы встретились.

Я пересказала ребятам всё, что удалось выяснить про историю больницы, и услышанное их расстроило.

— Очень жаль, что Элен так сильно пострадала. И кажется, что все эти дикости уже позади, но, я уверен, однажды и наше время будут вспоминать с таким же насмешливым омерзением, как сейчас вспоминают Средневековье.

— Согласна. А ты что думаешь, Копилка?

— Надо взломать архив и прочитать истории болезней, — равнодушно ответил он.

— Тише! — прошипел Йохан.

— В целом, я согласна, но нужно всё продумать. Как минимум найти само здание и разобраться, как оно охраняется. Так ведь?

— Да. В любом случае, заняться всё равно нечем. Да и если поймают, что сделают? Посадят в изолятор на пару дней? Не убьют же.

— Надеюсь. Ладно, я подумаю и дам вам знать.

— Договорились.

После отбоя я вернулась в палату, в предвкушении завернулась в одеяло, надела наушники и включила плеер. На чёрном экране загорелись синие буквы: The Rasmus — Ten Black Roses.

Зазвучал короткий проигрыш, а за ним послышался проникновенный мужской голос:

Life is like a boat in the bottle —

Try to sail, you can't with no air.

Day by day it only gets harder,

Try to scream, but nobody cares.

Through the glass you see the same faces,

Hear the voices play fade a drum.

When your life's a boat in a bottle,

You're surrounded, drifting alone¹⁷.

Трясущейся рукой я со всей силы зажала рот, чтобы не закричать.

Тело содрогнулось от резкой боли, по щекам полились горячие потоки слёз, и перед глазами возник призрак ночного города, неоновые вихри огней, несущаяся на бешеной скорости машина, его рука на моём колене, поцелуи, страсть, а затем резкая остановка, холодный поток ветра, обжигающий мокрые щёки и воспалённые глаза. Он уезжает, оставляет меня одну под удаляющиеся слова песни, раздающиеся призрачным гулом:

When you're sad, and no-one knows it,

I'll send you black roses.

When your heart's dark and frozen,

I'll send you black roses.

Ten black roses .

На искусанных дрожащих губах замерло имя:

— Ричард !..

Глава 7. In vino veritas ¹⁸

До самого рассвета я не сомкнула глаз.

Важное воспоминание, словно смерч, пронеслось в моей голове, оставив после себя разруху и гнетущую пустоту. Оно ещё больше запутало моё и без того смутное сознание. Я была так зла, просто невыносимо зла на себя за собственное бессилие, на Рэя, затеявшего эту безумную игру, в которой я обречена на поражение, на доктора, который не помогал, а делал только хуже, и на весь мир вокруг. Уткнувшись в подушку, я всё плакала и плакала, пока по серым стенам не заскользили лучи восходящего солнца. Только тогда я оделась и спустилась.

Часы в столовой показывали 4:30. Коридоры были пустыми: кажется, все пациенты спали, а персонал ушёл на пересменку. Улучив момент, я выскользнула из главного корпуса и решила во что бы то ни стало разгадать хотя бы одну тайну из тех, что свалились на мою беспамятную голову.

День обещал быть погожим: бледно-серые облака нежились в объятиях тонких потоков золотого света, туман рассеялся, и ветра почти не было. Могучие дубы и стройные осины покорно сбрасывали свои яркие наряды, обнажаясь перед хмурым лицом грядущей зимы. Я невольно залюбовалась этой безмолвной красотой, таящей в себе очарование неизбежной смерти. Вернее, ледяной комы, за которой последует новый расцвет, и так десятки, сотни лет, покуда дерево стоит на своём месте. И ведь если бы не было у растений такого дара, они бы просто не существовали. И мы, люди, здесь мало чем от них отличаемся: не желая меняться, не умея принимать удары судьбы, мы обречены на гибель.

Но я не погибну.

Перейдя на неторопливый шаг, я направилась снова исследовать окрестности, но теперь с конкретной целью. Меня встретила группа однообразных невыразительных построек, каждую из которых предстояло изучить.

В трёх зданиях, окружающих главный корпус, судя по всему, находились кухня, прачечная и склад медикаментов. Это я определила по запахам из открытых окон, по стуку половников и визгу стиральных машин.

Чуть поодаль стоял знакомый по рассказам Йохана процедурный блок, в котором мне ещё не доводилось побывать. Но, учитывая количество пациентов, посещающих его ежедневно, вряд ли бы было разумно делать в нём архив.

Месье Ришелье оказался прав: от некоторых старых зданий остались лишь полуразрушенные фундаменты, и рядом уже стояли новые в том же стиле. Все они были заперты изнутри, окна закрыты рулонными шторами.

Дойдя до самого края огороженной территории, я обнаружила ветхую и ещё не уничтоженную постройку. И здесь дверь была заперта, но сквозь темноту стеклянных окон мне удалось рассмотреть мутные силуэты высоких пустых полок. Если здесь раньше был архив, то, скорее всего, где-то рядом построили новое здание: место как нельзя удобное, сокрытое от посторонних глаз.

Моё предположение подтвердилось: примерно в ста метрах, прячась в густых осиновых зарослях, стоял одноэтажный дом без окон, с одной лишь массивной железной дверью, запертой на кодовый замок.

Неожиданная находка подняла настроение, но, осознав, что отсутствую больше часа, я направилась прямиком в главный корпус, где уже начинался завтрак.

После бессонной ночи я была уставшей и обессиленной, в глаза будто насыпали песок, тело казалось ватным и безвольным. Заняв привычное место в столовой, я настолько погрузилась в мысли, что не заметила, как ко мне подсели Йохан и Копилка.

— Доброе утро! Ты почему такая грустная? Что-то случилось? — спросил Йохан.

— Доброе. Всё в порядке, просто я устала от того, что у меня в голове вакуум и я ничего о себе не помню, — поспешила я сменить тему. — Кстати, сегодня же воскресенье. Снова пойдём в церковь, или это была одноразовая акция?

— Пойдём, но пока рано. Может, сыграем в шахматы?

— А они здесь разве есть?

— Да, в игровой комнате. Там и карты, и монополия.

— Ну что за прекрасное начало дня! Идём.

После завтрака мы покинули столовую и поднялись на третий этаж. Игровая располагалась по соседству с библиотекой, но ранее была заперта.

— Игровую открывают в какое-то конкретное время? — поинтересовалась я.

— Так-то она открыта с семи утра до девяти вечера, но на прошлой неделе Билли Браун устроил здесь погром, поэтому её на время заперли.

Светло-розовая комната была обставлена новой мебелью с изумрудной обивкой. У высокого окна с зелёными занавесками стоял шахматный стол и два стула. За входной дверью скрывался шкаф с многочисленными настольными играми.

Мы с Йоханом сели за стол.

— Ты помнишь, как играть в шахматы? — спросил он.

— Удивительно, но да. Приступим?

— Приступим.

Копилка расположился на диване напротив и увлечённо наблюдал за нашей игрой.

Не прошло и десяти минут, как я произнесла:

— Мат.

Йохан улыбнулся и ответил:

— Новичкам везёт. Дашь отыграться?

— Без проблем.

Но Йохан не отыгрался. Ни во второй раз, ни в третий, ни в четвёртый. Во время пятого раунда он начал нервно кусать ногти.

— Да как у тебя это получается?!

— Сама не знаю.

Мы недолго были одни. Вскоре в игровой собрались почти все пациенты.

Когда Йохан продул и пятую партию, его столкнул незнакомый мужчина, заняв место напротив меня.

— Эй!

— Имей совесть, фриц, дай и другим пообщаться с дамочкой, — рявкнул незнакомец, устраиваясь поудобнее.

Он был высоким и широкоплечим, с бритой головой, седой щетиной, глубоко ввалившимися жёлто-карими глазами и огромным шрамом во всю щёку. Вид у него был поистине устрашающий, и если бы я встретила такого мужчину в тёмном переулке, то бежала бы, куда глаза глядят.

— Ева, — произнесла я, протягивая руку. — А вас как зовут?

— Андрей, — ответил он, крепко сжав мои пальцы, но тут же их отпустил, будто осознав, что применил слишком много силы.

— Андрей? Так вы русский?

— В яблочко.

— Приятно познакомиться. Вы хорошо говорите по-английски, почти без акцента, поэтому я не сразу заметила, что вы иностранец.

Проигнорировав мой комплимент, он сложил руки на груди и бросил:

— На что играем?

— А у нас есть варианты?

Он выудил из кармана небольшую стеклянную бутылочку с прозрачной жидкостью и с громким стуком поставил её на середину шахматной доски.

— Мы играем на воду? Вы точно русский, не африканец?

Он рассмеялся громким басом, обнажая рот с золотыми коронками.

— Это водка, леди. Пробовали когда-нибудь настоящую русскую водку?

— Честно говоря, я не помню. Может, у вас ещё где-то медведь с балалайкой припрятан?

Он снова рассмеялся.

Началась новая партия.

— Скажите, Андрей, вы давно здесь лечитесь?

— Да, чалюсь я тут порядочно. Лет пять точно.

— И как вам?

Он почесал лысый череп и раздражённо бросил:

— Пойдёт.

— Могу я поинтересоваться, как вы сюда попали?

Не отрываясь от игры, он начал рассказ:

— В восьмидесятых с ребятами в Афгане душманов гоняли, я в плен по дурости угодил. Резали меня там, как свинью, суки, вон шрам остался на пол хари. Страшный, да? Потом вернулся на родину, а там Ельцин наворотил так, что мама не горюй. Пришлось выкручиваться, приторговывал герычем, афганкой, крокодил варили иногда, жить на что-то надо было, понимаешь? Но был момент, обкурился разок и под галюнами прирезал одного жмурика. Барыгой моим был. Честно, не жалко, он на деньги меня наёбывал, гнида. Вот так и въебали мне первую ходку. Была у меня баба, ждала с зоны, передачки возила. Ну, думал, выйду, заживу, больше никакой наркоты, детишек нарожаем, всё такое. А меня выпустили по УДО, письмо написать не успел, приезжаю в хату еёшнюю, а она там с мужиком каким-то. Ну я и прибил обоих. А там и вторая ходка подоспела. Короче, потом я сбежал в Мексику, там взялся за старое и снова угодил в тюрягу. Сцепился в камере с каким-то бугаем, он мне как ёбнул в бубен, всё забыл напрочь, будто только из мамки вылез.

Не разобрав и половину речи Андрея из-за частых вкраплений на русском языке, я всё же уловила её суть и пришла в ужас. Но больше самой истории меня пугало шутливое равнодушие, с которым он ей делился. Нервно сглотнув, я улыбнулась и ответила:

— Удивительный вы человек.

— Не то слово. Вот, а потом меня привезли в дурку вашу. Типа в научных целях.

— Так вы, получается, всё о себе вспомнили?

— Да. Но они не знают, что я вспомнил.

Последнюю фразу он произнёс едва слышно. Меня пробрала дрожь.

— Почему вы никому не сказали?

— На зону не хочу. Я ведь троих порешил, не отверчусь, даже после дурки не отстанут. А тут хорошо, и кормят, и кровать мягкая, и работать не надо. Язык ваш подучил, развиваюсь, ёпта. С Нилом и Чарли таблетками балуемся иногда, ну не жизнь, а сказка. А?

— Полностью с вами согласна.

Я уже поставила мат. Но Андрея как будто не волновал его проигрыш.

Он протянул мне бутылочку водки и улыбнулся во все зубы.

— А ты умная баба. Ну-с, до скорого, мне за колёсами пора.

— Спасибо за игру, было приятно познакомиться.

Я проводила его улыбкой, но не успела всё осмыслить, как ко мне подсел ещё один соперник. Это был тот ненормальный, который жевал обои в столовой, и вид у него был самый что ни на есть жуткий. Кажется, его звали Блай.

— На что играем? — спросил он, потирая руки.

— Мне нечего вам предложить, кроме как бутылку водки.

— Ну, мы можем договориться, — произнёс он сальным голосом, облизывая губы.

— Боюсь, у вас нет шанса даже в овуляцию.

Он продолжил сверлить меня похотливым взглядом, пропустив мои слова мимо ушей. Копилка заподозрил неладное, подошёл, схватил его за плечи и вытолкнул из игровой.

В следующие два часа ранимое мужское эго ещё не раз пострадало от моих побед в уно, шашки и скрэббл, и, наконец, все, кроме Йохана, резко перехотели со мной связываться. Такой исход меня вполне устроил, и мы выдвинулись в церковь.

Сегодня проповедь раздражала меня, как вечно капающий кран. Я нервно ёрзала на лавке и хотела поскорее уйти, чтобы поговорить с ребятами, ведь у меня уже созрел план, как проникнуть в архив. К счастью, тема искупления была быстро исчерпана, и наша компания вышла на улицу.

Я завела Йохана и Копилку в сквер, где приглушённо заговорила:

— Кажется, я нашла архив и сегодня ночью планирую туда пробраться. Мне нужна ваша помощь.

— Конечно, — ответил Йохан, — что от нас требуется?

Копилка молча кивнул.

— В девять часов отбой. В одиннадцать пересменка. В десять часов я выпрыгну из окна комнаты и убегу. У меня будет мало времени, и мне нужно точно знать, когда вернуться. Окна вашей палаты выходят в сад. Включая и выключая свет у себя, вы подадите мне сигнал на азбуке Морзе, когда одна смена покинет пост, а другая ещё не успеет заступить, и я вернусь.

— Но я не знаю азбуку Морзе, — растерянно ответил Йохан.

— Я знаю, — отозвался Копилка. — Какой сигнал передать?

— SOS.

— Три точки, три тире, три точки?

— Верно. Получается, три раза быстро включаете и выключаете свет, потом три раза медленно, и ещё три раза быстро.

— Замётано. Может, тебя проводить, покараулить?

— Не надо, это опасно. Будет подозрительно, если обнаружат пропажу трёх человек сразу.

Копилка задумчиво почесал голову.

— Ладно, как скажешь. Идём обратно, пока нас не хватились.

Я взглянула в сторону плачущего ангела. Рэя там не было.

Да я и не хотела привлекать его к ночной кампании, чтобы доказать, что способна справиться без него.

Оставшуюся часть дня мы коротали за игрой в карты. В этот раз я решила повысить ставки и играла на шоколадки, которые нам должны были выдать вечером. Конечно, после ужина все побеждённые вернули мне долги, и у меня в руках оказалось сразу шесть плиток.

После отбоя я завернулась в одеяло и ворочалась, переполненная предвкушением и азартом. Как только погас свет и санитары разошлись по разным этажам, я распахнула форточку, взглянула вниз и с удивлением обнаружила Рэя с распростёртыми руками:

— Рапунцель, спусти свои косы!

— Ты идиот? Какого чёрта ты здесь делаешь? — прошипела я, оглядываясь по сторонам.

— А как ты собралась прыгать со второго этажа на голый гравий?

— Обычно.

— Хочешь ноги переломать?

— Не хочу. Вместо того чтобы тратить драгоценное время, предложил бы свой вариант.

— Прыгай, а я поймаю.

— Как ты себе это представляешь?

— Просто прыгай. Доверься мне.

Понимая, что выбора у меня особо нет, я встала на подоконник и шагнула вниз, мгновенно оказавшись в руках Рэя. Он так непринуждённо подхватил моё падающее тело, словно я была легче пушинки, и не спешил выпускать из крепкой хватки. От него веяло ночной прохладой, а зелёные глаза насмешливо блистали в темноте.

— Я же говорил.

— Спасибо. Может, отпустишь?

— Конечно.

Он поставил меня на землю.

— Я правильно понимаю, что ты хочешь стать соучастником незаконного проникновения в частную собственность?

— Именно.

— Тогда идём.

И мы отправились в путь. Вокруг было тихо. Непроницаемый сумрак окутал кроны деревьев, превращая их изящные ветви в скрюченные судорогой пальцы, отбрасывающие жуткие длинные тени. Вдалеке разносилась соловьиная трель. Нарушая молчание, Рэй прошептал:

— Ты послушала диск?

Я растерянно опустила голову и ответила:

— Да.

— Вспомнила что-нибудь?

— Почти ничего. Только безликие образы, эмоции, которые чувствовала тогда, и одно имя. Ричард.

Он печально улыбнулся.

— Что ж, уже хорошо.

— Да. Кажется, я его очень любила, а он причинял мне боль.

— Не бывает любви без боли.

— Я не знаю. Я не помню, каково это — любить кого-то.

В безмолвности ночи я впервые обратила внимание на голос Рэя: вкрадчивый, бархатный, богатый на интонации. Таким голосом можно было вить из людей верёвки. И, более того, он казался мне знакомым.

— Лучше скажи, зачем ты подслушивал и пошёл за мной?

Он задумался и не спешил отвечать.

— Неважно. Но будь уверена, я на твоей стороне и хочу помочь.

— Хорошо. Пусть будет так.

— Ты не боишься?

— Чего? — недоумённо спросила я.

— Ну, что поймают.

— Да плевать. У меня диагноз стоит — шизофрения. И я для него более чем тихая и послушная. Пусть скажут спасибо, что я не жую обои, как некоторые. К тому же, после всего, что они со мной сделали, проникновение в архив — меньшая из возможных пакостей.

Рэй довольно улыбнулся.

— Мы пришли.

Рядом с архивом не было ни души. Я подошла к кодовому замку.

— Вау. Ты и код узнала?

— Нет, но сейчас мы это исправим.

— Каким образом? — спросил он, снисходительно ухмыляясь.

— Здесь четыре цифры. Поскольку на каждое из мест можно поставить любую из десяти, то возможных комбинаций будет десять в четвёртой степени, то есть десять тысяч. Из этого числа вычитаем количество запрещённых комбинаций из одинаковых цифр, их всего десять. Таким образом, остаётся девять тысяч девятьсот девяносто комбинаций.

— А дверь выломать не проще? А если в замке ограничение на количество попыток ввода?

— Во-первых, нет, не проще, так как мы не должны оставить следов. Во-вторых, взгляни, это самый дешёвый кодовый замок, нет тут никаких ограничений на попытки. В-третьих, на подбор одной комбинации мне требуется максимум две секунды, и пока я трачу время на объяснение элементарных вещей, могла бы подобрать комбинаций шестьдесят.

— Хорошо, не мешаю, — ответил он, раздраженно вздохнув, и отошел в сторону.

Я приступила к подбору кода. При неверных попытках замок издавал глухой писк, который, к счастью, был слышен не больше, чем на метр. Терпеливо перебирая одну комбинацию за другой и полностью сосредоточившись на процессе, через пару минут я увидела, как на замке загорелась зелёная лампочка. Раздался металлический лязг, и дверь отворилась.

— Неплохо. Всего тридцать попыток. Так какой был код?

— 1993.

Лицо Рэя исказилось в горькой усмешке, но он тут же вернул ему прежнее выражение и иронично ответил:

— Ну хоть не 1234.

— Я бы не удивилась. Думала, тут уровень безопасности, как в Пентагоне, а им, оказывается, будто всё равно.

Мы вошли в тёмное помещение, ощупывая препятствия на пути.

— Им не всё равно. Просто они понимают, что никому бы не пришло в голову подобное.

— Кроме меня.

— Кроме тебя.

Уличный свет едва проникал сюда; в нос ударил затхлый запах сырости и гнили.

— У меня есть зажигалка, может, с ней будет виднее? — предложил Рэй.

— Отлично, давай.

Крохотный язычок пламени выскользнул из железа, скромно освещая небольшое пространство вокруг себя. Но его было достаточно, чтобы увидеть несколько высоких шкафов, хаотично забитых бумагами.

— М-да, кажется, с момента переезда они так и не прибирались. Но, может, это нам на руку. Давай ты будешь светить, а я буду искать?

Рэй согласно кивнул, и я подошла к первому шкафу. На толстых изорванных корешках красовались надписи, выведенные убористым почерком: «Поставки продуктов 1990», «Отчёты 1986», «Ремонт 1981», «Табели 1971», «Персонал 1984» и другие. Конечно, мне хотелось изучить всё, но времени было совсем мало, поэтому я сосредоточилась на поиске конкретной информации.

— Ты заметила, что тут нет документации новее девяностых?

— Да. Вероятно, остальное в другом, более охраняемом месте, там могут быть личные дела нынешних пациентов.

Когда мы осмотрели всё и дошли до последнего, самого заваленного шкафа, я начала задыхаться от пыли и влажности. Уже не желая создавать видимость нетронутости, я швыряла папки в разные стороны, пока наконец не нашла: «Личные дела пациентов 1945–1955».

— Смотри, кажется, это то, что нам нужно.

Он поднёс зажигалку ближе, и мы склонились над кипой пожелтевших от времени бумаг. Чернила были размыты, отсутствовали целые куски листов, но кое-что всё же удалось прочитать.

Кристиан Белтон

…зрительные галлюцинации, эпилепсия… сексуальное насилие с последующим убийством троих приёмных детей…

Рональд Рид

…тяжёлая депрессия… склонность к опасному поведению… попытка устроить взрыв в собственном доме, подвергнув опасности всю семью...

Джей Рассел

…садизм, сексуальные перверсии… помощь нацистам… бордель… убийства проституток с нанесением посмертных увечий…

Мартин Олсен

…аффективный психоз… клептомания… пять убийств с целью личной выгоды…

Леон Ривелли

…делирий… истерический психоз… тяжёлые кризисные состояния… опиоидная зависимость… шесть убийств с целью каннибализма…

С каждым прочитанным обрывком кровь в теле всё больше густела, застывая в ледяном ужасе. В горле забился сигнал тревоги, когда в самом низу осталось последнее дело.

Элен Лонгард

…параноидная шизофрения… нервная анорексия… убийство двух детей и мужа ядом по приказу голосов в голове… поджог дома… отказ от еды по приказу голосов в голове… истощение, повлекшее смерть…

Я бросила папки в коробку, где они находились, и, задыхаясь, выбежала наружу.

Рэй последовал за мной и взволнованно спросил:

— Ты в порядке?

— Нет. Конечно, нет. Что тут происходит, чёрт возьми?

— Успокойся, прошу тебя.

Захлопнув дверь до щелчка, я пошла, обхватив себя руками. Всё тело бил озноб.

Рэй остановил меня, взяв за руку.

— Я удивлён не меньше тебя. Но, с другой стороны, что мы ожидали здесь увидеть? Это же психиатрическая больница.

Обессилено вздохнув, я ответила:

— Да, ты прав. И, спасибо, что помог.

— Тебе нужно прийти в себя, потом вернёмся. Присядешь?

— Пожалуй, да.

Покинув архив, мы расположились на скамейке. Рэй смотрел куда-то вдаль, будто избегая моего взгляда, а я смотрела на него.

— Нет, что-то здесь не сходится. Ты совершенно не похож на сумасшедшего, да и я тоже. Может, это что-то вроде эксперимента Розенхана¹⁹, и нас, здоровых, запустили к психам, чтобы мы сошли с ума?

— Если бы, — бесстрастно ответил он, не удостоив меня взглядом.

Я уронила голову на руки и оперлась локтями на колени.

— Чем больше я пытаюсь распутать эту паутину, тем больше в ней вязну. Интересно, кто же плетёт эти сети? Может, ты?

Наконец Рэй повернул голову в мою сторону, ухмыльнулся и ответил:

— Как тебе угодно. Если ты устала, можешь отказаться от нашей игры.

— Ну уж нет. Не дождёшься.

— Это радует.

Тусклый сумрак создавал интимную и даже романтическую обстановку. Мне до безумия хотелось задать Рэю миллион вопросов о нём самом и наконец развеять этот ореол загадочности, но я не могла нарушать установленные им правила.

— Будешь шоколадку?

Он удивлённо вскинул бровь:

— Откуда у тебя? Вам же по одной выдают.

— А у меня целых шесть. Выиграла в карты.

— Ну, тогда делись выигрышем, — ответил он, посмеиваясь.

Когда я протянула ему плитку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, а взгляды замерли друг на друге. Он смотрел на меня с неприкрытым интересом, даже вызывающе. Я, непривыкшая к таким зрительным контактам, смутилась и отвернулась.

— Спасибо, — ответил Рэй, разворачивая жёлтую обёртку. — Вижу, сегодня ты на меня насмотреться не можешь. А ведь прежде не замечала. Может, только раз.

Я беспомощно сжала пальцы, продолжая прятать от него взгляд.

— Так забавно наблюдать, как ты смущаешься, словно школьница. Ну, вижу, хочешь что-то спросить. Не могу устоять, спрашивай, так и быть.

Собравшись с мыслями, я произнесла:

— Скажи, мы ведь были знакомы до того, как я потеряла память?

Он, не задумываясь, ответил:

— Ты со мной — нет. Я с тобой — да.

Я вскипела от гнева и выпалила:

— Ты издеваешься? Это как вообще?

— Не злись, всему своё время.

Спохватившись, я повернула голову в сторону главного корпуса. Там, в узком окне, жёлтым светом мигал сигнал SOS.

— Чёрт, пересменка началась, пора бежать.

И мы быстрым шагом поспешили назад, пока внезапно, прямо под старым дубом, не обозначился силуэт Копилки, сидящего на земле.

— Стой, — прошептала я, останавливая Рэя, — здесь что-то не то. Вижу Копилку. Я подойду к нему, а ты оставайся здесь.

— Нет, мы должны идти, иначе твою пропажу заметят и начнут искать! — шепнул он, толкая меня вперёд.

Но я не послушалась его и вырвалась к Питу, а Рэю ничего не оставалось, кроме как скрыться в тени кустарников и наблюдать. Осторожно присев рядом и прислонившись спиной к могучим корням, я тихо произнесла:

— Пит, что ты тут делаешь?

Он не отреагировал, устремляясь в пустоту. Его глаза были мутными и пустыми, как у трупа.

— Пит, — повторила я, тронув его за плечо. — Пит, ты меня слышишь?

От прикосновения он вздрогнул, словно от ожога, и испуганно посмотрел на меня:

— Ева? А ты здесь откуда?

— Возвращаюсь с миссии.

— А, точно, — рассеянно ответил он. — Да, тебе пора обратно. Йохан, кажется, подал сигнал.

— Идём, тебе тоже нельзя здесь оставаться.

— Я догоню, — ответил он, махнув.

— Нет, я никуда без тебя не уйду. Почему ты здесь? Почему ты один? Что-то точно случилось, я чувствую.

Пит плотно сжал губы и прикрыл веки, будто желая заснуть.

Внезапно я нащупала в пальто стеклянный сосуд, и мне в голову пришла интересная мысль:

— Может, выпьем? У меня есть водка.

Пит одарил меня недоверчивым, но заинтригованным взглядом.

— А ты пьёшь?

— Вот сейчас и узнаем.

Я вынула из кармана небольшую бутылочку и открыла крышку. В нос ударил резкий запах спирта.

— Дамы вперёд.

— Как скажешь.

Я отпила небольшой глоток, и тут же выплюнула его на землю, прокашливаясь. Рот разъедало, будто кислотой, в висках застучало.

— Ну и мерзость, как это вообще можно пить?

— Сейчас покажу.

Пит выхватил бутылочку и одним глотком осушил сразу половину.

— Ну ты даёшь!

— А закусон есть? — ответил он, занюхивая рукав. — Пойло, что надо, почаще играй в шахматы с Андреем.

Я предложила Копилке шоколадку, он взял её и откусил большой кусок.

— Можно я ещё раз попробую?

— Ради бога. Твоя же водка.

Я сделала ещё один глоток, на этот раз не выплюнув его. Горло обожгло, словно пламенем, но по телу разлилось неожиданно приятное тепло.

— Дай-ка ещё. — И я выпила снова, после чего мышцы расслабились и превратились в мягкие перьевые подушки.

Пит отхлебнул следом и потянулся, опираясь спиной на ствол дуба. И хоть вид у него был расслабленный, чувствовался зов глубокой тревоги, запертой в его сильном, почти каменном теле.

— Пит, я понимаю, как много вещей могут угнетать человека изнутри, понимаю, как это тяжело. Не нужно нести это бремя в одиночку, ведь у тебя есть друзья, с которыми ты можешь поделиться. Это и я, и Йохан. Мы поймём тебя и не осудим. И хоть я женщина, обещаю, что вопреки стереотипам, я унесу все твои тайны с собой в могилу.

Он внимательно слушал, разглядывая моё лицо, и, отпив ещё глоток, ответил:

— Ты вспомнила сама что-нибудь?

— Да, прошлой ночью. Ничего конкретного, просто тени пережитой боли. Кажется, это была несчастная любовь.

Он долго молчал и продолжал пить, быстро осушая бутылку. А затем вдруг заговорил, медленно и бессвязно.

— Я как будто бы тоже, но… не знаю. Мне уже несколько ночей подряд снится один и тот же сон. Страшный, страшно реальный, будто я правда там, будто я там настоящий и всё вокруг настоящее. Редко мне снятся сны, и обычно я их забываю, но этот забыть не могу.

— Так что тебе снится?

Он задышал так быстро и глубоко, что ноздри стали раздуваться, как у слона. Я снова коснулась его плеча и, чувствуя, что и мой язык тоже начал заплетаться, произнесла:

— Прошу, расскажи.

И он, помолчав с минуту, видимо, взвешивая все за и против, заговорил:

— Мне снится, что я ещё молодой. Лет на пятнадцать моложе, чем сейчас. Иду с работы, грязный, в растянутой майке, уставший. А у дома стоит амбар. Из него крики, стоны. Захожу, а там мужики, человек пять… они… они насилуют женщину. Я рвусь к ним, кричу «мама, мама», выдираю топор из бревна, налетаю на одного сзади и раскалываю ему башку, как трухлявый пень. Кровища в разные стороны. Навалились, еле отбился, всех раскидал и не заметил, как один из них подобрал тот же топор и меня по черепу огрел, но тупой стороной, не сильно. И я отключился.

По телу пробежала ледяная волна мурашек. Я придвинулась к Питу и обняла его. Он напрягся всеми мускулами, но не стал сопротивляться.

— Да, это плохой сон. Но даже если это не сон, то ты поступил правильно.

Он посмотрел на меня стеклянными глазами, до краёв переполненными скорбью.

— Спасибо.

Мы распили остатки водки, и я окончательно опьянела. Щёки горели, в глазах слегка двоилось, а руки и ноги перестали меня слушаться. Пит пьянел медленнее, но постепенно становился всё более развязанным и шумным, пока, наконец, не запел:

— Я шёл по перевалу

На гору Килмагени

И встретил там бродягу,

Карманы полны денег.

Назвался он Фаррелом,

А я придумал имя,

Достал из ножен шпагу,

Всё отобрал и сгинул.

Оглушённая раскатистым басом, я уловила знакомый мотив и продолжила:

— Теперь в моём кармане

Звенели, пели пенни.

Помчался, что есть духу

К своей любимой Дженни

Она меня ласкала,

Клялась быть верной мне,

Но чёрт придумал женщин,

И им гореть в огне.

Обнявшись, припев мы прокричали вместе:

— Маша-рин, дама-ду-дама-да,

По полной наливай,

По полной наливай,

Лей виски через край.

Веселье оборвал взбесившийся Рэй, выскочивший из-за кустов.

— Вы совсем сдурели? Живо поднимайтесь и идите обратно, сейчас сюда все санитары сбегутся!

Мы лишь рассмеялись и продолжили горланить:

— Маша-рин, дама-ду-дама-да,

По полной наливай,

По полной наливай,

Лей виски через край²⁰.

Рэй наклонился к земле, подхватил меня на руки и зажал мне рот, злобно прошипев:

— Чёрт бы тебя побрал! Откуда ты знаешь ирландские народные песни?

Я лишь слабо ударила его кулаком в грудь, пробормотав что-то протестующее и невнятное.

Копилка попытался встать, но тут же упал, споткнувшись о корень дерева. Рэй обречённо вздохнул.

— За тобой я вернусь позже, никуда не уходи, — обратился он к Питу. — Хотя, ты и так никуда не уйдёшь. А даме срочно нужно в постель.

И он пошёл в сторону главного корпуса, всё ещё держа меня на руках. Я пыталась высвободиться, но тело не откликалось на невнятные указания пьяного мозга, и я смирилась со своим положением, обхватив шею Рэя обеими руками.

— Могу тебя поздравить. Ты напилась первый раз в жизни.

— А?..

— Первый раз попробовала алкоголь, говорю. Поэтому тебя и унесло с двух глотков.

Но его слова расплывались в неразличимый гул, отдающийся звоном в ушах.

— Пересменка еще могла не закончиться, надеюсь, проскочим незамеченными.

— А?...

— Лучше молчи. А то вырвет ещё.

Оказавшись возле главного корпуса, Рэй отворил дверь, о существовании которой я раньше не подозревала, так как она была спрятана в густых зарослях плюща. Поднявшись по тёмной лестнице, мы вышли недалеко от дверей моей палаты. Вокруг не было ни души.

Сняв пальто, Рэй осторожно положил меня на кровать. Когда он навис надо мной, укрывая одеялом, сознание слегка прояснилось, и я рассмотрела его красивое лицо, сильные руки, непослушные пряди чёрных волос, длинную шею, оплетённую синими венами и задумчивый, серьёзный взгляд, хотя ситуация была крайне комичная.

— У тебя такой необычный цвет глаз, — пробормотала я.

— Хочешь рассмотреть поближе?

Он наклонился, и я почувствовала его тёплое дыхание на щеке. Протянув руку, я кончиком пальца дотронулась до его скулы и приподняла голову так, что наши губы почти соприкоснулись, но он внезапно убрал мою руку и отстранился.

— Нет, я не могу. Сейчас ты не отдаёшь себе отчёт.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну.

***

Я проснулась с жуткой головной болью и первым делом побежала к унитазу, чтобы очистить желудок.

Ноги дрожали, тело было будто не моё — слабое, вялое и непослушное. Сев на кровать, я попыталась восстановить в голове события минувшей ночи, и от осознания того, что успела натворить, моментально протрезвела. Я вскочила и побежала в коридор, но столкнулась с Дейзи.

— Мисс Престон, что с вами? — Она посмотрела на моё ужасно мятое платье. — Вы спали в одежде?

— Эм, да… я замёрзла.

Дейзи окинула меня недоверчивым взглядом.

— И вас, кажется, тошнило, судя по звукам, которые я слышала.

— Есть такое. Отравилась, кажется.

— Никуда не уходите, я принесу таблетку.

Я не стала нарушать приказ. Кстати, не зря, потому что таблетка Дейзи мне помогла, и на завтрак я явилась значительно посвежевшей. Йохан и Копилка были уже на месте. У первого под глазами лежали глубокие тени. Как только я села за стол, он набросился на меня с расспросами, конечно же, шёпотом.

— Где вы всю ночь пропадали? Я чуть с ума не сошёл!

— Устроили тест-драйв русской водки. Для меня не очень удачный. А ты как, Пит?

— В норме, самое то. Не помню только, как в кровати оказался. Да и что было ночью, в общем-то, тоже не помню.

— Я не дождался вас и вырубился, а потом резко проснулся от твоего храпа, — добавил Йохан.

— Мы дошли вместе, как раз была пересменка. Кажется, нас не заметили.

— Надеюсь. Кстати, удалось узнать что-нибудь в архиве?

Ещё тогда я точно решила, какой частью информации поделюсь с ребятами.

— Там ужасный бардак, все бумаги старые, разорванные, выцветшие. Но я узнала кое-что про Элен Лонгард: у неё была шизофрения, голоса в голове приказали ей убить её семью, она отравила мужа и двоих детей, а затем подожгла дом, в котором они жили. Позже голоса приказали ей ничего не есть, и она умерла от истощения.

Йохан дёрнул плечами.

— Кошмар. В целом история больницы не прояснилась?

— Пока нет. Но я продолжу копать.

После завтрака Пит и Йохан ушли на свои процедуры, а я направилась в палату. Вдруг в пустом коридоре вырос двухметровый мужской силуэт, который я ранее видела только издалека. Он преградил мне путь, прислонив к стене мускулистую руку.

— Ну, привет, новенькая, — прохрипел он, подмигнув левым глазом.

— Доброе утро, — ответила я, пытаясь сохранить бесстрастность в голосе. — Ты что-то хотел?

Улыбнувшись почти беззубым ртом, он быстро пригладил рыжую шевелюру. Его глаза, маленькие, узкие и злые, медленно осмотрели меня с ног до головы.

— Да, хотел. Женского тепла.

— Здесь я тебе не помощница.

— Неужели не хочется?

— С тобой — нет.

— Почему?

Я решительно взглянула ему в глаза и, улыбнувшись, произнесла:

— Думаю, в юности ты был очень хорош собой, но те времена остались далеко позади — метадон и старина Джек Дэниелс сделали своё дело. К тому же, судя по твоей речи, ты едва окончил среднюю школу, и это я ещё не видела, как ты пишешь. А меня, знаешь ли, не возбуждают мужчины без высшего образования.

Я немного отступила назад и обернулась. Коридор был пуст.

Когда не надо, санитары стоят на каждом углу, но сейчас, даже если я вскрикну, то рискую, что меня не услышат.

Заметив мой испуг, мужчина подкрался ещё ближе и, прижав к стене, навис, словно каменная глыба.

— Меня Билли зовут. Слышала обо мне?

— Конечно. Ты тут кто-то вроде местной знаменитости.

— Значит, тебя трахнет знаменитость.

Он попытался схватить меня за шею, но я успела среагировать и со всей силы ударила его коленом в пах. Билли согнулся пополам.

— Сука! Сука! Сука!

Я побежала прочь, но он настиг меня, заломил руки и прохрипел над ухом:

— Я таких сук, как ты, вспарывал от глотки до пупка, а перед этим ногти вырывал и соски выкручивал, чтоб они визжали и молили о пощаде. Но с тобой буду понежнее, всё-таки ты тут одна баба, надо беречь. Пригодишься ещё.

Страх, словно яд, разлился по венам, и сознание начало мутнеть. Билли схватил меня за шею, ударил головой об стену, в глазах вспыхнули искры, а затем наступила темнота.

***

Очнулась я в белой комнате. Голова болела так, будто в неё вбили гвозди. Вокруг суетились медсёстры.

— Где я?

Услышав мой слабый голос, одна из девушек повернулась ко мне и произнесла:

— В перевязочной. У вас небольшое сотрясение и ушиб. Мы наложили повязки и, если вы в состоянии идти, можем проводить вас в палату. Приносим свои глубочайшие извинения за произошедшее.

Я содрогнулась.

— А где этот?

— Не волнуйтесь, мисс, больше он вас не побеспокоит.

— Можно мне обезболивающее? Голова трещит.

— Конечно.

Выпив таблетку, я с трудом поднялась и направилась к себе.

Оказавшись в палате, я взглянула в зеркало. На виске была небольшая повязка, а на щеке алела припухлость, на месте которой в скором времени появится синяк.

Не успела я прилечь, как появилась Дейзи с подносом.

— Я принесла обед. Вам нужно больше отдыхать.

— Спасибо.

Дейзи поставила поднос на стол, но уходить не спешила. Она села на край кровати.

— Мне очень жаль, мисс Престон. Я стараюсь быть одинаково вежливой со всеми пациентами, но мистера Брауна не выношу.

— Где он сейчас?

— Пока в изоляторе. Потом его переведут в отдельную палату и оставят под круглосуточным наблюдением.

— Давно пора.

— Возможно, прозвучит жестоко, но вы ещё легко отделались.

— Знаю. Кстати, как меня нашли? В коридоре никого не было.

— Я поднималась в библиотеку и услышала крик мистера Брауна. Он уже вас ударил, и вы лежали без сознания. Позвала санитаров, и его увели.

— Ты тоже молодец, не испугалась.

Дейзи раскраснелась.

— Что вы, мисс Престон, это моя работа. Отдыхайте, я пойду.

Когда Дейзи ушла, вся усталость, накопившаяся за последние сутки, придавила меня, словно снежный ком, и я уснула до самого вечера.

Когда я очнулась ото сна, по телу разлилась бодрость, разум наконец прояснился, и я нацелилась проанализировать всю информацию, полученную за последние дни. Покинув палату, я направилась в уже полюбившееся и почти уединённое место.

Плачущий ангел скрывал свои глаза от багровых лучей заходящего солнца. Я села на землю, прислонившись к постаменту. Под шелест увядающей листвы я полностью погрузилась в мысли, на время исчезнув из реальности. Но ненадолго, ведь догадка, простая, как дважды два, и жуткая, как скрипящая в темноте дверь, настигла меня и вырвала из выдуманного безопасного мира. Я съёжилась и услышала звук знакомых шагов.

— Голова не болит? — насмешливо спросил Рэй, но тут же изменил тон, когда рассмотрел меня поближе. — Что с твоим лицом?

— Отбивала свою половую неприкосновенность от Билли Брауна.

— Какой ужас, — испуганно отозвался он. — Что именно случилось?

Я пересказала ему инцидент в коридоре.

— Ты молодец, что смогла его дезориентировать. Не каждый человек не растерялся бы на твоём месте.

— На самом деле, я растерялась, стоило сразу двинуть ему по яйцам и бежать. Какой-то странный у меня инстинкт самосохранения.

Рэй сел рядом.

— И вот что ещё, — смущённо продолжила я, — я бы хотела извиниться за вчерашнее. Я вела себя неподобающе, тем самым подвергнув всех опасности. Прости. И спасибо, без тебя мы бы не справились.

Он тепло улыбнулся.

— Ничего. Главное, что всё обошлось. Но лучше не пей больше.

— Для опьянения, пожалуй, мне будет достаточно просто понюхать крышку от бутылки.

Мы улыбнулись друг другу и замолчали. Как бы я ни старалась перевести разговор в другое русло, гнетущие мысли не давали мне покоя, и я решилась сказать:

— У меня есть догадка. Вчера, просматривая архивы, я заметила, что все пациенты с тысяча девятьсот сорок пятого по тысяча девятьсот пятьдесят пятый имели в своих досье нечто общее.

— Что же? — любопытно спросил он.

— За ними числились убийства.

— И?

— Также я выяснила, что среди нынешних пациентов трое из одиннадцати тоже убивали. Андрей, Билли Браун и… Пит. Все остальные, кроме Йохана и месье Ришелье, тоже, пожалуй, достаточно агрессивны, чтобы чинить насилие.

— К чему ты клонишь?

— Это не просто психиатрическая больница. Это психиатрическая больница для убийц. Я ведь права?

Рэй довольно улыбнулся.

— И я тоже убийца, — добавила я.

Он поднялся с земли, протянул мне руку и произнёс:

— Что ж, поздравляю с первой победой. Ты готова идти дальше?

Я молча кивнула, протянув руку в ответ.

Глава 8. Liebestraum

— Как-то ты слишком спокойно отреагировала на свою находку, — иронично произнёс Рэй, выгнув бровь.

— Может, ты пытаешься сбить меня с толку.

— Почему ты так решила?

— Я могу поверить в то, что Билли Браун, Андрей и даже Пит кого-то убили. Но чтобы Йохан… он и мухи не обидит.

Рэй усмехнулся.

— А ты бы могла кого-то убить?

— Скорее нет, чем да, — задумчиво ответила я.

— Даже в рамках самообороны?

— Ты меня видел? Я же тощая и хилая. Реакция и ловкость, правда, неплохие, но их недостаточно. Если даже это была бы самооборона, у меня не было бы шанса.

Мы молча двинулись в сторону главного корпуса. Ещё одно осознание заставило меня остановиться и испытующе взглянуть на Рэя.

— Так, получается, и ты убийца?

— Сама как думаешь? — расслабленно ответил он.

— Не знаю. Не похож.

— Даже не знаю, радоваться или грустить.

Теория казалась совершенно абсурдной. Я не знала, могу ли верить Рэю. Погружённая в спутанные размышления, я не заметила, как споткнулась о камень и завалилась назад. Всё произошло слишком быстро, как в ночном кошмаре: холодная рука схватила меня за ногу и утащила в яму. Я упала прямо на Майкла. Сквозь могильный мрак выступила искажённая в безумном припадке гримаса, и раздался раскатистый, леденящий кровь смех. Он начал меня душить, смеясь ещё громче. Тонкая линия его синих губ изогнулась в блаженной плотоядной усмешке, из уголков рта потекла слюна. Когда дышать стало совсем нечем и глаза начала застилать пелена, я почувствовала, как знакомые сильные руки вытянули меня на свет.

Рэй положил меня на землю, и я, откашливаясь, пыталась прийти в себя. Сквозь пелену я увидела, как он следом вытащил Майкла и наотмашь ударил его по лицу, опрокидывая назад в могилу.

— Совсем страх потерял, ублюдок? Ещё раз высунешься из своей ямы, я тебя присыплю так, что не найдут. Ты меня понял?

Майкл заскулил, как побитая собака.

Шатаясь, я встала и отряхнулась. Рэй повернулся ко мне, подхватив под локоть.

— Ты в порядке? Можешь идти?

— Да, спасибо. Всё нормально.

Проводив меня до ворот, Рэй высвободил свою руку и произнёс:

— Постарайся не попадать в новые неприятности, пока меня нет рядом.

— Постараюсь, но не обещаю.

Он ушёл. А меня, прямо около входа в корпус, поймала встревоженная Дейзи.

— Ох, мисс, мы вас обыскались. Вы нужны доктору.

— Ладно. Но я немного не в форме.

— Не волнуйтесь, это ненадолго. Я вас провожу.

Я послушно последовала за ней. Оказавшись в коридоре перед кабинетом, я услышала голос доктора, который будто из последних сил сдерживал раздражение:

— Вы же знаете, что я не могу его отпустить. Нет, ни в коем случае. Прошу, проявите терпение, я обязательно дам вам знать, если что-то изменится. А сейчас прошу меня извинить, но я должен продолжать работать. Всего доброго.

Дейзи слегка прокашлялась, обозначая наше присутствие.

Доктор Монтгомери устало вытер лоб, покрытый каплями пота, и непринуждённо произнёс:

— Добрый день, мисс Престон. Дейзи, вы можете идти.

Медсестра покинула кабинет, захлопнув за собой дверь.

Вид у доктора был изнеможённый и даже подавленный.

— Мне сообщили об инциденте с мистером Брауном. Приношу вам извинения от лица всей клиники, а также от себя лично. Мы приняли меры и надеемся, что подобное больше не повторится.

— Извинения в карман не положишь.

— А что бы вы хотели?

— Ну, даже не знаю. Хотя… Пожалуй, новую одежду. Красивую и удобную, а не эти заношенные тряпки. Я ведь всё-таки женщина, доктор. Причём единственная.

— Что ж, хорошо. Чего хочет женщина, того хочет бог.

Он поднялся со стула и подошёл ко мне.

— Позволите осмотреть повреждения?

Я ответила кивком.

Доктор осторожно поднял мой подбородок и повернул лицо к свету, разглядывая гематому. Внезапно его взгляд упал на шею, где были свежие отметины:

— Это тоже от мистера Брауна?

— Нет, от мистера Майкла.

— Ох, как же так? — испуганно произнёс он.

— А вы на что рассчитывали, поместив меня в окружение психов и спермотоксикозников?

— Сожалею, мисс, но…

— Ладно, ничего уже не поделаешь. Хотя бы Билли изолировали, и на том спасибо.

— Дейзи принесёт вам мазь, наносите её тонким слоем утром и вечером, чтобы кожа быстрее зажила. Хорошо?

— Хорошо.

Доктор отошёл к окну и устремил мечтательный взгляд в увядающий сад. После непродолжительной паузы он вновь заговорил:

— Вы всегда были умны не по годам, мисс Престон. Ваш ай-кью составляет сто восемьдесят баллов. Что бы вы ни думали, для меня большая радость работать с таким необычным пациентом, и я действительно стараюсь создать для вас комфортные условия. Однако вы очень ранимы и недоверчивы, что существенно усложняет процесс лечения. Я надеюсь, что в дальнейшем вы сумеете мне открыться.

— Какое доверие вы ожидаете увидеть, если везли меня сюда в жутком железном фургоне, а потом заперли в подвале?

По лицу доктора скользнуло удивление.

— Что касается подвала и определённых мер по вашему содержанию, то это было необходимо, чтобы на время избавить вас от всех возможных внешних раздражителей. Операция прошла не совсем удачно, ваша мама надеялась, что всё наладится само и долго не обращалась к специалистам… как итог, вы попали в клинику в крайне тяжёлом состоянии, были очень агрессивны, совсем не осознавали окружающую реальность, а также саму себя. Мы подобрали подходящее лечение, и когда вы стали стабильны, было принято решение перевести вас в стационар. — Доктор нахмурился и сложил руки за спиной. — Но о каком фургоне вы говорите? Вас доставили сюда на санитарном самолёте.

— Но…

Я задрожала всем телом и замолчала на полуслове.

Доктор снова сел напротив меня и надел очки.

— Расскажите мне подробнее. Что это был за фургон? Что в нём происходило? Где вы ехали?

— Я была совсем одна и лежала на полу. Внутри пустота, только металлические стены и узкое окно. В нём я увидела поля. Мы ехали целый день, затем фургон остановился, открылась дверь. Я попыталась сбежать, но меня остановили двое мужчин. Мне что-то вкололи, и я отключилась. Очнулась уже в подвале.

Доктор прокашлялся и заговорил мягким, успокаивающим голосом:

— Повторюсь, вас доставили сюда на санитарном самолёте, а затем сразу поместили в так называемый подвал — наш блок для тяжёлых больных, требующих постоянного наблюдения и особого ухода. Я полагаю, что фургон — это иллюзия вашего испуганного сознания, которая возникла из-за перевозбуждения и страха перед незнакомой обстановкой и новыми людьми. Санитары и уколы были в самом деле, как и ваша попытка бегства, только всё это происходило в стенах палаты.

— И почему я должна вам верить?

— Потому что я забочусь о своих пациентах, и никогда бы не допустил, чтобы их везли в таких бесчеловечных условиях. Кроме того, это было бы просто невозможно, учитывая ваше состояние. Вас ни в коем случае нельзя было оставлять без присмотра.

Я нахмурилась и сжала пальцы. Так много вопросов… но задавать их все будет слишком опасно.

— Я не совсем понимаю ваших методов. Подвал, смирительная рубашка, уколы и таблетки… Как всё это может мне помочь?

— Мы уже помогаем вам, мисс Престон. Вы стали намного лучше себя чувствовать, приступы прекратились, как и галлюцинации, судя по всему. Если верить вашим словам, последняя случилась около пяти недель назад, когда вам казалось, что вы находитесь в фургоне.

— Может быть, только…

— Я понимаю, вам хочется скорее выписаться и вернуться к семье, но учитывая анамнез, лечение точно не будет быстрым. Я готов сделать всё возможное, чтобы оно проходило в спокойной и комфортной обстановке. Поэтому, если возникают трудности или неприятные ситуации, прошу обращаться ко мне лично. Договорились?

Доктор улыбнулся. Я была слишком измотана, чтобы продолжать диалог, поэтому ответила:

— Договорились.

— Отлично. Сегодня я планировал провести сеанс психотерапии, но учитывая ваше состояние, решил перенести его на завтра. Как вы на это смотрите?

— Положительно.

— Ну, тогда до завтра, мисс Престон. Дейзи приведёт вас после обеда. Ещё вам предстоит несколько процедур, но это обсудим позже.

— Я могу идти?

— Да. До встречи, мисс Престон.

— До свидания.

Дейзи ждала в коридоре. На обратном пути я впервые поймала себя на мысли, что именно в этот корпус больных всегда водят в сопровождении. Почему? Неужели в нём есть нечто не для посторонних глаз?

В парке на заднем дворе гуляли Йохан и Копилка. Увидев меня, они тут же подошли и засыпали вопросами, отпугнув смущённую Дейзи.

— Как ты? Мы слышали про Билли, сильно он тебя ударил? — тараторил Йохан, вглядываясь мне в лицо.

— Ну и сволочь он! — злобно бросил Пит.

— Он ударил меня головой об стену, я потеряла сознание. Но беспокоиться не о чем — лёгкое сотрясение и гематома.

Я опустила пальцы на шею, указывая на синие отметины пальцев.

— А вот это уже Майкл. В общем, не задалось у меня знакомство ни с одним, ни с другим.

— Бедная, — печально отозвался Йохан.

Всё это время неподалёку стоял Андрей и явно нас подслушивал. Заметив мой пристальный взгляд, он присоединился к нашей компании.

— Не боись, до свадьбы заживёт, — произнёс он, похлопывая меня по плечу.

— Ну уж нет, свадьба похуже сотрясения будет, — ответила я, улыбаясь.

— А ты молодцом держишься. Но если проблемы какие или обижает кто, ты говори.

— Непременно.

Йохан смущённо переминался с ноги на ногу, пока не решился озвучить:

— Ребята, я тут вспомнил одну композицию для фортепиано, хочу вечером сыграть. Вы придёте?

— Конечно, — оживлённо ответила я, и все остальные кивнули.

До вечера мы с Андреем играли в карты, и на этот раз я выиграла у него маленькую баночку красной субстанции.

— Что это? — спросила я, разглядывая трофей.

— Красная икра. Деликатес.

— Боже, откуда всё это у вас?

Он довольно улыбнулся.

— Есть свои лазейки. Если надо чё, обращайся.

— А что вы можете достать, к примеру?

— Ну, в основном жрачку. Карточки с голыми бабами, но тебе это вряд ли интересно. Сиги, выпивку.

— Хм, ладно, буду иметь в виду.

После ужина мы вчетвером собрались в музыкальной комнате. В ней преобладали тёплые тона, резко контрастирующие с обстановкой во всей остальной больнице. Светло-бежевые обои с цветами, мягкие пуфы, муляж камина, настенные бра, излучающие приглушённый свет — всё это создавало атмосферу уюта и умиротворения. На стене висела гитара, а в середине комнаты стояло старое чёрное пианино. Йохан грациозно подошёл к нему, словно настоящий концертмейстер, а мы встали немного поодаль, чтобы его не смущать.

И вот из-под тонких изящных пальцев полилась волшебная мелодия. Пластичная, нежная, чарующая, она прокатилась волной мурашек по коже, смыла все тревоги и принесла чувство глубокого покоя. С каждой минутой меня всё больше поглощал особенный свет, исходящий от умиротворённого лица Йохана, который будто растворился в музыке. Внутри меня всё трепетало, и каждая клеточка тела словно превратилась в маленькую бабочку.

Повернув голову, я заметила знакомый блеск зелёных глаз. Рэй стоял за дверью в полумраке, наблюдая, словно шпион. Поймав мой взгляд, он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и повернула голову к Йохану. Через пару минут я снова посмотрела за дверь, но Рэя там уже не было.

Когда музыка стихла, и Йохан убрал пальцы с клавиш, мы зааплодировали изо всех сил.

— Как вам? — спросил он дрожащим голосом.

— Это было невероятно. Я как будто умерла и родилась заново.

— Согласен, — добавил Копилка. — У тебя талант.

— А ты молодец, парень, — сказал Андрей.

— Ладно вам, — краснея, отозвался Йохан, — в двух местах ошибся.

— Не будь так строг к себе. Ты ведь давно не играл, правда? — спросила я.

Его лицо вдруг потемнело и наполнилось тоской.

— Да, давно. Лет пять уже, наверное. Но, знаете, сегодня, когда я играл, то будто в одно мгновение перенёсся в родной город, домой, к маме. Будто я не здесь, а снова с ней, и она учит меня играть. И от неё пахнет свежей мятой.

— А где сейчас твоя мама?

— Я… я не знаю.

— В любом случае, я верю, что однажды ты встретишься с ней, где бы она ни была. Не дай этому месту погубить тебя и твой талант — играй, играй чаще, даже когда никто не слышит.

— Спасибо, Ева, — растроганно ответил Йохан. — Знаете, именно здесь у меня впервые появились друзья.

— И у меня, — ответила я.

— И у меня, — добавил Копилка.

— Ну что, ребята, может, выпьем по такому случаю? — вклинился Андрей.

— Я за, — отозвался Копилка.

Йохан кивнул.

— А я, пожалуй, воздержусь. Ещё с прошлого раза не отошла.

— Да, тебе нужно отдыхать после всего, что на тебя навалилось за последние дни, — сказал Йохан.

— Тогда пойду к себе. Кстати, что это была за композиция?

— «Liebestraum» Ференца Листа. Переводится как «Грёзы любви».

— Очень красиво. Надеюсь, ты ещё порадуешь нас чем-то подобным.

— Обязательно.

Я зашагала по коридору, но вдруг замерла напротив входа в душевую. Едва не вскрикнув от неожиданной мысли, я забежала внутрь, развернулась к зеркалу и наклонила голову.

К несчастью, вы больны параноидной формой шизофрении и страдаете от эпилепсии. Во время последнего своего припадка вы были в ванной, поскользнулись, упали на кафель, ударились головой и получили серьёзную черепно-мозговую травму. Вас спасли, провели операцию, но последствия от травмы оказались такими серьёзными, что вы потеряли память.

Перебирая волосы дрожащими пальцами, я пыталась нащупать хотя бы один шрам.

Но ничего не нашла.

***

Я лежала в кровати, глядя в потолок.

Спать совершенно не хотелось. Нужно чем-то отвлечься. Я вспомнила про книги, взятые в библиотеке. Заглянув под кровать, я извлекла «Волхва», который уже успел покрыться пылью.

«Джон Фаулз говорил, что в его книге „Волхв“ не больше смысла, чем в пятнах Роршаха, и единственная цель романа — вызвать отклик у читателя. Однако каждый видит в этих пятнах собственные чувства, мысли, идеи, спрятанные в глубинах подсознания», — всплыли в голове слова Ришелье.

Раскрыв тяжёлую книгу, я с первых страниц почувствовала, будто не я читаю Фаулза, а он меня. Передо мной предстала история любви. Больной любви, которая ломает даже самых сильных. Моей любви к нему. У меня был свой Николас Эрфе.

Я вспомнила.

Когда я закончила читать, за окном закровоточил рассвет. В голове роился сонм незнакомых голосов, а по стенам, окружая меня, скользили тени потерянного счастья.

Глава 9. Волхв

Мне едва исполнилось восемнадцать, и вот я уже студентка одного из самых престижных университетов страны, да, к тому же, обучающаяся по гранту. К первокурсникам во все времена относились, мягко говоря, снисходительно, я же заслужила кое-что похуже: тотальное безразличие. Все одногруппники были старше меня как минимум на четыре года, и в их глазах я, пожалуй, была всего лишь ребёнком, к тому же, на редкость высокомерным. Знали бы они, что все эти годы принимали за высокомерие мою хорошо замаскированную неуверенность в себе. Словно моллюск, я спряталась в своей невидимой раковине и жила так, будто меня всё устраивает, избегая контактов с другими студентами, кроме случаев крайней необходимости. Но моё уединение было недолгим, и вскоре судьба сыграла со мной злую шутку: к декану пришла руководительница студенческой газеты, чтобы узнать, кто из первокурсников обладает достаточными навыками, чтобы вести пару колонок. Тот, недолго думая, предложил мою кандидатуру, потому что я окончила частную школу с языковым уклоном и, ко всему прочему, не была занята в других студенческих объединениях. Лима (так звали мою будущую начальницу) радостно всплеснула руками и побежала караулить меня после занятий. К её счастью, тогда при всей своей отчуждённости я не умела говорить «нет», поэтому в этот же день пополнила ряды журналистов.

Новые обязанности были мне не в тягость: я вела несколько новостных колонок, редактировала тексты и предлагала свои идеи, если о них спрашивали. На собраниях я чувствовала жуткую неловкость и почти всегда молчала, чем окончательно закрепила свою репутацию тихони. Всё моё внимание было по-прежнему устремлено на учёбу. Я избегала не только шумных компаний и вечеринок, но и простых посиделок, на которые меня сперва звали другие девушки из газеты. Но Лима в своём бесконечном стремлении меня социализировать никогда не останавливалась, пока, в конечном счёте, не нашла, куда надавить. А именно — на моё обострённое чувство ответственности.

Однажды хмурым октябрьским днём она пригласила меня к себе в кабинет, и по её поникшему лицу я сразу поняла, что возникла какая-то проблема.

— Привет. Что-то случилось? — спросила я, переминаясь с ноги на ногу.

Она, увидев меня в дверном проёме, дружелюбно улыбнулась и махнула, приглашая внутрь.

— Ах, привет, Лилит. Не стой у порога, заходи.

Когда я вошла и села рядом, Лима застучала пальцами по столу и взволнованно заговорила:

— У нас возникла неприятность, и я вынуждена просить тебя о небольшом одолжении. Понимаю, ты и так завалена работой, но… мне больше не к кому обратиться.

— Постараюсь помочь, — тихо произнесла я, опустив взгляд.

Лима встала и принялась ходить по кабинету.

— Ты ведь знаешь Мэри?

— Да. Она фотографирует и, кажется, ведёт колонку про мероприятия?

— Верно. Дело в том, что она умудрилась подхватить грипп прямо перед важным событием, на которое я кое-как выбила пригласительный. Вот, взгляни.

С этими словами она протянула мне золотой флаер, увитый узорами в стиле арт-деко, на котором было написано: