Kitabı oxu: «Просватанная нави»

Вступление.

Добро пожаловать в мой мир.

Здесь зима укрывает снегом деревянные избы и терема, лес хранит чужие голоса, в тени живёт то, чему нет места среди живых, а старые обычаи хранят больше тайн, чем готовы открыть люди. Здесь помнят древних богов, боятся того, что приходит с наступлением темноты, и знают: не всякая беда приходит снаружи. Иногда её корни уходят глубоко в прошлое, к поступкам, о которых давно предпочли забыть.

Но «Просватанная нави» – не только история о древних силах, нечисти и обрядах, смысл которых давно утрачен. Это история о девушке, которая не готова смириться с чужой волей, о доме, который не всегда становится родным с первого дня, и о людях, которым предстоит научиться доверять друг другу, даже когда весь мир словно оборачивается против них.

Здесь будут страх и потери, тайны и выбор, который невозможно сделать без боли. Будут зимний холод и тепло очага, горькие слова и негромкая забота. И, конечно, будет любовь. Не та, что избавляет от всех испытаний, а та, ради которой хочется пройти через них и однажды увидеть новый рассвет рядом с тем, кто стал дорог.

Впереди у Айки дорога, которой она не выбирала. Но, быть может, именно там, куда она так не хотела попасть, ей предстоит найти нечто большее, чем она когда-либо смела желать.

Переворачивайте страницу.

Мир славянского фентези уже ждёт вас.

Предупреждение о содержании.

В книге присутствуют темы принудительного брака, семейной жестокости, бедности и голода, жертвоприношений, смерти персонажей, тяжёлых ранений и сверхъестественного ужаса.

Глава 1. Девичник у Сияны

В светлице у Сияны было удивительно уютно и тепло – печь, натопленная с самого полудня, дышала мягким жаром. Солнце медленно катилось к верхушкам дальнего леса, заливая бревенчатые стены тёплым светом, а в комнате вовсю пахло пирогом с брусникой и сушёной мятой. Сияна тихо напевала что-то ладное, хлопоча у стола и раскладывая угощения к вечеру.

Айка с удовольствием шагнула в это тепло. На широкой лавке её уже ждал праздничный наряд. Рядом аккуратно лежал гладкий костяной гребень, яркие шёлковые ленты и мотки цветных ниток.

Айка скинула привычную рубаху из серого холста, в которой обычно работала по дому, и потянулась к обнове. Праздничная рубаха была совсем другой – сшитая из мягкого льна, она ласково скользнула по плечам. По подолу и широким рукавам тянулась искусная вышивка: яркие красные нити переплетались в узоры, сулившие радость и удачу.

Айка аккуратно расправила узорчатый воротник, пригладила мягкую ткань и с улыбкой затянула на талии широкий пояс. Яркий узел лег точно по фигуре, подчеркивая её девичью стать. Девица уродилась ладной, крепкой. Праздничная рубаха, сшитая точно по ней, красиво облегала её покатые бёдра, не стесняя движений, а лишь добавляя образу очарования.

Айка повернулась к зеркалу, и её взгляд упал на лавку, где среди бус и ниток лежал её алый косник – лоскут ткани, который она с самого детства привыкла вплетать в свою косу. Эта вещица всегда казалась ей чем-то привычным и простым, частью каждого дня. Но сегодня всё было иначе. Айка ладонью коснулась своих волос, которые пока еще были сплетены в толстую косу.

Она посмотрела на яркую ткань и поняла: скоро девичьи забавы останутся позади. От этой мысли сердце билось чуть быстрее. Девица потянулась к лавке и взяла из кучи рукоделия блёклую холщовую ленточку, которой обычно перехватывала волосы во время работы.

Сияна, заметив это, даже не обернулась целиком. Лишь мягко фыркнула и уверенным движением перехватила руку подруги, беззлобно шлёпнула её по пальцам и отобрала серую ленту. Вместо неё Сияна вложила в ладонь Айки шёлковую ленту алого цвета, а затем сама поправила сползший край праздничного узора на её плече.

Айка отложила ленту и перевела взгляд на ворох украшений, лежавших у зеркала. Среди тяжелых височных колец сиротливо поблескивал её перстенёк – скромный, тонкий, с чуть стертым от времени узором.

Она бережно взяла его, на мгновение зажав между подушечками пальцев, и металл тут же отозвался знакомой прохладой. Айка не помнила материнского голоса или напутствий, время безжалостно стёрло их из памяти. Зато она до сих пор помнила другое: тепло мягкой, чуть шершавой ладони, которая гладила её по голове. И это самое колечко, казавшееся маленькой Айке огромным и сказочным. Помнила, как ободок скользил по маминым пальцам, когда та пряла пряжу у окна.

Айка вздохнула и решительно надела перстень на палец. Он пришелся точно впору. На душе стало спокойно, словно материнская рука благословила её на этот вечер и коснулась плеча.

От печи по стенам ходили мягкие отблески огня, то разгораясь ярче, то почти исчезая. На подоконнике стояли глиняные горшки с засушенными травами, а над лавками висели вышитые полотенца. С улицы доносились весёлый лай собак и разговоры сельчан. Обычный вечер в родной деревне.

Из-за окна долетел приглушенный девичий смех и звонкий, обрывистый оклик.

Дверь светлицы тихо скрипнула, впуская внутрь облачко морозного пара и аромат свежеиспечённого пирога с брусникой – пришедшая гостья шмыгнула к столу и оставила там исходящее жаром полотенце.

На столе, рядом с ворохом ниток, бесшумно выросла глиняная крынка с медом, от которого по комнате пополз сладкий дух.

В сенях снова послышалась возня, стук обметаемых от снега сапог и многоголосый гул.

Горница незаметно наполнялась лёгким шорохом юбок, тихим гулом голосов и теплом, от чего маленькая изба с каждым мгновением становилась все теснее и живее.

На девичник к Айке собрались все подружки. Девицы, наряженные в свои лучшие праздничные рубахи с алыми узорами, полукругом теснились на лавках, наперебой перешёптываясь и смеясь. Кто-то устроился ближе к печи, подставляя замёрзшие пальцы теплу, кто-то уже потянулся к блюду с пирогом.

Сияна бережно, прядь за прядью, распустила косу подруги и густая волна русых волос хлынула по плечам Айки, окутав её до самой поясницы. Айка подалась вперед и заглянула в стоящее на столе широкое блюдо. Начищенный до блеска металл поймал теплое пламя свечи, отразив её лицо чуть размыто, но мягко: округлые плечи, яркий румянец и это непривычное облако рассыпанных волос.

– Ой, Айка, до сих пор сердце замирает, как подумаю! – Сияна взяла костяной гребень и принялась неторопливо, прядь за прядью, распутывать непослушные локоны. – Сваты из самого Белояра! Мужи там знатные, богатые, терема в два этажа рубят. А жених-то твой – воеводский сын!

– И силой боги его не обделили, – подхватила златовласая Милава, задорно подмигивая от печи. – Сказывали торговцы, он на медведя один с рогатиной ходит! Будешь, Айка, в собольих накидках ходить да на золоте кушать, а про нашу овсяную кашу и думать забудешь!

Айка сидела на высоком резном стуле посреди избы. На губах у неё играла весёлая улыбка, а серые глаза лучились радостью. Ей нравилось слушать подруг, и пугающий Чёрный бор, который лежал между их деревней и посадом, сейчас казался далёким и почти нереальным. В этот вечер она не хотела думать ни о чём дурном.

– Ну уж и на золоте, Милава! – звонко рассмеялась Айка, откидывая назад распущенные пряди. – Мне и серебра белоярского хватит. Лишь бы муж добрый был да не обижал. А соболей я вам сама к праздникам присылать стану, коль Велеслав мой и правда такой знатный охотник!

Девчата дружно расхохотались.

За окнами светлицы уже сгущались синие зимние сумерки. Морозный ветер лениво гнал свежие хлопья снега, а в тёмных окнах соседних изб один за другим загорались огоньки. Но в светлице было жарко и дышалось легко.

Сияна провела ладонью по распущенным волосам Айки, ещё раз полюбовалась ими, а затем потянулась к столу. Она взяла широкую алую шёлковую ленту – косник, знак девичьей свободы Айки, который подругам предстояло расшить серебряными нитями и бисером до того, как сваты постучат в ворота.

– Не обидит, краса. Такую невесту, как ты, ещё поискать надо. – Сияна подмигнула девчатам. – Ну-ка, девки, затягивай нашу, заветную. Пора судьбу вышивать, чтобы зима на новой стороне тёплой казалась!

Голоса девиц дружно взмыли под потолок, складываясь в напевную свадебную песню. Они окружили Айку, звеня иглами и рассыпая бисер по обрядовой ленте, передавая её по кругу вместе с добрыми пожеланиями.

Айка прикрыла глаза, слушая родной девичий хор. В печи потрескивал огонь, а отблески пламени плясали по деревянным стенам и золотили лица подруг.

– Ну что, полно судить-рядить, пора судьбу пытать, покуда луна над лесом не встала! – Сияна хлопнула в ладоши и соскочила с лавки.

Из тёмного угла она бережно вытащила глубокое серебряное блюдо – гордость своей матери, начищенное до зеркального блеска. Девчата тут же оживились, сгрудившись вокруг стола.

Сияна налила в блюдо чистую ледяную ключевую воду из кадки. В огне печи серебро вспыхнуло ярким отблеском, и Сияна, заметив это, заговорщически подмигнула подругам:

– Кидайте кольца, красавицы. Кому какая долюшка от богов суждена – сейчас и узнаем.

В воду со звоном посыпались девичьи украшения: простенькое медное колечко Милавы, костяное кольцо тихони Дарёны... Айка улыбнулась, сняла со своего пальца серебряный перстенёк – и осторожно опустила его на дно блюда.

Сияна накрыла серебро плотным узорчатым платком и принялась мерно водить над ним ладонью.

Девчата, затаив дыхание, затянули подблюдную песню. Голоса тихо плыли по светлице, выводя слова о купеческих закромах, золотых монетах и дальних дорогах.

На последнем аккорде Сияна, не глядя, запустила руку под платок и выудила первое попавшееся кольцо, да вскрикнула:

– Кому вынется, тому сбудется, не минуется!

На её ладони блеснуло серебро Айки.

Подруги дружно ахнули.

– Айка! Твоё первое вынулось! – Милава восторженно всплеснула руками. – Да под какую песню! Про воина знатного да сундуки полные! Точно говорю, Велеслав твой в тебе души чаять не будет, в шелка оденет!

– Погоди радоваться, Милава, – со смехом оборвала её Сияна, возвращая кольцо Айке. – Главное, чтобы этот воеводский сын её характер выдержал. А сундуки мы и сами со временем наживём.

Айка надела перстень обратно. От серебра по пальцу разбежался холодок, а внутри стало тепло. Она посмотрела на весёлые лица подруг и улыбнулась. Хотелось верить, что гадание не ошибётся.

Договорить они не успели.

С улицы вдруг донёсся весёлый, заливистый свист, топот десятка ног по мёрзлому крыльцу и громкий стук в дубовые ставни.

– Эй, девицы-красавицы! Отворяйте засовы, пустите мужиков погреться, а то ноги к сугробам примёрзли! – раздался из-за двери задорный басистый голос.

– Ой, ребята пришли! Девичник разгонять будут! – с писком загалдели девки, торопливо убирая со стола посуду и поправляя очелья.

Сияна притворно нахмурилась, подхватила от печи тяжёлый деревянный ухват и решительно шагнула к порогу. В карих глазах, однако, плясали весёлые искорки.

Она распахнула дверь, и вместе с клубами морозного пара в светлицу ворвался целый отряд деревенских ребят во главе с кузнецом и местными шутниками. Парни были румяными с мороза, в заснеженных полушубках. Снег с их плеч тут же посыпался на пол, а холодный воздух на миг ворвался следом за ними, заставив огонь в печи дрогнуть.

– А ну назад, охальники! – прикрикнула на них Сияна, выставляя ухват как копьё. – Нечего ногами чистый пол пачкать! У нас тут невеста сидит, обряд справляет. Не положено вам тут шастать!

– Да ладно тебе, Сиянка, не жадничай! Мы к Айке с добром! Выкупать косник её пришли! – весело отозвался рослый парень и лихо бросил на стол горсть сушёных яблок и несколько мелких обережных гвоздиков.

В избе тут же началась шумная кутерьма. Парни со смехом пытались пробиться к Айке, девчата с визгом защищали подругу и остатки пирогов. Кто-то засмеялся, когда Милава едва не уронила миску, кто-то уже спорил из-за выкупа. Айка, забыв про всякую скромность, сама со смехом уворачивалась от летящих через порог снежков.

В этой шумной, живой суматохе, среди родных голосов и весёлого гомона, ей было хорошо. Здесь, среди своих, даже зима казалась тёплой.

---

Вечер незаметно перегорел. Девичий гул в светлице стал затихать, уступая место сонной истоме. Праздничные пироги на столе давно закончились, оставив после себя лишь горстку крошек да пустые чашки с подсохшими медовыми донцами.

Огонь в печи заметно осел. Жар больше не обжигал, а лишь тихо баюкал. За окнами вовсю властвовала морозная ночь.

Горница медленно пустела – подруги по одной потянулись в сени, накидывая на плечи тяжелые свиты.

Пришла пора прощаться. Девицы гурьбой высыпали на высокое крыльцо, провожая Айку.

На улице стояла глубокая ночь. Полная луна выкатилась из-за верхушек Чёрного бора и заливала деревню чистым светом, заставляя бескрайние синие сугробы искриться серебром. Воздух был морозным и прозрачным, и каждое дыхание тут же превращалось в лёгкое облачко пара. Из труб над избами тянулись тонкие струйки дыма, а кое-где в окнах уже гасли последние огоньки.

Сияна бережно накинула на плечи Айки её тёплую вязаную шаль и крепко, до хруста в рёбрах, обняла подругу.

– Ну, прощай, подруженька. Счастливой тебе долюшки в Белояре. И нас не забывай.

– Не забуду, Сиянка. Спасибо за вечер, – тихо ответила Айка и поцеловала подругу в румяную от холода щёку.

Оторвавшись от девчат, она повернулась и пошла по улице одна. Снег звонко хрустел под ногами. Айка запрокинула голову, глядя на яркие звёзды, рассыпанные по тёмному небу. После весёлого девичника всё вокруг казалось необыкновенно тихим.

Холодный ночной воздух охватил лицо, заставив Айку поглубже спрятать нос в пушистую шаль. Шаг её после душной светлицы был легким и быстрым. На губах все еще появлялась глупая улыбка – она вспоминала, как Дарёна смешно запуталась в подоле, когда девчонки искали рукавицы.

Айка шла по знакомой до последнего бревна деревенской улице. Накатанная дорога хранила глубокие следы чужих саней. У забора лениво тявкнула, но тут же затихла старая собака – узнала Айку по шагу и лишь дружелюбно крутанула хвостом.

Вот и старая кривая береза у развилки. Айка невольно замедлила шаг, глядя на её обледенелые нижние ветки. Ей вспомнилось, как зим семь назад они с Сияной удрали с сенокоса, залезли на это самое дерево и оттуда кидались земляникой в мальчишек. Казалось, это было только вчера.

Она пошла дальше, мимо темного колодезного журавля. Вокруг становилось тихо. Лишь из-за плотно закрытых ставен крайней избы донесся приглушенный мужской голос, баюкающий ребенка.

Айка вдруг поймала себя на том, что смотрит на этот свет в чужом окне слишком долго, до боли в глазах. Раньше она пробегала здесь сотни раз и никогда не оглядывалась — ей было совершенно все равно, кто топит печь или спорит за ужином. А теперь взгляд цеплялся за каждую мелочь, словно пытался удержать, впитать в себя этот надежный мир, который с завтрашнего дня станет далеким прошлым.

Она коснулась пальцами перстенька. Гадание обещало богатого воина, подруги – счастливую долю. Хотелось верить, что впереди и правда будет хорошо.

Она свернула к своему дому. Родной забор, присыпанный снегом, казался сейчас особенно мирным. Айка постояла на дороге еще одно короткое мгновение, вдыхая морозный воздух и слушая, как звенит тишина над крышей её детства. А затем сделала шаг.

Ладонь в тёплой варежке легла на скрипучую деревянную калитку. Она толкнула её и вошла во двор. Ещё несколько шагов – и вот уже знакомая дверь избы. Айка потянула её на себя.

Изнутри дохну́ло совсем другим воздухом. Запахом сушёной полыни, бараньего жира и догорающей лучины. Тепло здесь было другим – тяжёлым, спёртым.

За стеной кто-то недовольно кашлянул.

Айка на мгновение задержалась на пороге, поправляя тёплую шаль.

Потом вошла.

Девичник остался за спиной вместе со смехом, песнями и тёплым светом чужой светлицы.

А здесь её уже ждала совсем другая жизнь.

Глава 2. Чужая кровь.

Тёплый брусничный дух остался на лунной улице. Здесь же, в родных стенах, воздух был удушливым, горьким. На бревенчатых стенах от сквозняка уродливо шевелились длинные тени, похожие на тянущиеся к теплу лапы. Мир яви, ещё минуту назад казавшийся Айке ласковым и многообещающим, сжался до размеров этой нищей избы, где едва сводили концы с концами.

На полатях, укрывшись дырявыми ряднинами, беспокойно возились и сопели во сне её трое младших братьев-погодок. Вецена, сводная сестра, спала в тёплом куту у печи. Мачеха оберегала родную дочь как зеницу ока и даже к мытью полов её не приучала.

Сама хозяйка избы не спала. Она сидела у стола, угрюмо пересчитывая на пальцах оставшиеся до весны горсти овса, но стоило Айке переступить порог, как женщина резко поднялась. Лицо мачехи в тусклом жёлтом свете казалось серым и злым.

– Явилась, гулёна, – вместо приветствия процедила она сквозь зубы. – Девки ей косу расплетали, песни пели... Тьфу! Сырость одна. А ну садись на лавку, живо. Надо патлы твои в порядок привести, пока свадебный воз ворота не снёс.

Айка молча прошла к обшарпанной скамье и села, упрямо выпрямив спину. На плечах лежал тёплый платок. Девица поправила его, словно не желала отдавать последнее тепло, оставшееся от сегодняшнего вечера.

Женщина подошла сзади. Костлявые пальцы с силой перехватили тяжёлые медовые пряди, и гребень из потемневшей кости с треском впился в волосы, больно царапнув кожу на затылке. Айка стиснула зубы и вцепилась пальцами в край лавки, но не издала ни звука.

Ей было горько от того, что её выдают замуж как лишний рот, но страха перед мачехой она не показывала.

– Что ж ты свою Вецену туда не отдашь? – тихо, но твёрдо спросила Айка, прямо взглянув на мачеху сквозь пелену дыма от лучины. – Ей вон уже семнадцатый пошёл, девка на выданье. Если этот Белояр такой сытый да зажиточный, зачем их воеводскому сыну я? Без гроша за душой, в одной рубахе?

Рука мачехи на секунду замерла, а костяной гребень больно натянул волосы.

– А ну помалкивай, кобыла дерзкая! – шикнула баба, злобно зыркнув в сторону спящих детей. – Белояру приданое твоё нищее не нужно, у них закрома от жита трещат. Им девка из нашего глухого одонья надобна, куда навий холод ещё не добрался. За тебя их старейшина три мешка чистой пшеничной муки оставляет да все долги твоего отца спишет! Моим детям хоть зиму пережить можно будет. Рассветёт – и с глаз моих долой.

Мачеха туго затянула волосы, так, что кожу у висков болезненно стянуло, словно вязала петлю, закрепляя причёску перед утренним обрядом. Она наконец закончила с волосами, привычным резким движением отбросила гребень на стол и отошла к печи. Айка какое-то время сидела неподвижно, а потом вспомнила про небольшой узелок, который в спешке поставила на лавку у самой двери.

Она подошла к порогу и потянула за тугие тесёмки. Стоило серой холстине разойтись в стороны, как по избе поплыл дух сладкой брусники, запечённого теста и мёда. Этот запах праздника ворвался в спертый воздух жилища так ярко, что на полатях тут же зашуршала жёсткая ряднина.

Вецена, до этого спавшая, не замечая шума, сонно приподнялась на локте. Она протерла глаза кулаком и уставилась вниз, на стол:

– Что это?

– С девичника принесла, – негромко, чтобы не разбудить мальцов, ответила Айка. – Вам.

Вецена спустилась с полатей, ступая босыми ногами по прохладным половицам. Её глаза блеснули предвкушением. Айка принялась бережно делить лакомство, выкладывая на чистый край стола горсть сушёных ягод и несколько пышных кусков пирога. Она сразу отодвинула три самых ровных кусочка к стене:

– Это Радко. Это Милошу. А это Ждану. Утром проснутся – съедят.

Мачеха, следившая за ее руками, добавила:

– Вот и ладно. Братьям не забудь оставить, пущай порадуются.

– Я оставлю, – спокойно кивнула Айка.

Вецена, дождавшись своей очереди, тихонько спросила, переводя взгляд с одного куска на другой:

– А мне?

Айка посмотрела на сестру и мягко подтолкнула к ней самый большой, искусно украшенный кусок пирога:

– Тебе вот этот.

Вецена перехватила его обеими руками, точно хрупкое сокровище. Сперва она откусила совсем крошечный кусочек, зажмурившись и явно желая растянуть редкое удовольствие подольше. Но запах брусники оказался сильнее – следующий кусок она откусила уже побольше, уплетая угощение за обе щеки.

– Вкусно? – улыбнулась Айка.

Сестра лишь согласно закивала, не в силах оторваться. На полпути она все же замерла, опустила руку и отломила от своей доли добрую половину. Протянула Айке:

– На, тебе.

Айка посмотрела на сладкое тесто, но горло словно перехватило тугим узлом – после всего, что ждало ее впереди, еда не шла в рот. Она покачала головой:

– Ешь сама. Мне не хочется.

Вецена еще секунду удивлённо всматривалась в нее, но допытываться не стала – послушно отправила остаток в рот.

Айка смотрела на неё и вдруг подумала, что в Белояре Вецене, наверное, не пришлось бы так беречь каждую крошку праздничного пирога. Покуда мачеха не врала и там действительно столько муки, как говорила, может, такие вещи там пекут не только к свадьбе.

Вецена доела свой кусок, тщательно собрала с ладони крошки и вернулась на полати. Прежде чем улечься, она ещё раз заглянула в узелок, будто проверяя, не осталось ли там чего-нибудь для неё, и только потом забралась под ряднину.

Айка завязала ткань и отложила оставшееся для братьев. В избе снова стало тихо. Только в печи потрескивали дрова да за стеной посвистывал ветер.

Она провела ладонью по волосам. Коса теперь была уложена туго, пряди стягивали кожу у висков. Айка поправила очелье и подошла к кадушке.

На воде уже схватилась тонкая ледяная корка. Она коснулась её пальцем, разбила, и круги побежали к деревянным стенкам. Айка наклонилась. Из глубины на неё глянуло бледное лицо со сжатыми пухлыми губами. В медово-пшеничных волосах блестели вплетённые ленты, у висков тихо звякнули латунные кольца. А прозрачные серые глаза, похожие на лёд, смотрели без страха.

Невеста. Словно это была не она.

Ещё утром она была просто Айкой. Дочерью своего отца, сестрой Вецены и мальчишек. А теперь на неё смотрела девушка, которую завтра увезут в Белояр.

Айка поправила рубаху, бережно проведя пальцами по красной вышивке на рукавах. Эти узоры, вышитые когда-то материнскими руками, были её единственным щитом против всего мира. Завтра этот щит ей ещё пригодится.

Айка горько усмехнулась, глядя на пустой стол.

Ещё недавно гадание Сияны казалось ей добрым знаком. Богатый воин, новая жизнь, Белояр, о котором она почти ничего не знала. Сейчас от этих мечтаний осталась только горечь.

Ей было страшно ехать через Чёрный бор к незнакомому суровому воину. Но отступать было некуда. Перечить Айка не могла. Покуда родичи дали слово, оставалось лишь принять их решение и ехать туда, куда её отправляли.

Женщина отошла к печи, гремя заслонкой, и в этот момент из тени сеней, тяжело ступая, вышел отец. Он совсем сдал за последние две зимы. Согнулся, осунулся, превратившись в тень самого себя. Мутные глаза были полны вины. Он не перечил жене. Айка обиды на него не держала – только глубокое сочувствие к больному человеку и уважение к тому, кем он был прежде.

– Дочка... Айка... – тихо, надрывно прохрипел отец, присаживаясь на край лавки рядом с ней.

Его дрожащая, иссохшая ладонь легла ей на плечо.

– Прости ты меня, старого, девка. Не сберёг я тебя, не отмолил... Не за такую долюшку безрадостную богам я поклоны бил, когда ты росла. Отдаём тебя на чужбину, как сироту бесприданную...

– Не вини себя, батюшка, – тихо, но уверенно произнесла она, заставив отца поднять на неё взгляд. – Нам в этой избе всемером не перезимовать, ты сам знаешь. Твоё слово для меня всегда законом было. И коль суждено мне уехать – я уеду. Я не пропаду в Белояре, отец. Ты, главное, Вецену береги да братьев на ноги поставь. А за меня не молись. Я выстою.

Отец вздохнул и прижал её к груди. Айка уткнулась носом в его старый овчинный тулуп, пахнущий родным домом, махоркой и сухим сеном. От этого знакомого запаха защипало в глазах.

Ей было страшно. Очень. Но, прижавшись к отцу, Айка вдруг поняла, что решение уже принято. Назад она не отступит. Она не знала, что ждёт её в Белояре. Не знала, каким окажется Велеслав и что за судьбу приготовили ей боги. Знала только одно: если там действительно сыто, она найдёт способ помочь тем, кто останется здесь.

Айка посмотрела на спящих братьев, и к горлу подкатила тугая боль. Пусть братья были ей не родными по матери, сердцем она считала их своими.

Вспомнилось, как прошлой весной они с братьями тайком бегали в лес искать первоцветы, и старший, оберегая её, закрывал собой от колючего малинника. Вспомнилось, как Вецена прижималась к ней холодным носом в самые лютые морозы, когда печь остывала, а Айка грела её ладошки своим дыханием и нашёптывала старые сказки про светлую богиню Ладу.

Она сама улыбнулась этому воспоминанию.

Ради них перетерпит.

Пусть мачеха захлебнётся своей желчью. Если в Белояре и правда есть хлеб в достатке, Айка найдёт способ передавать его домой. Хоть немного жита, хоть мешок муки – лишь бы братья не голодали.

Глава 3. Свадебный воз.

Айка так и не смогла сомкнуть глаз. Всю ночь она ворочалась, слушая сонное дыхание избы, а стоило небу за окном едва заметно посветлеть, поднялась.

В избе уже вовсю начиналось привычное утро. В полумраке у печи тихо звенела посудой мачеха, раздувая угли. Братья ещё спали, смешно разметавшись на полатях, и Ждан во сне что-то неразборчиво бормотал.

Айка подошла к окну и прижалась лбом к холодному, покрытому ледяными узорами стеклу. Сквозь чистый, оттаявший от её дыхания кружок она смотрела на родной двор. Рассвет навалился на деревню внезапно, словно ледяной обух. Снег на широких брёвнах колодца казался голубым, а старый пес, свернувшийся калачиком у конуры, пускал изо рта маленькие облачка пара. Айка поймала себя на том, что разглядывает щербатую перекладину на заборе и покосившуюся крышу сарая так жадно, словно пыталась навсегда запереть эту картинку у себя под веками. Сердце тяжело стукнуло в груди: придёт вечер, солнце зайдет за кромку леса, мачеха снова пойдет закрывать калитку, но Айка всего этого уже не увидит.

Вдруг ледяную тишину разорвал требовательный стук в дверь. Он заставил подскочить даже спящих мальчишек.

Три мерных удара заставили Айку вздрогнуть. Дерево жалобно затрещало под чьим-то кованым кулаком, и из подклета испуганно и приглушённо замычала корова.

Приехали.

Белоярские сваты.

И на пару мгновений в избе повисла тишина, в которой отчётливо слышался только скрип уличного снега за стеной.

Младшие братья разом встрепенулись на палатях. Отец на лавке заворочался, тяжело вздохнул и со стоном попытался подняться. Из-за печи высунулась Вецена. Её тонкие пальцы вцепились в печной выступ, а круглые, испуганные глаза были прикованы только к Айке.

В следующую секунду изба наполнилась суматохой. Мачеха, сидевшая у очага, тут же расправила затёкшую спину, торопливо пригладила ладонями поневу и вскочила как ошпаренная, притворно всплеснув руками. Она заметалась по светлице, поправляя нарядный повойник и быстро вытирая чистым краем передника сухой деревянный стол.

– Приехали! Идут, идут! – запричитала она, злобно зыркнув на онемевшую Айку. – Чего стоишь бревном?! А ну марш к печи, с глаз долой, пока мужи порог не перешагнули!

Сердце Айки испуганно пропустило удар. Страх перед чужаками передёрнул её плечи. Она побежала вглубь избы, ноги заскользили по широким половицам. Айка боком протиснулась к устью печи и села на низкую скамью, оказавшись почти спиной к сватам, а её пальцы сами собой вцепились в тёплый бок печи. Она замерла, уставившись на белёную глиняную кладку. Ноготь большого пальца с тихим скрежетом вонзился в сухую обмазку.

Раз – и на пол полетела первая серая крошка.

Два – и под пальцами образовалась крошечная щербинка.

Она ничего не видела, зато слышала каждый звук.

Засов со скрипом отошёл в сторону. Дверь распахнулась, и вместе с клубами морозного пара, от которого сразу затрепетала лучина, в светлицу вошли сваты.

Они не переступили обережной черты, оставшись стоять у самого порога – на границе дома.

Айка затаила дыхание.

На пороге стояли двое белоярских мужей, и выглядели они так, словно были высечены из серого придорожного камня.

Возглавлял их старший сват Радимир – рослый, широкоплечий опытный воин, чья окладистая, жёсткая борода была белой от инея и походила на конский волос, тронутый колючей изморозью. На нём была свита – тяжёлый длинный кафтан из толстого тёмного сукна, подпоясанный кованым ремнём и подбитый волчьим мехом. На голове сидела высокая меховая шапка. Взгляд из-под кустистых заиндевевших бровей был давящим, пронзительным и совершенно лишённым тепла.

Рядом с ним стоял угрюмый молодой сват – мужчина помоложе, но с таким же суровым, прокопчёным таёжными ветрами лицом. Из-под распахнутого волчьего полушубка зловеще поблёскивали кованые кольца боевой кольчуги.

От белоярских мужей пахло морозной хвоей, конским потом и холодным металлом. В этой бедной избе они казались людьми из другого мира.

Айка ковыряла печь, чувствуя, как под ногти забивается сухая глина и печная пыль. Это глупое, детское занятие сейчас было её единственным спасением. С каждым движением руки она мысленно умоляла домашних духов и предков заступиться за неё, не отдавать чужакам в далёкую, неведомую сторону.

– Доброго здоровья хозяевам в куту! – зычно, без капли тепла пропел Радимир, ударив тяжёлым резным посохом о половицу. Металлическое навершие звякнуло. – Мы люди дорожные, едем из богатого посада Белояра. Ищем мы куницу – девицу красну́ю, что из нашего леса убежала да в вашей избе укрылась. Не отдадите ли нам нашу пропажу за золото да за доброе слово?

Начался обязательный спектакль сватовства. Мачеха вышла на середину избы, притворно вытирая сухие глаза концом платка и подхватила ритуальную игру:

– Ой, гости дорогие, ладно ли говорите? Наша куница ещё молода, глупа, ткать не умеет, коров доить не приучена! Не отдадим мы её на чужую землю, самим нужна!

Глина поддавалась тяжело, но Айка не останавливалась, словно пыталась врасти пальцами в этот домашний очаг, удержаться за него из последних сил, пока сваты за её спиной плели свои хитрые речи. Она сидела в полумраке у печи, и внутри неё, вопреки страху перед этими грозными мужиками, закипала злость. Её величали куницей, торгуя за мешки муки.

Молодой сват шагнул вперёд и протянул тяжёлый каравай, пахнущий сытным пшеничным хлебом. Запах хлеба был таким сильным, что у Айкиных младших братьев на полатях голодно заурчали животы. Хлеб пах непривычно сытно – настоящей пшеничной мукой, без примеси лебеды или толчёной коры, к которой Айка привыкла за голодные зимы.

– Не криви душой, хозяйка, – пророкотал сват. – Наш воевода Велеслав – парень справный, терем у него рубленый, закрома полные. Ваша куница у нас голода знать не будет. Принимай хлеб-соль.

Айка видела, как мачеха, почти не таясь, протянула костлявые руки и схватила каравай.

Сговор состоялся очень быстро.

– Сюда иди, Айка, – крикнула мачеха, победно зыркнув на печь. – Твоя доля пришла.

Ноги у Айки были как ватные. Идя от печи, она не опустила головы, а встретила тяжёлые взгляды белоярских гостей прямым взором.

Радимир при виде её упрямого взгляда удивлённо вскинул седые брови, а молодой сват даже на секунду отступил на шаг.

Айка шагнула к столу, чувствуя, как половицы холодят ступни даже сквозь плотную ткань праздничных сапог. Она подошла и крепко, изо всех сил сжала руку отца. Тот поднял на неё виноватый взгляд. Губы его дрогнули, он точно хотел что-то сказать, но так и не смог – лишь сжал её пальцы в ответ и бессильно опустил голову.

С полатей, притихнув, во все глаза смотрели младшие братья. Они испуганно шмыгали носами, ещё не до конца понимая, почему сестру уводят чужие люди.

В этот момент Вецена сорвалась с места. Она подбежала к сестре и отчаянно вцепилась в её плечи, утыкаясь лицом в шею.

Айка мягко перехватила тонкие запястья сестры и привычным движением поправила сползший на лоб Вецены шерстяной платок, аккуратно заправив под него выбившиеся волосы. Точно так же, как делала это каждое утро.

В этот момент мачеха решительно оттеснила семью назад. В руках она держала свадебный рушник – длинное полотно, расшитое по краям алыми узорами.

– Пора, нечего сырость разводить! – прикрикнула она. – На, держи свой рушник, Айка. Сама в руках вези, чужим не отдавай, покамест свадебный обряд не начнётся.

Айка взяла плотную ткань и крепко прижала рушник к груди, как щит.

Мачеха резко набросила ей на голову дымку – плотное покрывало из некрашеного холста. Мир мгновенно исчез. Осталось только серое переплетение ниток перед самыми глазами и удушливый запах старого льна.

– Я не поеду с тобой, девка, – зашептала мачеха прямо ей в ухо, ведя её к выходу за край дымки. – Чёрный бор сейчас неспокоен, волки воют, навье кружит. Свадебный воз должен лететь стрелой, без лишней обузы. Помни, назад дороги тебе нет. Здесь тебя больше никто не ждёт.

Айка почти не видела, но кожей чувствовала, как её вывели на морозное крыльцо. Ледяной ветер мгновенно рванул подол тулупа, игольчатый холод куснул затылок сквозь холст дымки. Перед глазами мутными пятнами угадывались силуэты запряжённых саней и холёных белоярских коней, исходивших густым белым паром.

Вокруг стояла тишина. Сбежавшиеся к плетню односельчане не смели подавать голоса перед грозными воеводскими мужами.

Сваты вели Айку под локти – бережно, но крепко, словно драгоценную и опасную ношу.

– Айка! Айка, милая, постой! – вдруг разорвал морозный воздух отчаянный, заплаканный девичий крик.

Послышался торопливый топот ног по глубокому снегу, и чьи-то дрожащие ладони вцепились в рукав её тулупа, пытаясь удержать.

Из толпы, увязая в сугробах, к самому возу прорвалась Сияна. Её коса растрепалась, а карие глаза были красными от слёз. Из-за пазухи она выхватила чистый, бережно свёрнутый платок, расшитый алой нитью – её прощальный подарок.

– Не отдавайте её! – Сияна обернулась к угрюмому свату, со слезами на глазах пытаясь загородить подругу собой. – Куда вы её везёте, в Чёрный бор в такую зиму?

Она резко повернулась к отцу Айки.

– Старик, очнись! Дочку родную губишь! Айка, сдёрни ты эту проклятую дымку, беги ко мне в избу, спрячу!

Айка под плотным холстом сжала пальцами рушник. К горлу подкатил болезненный, горький ком.

Сияна... Единственная во всей деревне, кто не побоялся белоярских суровых мужей ради неё. Айке безумно захотелось сорвать дымку, соскочить с воза и разрыдаться на плече у подруги. Но она знала: если сбежит, трое младших братьев будут голодать всю зиму, а Вецена займёт её место под этой холодной дымкой.

– Уйди, Сиянка, не плачь по мне, – тихо произнесла она сквозь ткань, заставив подругу замереть. – Моя воля на то. Я сама согласилась. Береги себя. И узор наш заветный не забывай.

Радимир тяжело вздохнул. Старый воеводский сват не стал злиться или кричать. Он лишь оттеснил Сияну, освобождая дорогу коням.

– Пора, девка, – сказал молодой сват, усаживая Айку на укрытое овчинами сиденье саней. – Трогай!

Кони рванули с места, и сани со скрипом покатились прочь от родного двора, поднимая вихри пушистого снега. Айка сидела неподвижно под плотным льном дымки, слушая, как позади, надрываясь в утреннем тумане, горько плачет её подруга и сестра.

Очень скоро девичьи причитания стихли. Мир яви, пахнущий брусничным пирогом Сияны и отцовским тулупом, остался позади. Свадебный воз со скрипом въехал под мрачные своды Чёрного бора.

---

Сколько они ехали, Айка не ведала. Под дымкой время потеряло счёт. Сани мерно покачивались на снегу, полозья пронзительно скрипели, а Чёрный бор встречал их глухим гулом.

Лишённая зрения, Айка обострила слух до предела. Она слышала, как тяжело, со свистом дышат холёные кони. Слышала, как Радимир то и дело ругается сквозь зубы и шепчет над поводьями охранные заговоры, призывая чуров беречь копыта от навьего льда. Пару раз за стеной тумана выли волки. Навь ходила где-то рядом, за серой пеленой леса, карауля живую плоть. От страха, сковавшего тело, Айка крепче прижала к груди рушник. Сердце колотилось в самом горле. Ей почудилось, что леденящий морок бора уже просачивается сквозь холст дымки, пытаясь забрать её дыхание.

И в тот миг, когда паника едва не заставила её сорвать дымку, Айка глубоко вдохнула. Мир вокруг саней на секунду замер. Она сама не поняла, что произошло. Сквозь пыльный запах старого льна её вдруг коснулся невероятный аромат – запах майской вербы, талой воды и дикого лугового мёда.

Лошади, до этого испуганно хрипевшие, в один миг успокоились и пошли увереннее. Навьи волки за туманом смолкли.

Айка замерла. Она не знала, что это было. Только чувствовала, как странное тепло на миг разлилось где-то под рёбрами.

---

К вечеру первого дня пути кони устали, и Радимир свернул с тропы к старому, заброшенному охотничьему стану.

То была рубленная из толстых брёвен избушка-зимовье, наполовину ушедшая в сугроб.

Молодой сват помог Айке сойти с саней и завёл в тёмное помещение, пахнущее старой хвоей, мышами и промёрзшей землёй.

Один из мужей сразу сел перед очагом, поправляя сухие поленья и раздувая потухающую искру. Второй скинул тяжёлые рукавицы, захлопал ладонями по коленям, отряхивая налипший дорожный снег, и тут же потянулся к углу за закопченным котелком.

Саму Айку без лишних слов подтолкнули к самому центру, уступив ей лучшее место – поближе к зарождающемуся пламени. Она сидела сжавшись, пряча ладони в рукава и ожидая от чужих мужей суровой строгости или полного равнодушия – ведь они лишь исполняли волю своего посада, везли товар. Но Радимир вдруг опустился на соседнюю скамью. Он бросил короткий взгляд на её покрасневшие от дорожного ветра пальцы, которыми она сжимала край тулупа.

Он протянул руку к столу, взял дымящуюся глиняную кружку с наваром из сушеных трав, что только-только закипел у огня, и молча пододвинул её прямо к Айке.

– На, пей, – буркнул он низким голосом, в котором не было ни злобы, ни нарочитой ласки. – Да руки держи ближе к огню, девка. А то до посада одни ледышки довезем, перед старейшиной совестно будет.

Айка несмело обхватила пальцами тёплую кружку, чувствуя, как сквозь кожу разливается тепло, и внутри у неё впервые за весь долгий день немного отпустило тугую пружину страха. Дымку с неё так и не сняли – обряд строго запрещал невесте открывать лицо, чтобы морок не принёс ей несчастье.

Затем Радимир аккуратно вложил в её пальцы тёплый кусок печёного каравая, коснувшись её руки своей жёсткой, обветренной ладонью.

– Нам ещё две зари сквозь эту глушь пробиваться. Силы тебе понадобятся.

Айка просунула руку под край дымки. Хлеб оказался удивительно вкусным – сытным, пахнущим настоящим житом, а не овсяной шелухой, как дома.

Мужи сели у огня, принявшись негромко, сдержанно переговариваться. Их голоса доносились до Айки через холстину глухо, словно из-под воды, но в звенящей ночной тишине зимовья она ловила каждое слово.

– Рука у воеводы нашего тяжела, это верно, – негромко молвил молодой сват, звеня кольцами кольчуги. – Старейшины на вече опять шумели: мол, навь частокол Белояра лижет, надо дружину в тайгу слать. А Велеслав им отрезал: «Никому в лес не ходить. Держать заставы до рассвета. Если увидите что-нибудь неладное – сначала мне доложить.».

Он ненадолго замолчал.

– Строгий. Лишнего слова из него не вытянешь, а коль приказ даст – мужи без утайки под топоры пойдут.

– Строгий, да справедливый, – согласился у огня Радимир, шумно прихлёбывая горячий взвар из кореньев. – Яромирович зря кровь людскую проливать не станет. За посад свой костьми ляжет. Девке повезло. Лишь бы сама гонор свой деревенский поумерила.

Айка слушала их речи под треск дров, и сердце её замирало от странного, противоречивого чувства. Сваты не были упырями или разбойниками, какими их расписывала мачеха. Из их слов Велеслав был грозным, молчаливым воителем, на чьих плечах держался весь Белояр. Ей было безумно страшно встретиться с ним лицом к лицу. Но сквозь страх в её голове уже пробивалось робкое любопытство.

За бревенчатыми стенами бесновалась морозная ночь. Девица, свернувшись на лавке и укрывшись тёплым платком, так и не смогла сомкнуть глаз. Сон обходил её стороной. Тревога перед пугающей неизвестностью сжимала горло, заставляя вздрагивать от каждого уханья филина за глухими ставнями.

Она забывалась лишь коротким, рваным полусном, то и дело просыпаясь под размеренный храп карауливших её мужчин.

---

Следующие две зари слились для неё в бесконечную ледяную серую ленту.

Каждое утро Радимир и молодой сват усаживали её обратно в сани, и воз снова трогался, пробивая дорогу сквозь бесконечные заснеженные петли Чёрного бора.

Но чем ближе они подъезжали к цели, тем сильнее внутри Айки рос страх. На исходе третьего дня полозья саней наконец перестали шуршать по насту. Воз выехал на открытое, продуваемое всеми ветрами пространство.

– Ну вот и дома, приехали, – с облегчением сказал Радимир, и молодой сват согласно звякнул кольцами кольчуги.

Айка под дымкой выпрямила спину. Пальцы до боли сжали рушник.

Кони замедлили ход. Сквозь серое переплетение ниток перед глазами она могла различить лишь неоглядные, пугающие очертания. Перед ними высился Белояр – зажиточный, грозный посад-крепость. Огромный, в два человеческих роста, частокол из толстых, заострённых кверху брёвен чернел посреди бескрайних сугробов, словно ряд зубов исполинского зверя. У подножия ворот высились глубокие оборонительные рвы.

Из-за стен доносился гул: стук кузнечных молотов, ржание коней и окрики дружинников воеводы. Посад жил. Слышались скрипы колодезного ворота, и где-то вдалеке весело звучали бабьи голоса под мелодию гуслей. И все эти сливавшиеся друг с другом звуки жизни пугали Айку своим величием. От этого места веяло такой силой и богатством, что она почувствовала себя совсем маленькой и беззащитной. Её родной кут казался нищей сиротской избушкой по сравнению с этим великаном. Тяжёлые дубовые ворота Белояра с протяжным скрипом начали открываться перед возом, впуская сани внутрь посада.

Воздух здесь пах дымом хороших дров, жареным мясом и закалённой сталью.

Сани проехали по заснеженной площади под любопытными взглядами белоярских баб и ратников и остановились у самого подножия огромного двухэтажного рубленого терема – дома старейшины Яромира и сына его Велеслава.

– Спускайся, девка, – молодой сват перехватил её под локоть, помогая сойти на хрустящий наст.

Сердце Айки колотилось в самых ушах, заглушая все звуки вокруг. Дымку с неё по-прежнему не снимали. Ослепшую, её повели прочь от площади, заставляя увязать сапогами в глубоком нетоптаном снегу.

– Куда ты меня ведёшь? – испуганно молвила Айка, едва успевая переставлять ноги под тяжёлым подолом. – Разве крыльцо не там, где люди кричат?

– Помалкивай, невеста, – хмуро буркнул молодой сват, упрямо увлекая её за угол огромного рубленого сруба. – Нечего тебе через передние ворота идти. Ты для этого дома ещё чужая.

Он на мгновение остановился.

– Порог – рубеж особый. Через него не всякого проводят. Под брёвнами духи дедов наших лежат, покой очага стерегут. Чужую ногу за порогом они не любят.

Айка почувствовала, как её пальцы крепче сжали рушник.

– Через задний ход зайдёшь, – закончил он. – Обычай таков.

Её привели к низкой двери прируба.

– А теперь замри и ноги подними, – приказал сват. – К порогу подошвой не касайся.

Айка послушно замерла. Мужчина поднял её, пронёс над порогом, и ступни её так и не коснулись сакральной границы.

Дубовая дверь за спиной со стуком закрылась, отсекая морозный уличный шум. Сват осторожно опустил её на деревянный пол. Айка замерла посреди просторных сеней, не видя ничего, кроме серого холста перед глазами. Вокруг пахло тёплым деревом, дымом и чем-то незнакомым – чистым, сытым, новым.

Она не знала, что ждёт её за следующей дверью. Но знала: там она увидит человека, за которого она была отдана.

Глава 4. Невесть чья.

В воеводских сенях пахло сухим, благоуханным теплом, топлёным воском и свежим медовым взваром. Сердце колотилось в груди так бешено, что заглушало шаги Радимира, который вёл её, поддерживая под локоть, по переходам терема.

– Ведите, ведите в большую светлицу, Радимир! – раздался впереди звонкий, певучий женский голос. То была мать Велеслава, Деяна. – На дворе стужа лютая, чай, замёрзла девица в дороге-то! Уж мы и печь истопили, и пирогов напекли!

Дверные петли мягко скрипнули. Айку завели в комнату, и Радимир наконец осторожно, но решительно потянул за край дымки.

Ткань соскользнула с головы. Айка зажмурилась от света, а когда открыла глаза, богатство воеводского терема обрушилось на неё во всей своей пугающей красе. Она стояла посреди просторной, жарко натопленной палаты. Стены здесь были срублены из вековых, гладко отёсанных брёвен, блестевших от смолы. В углу высилась огромная печь, выложенная расписными глиняными изразцами, а на массивном дубовом столе, застеленном чистым столешником, высились караваи, серебряные кубки, чаши с парящим житом и кувшины с ягодным сытом. Окна были закрыты настоящей дорогой слюдой, сквозь которую блёклое зимнее солнце Белояра бросало на пол янтарные лучи.

От стола навстречу Айке, шурша поневой и тихонько позванивая серебряными подвесками на поясе, поспешила Деяна. Этот чистый, похожий на весеннюю капель звон сопровождал каждый её шаг, сразу прогоняя из горницы тишину. Хозяйка терема оказалась статной, улыбчивой женщиной в нарядном повойнике и безрукавной накидке, украшенной пушистым куньим мехом. Её лицо лучилось искренним радушием, но Айка обомлела, заглянув в её глаза: один был светлый, словно подёрнутое утренним льдом озеро, а другой – тёплый, янтарно-карий, как мёд.

Рядом с ней у очага сидел сам старейшина Яромир – крепкий, седовласый мужчина с мудрым, спокойным взглядом, на чьих широких плечах, казалось, держался весь посад.

– Ой, красавица какая! Белолицая, ладная! – всплеснула руками Деяна, подбегая к Айке и ласково заглядывая ей в лицо.

Она мягко перехватила онемевшие от холода ладони девушки в свои тёплые руки. Насмерть перепуганная Айка стояла посреди этого чужого великолепия куклой, прижимая к груди рушник. Ей было невероятно непривычно такое доброе, ласковое обращение после вечных криков мачехи. Она не знала, как себя вести, и лишь держала спину прямо, стараясь не выдать дрожи в коленях.

Дубовая дверь за её спиной с грохотом распахнулась. В горницу вместе с облаком морозного пара вошёл воевода Велеслав. У Айки снова перехватило дыхание, а страх волной полоснул по сердцу.

Велеслав казался невероятно огромным, нерушимым и грозным, словно один из тех каменных идолов, что охраняли Белояр. Его широкие плечи были укутаны в тяжёлую, лохматую накидку из волчьей шкуры, на которой ещё не успел растаять пушистый зимний снег. На груди поблёскивали кованые кольца боевой кольчуги, а на кожаном поясе, окованном серебряными бляхами, висели тяжёлый меч в ножнах и длинный охотничий нож.

Воитель стянул с головы меховую шапку, открывая смуглое, иссечённое морозным ветром лицо.

Велеслав был по-хищному красив той красотой, какую мужчинам даёт только глухая северная тайга. Резкие скулы казались высеченными из морёного дуба, а жёсткую линию челюсти покрывала густая тёмная щетина. Левую бровь воителя наискось рассекал старый, побелевший шрам – след от медвежьих когтей, уходивший к самому виску. Чёрные, жёсткие волосы, на которых блестели капли тающего инея, закрывали уши и свисали прядями со лба.

Из-под густых бровей его тёмные глаза смотрели тяжело, немигающе и оценивающе.

Настоящий суровый вожак белоярской дружины.

Велеслав бросил шапку на лавку, и его взгляд мгновенно скрестился с глазами Айки.

В горнице воцарилась тишина.

Айка чувствовала, как внутри неё всё замирает от ужаса перед этим исполином, но её характер взял своё. Она не опустила голову и не задрожала. Напротив, невеста вскинула подбородок и ответила на его тяжёлый взор своим прямым, непокорным взглядом.

Мужчина удивлённо прищурился. Челюсти воителя на секунду сжались. Но удивление почти сразу исчезло с его обветренного лица, сменившись непроницаемостью. Велеслав медленно смерил её взглядом сверху вниз, словно прикидывая, с чем ему теперь предстоит иметь дело. В его глазах не было ни злобы, ни особого интереса – скорее раздражение человека, которому без его воли навязали новую заботу.

Женитьба была волей отца. А воевода лишь привык исполнять долг, не задавая лишних вопросов.

– Значит, привезли куницу... – глухо обронил он.

Его низкий голос заставил Айку внутренне вздрогнуть.

– Смотрю, дикости в тебе поболее, чем весу в твоём нищем узелке. Ну ничего. В моём тереме быстро понимают, каков здесь порядок.

Деяна за спиной сына ахнула и всплеснула руками, а старейшина у очага лишь понимающе прищурился, не вмешиваясь.

Айка почувствовала, как от грубых слов мужчины к щекам мгновенно прилил пунцовый румянец. Страх, сковавший её в сенях, в одно мгновение испарился. Она сделала шаг вперёд – прямо навстречу Велеславу. В глазах вспыхнул опасный огонёк.

– Коль узелок мой нищ, воевода, что ж твои сваты за тридевять земель за мной по сугробам тащились? – тихо, но хлёстко произнесла она, заставив Деяну окончательно притихнуть. – Не я в твой терем напрашивалась, Велеслав Яромирович. Меня твой род сам за три мешка муки купил. Так что не корите меня моим нищим приданым. Какое есть – всё моё. А законы твои я чтить стану, коль они справедливыми окажутся.

В светлице снова повисла тишина.

Подруги в родном куту знали, что у Айки зубы есть. Но чтобы девка смела так говорить с вожаком дружины, – такого ещё не видывали.

Велеслав не замахнулся и не закричал. Его челюсти резко сжались, а глаза потемнели ещё сильнее. Он пристально разглядывал эту девицу, будто прикидывал, с какой стороны к ней подступиться. Мужчина явно привык, что перед его словом люди склоняют головы.

– Ишь ты... – глухо, с опасной усмешкой произнёс он. – Куница-то ещё и кусачая попалась. Ну ладно. Посмотрим, долго ли твоя спесь продержится, когда поймёшь, что в Белояре за порядком следят крепко. Гнуться, вижу, ты не привыкла? – он чуть склонил голову. – Поглядим.

Велеслав резко отвернулся, обдав её запахом волчьей шерсти, подхватил со стола тяжёлую серебряную чашу с сытом и в несколько глотков осушил её.

– Зазнобушка, уведи её в малую светлицу, пущай обряжается да отдыхает с дороги, – бросил Яромир. – Завтра Хотимир в терем придёт, заберёт её венчальный рушник для очищения.

– Пойдём, пойдём, доченька, – суетливо подбежала к Айке Деяна, бережно увлекая её за локоть к двери светлицы, прочь от хмурого сына. – Не серчай на него. Он у нас парень строгий, воеводская кровь, шутить не умеет... Пойдём, я тебе постель мягкую покажу, перины пуховые!

Айка послушно пошла за хозяйкой терема, но перед самым порогом не выдержала и обернулась. Велеслав стоял у стола, оперевшись широкими ладонями о стол, и его тяжёлый взгляд по-прежнему провожал её до самой двери.

---

Малая светлица, куда её привела Деяна, казалась Айке золочёной клеткой.

Огромная пуховая перина, укрытая расшитым лоскутным одеялом, манила теплом, но Айка так и не смогла заставить себя лечь. Она сидела на краю лавки в одной обрядовой рубахе, поджав под себя ноги, и смотрела на окошко, за которым завывал заснеженный Белояр.

Слюда, собранная в затейливый узор, слегка размывала очертания, но Айка всё равно отчётливо видела раскинувшийся внизу посад.

Озарённый полной луной, Белояр казался огромным, дремлющим в сугробах зверем. Крепкие двухэтажные избы с крутыми крышами стояли плотно, а над ними, у самого частокола, горели дозорные факелы дружины. Айка увидела массивную дубовую арку въездных ворот, на которой глубоко выжжено родовое клеймо воеводы – две перекрещенные стрелы и ломаная линия частокола. Отсюда, сверху, было видно, как между избами петляют протоптанные в глубоком снегу дорожки. Жители этого места не знали, что такое пустая зерновая кадка и разваливающийся плетень.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Деяна с деревянным подносом и поставила его на стол.

– Поешь хоть немного.

Айка только теперь поняла, насколько голодна. На столе стояла миска густой пшённой каши, щедро сдобренной топлёным маслом. Рядом – несколько ломтей ржаного хлеба, тушёная капуста с кусочком мяса и маленькая глиняная чашка с мёдом. От одного запаха у Айки свело желудок. Она потянулась к хлебу, но тут же остановилась, будто вспомнила, где находится.

– Это мне?

Деяна посмотрела на неё с лёгким удивлением.

– А кому же ещё?

Айка взяла ломоть. Хлеб был ещё тёплым, мягким внутри, с плотной хрустящей коркой. Она откусила – и только тогда поняла, что весь день почти ничего не ела. Первые несколько кусочков она проглотила слишком быстро, потом спохватилась и заставила себя есть медленнее.

Деяна молча придвинула к ней миску с кашей. Айка попробовала. Каша оказалась непривычно густой и масляной. В её доме масло берегли к праздникам, а мясо появлялось на столе редко. Здесь же его положили в миску не жалея. От этой простой мысли ей вдруг стало не по себе, и она опустила ложку.

– У вас всегда так едят?

– Как?

Айка кивнула на стол.

– Вот так.

– Зимой стараемся не жалеть.

Айка ничего не ответила. Она снова взяла хлеб, но теперь уже не чувствовала прежнего удовольствия от еды. Перед глазами почему-то возник их стол в отцовской избе: маленькая миска каши, ломоть хлеба на всех, отец, который незаметно отодвигал свою часть младшим. Она сжала пальцы на корке и замерла, опустив глаза.

– Не бойся, – тихо сказала Деяна.

Айка подняла глаза.

– Чего?

– Что тебя здесь заставят быть кем-то другим. – Деяна поправила край столешника, будто сказала совсем простую вещь. – Яромир бывает суров. Велеслав тоже не всегда умеет сказать то, что нужно. Но никто не станет принуждать тебя к тому, чего ты не хочешь.

Айка опустила взгляд на кашу.

– А если уже принудили?

Деяна не ответила сразу. На мгновение она опустила глаза, потом придвинула к ней миску с капустой.

– Сейчас никто от тебя ничего не потребует. Поешь. Отдохни. Остальное оставь до утра.

Деяна посидела с Айкой, пока та не доела. Хозяйка терема не торопила, лишь подливала в глиняную кружку тёплый взвар да негромко, ласково расспрашивала о прежней жизни: о доме, о людях, что остались позади. Айка отвечала скупо, больше кивала, а сама всё глубже уходила в свои думы. Напоследок Деяна мягко коснулась её плеча и тихонько вышла, прикрыв за собой дверь.

Здесь пахло сытостью, силой и покоем. И от этого Айке становилось только горше. Родная её деревня сейчас казалась забытым богами призраком на краю земли. Белояр манил своим теплом, но для неё оставался чужим местом, капканом, из которого не было возврата.

Навалившаяся тишина давила на уши. Голова кружилась от запахов ужина, воска и смолы, а в горле после дорожной стужи пересохло так, что стало больно дышать. Жажда мучила невыносимо.

Промучившись до глубокой ночи, Айка тихо поднялась. Половицы под её босыми ногами были прохладными. Осторожно, стараясь не скрипеть, она приоткрыла дверь и выскользнула в просторные, утонувшие в чернильной темноте сени.

Она помнила, что у самого входа, возле больших засовов, стояла глубокая деревянная кадка с водой.

Сени встретили её бодрящей морозной свежестью. Айка на цыпочках дошла до кадки, нащупала в темноте деревянный ковш, зачерпнула ледяную воду и жадно, крупными глотками принялась пить. Чистая стужа обожгла горло, возвращая мысли в порядок. Но стоило ей опустить ковш, как за её спиной раздался низкий голос:

– Что, куница, не спится на белоярских перинах?

Айка от неожиданности вскрикнула, едва не выронив ковш, и резко обернулась, вжимаясь спиной в холодный бок деревянной кадки.

Из тени выступил силуэт.

Велеслав.

Он был без своей тяжёлой волчьей накидки и кольчуги – в одной просторной чёрной рубахе из тонкого сукна, распахнутой на груди, и портах. Без доспехов он казался ещё шире в плечах.

В полумраке сеней, куда едва проникал лунный свет из узкого оконца, его тёмные глаза смотрели в упор, не мигая.

– Напугал... – выдохнула Айка, сжимая кулаки, чтобы он не заметил, как дрожат пальцы. На ней была лишь тонкая холщовая рубаха, и под его пристальным взглядом она вдруг почувствовала себя беззащитной. – Зачем крадёшься впотьмах, воевода?

– Я в своём доме не крадусь, – мужчина остался стоять на своём месте. От него пахло баней, хмелем и чистым теплом, которое мгновенно окутало Айку, прогоняя ночной сквозняк. – Я обход делал. Проверял, хорошо ли засовы держат. Навь нынче близко к частоколу жмётся.

Он протянул руку, перехватил у неё деревянный ковш и вернул его на крышку кадки.

– Иди в светлицу, Айка. Завтра тяжёлый день. Тебе силы понадобятся, перед волхвом стоять.

Девушка сделала шаг назад, но взгляда не опустила.

– Силы во мне хватит, не сомневайся. Доброй ночи, воевода.

Она быстро развернулась и, шурша подолом рубахи, скрылась за дверью своей светлицы.

Сердце в её груди колотилось как сумасшедшее.

В ту ночь Айка наконец забылась чутким сном.

---

Сон на белоярских перинах оказался для Айки настоящим спасением, какого она не знала за все свои восемнадцать зим.

Дома, в отцовской избе, она спала на жёстких, колючих полатях, укрываясь старыми ряднинами, сквозь которые вечно тянуло холодом.

Здесь же, в малой светлице терема, пуховая перина приняла её тело в своё невесомое тепло.

Всю ночь Айка спала безмятежно и глубоко, и дорожная тревога наконец отпустила её измученный разум.

Зимнее утро ворвалось в окно малой светлицы блёклым янтарным светом.

Девица открыла глаза и сладко потянулась. Дверь в комнату была приоткрыта, и оттуда, из большой палаты, доносились тихий говор Яромира и певучий голос Деяны.

Поверх льняной рубахи Айка быстро накинула тёплую рубаху, сотканную из шерсти, и крепко затянула вязаный пояс. Пригладила пшеничные волосы и переступила порог светлицы.

Посреди палаты, у самого очага, сидел гость. При виде его у Айки замерло сердце. Это был верховный волхв Белояра – старик Хотимир. Он казался осколком древней, ушедшей эпохи: длинные, белые как свежий снег волосы ниспадали на плечи, сливаясь с бородой, а одет он был в чистую холщовую рубаху с вышитыми по подолу золотыми знаками чуров. Старик опирался на резной посох, увенчанный головой ворона. Но вопреки грозному сану лицо волхва было спокойно, а светлые, прозрачные глаза смотрели на Айку с мягким вниманием.

При её появлении Велеслав, стоявший у окна в боевой кольчуге, хмуро повёл плечом, но промолчал, уступая место старцу.

– А вот и девица наша... – тихо, напевно сказал Хотимир, и его голос прозвучал мягко. Старик улыбнулся Айке и чуть склонил седую голову. – Здорова будь, девица. Не бойся меня, старого. Наслышан я, как трудно дался тебе путь сквозь Чёрный бор. Но боги милостивы – ты в Белояре, под надёжной крышей.

– Здравствуй, батюшка Хотимир, – негромко ответила она, слегка склонив голову мудрецу.

– Принесла ли ты рушник свой, краса? – старец указал костяным посохом на узелок в её руках. – Обряд наш белоярский строг. Ткань, что ты из своего кута везла, три дня впитывала дыхание нави в тайге. Мне нужно забрать её, окропить родниковой водой и очистить в алтарном пламени яви, чтобы на свадьбе морок не зацепился за твои стежки девичьи.

Айка развязала узелок, достала плотный белоснежный холст, расшитый её собственными руками, и бережно протянула Хотимиру.

– На, батюшка, – тихо произнесла она.

Пальцы Хотимира – сухие, сморщенные – бережно приняли ткань.

Старец прикрыл веки, прижал холст к груди и тихо прошептал над ним короткое обережное слово.

– Доброе дело, девица, – произнёс он, поднимаясь с лавки и опираясь на свой посох. – К вечеру рушник вернётся в терем, чистый как первый зимний снег. Отдыхай. Боги благословили твой шаг.

Волхв медленно пошёл к выходу. Деяна суетливо бросилась провожать его до самых сеней, придерживая тяжёлую дверь.

Айка осталась стоять посреди светлицы, и на душе у неё впервые за долгие дни стало спокойно и тепло.

---

Стоило дверям за волхвом закрыться, как терем воеводы окончательно превратился в гудящий, праздничный улей.

Из окон верхних палат Айка слышала, как на заснеженной площади мужи со смехом катят к общинному поварскому сараю огромные дубовые бочки с хмельной медовухой. Поварята тащили на деревянных носилках четверти просоленного кабаньего окорока, связки сушёной речной рыбы и мешки с пшеничной мукой.

Из пекарни Белояра по всему посаду плыл сытный запах свежего хлеба, маковых калачей и горячих пирогов.

Радость жителей была искренней – свадьба воеводы означала для них большой праздник после долгой зимней стужи.

В светлицу, сияя лицом, вернулась Деяна. Следом за ней две молодые дворовые девки с поклоном внесли тяжёлый сундук, окованный узорчатым серебром.

– Ну, полно думу думать, доченька! – запричитала Деяна, всплеснув руками. – Пора наряд обрядовый примерять, негоже воеводской невесте в дорожной свите ходить. Гляди, что мы с бабами для тебя сшили-вышили!

Крышка сундука откинулась, и Айка ахнула, не в силах сдержать восторга.

Перед ней лежал венчальный наряд, достойный княжеской дочери. Обрядовая рубаха была соткана из тончайшего белёного льна. Её рукава и подол до самых пят были расшиты алыми и золотыми нитями – затейливые узоры изображали древо жизни, птиц-пав и ромбы плодородия, защищающие невесту от сглаза.

Поверх рубахи надевался тяжёлый красный сарафан из дорогого заморского сукна, расшитый по краям речным жемчугом, который тускло и благородно мерцал в лучах утреннего солнца.

Но самой главной роскошью был венчальный высокий обрядовый венец старейшин. Из кованого серебра, он был украшен крупными камнями сердолика и длинными тонкими височными кольцами, которые должны были звенеть при каждом шаге невесты, отгоняя злых духов.

– Давай, милая, примеряй, – ласково улыбнулась Деяна, помогая Айке снять тёплый платок и рубахи.

Спустя полчаса Айка замерла перед большим зеркалом в серебряной раме, и сердце её затрепетало от восторга. В этом наряде она больше не походила на нищую чужачку. Червлёное сукно подчёркивало её фигуру, жемчуг выбеливал лицо, а серебряный венец горел над медово-пшеничными волосами настоящей короной. Айкины глаза сияли гордостью и робким предвкушением счастья.

В светлицу вошёл Велеслав, чтобы забрать отца на вече. Он уже сменил походный кафтан на нарядную воеводскую синюю ферязь, подбитую белоснежным горностаем, а на кованом поясе тускло поблёскивало чистое золото. Мужчина резко остановился у самого порога.

– Ой, что творишь! – испуганно вскрикнула Деяна.

Хозяйка терема среагировала как лесной зверь. В панике она выхватила с сундука плотную холщовую дымку и в самую последнюю секунду, прямо перед носом сына, набросила её на голову Айки. Серебряный венец и медовые пряди мгновенно скрылись под сукном. Мир для Айки снова ослеп.

– Велеслав, окаянный, ты зачем без стука вошёл?! – запричитала Деяна, сердито наступая на сына и выталкивая его плечом назад. – Нельзя жениху до самого алтаря невесту в полном уборе видеть! Боги прогневаются, навь долюшку вашу украдёт! Уходи, живо уходи!

Велеслав остановился у порога. Он стоял неподвижно, немигающе глядя на застывшую посреди светлицы Айку. Сквозь плотную ткань он не мог разглядеть её лица, но видел статную фигуру, благородное мерцание речного жемчуга по подолу поневы и острые очертания серебряного венца.

На долю секунды по комнате пронёсся ледяной сквозняк, заставивший лучину у очага испуганно вздрогнуть. Но воитель лишь упрямо повёл плечом, отмахиваясь от бабьих страхов. На его скулах проступил резкий румянец.

– Полно тебе, матушка, – промолвил он, и в его низком голосе впервые не было прежней недоброжелательности.

Велеслав медленно сделал шаг вперёд и замер, глядя на неё. Айка сквозь холст чувствовала его тяжёлый взгляд.

– Ну и куницу мне мужи из леса привезли... – произнёс он после короткой паузы.

Айка смущённо повернула в сторону голову под льном. Испуг Деяны на секунду царапнул её душу тревогой, но этот ошеломлённый голос мужчины мгновенно отодвинул страх. Она крепче сжала в пальцах край холста.

И впервые с той минуты, как за ней закрылись ворота родной деревни, позволила себе поверить, что, может быть, всё ещё сложится хорошо.

Глава 5. Свадебный поезд.

К полудню звон била на главной дозорной башне Белояра разорвал морозную тишину, и посад окончательно взорвался весёлым гулом.

Деяна придерживала Айку под локоть, помогая ослепшей под дымкой девице спуститься с высокого крыльца терема. До девицы долетал плотный гул огромной толпы – здесь собрался весь посад. Доносилось нетерпеливое фырканье коней, исходивших паром, частый перезвон серебряных бубенцов, сливающийся в единую праздничную песню, и хруст сотен сапог по утоптанному снегу.

Венец приятно тяжелил голову, а длинные височные кольца хрустально звенели при каждом её робком шаге. На плечи Айки накинули тёплую лисью шубу, но пальцы в варежках всё равно подрагивали – не от холода, а от трепетного волнения.

На мгновение Айке стало страшно, но Деяна ласково взяла её за плечо. Она поправила съехавший набок венец, огладила пушистый мех шубы на её плечах и шепнула:

– Иди, все тебя ждут.

На площади перед теремом их ждало небывалое зрелище. Праздничный свадебный поезд состоял из пяти парных саней, богато украшенных алыми лентами, сосновыми ветвями и серебряными бубенцами, чей задорный перезвон разносился далеко за пределы крепости.

– Невесту везут! Воеводскую куницу! – раздались в толпе радостные, ликующие крики белоярских баб и ребятишек.

Сквозь тонкую ткань дымки Айка видела мир залитым золотистым светом. Прямо у полозьев шустрый мальчишка подбежал, пытаясь заглянуть ей под дымку, а какая-то молодая баба с улыбкой поправляла сбившийся край алой ленты на санях. Седоусые ратники в добротных нарядных полушубках уважительно качали головами, уступая дорогу. Айка несмело улыбнулась, чувствуя, как уходит сковывавший её страх.

Под копыта коней, исходивших густым паром, бабы щедрыми горстями бросали золотистое жито и сушёный хмель – на сытую долю и крепкое потомство. Зёрна тихо сыпались на обледенелую землю, застревали в шерсти коней и веером разлетались по снегу.

У Айки на миг перехватило дыхание. Сердце укололо воспоминание о доме: о братьях, деливших крошечные остатки пирога, о мачехе, трясущейся над каждой горстью муки. А здесь это самое жито, из которого можно было напечь пышного, сытного хлеба, горстями бросали под ноги. В этой шумной радости Айка поняла: этот мир действительно принимает её, и теперь всё будет иначе.

Тяжёлая ладонь Велеслава легла на её предплечье. Воевода помог ослепшей невесте подняться в сани и усадил её на мягкие овчинные шкуры. Сам сел рядом, закрывая её широким плечом от колючего зимнего ветра.

– Трогай! – скомандовал старик Радимир, оглаживая седую бороду, и лихо взмахнул кнутом.

Кони рванули с места. Под весёлый, заливистый перезвон бубенцов свадебный поезд со скрипом покатился по заснеженной площади. Огромные дубовые ворота Белояра с грохотом распахнулись, выпуская праздничную вереницу за пределы надёжного частокола.

Капище стояло за стенами посада, среди вековых сосен. Так было заведено издревле: важнейшие обряды проводили не в посаде, а на священной земле предков.

Но стоило полозьям саней оставить позади глубокие оборонительные рвы, как людской гул начал стремительно растворяться в ледяном безмолвии. Праздничные крики сделались тише. Айка отчётливо слышала, как позади друг за другом идут остальные четыре пары свадебных саней. Задорный перезвон серебряных бубенцов всё ещё летел над дорогой, оглашая окрестности. Но сани на полной скорости влетели под застывшие своды Чёрного бора, устремляясь к главному общинному капищу.

И мир вокруг мгновенно переменился. По мере того как они продвигались в глубь, звуки посада исчезли совсем. Лес вокруг становился всё плотнее, огромные ели-великаны обступали дорогу с обеих сторон, смыкая над головой тяжелые заснеженные лапы и заглушая солнечный свет. Теперь бубенцы звенели иначе – хрупко, сиротливо. Вместо людского гула вперёд выдвинулись другие звуки: скрип снега под полозьями и пугливое конское фырканье. Лошади начали вести себя иначе – они тревожно дёргали ушами, поворачивали морды в темноту между сосен и исходили густым паром.

Сани замедлили ход и остановились. Деверь и Велеслав помогли Айке сойти на хрустящий наст. Сквозь дымку она не видела неба, но чуяла, как воздух вокруг сделался торжественным, чистым и колким от близости священного места. Кольца на её серебряном венце тихо перезванивались.

Праздничный поезд прибыл к главному общинному капищу Белояра. Это было сакральное сердце посада – круглая поляна, по периметру которой высились высеченные из белого известняка камни-идолы древних богов. Зимой их замшелые лики были укрыты тяжёлыми снежными шапками, но к празднику мужи украсили их подножия алыми лентами и свежими еловыми лапами.

Прямо по центру капища в глубокой каменной чаше ровно, без треска, горел обрядовый огонь яви – чистый, жаркий, пахнущий берёзовой смолой и сухой одолень-травой.

У самого костра молодых уже ждали. Айка различила фигуру старейшины Яромира и тень верховного волхва.

Велеслав перехватил её пальцы в варежке, ведя за собой через обережную черту поляны. Шаг за шагом они приближались к алтарю. Дружинники и Деяна полукругом застыли за их спинами, благоговейно затаив дыхание.

– Мир вам, дети мои, – напевно промолвил Хотимир, и его седые волосы тускло блеснули в янтарных отсветах костра.

Старик стоял у самого пламени, опираясь на костяной посох. А в его сухих, сморщенных руках лежал венчальный рушник Айки. Холст казался ослепительно белым, чистым, словно свежевыпавший снег.

Яромир шагнул вперёд. Его мудрый взгляд скользнул по плечам сына и скрытому силуэту невесты.

– Час пришёл, Хотимир, – весомо произнёс правитель Белояра, кладя ладонь на эфес своего меча. – Боги свидетели: род избрал эту девицу. Начинай обряд, старец.

Волхв медленно кивнул. Он высоко поднял рушник над обрядовым костром, призывая предков благословить этот союз. Напряжение на поляне сделалось осязаемым. Айка сделала глубокий вдох. Сердце замерло на пороге новой жизни, и она заставила себя не дрожать перед лицом богов. Старейшина шагнул к алтарной чаше и бережно принял из рук волхва венчальный рушник. Хотимир отступил на шаг, тихо напевая обережные заговоры.

– Протяните руки над священным пламенем, дети мои, – весомо пророкотал Яромир, и его седые брови сошлись у переносицы.

Велеслав первым уверенно протянул вперёд широкую ладонь. Айка подняла свою руку и положила ладонь поверх его ладони. Их пальцы скрестились.

Яромир развернул белоснежный холст и принялся туго, виток за витком, обматывать их соединённые запястья над ревущим огнём, связывая их доли в одну нить. И в ту самую секунду, когда плотная ткань рушника впервые коснулась их кожи, огромная стая ворон заполонила небо и, оглушительно каркая, пронеслась над поляной.

Айка вздрогнула.

Под расшитым льном, прямо над жарким пламенем костра, её запястье вдруг обожгло пронзительным холодом. Лёд был не снаружи. Он просочился глубоко под кожу, уколов самые вены. Айка почувствовала, как ладонь Велеслава в тот же миг сжалась. Его пальцы до боли впились в её руку. Он тоже почувствовал холод. На мгновение воевода нахмурился, но не отступил. Ветер в Чёрном бору и прежде умел пробираться под одежду. Мало ли что почудится в такой день.

– Клянись, воевода, – глухо потребовал Яромир, затягивая последний узел на рушнике.

– Перед лицом богов яви и предков моих клянусь, – раскатисто произнёс Велеслав. – Брать эту девицу в свой терем хозяйкой. Беречь её, делить с ней хлеб и жито, защищать сталью меча, покуда капля горячей крови бьётся в моих жилах. Слово моё – кремень.

– Клянись, девица, – повернулся к ней старейшина.

Айка сглотнула, вскидывая подбородок под холстом фаты. Лёд рушника продолжал колоть руку, но она заставила голос прозвучать чисто и звонко:

– Перед богами и предками клянусь. Идти в твой род, Велеслав, чтить законы твоего терема. Быть тебе верной женой и щитом для твоего посада. Слово моё свято.

Старейшина удовлетворённо улыбнулся и положил ладони поверх их связанных рушником рук.

– Обряд почти решён, – весомо объявил правитель Белояра, кивая матери воеводы. – Снимай дымку, Деяна. Пускай девица предстанет пред богами и народом нашего посада вовек женой воеводской.

Деяна, сияя улыбкой, сделала шаг вперёд и протянула руки к голове Айки. Её пальцы уже едва прикоснулись к ткани. Айка невольно затаила дыхание, ожидая того самого мгновения, когда плотное полотно наконец поднимут, и перед ней откроется новый мир. Она приготовилась зажмуриться от яркого солнца. Но ткань так и не сдвинулась. Пальцы Деяны застыли. Айка повела головой, но не услышала привычного перезвона своих височных колец. Вокруг не раздалось ни вздоха, ни шороха чужой одежды, ни переминания ратников. На поляну обрушилась такая тишина, какая бывает только на дне глубокого колодца. Единственным звуком во всём мире осталось её дыхание.

Хотимир замер, так и не договорив обережные слова – они застыли на его полуоткрытых губах. Он медленно поднял голову.

Сквозь туман дымки Айка увидела, как обрядовый огонь в чаше дрогнул. Яркое золотое пламя вдруг сжалось внутрь себя, сделавшись совсем крошечным, а после вытянулось вверх тонким, синим языком.

– Что?.. – едва слышно выдохнула Деяна, и её улыбка погасла.

Хотимир сделал шаг к каменной чаше:

– Нет…

Впервые за всё время обряда в голосе жреца не осталось ни благостной силы, ни прежней уверенности – в нем дрожал страх.

Старейшина резко повернулся на этот звук, встревоженно окликнув его:

– Хотимир?

Но его широко раскрытые глаза были прикованы к чаше.

– Сейчас ещё день… – едва слышно прошептал волхв и подставил лицо зимнему небу, словно пытался разглядеть сквозь пелену облаков дневное солнце. – До заката ещё далеко.

И ровно в это мгновение пламя погасло. Огонь яви просто исчез, будто его никогда и не было.

На поляне воцарилось такое безмолвие, что Айка услышала собственное дыхание.

Велеслав медленно выпрямился.

– Что происходит? – требовательно спросил он, но Хотимир не ответил, продолжая смотреть на остывающие угли.

А затем с противоположного края поляны, из самой глуши бора, донесся один-единственный звук – далекий, одинокий звон бубенца. Он звякнул и тут же оборвался. Вслед за этим звуком затих даже ветер, до этого шумевший в верхушках сосен.

А потом небо над их головами начало стремительно темнеть. Это не было похоже на приближение снежной тучи или привычных сумерек – тьма наползала откуда-то из-за кромки леса, сжирая дневной свет.

Деяна испуганно вскрикнула, и почти одновременно с её криком из глубины Чёрного бора донесся протяжный вой.

– Не может быть… – выдохнул кто-то из дружинников, хватаясь за рукоять меча.

В ту же секунду по поляне ударил первый резкий порыв ветра. Он рванул дымку из пальцев Деяны, взметнул алые ленты на каменных идолах и с силой погнал снежную метель по кругу. Ритуальная ткань взвилась над их головами и скрылась среди чёрных елей.

И только теперь Велеслав посмотрел на неё. Не так, как смотрел утром, и не как на чужую, испуганную девицу, которую привезли ему из далекой глуши. Перед ним стояла его невеста – в высоком серебряном венце, с серо-стальными глазами, в которых сейчас застыл страх и непонимание. На несколько мгновений воевода задержал взгляд на её лице, словно хотел что-то сказать. Айка успела только поднять на него глаза, но Велеслав уже отвернулся. Всё его внимание снова было приковано к лесу – к сизому густому туману, который лениво полз между деревьями, к тому, чего вообще не должно было быть в этом мире.

– Хотимир, – позвал он волхва. – Ты знаешь, что это такое?

Старик не ответил сразу. Он всё смотрел на погасший алтарь, словно видел перед собой не просто мертвое пламя, а нечто гораздо худшее.

– Явь не отступает посреди дня, – наконец хрипло произнес старик.

Велеслав сжал пальцы Айки, так, что ей стало больно.

– Тогда что это?

Хотимир поднял на него тяжелые глаза.

– Не знаю.

И это короткое признание старого волхва оказалось страшнее любого пророчества. Хотимир всю жизнь служил Белояру, знал наизусть каждый обряд, понимал язык огня и знал, когда приходит морок. Он твердо верил, что навь не может переступить невидимую границу, покуда солнце держит мир.

Из глубины тайги донесся протяжный, полный муки стон, а следом за ним – второй. А затем прямо на обрядовую поляну хлынул густой туман. Он не просто лениво полз по земле – он уверенно переступил священную обережную черту.

Радимир первым выхватил топор.

– В строй!

Но голос его прозвучал неуверенно.

Из тумана показалась первая синяя тень. За ней – вторая. Третья.

Хотимир отступил от погасшего алтаря.

– К оружию, мужи, – хрипло произнёс Яромир.

Тогда всё взорвалось. Из тумана ринулись первые твари морока. Ратники Белояра выхватили оружие, железные топоры и мечи звякнули в руках, кто-то закричал, кто-то попятился.

И только теперь страх наконец прорвался наружу.

– Навь!

– Навьи твари!

– К оружию!

Радимир резко обернулся. Его лицо было белым от ужаса. Он посмотрел на Айку. На её свадебный венец. На обмотанный вокруг её запястья рушник. И страх сделал за него то, чего не могла сделать никакая разумная мысль.

– Это всё чужачка! – рявкнул он. – Навь за девкой пришла!

Айка застыла. Она даже не сразу поняла смысл этих слов. Ещё утром Деяна поправляла ей венец. Люди на площади улыбались ей. Весь Белояр встречал её как свою. А теперь тот же самый человек кричал, что именно она принесла сюда навь.

– Я ничего не делала… – тихо промолвила Айка.

Никто не услышал. Деяна испуганно запричитала, закрывая лицо руками, а Велеслав резко повернул голову к Радимиру.

– Замолчи.

– Но, воевода...

– Я сказал: замолчи!

Радимир осёкся.

Велеслав и сам не знал, что произошло. Не понимал, почему огонь яви погас посреди дня и отчего навь сумела перейти границу.

Первая тварь выскочила из тумана. Волколак с неестественно длинными лапами раскрыл пасть и метнулся прямо к ним.

В этот миг, когда вокруг всё взорвалось криками, Велеслав на долю секунды обернулся и Айка встретила его отчаянный взгляд. Воевода мгновенно рванул её за себя, укрывая своим плечом от налетающего ужаса.

Меч ратника, стоявшего рядом, сверкнул в морозном воздухе. Тварь разлетелась надвое под сокрушительным ударом, брызнув чёрной, зловонной гнилью на чистый белый наст.

Но синие тени прибывали. Они ползли между деревьями, лезли через обережную черту, тянулись к людям длинными руками.

Велеслав глянул на Айку. В её глазах не было слёз. Только страх. Он быстро оценил поляну. Открытое капище не удержать.

– Отец! Радимир! К саням! Отступаем под защиту частокола!

Яромир кивнул.

Велеслав схватился за охотничий нож.

На мгновение его взгляд упал на рушник, связывавший их руки.

Ткань, что должна была стать символом их союза, теперь мешает им двигаться. Одним движением воевода перерубил холст так, что половина расшитого рушника осталась туго намотанной на руку Айки.

Велеслав подхватил девицу и бросился к дороге.

– Держись!

Он помог ей забраться в передние сани, где деверь уже заталкивал бледную, паникующую Деяну и отбивающегося Яромира.

Велеслав прыгнул на облучок, рванул на себя кожаные поводья и со всей силы хлестнул испуганных коней.

– Но-о-о! Летите, родимые!

Весь праздничный поезд, завывая бубенцами и давя полозьями навьих тварей, на бешеной скорости устремился назад к крепости.

Они влетели в ворота Белояра, и ратники на стенах с протяжным скрипом захлопнули тяжёлые дубовые створы прямо перед носами нави.

Белояр закрылся. За частоколом уже поднимался непроглядный туман, отрезавший посад от остального мира.

Тяжёлые сани, занесясь на крутом повороте у площади, наконец остановились, вздымая вихри снега. Велеслав спрыгнул с облучка. Оставив коней деверю, воевода рванулся к саням и подал Айке руку, помогая ей спуститься.

И только теперь Айка, наконец переведя дыхание, огляделась. Ужас сковал её грудь. Внутри Белояра, запертого тяжёлыми дубовыми воротами, творилось нечто невообразимое. Это был тот же посад, что встретил её днём ранее. Почти. Густой чёрный дым валил со стороны общинных поварен – как раз там, где ещё недавно пекли пышные свадебные караваи и мужи катили бочки с праздничной медовухой. Богато украшенный поезд застыл посреди этой неразберихи: яркие алые ленты были сорваны ветром, а бубенцы продолжали звенеть, но теперь этот звон казался паническим подрагиванием. Повсюду на снегу лежали те самые золотистые зерна хмеля и жита – теперь их топтали сапогами бегущие люди. Обережная соль, рассыпанная по дорожкам между избами, на глазах темнела, превращаясь в болотную жижу.

Со всех концов посада на площадь сбегались испуганные жители. Те самые бабы в нарядных повойниках, что улыбались ей, теперь прижимали к себе хныкающих детей, мужи лихорадочно хватали кузнечные топоры и косы, а старые ратники с дозорных башен кричали, указывая за частокол. Повсюду царило смятение первобытного страха.

Богатый великан-посад прямо на глазах Айки превращался в обречённую ловушку, из которой не было выхода. Навь обложила их со всех сторон.

Велеслав крепко сжал руку девицы и повёл её сквозь кричащую толпу к крыльцу терема.

Они вернулись за стены частокола, но настоящая беда только перешагнула их порог.

Глава 6. Безумие посада.

Из соседних саней, тяжело дыша, спрыгнул старший сват. Лицо Радимира, ещё утром бывшее суровым и невозмутимым, теперь перекосило от ужаса. Он обвёл взглядом потемневшую площадь, людей, мечущихся у поваленной ограды, и наконец остановился на Айке.

Последний свет уже уходил за чёрные верхушки леса. На снегу лежали длинные синеватые тени, а вдоль площади зажигались один за другим факелы.

– Глядите на неё, мужи! – закричал Радимир, указывая на Айку. – Глядите, кого нам свадебный воз из голодного одонья притащил! Навь пришла в Белояр по её следу! Из-за этой чужачки костры яви на алтаре сдохли, а небо трещину дало!

Кто-то из толпы выкрикнул:

– Ведьма!

– Чужачка нечистая!

Слова посыпались со всех сторон, одно страшнее другого.

Радимир с размаху вонзил топор в снег перед Велеславом.

– Сорвите с неё серебро! – рявкнул он. – Её кровь очистит посад! Отдадим пришлую девку лесу, покамест не поздно!

Айка почувствовала, как вокруг неё теснее сомкнулись люди. Кто-то уже перехватывал кузнечный топор, кто-то сжимал в руках тяжёлую косу. На лицах белоярских мужей был страх, а Деяна испуганно запричитала, закрывая лицо руками.

– Отдать её лешим! В колодец бросить!

Айка до боли сжала кулаки. Её продали дома. Привезли сюда, не спросив, хочет ли она этого. А теперь чужие люди собирались убить её за то, чего она не совершала. Её ноги глубоко увязли в раскисшем снегу, но спину Айка выпрямила.

– Бросай в колодец, – бросила она Радимиру. – Думаешь, морок тебя испугается, коли ты девичьей кровью алтарь окропишь?

Толпа на миг притихла. Радимир не сразу нашёлся с ответом.

А Велеслав шагнул вперёд. Он встал между Айкой и людьми, не оборачиваясь к ней.

– Назад.

Одного слова хватило, чтобы первые ряды замерли.

– Воевода...

– Я сказал – назад.

Велеслав медленно обвёл площадь взглядом.

– Вы только что видели, что произошло на капище. Никто из вас не знает, почему это случилось. И уж точно не знаете, виновата ли она.

– Но рушник...

– Рушник был на ней, когда погас огонь, – резко перебил Велеслав. – Обвинять её сейчас – всё равно что тыкать пальцем в первую попавшуюся тень.

Радимир стиснул зубы.

– А если из-за неё...

– Тогда разберёмся, когда блажить перестанете, – Велеслав чуть повернул голову. – Айка.

Она подняла взгляд.

– Держись рядом. – Велеслав снова посмотрел на Радимира. – Убери топор.

Тот сплюнул в снег, но оружие всё же выдернул.

Над лесом погас последний красный отсвет. На несколько мгновений стало совсем тихо. Но это была не та мирная тишина, когда уставший за день посад отходит ко сну. Белояр словно погрузился в пустоту. Люди, только что кричавшие в панике, разом смолкли, застыв там, где их застали сумерки; бабы прижали ладони к губам, веля детям стоять молча. Даже факелы на стенах и костры во дворах перестали потрескивать – пламя замерло и больше не давало тепла. Чёрный бор разом потерял все свои привычные звуки: исчез далекий гул ветра в кронах, затих шум птиц.

Айка подняла глаза и заметила, как от лесной кромки к частоколу пополз туман. Он не расстилался по низинам от сырости, а тяжелыми комьями поднимался снизу вверх, облепляя бревна частокола, точно пальцы. Мир вокруг превратился в натянутую до предела струну. И тогда Белояр услышал первый удар. Где-то за северным частоколом с треском сломалось дерево.

Люди вздрогнули.

Второй удар оказался ближе.

Третий – такой силы, что содрогнулась земля под ногами.

– К воротам! – крикнул кто-то из ратников.

Велеслав резко обернулся и увидел, как туман просачивается сквозь брёвна частокола внутрь посада. Он был слишком густым для обычного вечернего пара и двигался против ветра, стелясь низко над землёй, да что-то в нём шевелилось.

– Хотимир говорил, что после заката навь могла перейти границу, – крикнул старейшина Велеславу.

Теперь солнца не было.

И она пришла.

Мгла не просто принесла с собой стужу. Она словно оживила саму землю. Всё, что веками таилось в глухих чащах, глубоких омутах и болотной трясине, двинулось к человеческому жилью.

Первой из колодца выскользнула водяница. Бледная, разбухшая от речной воды, с длинными волосами цвета тины, она медленно подняла голову и улыбнулась. Ледяная плёнка затянула её глаза. За ней из воды полезли другие. Их пальцы цеплялись за каменный сруб, оставляя на снегу мокрые следы.

Айка замерла, не в силах отвести взгляд. Жители посада начали понимать, что привычные правила защиты сломались. Навь пришла не из Чёрного бора, она поднялась прямо из сердца посада, из чистой питьевой воды, которую люди пили каждое утро. И шла она не с яростным рыком, а с ласковым шепотом. Водяницы смеялись и звали людей по именам. Этот шепот заполнял площадь, втекал под крыши изб.

– Матушка...

– Иди сюда...

– Не бойся...

У одной из ближайших изб распахнулась дверь. На порог выскочила женщина, растрепанная, с выплаканными глазами. Голос, долетевший от колодца, звучал знакомо, точь-в-точь как голос матери, которая когда-то звала её обедать с огорода.

– Мама?

Велеслав успел увидеть только её белое лицо.

– Назад! Не слушай!

Но было поздно. Стоило женщине оторваться от порога своей избы, как улыбка водяницы мгновенно перекосилась, обнажая острые иглы зубов. Тварь рванула

вперёд.

Крик женщины разорвал площадь.

– К оружию! – взревел Велеслав. – Не подходить к воде! Не слушать голоса!

С противоположной стороны частокола донёсся глухой треск. Над бревенчатой изгородью поднялась огромная тень.

Леший.

Он будто вырос из самого леса. Вытянутое лицо напоминало старую растрескавшуюся кору. Из-под спутанных мхом бровей смотрели круглые, немигающие глаза. Вместо волос и бороды по плечам свисали мокрые пряди мха и папоротника. Из темени лесного хозяина, проламывая череп, раскидистой короной вырастали сухие, уродливые оленьи рога, в развилках которых копошилась лесная живность. В руках чудовище держало вырванную с корнем молодую сосну. Оно издало низкий хрип. Звук прошёл по площади, как треск дерева в сильный мороз. Леший поднял посох.

– В сторону! – успел крикнуть Велеслав.

Сосна ударила в частокол.

Брёвна частокола загрохотали и посыпались в стороны. Люди закричали и побежали кто куда. Через разлом хлынул туман, за которым показались волколаки – поджарые, длиннолапые, с серой шерстью и оскаленными мордами. Они двигались молча, почти не издавая звука, и только глаза горели в тумане голодным желтоватым светом.

– Держать строй! – рявкнул Велеслав.

Но строй уже распадался.

Айка замерла посреди этого безумия. Ее толкнул в плечо какой-то пробегающий ратник, даже не оглянувшись. Теперь на нее никто не смотрел. Мир вокруг рушился на глазах. Кто-то, срывая голос, звал мать в застилавшем глаза дыму. Перепуганная баба волокла по сугробам ребенка, который громко плакал, размазывая слезы по лицу. Выроненный кем-то факел упал прямо в снег недалеко от Айки, зашипел и начал гаснуть. Чуть поодаль старик пытался забить досками дверь избы, но пальцы его не слушались, а тяжелый молот то и дело срывался, ударяя по замерзшему дереву.

Под ногами людей снег начал проваливаться. Земля размокала прямо на глазах, превращаясь в зловонную жижу. Из подполий донеслось чавканье.

– Болотник! – кто-то.

Селение, ещё час назад казавшееся Айке крепостью, за несколько минут стало ловушкой.

Водяницы тянули людей к колодцам.

Лешие ломали ограду.

Волколаки рвались через проломы.

Седой волхв у алтаря тряс костяными оберегами и выкрикивал охранные слова. Голос его срывался, но он продолжал.

– Явь, услышь нас... Предки, встаньте за детей своих...

Леший поднял посох.

– Хотимир! – крикнул кто-то подле алтаря, уже убегая.

Удар пришёлся рядом с алтарём. Старик рухнул на снег, а обереги рассыпались из его рук.

– К бою! – взревел Радимир. – Мужи, к оружию!

Белоярцы наконец пришли в себя, и зазвенела сталь. Из кузниц и подворий люди хватали боевые топоры, рогатины, тяжёлые косы. Кто-то тащил щиты, кто-то вытаскивал из сараев старые копья.

Радимир первым бросился навстречу твари, вылезшей из грязи. Прямо к его ногам, изрыгая зловонную болотную жижу, из раскисшей грязи выползло мерзкое, иссохшее отродье. Навья тварь походила на скелет человека, обтянутый полусгнившей серой кожей, сквозь которую просвечивали копошащиеся черви. Существо неестественно выгнуло хребет, защёлкало острыми, как иглы, чёрными зубами и с влажным шипением бросилось вперёд, вытянув костлявые лапы с длинными роговыми когтями. От него несло застоявшейся протухшей кровью.

Старик не отступил. В его глазах вспыхнула ярость. Перехватив тяжёлый меч обеими руками, Радимир с рыком обрушил его прямо на безволосую, бугристую голову чудовища. Раздался хруст – словно под тяжёлым сапогом раздавили гнилую тыкву. Сталь с ходу сокрушила покойницкий череп. Из проломленной кости во все стороны, брызнув на сапоги Радимира и белые камни алтаря, полетела густая, студенистая чёрная жижа вперемешку с ошмётками навьего мозга.

Тварь даже не успела взвыть. Её тело судорожно задёргалось, пальцы-когти тщетно заскребли по окровавленному камню, и нежить обмякла, затихая в грязи и исходя едким серым паром. Радимир брезгливо сплюнул, вытирая рукавом брызги чёрной гнили, попавшие ему на бороду, и снова занёс оружие.

Мужчины Белояра, привыкшие держать оборону от лесного зверья, быстро оправились от потрясения. Они сбивались в кольцо, пытаясь оттеснить леших назад к поваленной ограде. Мужской рёв, треск ломающихся щитов и визг нечисти слились в один оглушительный гул. Но из тумана уже показались новые силуэты.

Айка стояла подле саней, не в силах отвести взгляд. Она никогда не видела такого. Слово «нечисть» теперь казалось слишком маленьким. Это были не страшилки из детства. Не сказки, которыми мачеха пугала детей перед сном. Это было настоящее. И оно пришло в их мир.

Волколак выскочил из тумана прямо перед ней. Тварь возникла так близко, что Айка отчетливо разглядела её свалявшуюся шерсть и разинутую пасть. Страх застрял в горле, она не успела закричать или побежать, чтобы закрыться. В этот миг окаменения Велеслав оказался перед ней, преодолев расстояние в несколько больших шагов. Воевода вскинул меч выверенным движением, и тот сверкнул в багровом свете факела. Тварь рухнула в снег, скребя лапами обледенелую землю.

Велеслав тяжело дышал, его лицо было забрызгано темными каплями, он резко развернулся к Айке.

– Не отходи от меня, – бросил он.

Айка поспешно кивнула. Она хотела сказать, что и не собиралась, но лишь сильнее вцепилась пальцами в его рукав.

Велеслав двигался коротко и точно, не размахивая оружием без нужды. Каждый его удар освобождал им несколько шагов пространства.

Рядом отбивался молодой сват. Двое дружинников пытались удержать водяниц у колодца.

– Радимир! – крикнул Велеслав. – Левый край! Не подпускайте их к избам!

– Сам вижу!

– Яромир!

Старейшина Белояра как раз отбивался от двух водяниц, и одна вцепилась ему в плечо.

– Отец!

Велеслав рванулся к нему.

Одним ударом он сбил первую тварь, и перерезал путь второй. Яромир тяжело осел на колено, прижимая ладонь к плечу.

– Жив?

– Пока ещё да, – процедил старейшина.

– Тогда назад.

– А посад?

– Посад я не отдам.

Велеслав схватил его за локоть и помог подняться.

С противоположной стороны снова раздался треск. Ещё один участок частокола рухнул и туман хлынул внутрь.

– Отступаем! – крикнул Яромир. – За стены теремов! В избы! Там обереги!

Никто не спорил. Белоярцы начали отходить, прикрывая друг друга.

Велеслав держался рядом с Айкой. Прорваться через обезумевшую площадь казалось невозможным. Белояр рушился у них на глазах, пожираемый нахлынувшей навью. Айка бежала из последних сил, путаясь в полах тяжелого сарафана. Из-за дыма и летящей во все стороны колючей снежной крошки дышать было нечем, ноги то и дело вязли в грязи, в которую превратились чистые сугробы.

Велеслав шел чуть впереди, прокладывая дорогу. Каждые несколько шагов он оборачивался, проверяя, поспевает ли она, ловил ее за руку, если она спотыкалась, и рывком волок за собой.

Когда они пробегали мимо кузницы, Айка краем глаза уловила движение справа – из-за угла избы, прямо на них, бесшумно выходила долговязая тень с вывернутыми суставами. Тварь целилась в Велеслава, пока он отбивался от наседавшей спереди нечисть.

– Велеслав, справа! – закричала Айка, дернув его за мех волчьей накидки.

Воевода среагировал мгновенно. Тяжелый меч с хрустом вонзился в шею прыгнувшей твари. Падая, существо взмахнуло длинной когтистой лапой. Острые когти прошлись по его плечу, вырвав клок меха, а летящие щепки от расколотого щита больно полоснули Айку по щеке. Она зажмурилась, закрывая руками лицо, но Велеслав уже снова тащил ее вперёд.

Они взбежали на высокое крыльцо. Велеслав распахнул дверь терема, вталкивая её внутрь, под защиту вековых бревен, и Айка ввалилась в сени терема. Воевода вошёл следом и захлопнул тяжёлую створку. Засов со стуком встал в пазы.

Снаружи ещё несколько мгновений слышались крики, удары оружия, треск дерева и протяжный вой. Потом всё стало глуше. Толстые стены терема отсекли их от площади.

Внутри было темно. Айка стояла у двери, прижавшись спиной к косяку, и её неистово колотило. Силы, державшие её на улице, испарились. Перед глазами всё ещё стояло кровавое месиво, а к горлу вдруг подкатил тяжёлый, удушливый ком. Обычные деревенские страшилки не шли ни в какое сравнение с той омерзительной явью, что она только что увидела. Живая, пульсирующая утроба лешего из мёртвых сучьев... Тварь, чью голову сокрушил Радимир, лопнувшая, как тухлый овощ, и забрызгавшая камни чёрными, шевелящимися ошмётками...

Желудок Айки сжался. Запах болотной тины и парного мяса словно до сих пор стоял у неё в ноздрях. Не выдержав, она согнулась пополам, зажав рот ладонью. Её рвало желчью – горькой, как полынь, отчаянно и больно, пока из глаз катились жгучие слёзы. Мир вокруг качался. Одно дело – голодать в тесной избе, терпеть холод и нужду. И совсем другое – быть среди взбесившейся нежити. Пальцы онемели и не слушались, зубы выбивали звонкую, частую дробь.

Велеслав молча шагнул к ней в темноте. Айка сжалась, сильнее втиснувшись спиной в дубовый косяк. Она ждала обвинений, гнева, удара – ведь ещё несколько минут назад вся площадь кричала, что это она, чужачка, принесла смерть в Белояр.

Но вместо затрещины услышала лишь шорох сбрасываемого меха. В следующую секунду на её обледеневшие плечи опустилась спасительная тяжесть. Велеслав молча укутал её своей огромной, сухой волчьей накидкой, всё ещё хранившей жар недавнего боя. От неё пахло дымом и кровью нечисти.

Сам мужчина остался в одной ферязи. Он тут же отступил на два шага, оставляя ей пространство. Подошёл к печи и привычным движением высек искру. Тонкая лучина нехотя разгорелась, озаряя рубленые стены терема слабым янтарным светом.

Айка спрятала ладони глубже под рукава меха и принялась растирать пальцы. Кожа отзывалась покалывающей, живой болью.

– Зачем укутал? – спросила Айка.

Голос дрожал, и она злилась на себя за это.

– Замёрзла.

– Радимир на площади кричал, что я проклятая.

Велеслав стянул с рук окровавленные наручи.

– Радимир сейчас не в том состоянии, чтобы решать, кто проклят.

– А если он прав?

Он поднял глаза.

– Не прав.

– Откуда знаешь?

Велеслав ненадолго замолчал.

– Потому что видел, что произошло.

Айка нахмурилась.

– И что же ты видел?

– Огонь погас. Туман пришёл посреди дня. А потом навь перешла границу. – Он бросил наручи на лавку. – Ни одного твоего поступка, который мог бы это вызвать, я не видел.

Айка посмотрела на него прямо.

– Но твои люди считают иначе.

– Мои люди сейчас боятся.

– А ты?

Велеслав посмотрел на дверь. Снаружи снова раздался далёкий вой.

– Я тоже, – он будто не собирался этого говорить, но продолжил. – Но это не значит, что я стану убивать тебя из страха.

Она медленно выдохнула.

– Спасибо.

Велеслав чуть кивнул.

– Пока рано благодарить.

В этот момент снаружи раздался удар.

Они оба повернули головы.

– Нужно проверить отца.

В большой палате было душно от людей и крови. Яромир сидел на широкой скамье, прижимая ладонь к левому плечу. Между его пальцами густо, толчками проступала кровь. Деяна, сидя на коленях, пыталась трясущимися руками затянуть рану чистой холстиной, но ткань мгновенно пропитывалась.

Стоило Айке войти следом за Велеславом, как Деяна резко, словно от удара, вскинула голову.

– Ведьма! – голос сорвался.

Она вскочила на ноги, напрочь позабыв о раненом муже. Холстина выскользнула из её окровавленных пальцев и упала на половицы. Деяна отшатнулась назад, словно Айка была ядовитой змеёй. Она вскинула руку и шагнула вперёд:

– Это из-за неё! Всё из-за неё!

Деяна метнулась к Айке, но Велеслав перехватил её запястье.

– Матушка, – тихо сказал он.

Одного слова хватило. Деяна замерла, прерывисто дыша. Воевода держал крепко, глядя на мать не допускающим споров взглядом.

– Отойди, – повторил Велеслав.

– Она принесла это под нашу крышу! Она, Велеслав! – Деяна кивнула в сторону девицы, и её голос дрогнул.

– Мы не знаем этого.

Велеслав разжал пальцы и отпустил её руку. Деяна опустила ладонь, а её пальцы продолжали дрожать.

– Отец ранен, – негромко напомнил Велеслав, указывая на Яромира. – Помоги ему.

Деяна еще несколько секунд стояла неподвижно, сверля Айку тяжелым взглядом. Но под тяжелым взором сына все же отступила. Вся её мягкая величавость, с которой она утром встречала невесту, испарились без следа. Она медленно повернулась и на негнущихся ногах вернулась к Яромиру.

Велеслав повернулся к Айке.

– Подойди. Умеешь перевязывать?

– Умею.

Она опустилась рядом со старейшиной. Деяна нехотя передала ей холстину. Айка туго затянула повязку. Яромир поморщился, но промолчал.

– Спасибо, девка, – хрипло сказал он.

Айка подняла глаза. Это было первое доброе слово, которое она услышала от него после венчания. Но сказать ничего не успела. В окно ударили. Все вздрогнули.

Раз.

Другой.

На мутной слюде вдруг проступило бледное, искаженное страхом лицо Вячека.

– Воевода! Открой! Воевода-а!

Велеслав уже был у двери. Он приоткрыл её ровно настолько, чтобы парень смог протиснуться внутрь, и тут же захлопнул дверь перед самым носом наседавшей снаружи тьмы.

Вячек ввалился в терем, зацепившись плечом за косяк, и рухнул на колени прямо у порога. Его грудь под тёплой свитой ходила ходуном. Рукав висел грязными лохмотьями, а на плечах и светлых кудрях таяли комки серого снега.

Айка прежде никогда его не видела. Совсем молодой – едва ли старше её самой, худощавый, с тонким лицом и испуганными серыми глазами. Он сжимал пальцами небольшой оберег из тёмного дерева на шее.

Вячек несколько раз открывал рот, пытаясь вытолкнуть из себя хоть слово, но лишь сглатывал слюну, давясь кашлем.

Велеслав крепко взял его за плечо, заставляя прийти в себя:

– Говори. Живо.

Парень всхлипнул, утирая нос грязным кулаком:

– Волколаки!... там!... На площади...

– Где Хотимир? – жёстко перебил воевода.

– В светлице прирубной, – наконец прорвало Вячека, и он заговорил быстро. – Его задело, воевода... когда частокол рухнул, бревном накрыло. Голова разбита.

Велеслав нахмурился, сильнее сжав его плечо:

– Он жив?

– Жив, – парень поднял на воеводу красные от слез глаза, и его дрожащий подбородок дернулся. Вячек сглотнул, обернулся на замершую у дверей Айку, а затем снова вцепился взглядом в Велеслава. – Жив... И послал меня к тебе. Сказал, беги к воеводе. Он сказал... сказал, что дело в рушнике, проклят он. Есть на нём узел, которым порчу привязали к невесте.

Айка побледнела.

– Кто?

– Мачеха твоя.

В тереме воцарилась тишина, в которой перед глазами Айки понеслись картинки из последнего вечера в родном куту. В памяти вспыхнул запах пирога, пальцы Вецены, старательно собирающие крошки со стола, и давящий голос мачехи: «Братьям не забудь оставить, пусть порадуются». Вспомнилось, как мачеха перебирала серебро сватов, как блестели её глаза при упоминании белоярских амбаров, полных жита. Все её грубые слова, её страх перед голодной зимой, её готовность пойти на всё, лишь бы накормить своих родных детей. Она не просто выдавала падчерицу замуж за богатого соседа – она расплачивалась ею.

– Нет... – Айка мотнула головой, пытаясь отогнать это осознание, но колени её уже предательски подогнулись. – Нет!

– Хотимир сказал, что она отдала тебя нави, – продолжал Вячек. – За жито, за муку... Чтобы в деревне не было голода. Чтобы земля весной снова родила.

Айка качнулась назад, теряя равновесие, но Велеслав успел перехватить её за плечи, удерживая на ногах.

– Она... не могла, – слёзы уже текли по щекам Айки, обжигая кожу. Она цеплялась за остатки прежнего, понятного мира. – Она жадная. Грубая. Но я же её знаю! Она боится Чёрного бора... Она от каждого шороха в лесу вздрагивала! Она не могла... Не могла!

– Хотимир зря людей в страх не вводит, – сказал Велеслав, и его пальцы сильнее сжались на её плечах. – Разберёмся.

Айка резко вскинула голову, сквозь пелену слез пытаясь разглядеть его лицо.

– Ты мне не веришь?

– Я сказал – разберёмся.

Его ладони всё ещё удерживали её за плечи, оставаясь единственной опорой и не позволяя ей окончательно осесть на холодный пол.

Яромир прикрыл глаза.

– Завтра на первой заре соберём вече, – сказал он устало. – Хотим мы того или нет, людям придётся объяснить, что случилось. И что делать дальше.

Он посмотрел на Айку.

– Девка, ступай в светлицу. Деяна, проводи её.

Айка хотела возразить, но не стала. Деяна молча повела её прочь. За дверью Айка остановилась, а хозяйка терема ушла, не желая с ней оставаться. Айка не собиралась подслушивать. Просто ноги сами не понесли её дальше.

Из большой палаты донёсся хриплый голос Яромира:

– Ну что, сын?

Ответ Велеслава был тише.

– Говори.

– Ты слышал, что кричал Радимир на площади.

– Слышал.

– Люди до смерти напуганы. Навь уже внутри посада. Дружина долго не продержится, если это повторится. Защита не держит.

Наступила пауза. Айка стояла в переходе терема, вжавшись лопатками в бревенчатую стену. Сердце гулко стучало в ушах. Они говорили о ней.

– Что сказал Хотимир? – спросил Велеслав.

– Говорит, обряд на капище был нарушен. Но пока не знает, почему.

– А рушник?

– Возможно, дело в нём.

Айка замерла, боясь сделать даже вдох.

– И что теперь?

Яромир ответил не сразу.

– По старому закону, если навь пришла за кем-то конкретным и требует платы...

Айка не сразу поняла эти слова, но Велеслав, судя по всему, уловил мысль отца мгновенно. За дверью раздался резкий шаг – и голос воеводы опустился до свистящего шепота, от которого у Айки поползли мурашки по спине:

– Нет.

– Я ещё не закончил, сын, – настойчиво перебил его Яромир.

– А я уже понял, к чему ты ведёшь, отец. Не надо больше поднимать эту тему.

– Велеслав...

– Нет.

– Если она действительно стала причиной этой беды...

– Мы не знаем, стала ли она причиной! – Велеслав перебил его.

Яромир тяжело вздохнул. В этом вздохе читалась горечь: старейшина любил сына, но за его спиной стоял обреченный Белояр.

– Посад может не пережить ещё одну такую ночь, Велеслав. Люди потребуют выдать девку.

– Найдём другой путь.

– А если его нет? Если боги отвернулись?

– Найдём.

Яромир устало усмехнулся.

– Упрямый ты стал.

– Был таким всегда.

Айка отпрянула от двери и поспешила в малую светлицу. Сердце её было сковано страхом. Через несколько минут пришёл Велеслав.

Он коротко кивнул Айке.

– Иди.

Она молча пошла за ним по коридору.

Венчание свершилось. Теперь они были мужем и женой. Но после всего произошедшего мысль о брачной постели казалась Айке почти такой же страшной, как крики за окном.

Велеслав открыл дверь светлицы. Внутри пахло сухими травами и гусиным пухом. Айка нерешительно переступила порог и остановилась. Огромная, пышная перина под одеялом, приготовленная для их первой совместной ночи, вдруг показалась ей опасной ловушкой. Велеслав зашел следом, молча закрыл дверь, неторопливо снял с себя нарядную ферязь и аккуратно положил её на широкую лавку. Он остался в одной нижней рубахе. Айка перевела взгляд с постели на Велеслава и снова на постель. Пальцы её перебирали ткань сарафана.

Велеслав замер у лавки, засунув руки за широкий кожаный пояс, и посмотрел на неё сверху вниз. В тишине светлицы стало слышно, как за стеной глухо подвывает зимний ветер.

– Ложись, – негромко сказал он, кивнув на перину.

Айка сглотнула вставший в горле комок, заставила себя распрямить спину и спросила:

– А ты?

– Здесь.

Он указал на лавку у порога.

Она сделала полшага назад:

– Права мужа заявлять не станешь?

– Тебя от страха трясёт.

Айка хотела возразить, но промолчала.

– Силой я девок не беру. А уж венчаную жену – тем более, – он положил меч рядом с собой. – Спи.

– А если...

Айка запнулась.

– Если что?

– Если они снова придут?

Велеслав посмотрел на дверь.

– Тогда сначала придётся пройти через меня, – он сел на лавку. – Моё место сегодня здесь.

Айка долго молчала.

– Спасибо... Велеслав.

Он чуть повёл плечом, будто не знал, что на это ответить.

– Спи, Айка.

Она легла, а Велеслав остался у двери, положив обнажённый клинок поперёк коленей.

---

Ночь окончательно навалилась на Белояр. За окном выл Чёрный бор. Айка лежала на пуховой перине, вытянувшись струной, и сжимала пальцами края одеяла.

Сон не шел. Мир вокруг растянулся в мучительное ожидание рассвета. Время от времени по крыше терема со страшным скрежетом проходили чьи-то костяные когти, заставляя Айку зажмуриваться и сдерживать дыхание. Иногда откуда-то издалека, с самых окраин крепости, доносился человеческий крик – а затем снова наступала тишина.

Айка видела смутный силуэт Велеслава. Он тоже не спал. Воевода сидел на своей узкой лавке у порога, откинув затылок на стену. Его дыхание то и дело прерывалось, когда за окном раздавался очередной шорох, и Айка понимала: он слушает этот мрак так же чутко, как и она.

Они оба молчали, разделенные общим страхом и невысказанными мыслями. Айка лежала и уже сама не знала, чего страшится сильнее – прожорливых тварей, беснующихся за стенами, или той людской злобы, что затаилась в белоярцах, готовых в любой момент вытолкнуть её за частокол ради собственного спасения. А Велеслав просто сидел во тьме, оставаясь единственным щитом между ней и этим безумным миром.

Лишь на исходе ночи, когда за окном начинало светлеть, в тереме послышался шорох. Затем – тяжелые шаги. Дверь неохотно скрипнула и распахнулась. На пороге замер Вячек. Оплывшая свеча в его руке дрожала, выхватывая белое от усталости лицо.

– Воевода, – тихо промолвил он.

Велеслав, до того лежавший на лавке, быстро поднялся. Рука его привычно легла на навершие меча.

– Хотимир зовет.

– Очнулся? Идти сам может?

– Куда там… – Вячек перевел дух. – Но губами шевелит. Говорит, ведает, что делать.

Из соседней светлицы, привлеченный шумом, вышел Яромир.

– Что вещает волхв? – на ходу бросил он.

Вячек привалился плечом к косяку, словно силы окончательно оставили его:

– Силу копит, чтобы закрыть Белояр.

В светлице повисла тишина. Слышно было только, как трещит догорающий фитиль.

– Ненадолго, – тише добавил парень, отводя взгляд. – Семь лун, не боле. Если явь еще помнит его голос и примет требу.

Велеслав молча подхватил ножны.

– Веди.

Айка вскочила с постели, сбрасывая тёплый пух. Сердце колотилось в самое горло.

– Я с вами.

Воевода обернулся, смерил её взглядом, но перечить не стал:

– Идем.

До рассвета оставалось совсем немного.

Хотимир лежал в прирубной боковушке. Лоб его криво стягивал холст, пропитавшийся кровью. Старик с трудом разомкнул спёкшиеся губы, ловя взгляд подошедшего воеводы.

– Нынешней ночью навь вошла не так, как прежде, – молвил он тихо.

– Почему? – Велеслав присел перед ним на корточки.

– Не ведаю… Заклятия мои рассыпались в прах. Но рубеж еще можно удержать. До заката нечисть не сунется, солнце сбережет, – заговорил он тверже. – Если сдюжу обряд, если предки услышат – выторгую нам несколько ночей.

– Сколько точно? – перебил Яромир, подаваясь вперёд.

Волхв долго смотрел на него, и в глубине его зрачков плясали отсветы ритуального огня.

– Дней семь. Может, восемь, если боги смилостивятся.

– А покуда срок выйдет?

– А после защита угаснет, – тихо произнес он.

За оконцем медленно наливался рассвет.

Белояр пережил первую ночь. Но никто в тереме не верил, что самое страшное осталось позади.

Глава 7. Вече на пепелище.

Первые лучи зимнего солнца прорезали морозные янтарные узоры на окне светлицы. Айка открыла глаза. Несколько секунд она ошалело всматривалась в балки незнакомого потолка, не понимая, где находится. Реальность вернулась резким толчком, и она мгновенно выпрямляясь на пуховой перине. Ночной страх так и не отпустил её. Сердце в груди заколотилось. За ночь плотное одеяло согрело тело, но в мыслях по-прежнему звенело потрясение от вчерашних слов Вячека о предательстве мачехи. Родной дом нанёс ей подлый удар в спину, и эта горькая обида жгла душу сильнее любого морока.

Девица испуганно повернула голову к порогу, но деревянная лавка у двери уже пустовала. Велеслава в комнате не было. Из тёмных глубин терема доносилось лишь глухое, монотонное звяканье железа: воитель проверял кольчужные кольца и точил свой тяжёлый меч.

Осторожно сползши с перины, Айка подошла к окну и отодвинула деревянную задвижку. В узкую щель болезненно-белым светом ударил колючий утренний воздух.

Наступило утро.

Весь мир вокруг был закован в плотный, стоячий туман. Наползая из Чёрного бора, он стелился по земле до самых колен – тяжёлый, промозглый, пахнущий гнилой водой и тиной.

На заснеженных улицах стояла звенящая тишина. Посад казался абсолютно вымершим: ни лая собак, ни скрипа колодезного ворота. Люди боялись выходить наружу, заперевшись в избах на все засовы.

Айка накинула на плечи огромный волчий тулуп Велеслава, который он оставил у неё на постели, и вышла за дверь.

В светлице у печи стояла Деяна. Мать воеводы раскладывала обереги из сухого осинового дерева, но стоило ей взглянуть на Айку, как её пальцы сжались так, что побелели суставы.

– Оставь тулуп, девка, – ледяным, дребезжащим шёпотом процедила Деяна, сделав шаг к ней. – Не по твоим плечам мех воеводского рода. Ты притащила в Белояр гниль, осквернила алтарь богов, а теперь чужое тепло воруешь?

– Чужое тепло ворую? – Айка не опустила взгляда. – Не я порчу в ваш сытый терем звала, хозяйка. А тулуп этот мне твой сын на плечи накинул. Коль жалко воеводского меха для венчанной жены – сниму, да в одной рубахе буду. Мне к холоду не привыкать.

Из тени сеней, затягивая кожаные ремни на наручах, шагнул Велеслав. На плечах у него была лишь плотная рубаха под бронёй. Казалось, холод морока его не брал.

– Тулуп мой, матушка. И я сам укутал в него девицу.

От его стального голоса Деяна поджала губы.

Велеслав подошёл к Айке, проверил, надёжно ли завязан ворот накидки у её шеи, и тяжело посмотрел на мать.

– Хватит яд лить. Ей и так досталось из-за кривды её мачехи. Она жертва, как и все мы.

– Жертва?! – Деяна гневно прикусила губу, бросая на девушку взгляд, полный неприкрытой злобы. – Да белоярцы всю ночь от страха в избах задыхались, молясь, чтобы лешие двери не вышибли! Думаешь, Радимир и остальные мужи забудут, чей рушник на нас беду наслал? Стоит отцу твоему открыть ворота терема, и толпа разорвёт эту девку на куски. И будут правы! После того что она сотворила, она нам никто!

– Она жена моя, – глухо, но неоспоримо молвил Велеслав. – Роптать мужи на площади могут сколько угодно, пока я им это позволяю. И любой, кто на вече посмеет поднять на неё руку или топор, умоется собственной кровью. Свои это будут или чужие – мне без разницы. Поняла меня, матушка?

Деяна ничего не ответила. Лишь швырнула кожаную суму на лавку и отвернулась к печи, тяжело дыша от обиды и бессилия перед волей сына.

Их разговор прервал тяжёлый, мерный удар вечевого била – старейшина Яромир созывал народ на площадь.

Только тогда двери изб начали робко приоткрываться. Напуганные белоярцы, озираясь и втягивая головы в плечи от лесного морока, потянулись к площади.

Велеслав хмуро кивнул Айке, увлекая её за собой. Когда они вдвоём переступили порог и вышли на высокое бревенчатое крыльцо, её встретил мороз, от которого мгновенно перехватило дыхание.

Панорама посада обрушилась на девицу. Белояр, ещё вчера казавшийся неприступным великаном, теперь лежал израненным, ощетинившимся зверем. В дальнем конце площади зиял огромный, уродливый пролом – брёвна частокола были вывернуты с корнем и раскиданы по сугробам, словно щепки. Крыши общинных поварен обрушились, а чистый доселе снег превратился в грязное месиво из навьей слизи. Повсюду пахло гарью, болотом и застывшей человеческой кровью.

В этом утреннем затишье посад с трудом возвращался к жизни, оставляя после себя следы пережитого кошмара. Айка видела, как двое пожилых мужей, поминутно оглядываясь на лес, молча собирали в охапки разбитые доски чьего-то крыльца, будто пытаясь навести привычный порядок. Чуть поодаль, прямо в грязном сугробе, на коленях стояла баба. Без шали, с растрепанными волосами, она раскапывала пальцами подтаявший лед, выискивая какую-то потерянную в ночном хаосе вещицу. Возле уцелевшей избы, прямо на лавке под открытым небом, ратник в изодранной кольчуге зубами затягивал холщовую повязку на окровавленной руке соседа, и оба они молчали. Из глубины посада доносился монотонный плач ребенка, который никак не мог успокоиться после страшной ночи. А у самого края площади, неподалеку от разрушенной стены, замерли молодые парни с топорами: они неотрывно, с ужасом смотрели на пролом в частоколе, но никто из них так и не решался сделать шаг и подойти ближе к границе Чёрного бора.

Как только солнце окончательно приподнялось над лесом, густой туман неохотно отполз назад в чащу. Свежий дневной свет принёс Белояру долгожданное, хрупкое затишье.

На площадь со всех концов начали медленно собираться измотанные за ночь жители. Бабы, кутаясь в зимние свиты, испуганно прижимали к себе детей, а мужи со страхом поглядывали на разрушенную стену. Вся община ждала слова своего вожака.

Опираясь на плечо деверя, старейшина вышел на середину площади. Великий вождь Белояра казался постаревшим на десять зим. Лицо его было серым от потери крови, а левое плечо туго стягивала холщовая повязка, сквозь которую успела просочиться багровая сукровица. Но взгляд оставался мудрым и твёрдым. Положив здоровую руку на серебряное навершие воеводского посоха, он окинул притихшую толпу суровым взором.

– Слушайте меня, мужи и жёны Белояра! – Яромир обвёл людей взглядом. – Вы зря прячетесь по тёмным углам и ждёте смерти от каждого шороха. Отриньте страх! Глядите вверх – пока светит это бледное солнце, на улицах спокойно. Нечисть ушла глубоко в чащу, лесной морок ослаб. Навь боится дневного света. До наступления сумерек вы можете выходить, чинить поваленный частокол, носить воду и готовить еду. Но помните закон: как только тень падёт на плетни – все под крыши под обереги! Избы обнести кругами из заговорённой соли, скотину запереть, без серебра у пояса и факелов из одолень-травы к дверям не подходить! Наша задача – выжить, пока воины и волхвы ищут исток проклятия!

Мужи на площади одобрительно, облегчённо зашумели, переглядываясь. Временное спасение было найдено.

Но стоило Яромиру сделать короткую паузу, чтобы перевести дыхание, как тишину площади взорвал крик. Из толпы ратников вперёд выскочил старик Радимир. Лицо его потемнело от злобы.

– Какое «выжить», Яромир?! Какое вече, покуда ведьма среди нас ходит?! – выкрикнул старик, указывая пальцем прямо на Айку. – Вы посмотрите на неё – стоит, гривой трясёт, а из-за её рушника наш алтарный огонь погас! Из-за этой чужачки наши бабы воют!

Толпа взорвалась диким рёвом. Ночной страх, получивший разрешение выйти наружу, превратился в слепую злобу.

– Вон её! Отдать лесовику!

– Пускай девка сама свою долю забирает!

– На частокол её посадить, пускай навь подавится!

Десятки тяжёлых, ненавидящих взглядов белоярских мужиков и баб скрестились на фигуре Айки. В голове у девицы от людской ярости зашумело. Сотни чужих, налитых кровью и страхом глаз сошлись на ней одной, и эти взгляды давили на плечи, словно пытались прижать её к земле. Из рёва толпы то и дело вырывались хлёсткие слова, а после они сливались в единый гул. На мгновение накатила паника. Ноги стали ватными, в груди перехватило дыхание, и Айке захотелось убежать, спрятаться за спину Велеслава, закрыть уши руками и закричать на всю площадь, что она не виновата, что она сама боится. Её пальцы вцепились в мех накидки, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Но стоило ей почувствовать под шерстью варежек холодное серебро материнского колечка, как страх переплавился в сопротивление. Айка медленно разжала пальцы и сделала глубокий вдох, заставляя дрожь утихнуть, и расправила плечи. Шагнув чуть вперед, она ответила бушующей толпе прямым взглядом. Прогибаться под чужую кривду она не станет.

Велеслав сделал широкий шаг вперёд. Он выхватил меч, и сталь грозно блеснула в утренних лучах солнца.

– Белоярцы не воюют с обманутыми девками! – взревел молодой воевода, перекрывая гул площади. – Её мачеха сотворила зло, пустив порчу по следу венчального холста. И вы хотите уподобиться этой подлой бабе? Хотите швырнуть невинную девицу лешему, надеясь, что морок насытится? Не насытится!

Велеслав с силой ударил рукоятью меча в грудь так, что звон кольчуги пролетел по площади.

– Она приехала под мой очаг. Мы привезли её сюда моей женой – значит, за неё и отвечаем головой. И если я отдам венчаную жену на растерзание толпе или туману только потому, что обряд пошёл прахом – грош цена моему мечу и грош цена всему нашему воеводскому роду! Я найду способ навь назад загнать. Но Айка останется жива. И горе тому, кто встанет на моём пути!

Велеслав со свистом опустил меч. Резкий звук стали, входящей в ножны, заставил притихшую толпу на площади облегчённо выдохнуть. Никто из бушевавших мужей так и не решился ответить воеводе вопреки – люди начали отводить взгляды. Где-то в глубине толпы какая-то женщина еще продолжала испуганно бормотать про навье проклятие, но соседи тут же дернули её за рукав, заставляя умолкнуть.

– Сын правду говорит, мужи, – непреклонным тоном произнёс Яромир, крепче зажимая раненое плечо. – Сталью внутри посада эту осаду не снять, навь наши избы раскатает за несколько лун. Нам нужно выходить за частокол. Искать спасение там, в глубине Чёрного бора, и вытрясти правду из тех, кто напустил на нас эту лесную гниль.

Старейшина перевёл дыхание.

– Велеслав сейчас соберёт лучших ратников дружины. Они пробьют дорогу сквозь туман к куту девицы и заставят её род снять проклятие. Если потребуется – узнают, кто и зачем его навёл. А девка останется в тереме, под стражей, пока мы не вернёмся с ответом. Такова воля старейшин!

Вече на площади было окончено, и Яромир опёрся на руку деверя, уходя в палаты.

Велеслав перехватил Айку за предплечье, уводя её прочь от затихающей, но всё ещё ропочущей толпы. Пока они пересекали площадь, белоярцы нехотя расступались перед ними. Айка ощущала их тяжелые взгляды. Мужики убирали руки с топорищ, бабы прижимали к себе детей.

– Прячь, прячь её, воевода! Навь всё равно свое заберет! – донеслось из толпы им вслед.

Айка невольно вздрогнула, порываясь обернуться. Но Велеслав даже не замедлил шага. Глядя на него, Айка поняла: защищая её, этот воевода только что поставил себя против собственного посада. Он разделил с ней её проклятие, и теперь разгневанный Белояр будет смотреть на него так же, как и на неё.

Стоило им подняться на крыльцо, как Айка слегка потянула руку, заставляя его остановиться.

– Спасибо, Велеслав, – тихо произнесла она. – За то, что не отдал им на растерзание. За слова твои на вече.

Мужчина на секунду замер, не оборачиваясь. Его плечи напряглись под кожаным доспехом.