Kitabı oxu: «Старшие сестры»

Глава 1

За последние годы графиня София Крылова потеряла всякую надежду слепить из Аксиньи сестру милосердия или, на худой конец, потенциальную наследницу фамилии. Каждый день рождения, начиная с седьмого, она дарила дочери ценнейшие рукописи по медицине и домоводству. Но Аксинью интересовали исключительно изысканно отделанные золотом и кожей обложки. Налюбовавшись ими, она забрасывала фолианты на самые дальние полки библиотеки.

Графиня мечтала, чтобы одна из дочерей получила Молитву от ее величества, и все эти годы с ревностным усердием вбивала в их головы священные писания — особенно «Судьбу». Зная, насколько это важно для матери, Аксинья старательно игнорировала все попытки наставить себя на правильный путь.

В день восемнадцатилетия Аксиньи все пошло не по плану. Обычно утром мать первая заходила в покои старшей дочери и, пока служанки несли подарки и готовили праздничные одежды, произносила короткую, но очень торжественную речь о судьбе Аксиньи и ее долге перед семьей и государством. А после завтрака младшая сестра — пятнадцатилетняя Анастасия — подарила бы что-нибудь сделанное своими руками, например мешочек для благовоний, расшитый бисером и золотыми нитями, или носовой платок. Анастасия слыла прекрасной рукодельницей. Потом обязательно начался бы урок каллиграфии — единственного предмета, против которого Аксинья не протестовала, а за ним — ненавистная математика и история.

Даже в праздники матушка не делала ей поблажек, говоря: «В день восемнадцатилетия твоя «Судьба» будет записана в родовой книге, ведь ты, старшая дочь солдата, должна блистать на страницах истории». Дочь солдата… Эта фраза набила Аксинье оскомину еще в детстве.

А потом в главном зале поместья состоялся бы прием, в разгар которого сын графа Мохова, красавец и мечта девушек всего высшего света Александр, сделал бы ей предложение родовой фамилии и сердца.

Он слишком часто стал наносить визиты в их дом, стараясь подгадать время, когда чета Крыловых в отъезде, чтобы прогуляться с Аксиньей наедине в саду, осыпая ее с головы до ног намеками и пространными обещаниями. А что это, как не предвестник предложения и свадьбы? И если дела обстоят именно так, матушке придется забыть о вероятном статусе Аксиньи как наследницы. Она не сомневалась, что сможет уговорить отца на свое замужество и передать первенство младшей сестре. Несмотря на то что героя Восточной войны генерала Крылова знали как человека с крутым нравом, с дочерьми он был очень мягок и уступчив — в отличие от жены, истинной генеральши.

Аксинья надеялось, что восемнадцатилетие станет точкой отсчета ее новой жизни в качестве жены и матери. И оно действительно стало точкой отсчета — только не такой, о которой Аксинья грезила вот уже несколько лет.

Матушка ожидала третьего ребенка, мальчика. Об этом сказала белая сестра — акушерка, вызванная сразу после подозрения на беременность. Вся какая-то иссохшая, с мутным взглядом, она не внушала Аксинье доверия. «Вот что с женщинами делает работа. Они становятся некрасивыми и злыми. Не хочу быть такой», — проникновенно поведала она Александру, когда они в тот же вечер тайно встретились в саду.

Беременность уже подходила к концу, и графиня стала медлительной и еще более раздражительной, чем обычно. Она чаще уставала, иногда засыпала в своем кабинете прямо на домовой книге. Поэтому Аксинья несильно расстроилась, что матушка не пришла к ней в утро праздника. Ее удивило другое: вместо растившей ее с пеленок старой гувернантки Агафьи Пантелеевны, степенной и статной женщины, всегда держащей осанку с достоинством императрицы, в комнату с шумом вбежала ее дочь, четырнадцатилетняя Таня, — девчонка на побегушках. После скомканного приветствия она сразу начала что-то быстро тараторить и размахивать руками.

— Да не торопись ты, Татьяна, — сказала Аксинья, нехотя вставая с кровати, — я ни слова не понимаю.

— Я говорю, не волнуйтесь, сударыня, матушка моя пошла к вашей матушке, то бишь к графине. Рожает она, а врач-то наш в отъезде, завтра должен быть, поэтому послали за другим в город, вот.

— Уже? Говорили, что срок подойдет через месяц только. Я пойду к ней.

— Нет, не нужно. Мама моя велела передать, чтобы вы одевались и шли завтракать, кушать подано, я вам помогу, вот, — выпалила Таня и начала готовить для Аксиньи утреннее платье.

— Значит, все старшие горничные там? — поинтересовалась Аксинья.

Она взяла расческу и начала приводить в порядок светло-русые волосы. Доверять это важное дело девчонке она не хотела.

— Да, сударыня, именно так, вот. Значит, сегодня у вас появится сестра или брат.

— Брат, — уверенно произнесла Аксинья.

— А может, и сестра, а если так, тогда вы точно станете наследницей.

— У меня будет брат! — повысила Аксинья голос, отчего Таня чуть не выронила платье. — Белая сестра так сказала, родители заранее узнавали, — добавила она уже мягче.

— А-а-а, вона как… Интересно. Ну значит, у вас дни рождения в один день будут. Здорово, правда?

Как только сборы закончились, Таня, очень гордая работой, к которой ее раньше не допускали, сопроводила молодую хозяйку в столовую. Отец Аксиньи, граф Алексей Крылов, почти пятидесяти лет от роду, полностью седой, но без единой залысины, широкоплечий, всегда по-военному просто одетый, и сестра Анастасия, по случаю праздника принарядившаяся и надушившаяся, уже приступили к завтраку.

— Доброе утро, батюшка, Анастасия, — произнесла Аксинья.

— Доброе! Опять припозднилась, — сказал Алексей Викторович, пряча улыбку в густых усах.

— Для дочери солдата тебе недостает дисциплины! — Анастасия явно пыталась подражать тону матери.

— Ах, простите, матушка, дочь нерадивую. Я постараюсь исправиться, — выдала Аксинья и напустила на себя вид раскаивающейся грешницы.

— Именно, именно. Чтобы избежать Пустоты, прочти Священное послание женщинам из «Судьбы» — с первой по девяносто девятую страницу — и выпиши все слова с буквой «А» в третьем слоге.

Аксинья притворно возмущенно посмотрела на отца, чтобы и его включить в перепалку. Граф Крылов был балагур и охотно участвовал в шутливых беседах дочерей, но сейчас он только молчал и отрешенно размешивал в чашке давно растворившийся сахар.

— Отец? Алексей Викторович? — вопросительно подняла брови Аксинья.

— Ваше сиятельство! — выкрикнула Анастасия.

Только после этого он оторвался от своих мыслей и посмотрел на дочерей.

— Нехорошо это.

— Что нехорошо? — спросила Аксинья.

— Не тот срок. С вами все прошло легко, как по часам. А сегодня…

Он не успел закончить фразу: в столовую быстрым и четким шагом солдата вошла старшая горничная.

— Ваша светлость, врач прибыл и уже у графини. Просил передать, чтобы вы поднялись.

Граф встал, выпил чай залпом, поморщился, словно от водки, и командирским тоном приказал:

— Аксинья, Анастасия, вся подготовка вечера теперь на вас. Вам поможет домоправительница.

Не дожидаясь ответа, он промаршировал к выходу.

Сестрам пришлось завтракать быстро. Анастасии надлежало приготовить платье к вечеру (портниха уже приехала), а Аксинье — разобрать письма графини и отправить извинения, объяснить, что она не сможет присутствовать на балах в ближайшее время. Вечером Аксинья должна занять место хозяйки дома и встречать гостей. Отец же будет нести караул у спальни графини, пока она не разрешится от бремени.

Алексей Викторович был очень привязан к Софии, с которой они познакомились на войне. Тогда она только окончила курсы сестер милосердия. Прямо на поле боя священник их и обвенчал. Идеальная пара с точки зрения Священного Писания. До замужества София была дочерью обычного безродного солдата, и свадьба с прославившимся в бою Алексеем, на тот момент имевшим чин капитана, быстро ввела ее в свет. Церковь одобряла такие союзы, а вот в высшем обществе ее приняли с неохотой. До сих пор некоторые — особенно члены семей отвергнутых графом невест — называли Софию бродяжкой, но покровительство императрицы Катерины полку белых сестер не давала злым языкам развязаться на полную мощность. За оскорбление сестры, даже бывшей, можно было получить приличный штраф.

Аксинья открыла дверь в кабинет графини, который, казалось, полностью состоял из книжных шкафов. Все тома рассортированы по темам, авторам и даже цветам. Матушка лично вытирала с них пыль, и ни одна живая душа в доме не имела права прикасаться к драгоценным фолиантам под страхом порки. Аксинья и не переживала: она никогда не испытывала тяги к литературе, истории, точным наукам. Стараясь привить дочери любовь к учебе, графиня перепробовала все, но ни шантаж, ни уговоры, ни ультиматумы, ни тонкая лесть и грубая ласка не возымели должного успеха. София поняла одно: ее дочь растет гениальной лентяйкой.

Аксинья поудобнее устроилась в высоком резном кресле и взяла в руки недописанное письмо. Похоже, схватки застали графиню Крылову прямо за столом: имя адресата не было указано, а несколько строчек гласило:

«Мой ангел, сочувствую твоему положению. Судьба жестока с нашими желаниями, иногда даже слишком. Ее тропы извилисты и сложны, но я возьму ее в свои руки…»

На этом письмо обрывалось. Аксинья положила его на краешек стола и приступила к еще не вскрытой стопке конвертов.

Приглашения на бал. «Князь Темников просит оказать ему честь пожаловать на маскарад сего февраля восьмого дня тысяча восемьсот семьдесят девятого года в Аничков дворец в шесть часов вечера…» Остальные послания были похожего содержания.

Аксинья пощекотала нос кончиком пера и задумалась: писать письмо от своего имени или от имени матери? Поразмыслив, решила, что графиня была бы рада не дать ни единого намека на слабость из-за такого «пустяка», как роды. Так и поступают жены военных — ведут дела вплоть до последних схваток. Да и скопировать тонкий, но простой почерк матери оказалось несложно.

Разговоры о беременности, а тем более о родах, в высшем обществе считались неприличными; женщины до последних дней являлись на мероприятия, скрывая животы, а присутствующие делали вид, что ничего не замечают. Поэтому нужно было написать отказ, избегая этой скользкой темы. Аксинья набросала пару черновых вариантов, внесла исправления и затем составила шесть писем, старательно выводя каждую буковку и заменяя только имя адресата.

«Примите, прошу Вас, мои глубочайшие извинения за то, что я не смогу разделить с Вами и Вашими почтенными гостями радость предстоящего бала. Обстоятельства, в кои я ныне поставлена, не позволяют мне покинуть дом, ибо судьба благословила меня особыми заботами, требующими моего неотлучного присутствия.

Я искренне сожалею, что лишаю себя удовольствия видеть Ваше изысканное общество и восхитительное празднество, кое, без сомнения, будет превосходно устроено под Вашим мудрым руководством. Надеюсь, что в скором времени Провидение позволит мне возобновить наши светские беседы, и я с радостью воспользуюсь первым же случаем, чтобы засвидетельствовать Вам свое почтение лично.

До того времени остаюсь с совершенным уважением и преданностью, Ваша графиня София Крылова».

Составляя письмо, Аксинья думала: «В скором времени и меня ждут светские обязанности. Надеюсь, после замужества я как можно быстрее уеду в поместье Александра — деревню Лесное в Минеральных водах, подальше ото всех». В мечтах она уже видела себя статной, степенной женщиной с большим хозяйством и таким же большим количеством слуг.

Уже полгода они с сыном графа Мохова планировали будущее. Аксинья искренне не могла понять, почему родители против ее замужества с Александром. Ладно еще матушка, она не любила, когда что-то делалось не по ее правилам, но отец? Однако и отец, всегда баловавший старшую дочь, оставался несгибаем. Родители говорили, что у парня еще молоко на губах не обсохло, он не участвовал ни в одном сражении, а дочери генерала и сестре милосердия полагается в мужья настоящий солдат — тот, кто уже смотрел смерти в глаза, а не тот, кому звание и чин подарены на именины.

Сидя в кабинете, Аксинья с надеждой просматривала каждую бумагу: вдруг среди них найдется письмо от графини Моховой, ведь она была чуть ли не единственной настоящей подругой матери и могла обсуждать с ней судьбу дочери Софии. И желанный конвертик с нужной фамилией достаточно скоро нашелся.

Аксинья с опасением покосилась на портрет графини в массивной дубовой раме. На нем мать выглядела куда более миловидной, чем в жизни, да и взор был мягкий.

Аксинья развернула стул так, чтобы нарисованные глаза матери ее не видели, открыла письмо и углубилась в чтение.

«София, ангел мой, что мне делать? Мы с тобой вместе прошли через все полевые госпитали, вопреки статусу вышли замуж за людей выше нас, верно следовали Священному Писанию, выполняя свой долг. И что мы получили? Я знаю, ты грустишь, ведь акушерка сказала, что у тебя будет сын, и теперь у твоей старшей нет шанса на получение Молитвы. Но у тебя хотя бы есть дочери, а у меня — ни одной. Недавно судьбе опять было угодно послать мне тяжкое испытание, лишив того, что я так лелеяла в сердце и носила под ним. Ныне я по совету лекаря пребываю в уединении и покое. Мое тело уже не выдержит еще одного испытания. Двое сыновей так и не стали для меня успокоением. Старший, Александр, известный волокита, хоть и отучился в военной академии, но женщины и балы интересуют его больше, чем сражения. Слишком мы с графом его избаловали, пятерых служанок пришлось рассчитать и отослать повитухам. Пыталась я повлиять на него, но он и отца не слушает, а меня и подавно…»

Аксинья прервала чтение и подумала: «Не может быть, чтобы это писали про моего Алексашу — самого милого и вежливого мужчину. Со мной он ведет себя обходительно и любезно. Да и волокит, отвратительных соблазнителей, о которых шептались подруги и предупреждали гувернантки, видно издалека». Аксинья успокоила себя мыслью, что отец всегда называл графиню Ольгу Мохову слишком экзальтированной и любящей драматизировать, и продолжила чтение.

«…А младший хотя и спокойный и добрый мальчик, но совсем не боец, больше тяготеет к церкви, молитвам да Священному Писанию. Некому мне передать свои знания. Да, белая сестра, акушерка, еще перед моим замужеством сказала, что будут лишь сыновья, но надежда меня не покидала.

Как только ты разрешишься от бремени, приходи на чай, мне без тебя и твоего совета тяжело. Судьба жестока, и если попробовать ее обмануть, она больно ударит по носу. Оплачем несчастную долю дочери солдата».

Аксинья аккуратно вернула письмо на место, уперлась лбом в ладони и тяжело вздохнула.

«Сдалось им это! Вон, остальные матери радуются, когда есть сыновья и дочерей не нужно в Белую казарму отправлять, а они… Не зря про них говорят, что…» — подумала Аксинья и боязливо посмотрела на портрет, будто он мог прочесть ее мысли и донести матери. Затем сказала вслух: «Ничего, скоро родится брат, выйду замуж, и от меня отстанут!»

— А-а-а! — донесся из маминой спальни приглушенный крик.

Аксинья от неожиданности вскочила, чуть не опрокинув чернильницу.

«Родится брат, и от меня отстанут, — прошептала она как молитву. — А если нет?» Память подбросила воспоминание: рыжая беременная служанка, чуть младше ее. Неделю назад у девушки начались роды, и крики были слышны во всем доме — с самого утра и до ночи. Отец даже пригласил семейного врача, чтобы тот помог несчастной, но доктор не успел добраться. Ни роженица, ни ребенок не выжили. Их тела увезли в закрытой повозке на следующий день, а в комнате девушки уже вечером поселилась новая служанка.

А что, если мама… Нет-нет! Та некрасивая белая сестра, приходившая в их дом, сказала, что родится здоровый мальчик, а значит, матушка должна выжить, да и отец позвал лучшего врача и двух акушерок. Конечно, жаль, что среди них нет никого, кто владел бы Молитвой, дарующей благословение снимать боль, но ведь многие женщины пренебрегали такой помощью во время родов. Считалось, что, если мать не прочувствует всю боль и муку, она не сможет полюбить свое дитя.

Эти мысли немного успокоили Аксинью, да и криков больше не было. Она прибралась на столе и направилась в свою комнату — готовиться к вечернему балу.

Родители никогда не славились расточительством. Мать не заказывала каждый сезон дорогие ткани или модные украшения, а отец не играл в карты на деньги и не делал ставок.

Они часто видели, как мотовство губит семьи. Вон граф Онежкин давал три бала ежегодно и промотался вконец, из-за чего его наследник вынужден женится на барыне шестидесяти лет от роду, чтобы хоть как-то поправить положение дел.

Но правила приличия требовали, чтобы бал в честь дня рождения был торжественным и запоминающимся. Аксинья надеялась, что сегодня еще и свершится ее судьба!

Хотя отец и велел старшей дочери управлять организацией бала, она переложила эту обязанность на плечи домоправительницы, которая прекрасно справлялась со всем сама, лишь изредка для приличия спрашивая мнения Аксиньи.

Гости начали прибывать к шести часам, и к этому времени Аксинья облачилась в голубое атласное платье — практически невесомое, обшитое жемчугом и бисером. Русые волосы парикмахер уложил в высокую затейливую прическу. Вооружившись веером и гостеприимной улыбкой, Аксинья приготовилась исполнять роль хозяйки дома — встречать гостей. Младшая сестра взяла на себя обязанность развлекать их светской болтовней и новыми сплетнями, ведь один из главных критериев успешности приема состоял в том, чтобы беседа не прекращалась ни на минуту.

Граф, вынужденный оставить жену, спустился из ее спальни чернее тучи и спокойно, без лишних слов занял место рядом с Аксиньей у входа, словно заступил на дежурство. На робкий вопрос о матери он сказал: «Не думай об этом. У тебя сейчас другая работа, не ударь в грязь лицом. Роды иногда могут длиться сутки. Возможно, уже сегодня вечером она разрешится от бремени».

Первым, с тремя сыновьями и женой, прибыл брат отца — коренастый мужчина с невероятно широкой улыбкой и необъятным животом.

— Здравствуй, дорогой. А ты все не меняешься, все такой же суровый вояка! — воскликнул он.

— И я рад тебя видеть, Георгий, — сказал граф. — Неужели эти орлы — мои племенники?! Как летит время…

Мужчины пожали руки и неформально похлопали друг друга по плечу.

— Аглая Николаевна, рад и вас видеть. Вы все хорошеете и хорошеете, — чуть склонил голову Алексей Викторович.

Аглая, пышная и очень миловидная женщина с копной медовых волос, приветливо улыбнулась и протянула руку для поцелуя.

— А вашей прекрасной дочери сегодня не будет? — поинтересовался граф.

— О нет-нет, дорогой, наша Милочка учится в Смольном. Сейчас только так девушка может приблизиться к королевскому двору. Ах, если раньше Смольный был способом избавиться от лишних ртов, то теперь…

— А я считаю, барышням нынче нужно образование, иначе их мужья могут промотать состояние или пролежать всю жизнь на боку. Вот нам с тобой, брат, это не грозит, — сказал Алексей Викторович, и мужчины добродушно расхохотались.

Аглая Николаевна обратилась к Аксинье:

— Дорогая, с днем рождения! Ты все цветешь, больше и больше становишься похожа на матушку, только волосы у тебя светлые. Как она себя чувствует?

— Спасибо, вы меня балуете. А матушке сегодня о-о-очень нездоровится, но, возможно, позже ей станет лучше, — ответила Аксинья.

Они обменялись многозначительными взглядами, и Аглая Николаевна снова спросила:

— У такой милой девушки, должно быть, много ухажеров. Есть ли хоть один достойный?

Аксинья не успела ответить — это сделал отец:

— Здесь не нужна поспешность, Аглая. Моя дочь достойна самой прекрасной партии и судьбы.

Аглая Николаевна хотела возмутиться: Аксинье сегодня исполнилось восемнадцать, а графиня в этом возрасте уже была помолвлена второй раз (первый жених скончался от белой горячки), но к дому подъехали новые гости, и Аксинья с отцом переключили на них внимание.

Прошел час, и лица прибывающих слились для Аксиньи в одно. Ей хотелось пройти со всеми в дом, найти подруг и обсудить последние новости, но самый долгожданный гость так и не появился. Еще неделю назад молодой граф Мохов на званом обеде в своем доме клялся, что ни в коем случае не пропустит праздник. Однако огромная светлая зала наполнялась людьми, шелест платьев и перестук каблуков сливались с музыкой небольшого оркестра, а он, ее судьба, все не приходил. Аксинья старалась скрыть обиду и непрошенные слезы за разговорами и звонким смехом даже над самой несмешной шуткой.

Последними прибыли графиня Сорокина с дочерью Екатериной. Зашли они тихо, поздравили Аксинью с днем рождения и сразу привлекли всеобщее внимание — и вовсе не яркой красотой или изящными манерами. Графиня Сорокина показушно и претенциозно, по мнению Аксиньи, нарядилась в парадное платье белых сестер, больше напоминающее военный мундир с юбкой. А Екатерина была коротко стрижена — нормально для белой сестры, но возмутительно для барышни света.

Анна Сорокина еще с институтских времен была подругой императрицы. Вместе они служили в военном госпитале в годы крестьянского восстания и Болотной войны. Сейчас же Анну знали как одну из самых приближенных к государыне особ и первую (после императрицы) женщину в Тайном совете. Екатерина должна в сентябре отправиться в Екатерининский институт и продолжить дело матери.

Графиня Сорокина была известна и тем, что без Молитв, дарующих освобождение от боли, вынула из своей ноги осколок разорвавшегося снаряда, зашила и перевязала рану прямо на поле битвы, после чего продолжила спасать раненых. Кроме того, Анна была одной из первых ассистенток доктора Пирогова, помогала проводить операции на месте сражения. Выжившие пациенты очень часто просили руки смелой девушки. Анна на своей спине вытащила из-под пуль более ста солдат, чем заслужила среди военных уважение, уступающее разве что уважению, оказываемому самой императрице.

Влиятельную и знаменитую Анну многие в обществе презирали, ведь после смерти супруга, генерала Сорокина, она не вышла замуж повторно и вела все дела сама, что было серьезнейшим нарушением правил, записанных в «Судьбе», а также планировала отдать все наследство усопшего мужа дочери после ее окончания института.

К сердцу и судьбе Екатерины не редела очередь из женихов. Ходили слухи, что девушка даже хотела тайно сбежать с избранником, но суровая мать жестко пресекла побег. Способ от сплетни к сплетне менялся: одни говорили, что графиня Соколова собственноручно убила юношу, другие — что обманным путем сделала его виновником самого жестокого преступления — кражи и использования Живых чернил, после чего несчастного под видом каторжника казнили на площади.

Отец Аксиньи познакомился с Анной в госпитале и с тех пор охотно общался с ней и приглашал в гости. Вот и сейчас мать и дочь Сорокины оживленно беседовали с графом Крыловым и еще двумя почтенными офицерами. Аксинья же наконец смогла добраться до стайки подруг — изящных девушек, одетых по последнему слову моды.

— Милая Аксинья, с днем рождения! Какой изысканный вечер! Прием, как всегда, блистателен, все только о вас и говорят, — сказала юная графиня Наталья, полногрудая веселая пышечка с очаровательными щечками.

— Ах, вы слишком добры, сударыня, но мне очень приятно, что вы это отметили.

— Жаль только, не видно сударя Мохова, а ведь моя матушка говорила, что он часто бывает в вашем доме. Не знаете, что с ним? Неужели недуг? — Наталья сделала преувеличенно испуганные глаза и приложила веер к губам.

Это был подлый удар: многие считали, что Александр Мохов компрометирует Аксинью такими визитами.

— Не знаю, милая Наталья, не знаю, приглашениями занималась матушка, но ей нездоровится сегодня, не могу спросить, пришел ли ответ.

— Но столько слухов, что вы помолвлены…

— Просто слухи!

Аксинья мучительно пыталась придумать, как увести разговор в безопасное русло, но ее внезапно спасла сестра, вынырнувшая из толпы танцующих.

— Как вам барышня Екатерина Сорокина? Выглядит необычно, и мне кажется, что короткие волосы очень изящно смотрятся. Всех курсисток так стригут?

— Дорогая Анастасия, вы слишком бесцеремонны, но тут не поспоришь: она очень ярко показывает свое превосходство над всеми, — произнесла Аксинья.

Она была не согласна с сестрой, но обрадовалась, что тема сменилась.

— Говорят, — задорно продолжила Анастасия, — что цесаревна тоже сейчас в институте.

— Быть не может, цесаревну никогда не отправят в место, пригодное только для дочерей мелких помещиков и разорившихся дворян, ну или тех несчастных, кому боги не послали братьев или женихов. Так что академия — никак не для знатных барышень, княгини учатся во дворце.

— А как же княжна Ксения, бабушка ее величества, она же и основала академию для белых сестер. Императрица сама там когда-то обучалась. Да и наследницу никто уже несколько лет не видел, — строго возразила Анастасия.

Несмотря на возраст, она достаточно уверенно держалась.

— Цесаревна обучалась там до того, как ее отец взошел на трон. А если ее никто не видел, значит, она за границей, выбирает мужа из принцев, — заключила Наталья, щелкнула веером, словно ставя точку в теме, и начала новую: — А Сорокина совсем не красавица, наверное, и правильно, что собирается стать белой сестрой. Хоть какой-то шанс на замужество.

— Тут ты не права, — возразила Аксинья. — Она будет наследницей большого состояния, а щеголи на деньги падки. Ее мать в Тайном совете, возможно, Екатерина уже замужем, просто не считает нужным об этом говорить.

Все захихикали.

— Слышала ли ты анекдот? — произнесла Наталья. — Сорокина спрашивает императрицу: «Почему в Альтерии парламент, а у нас — тайный совет?» — «Потому что, альтерийцы обсуждают все открыто, а у нас все открыто, но не обсуждается».

Девушки опять захихикали, прикрывая рты веерами.

— Сударыня Аксинья, я так и не смогла поблагодарить вас за прекрасный прием и лично поздравить с днем рождения!

Погруженные в беседу, девушки не заметили, как к ним подошла та, о ком они так увлеченно разговаривали.

— Что вы, не стоит. Я рада, что вы с матушкой оказали нам такую честь. Жаль, графиня не смогла прийти на бал, она очень уважает вашу семью, — ответила Аксинья.

— Вас скоро можно будет поздравить с сестрой или братом?

— С братом. Родители пригласили белую сестру с соответствующей Молитвой.

Аксинья окинула гостью взглядом с головы до ног. Что бы злые языки ни говорили, а Екатерину дурнушкой мог назвать только слепой. Да, ростом она превосходила многих мужчин, фигура была грубовата, но лицо, строгое и изящное, и глаза, большие, как у куклы, очаровывали.

Взгляд Аксиньи задержался на коротких волосах младшей Сорокиной.

— А это правда, что сестры должны стричь сами себя? — слова слетели с губ прежде, чем Аксинья успела их обдумать.

Она испугалась, что покажется грубой, но Екатериной спокойно, с легкой улыбкой ответила:

— Нет, по традиции это должна сделать мать, — символ, что раньше я принадлежала ей, а теперь службе.

— Короткие волосы — это так непривычно!

— Да, но знаете, с ними удобнее. Хотя я немного скучаю по праздничным прическам, как у вас например. Очень элегантно.

— Спасибо, это мило с вашей стороны, но почему сестры после выпускане отращивают волосы? — не унималась Аксинья.

В глазах Екатерины промелькнуло удивление.

— Вы не знаете? Ваша матушка не рассказывала? Сестра может отращивать косу, только если выйдет замуж. До этого сердце и душа сестер принадлежит императрице и империи. Это как с военной формой. Когда мужчина надевает ее, он становится солдатом и должен служить отечеству. А мы как солдаты, только несем на поля сражений не смерть, а жизнь. Так что короткие волосы — это честь, — Екатерина гордо расправила плечи.

Аксинья собиралась еще что-то спросить, но внезапно рядом материализовалась Агафья. Лицо у нее было напряжено.

— Барышня, вам срочно нужно пройти в комнату графини, ваш отец уже там.

— Я тоже должна пойти! — встревоженно сказала Анастасия.

— Нет, позвать велели лишь вашу сестру, а вам следует остаться и присмотреть за гостями.

С этими словами Агафья развернулась и быстро пошла к выходу из зала.

Аксинья скомканно попрощалась с Екатериной и Натальей и чуть ли не бегом направилась за гувернанткой. Ей даже в голову не пришло попросить ее идти помедленнее. Агафья всегда вела себя степенно и важно, и подобная спешка была ей несвойственна. Это говорило только об одном: случилось нечто из ряда вон выходящее. Неужели… Что-то с мамой? Эта мысль подстегнула Аксинью, и она, игнорируя все правила приличия, приподняла юбку, обогнала гувернантку, практически взлетела по лестнице и на полном ходу врезалась в большую лаковую дверь, ведущую в спальню мамы.

— Барышня, подождите! — крикнула ей вслед Агафья.

Но Аксинья уже не слышала ее — дернула позолоченную ручку и распахнула тяжелую дверь так широко, что она громко ударилась о стену.

— Мама!

Аксинья ворвалась в опочивальню. Дыхание сбилось, и ей потребовалось время, чтобы отдышаться и оглядеться. В комнате стоял отец, он с грустным видом смотрел на нее, держа в руках небольшой сверток. Агафья, такая же запыхавшаяся, вбежала за Аксиньей.

— Барышня, вам надо…

— Все хорошо, можете идти, нам необходимо поговорить с дочерью, — раздался голос Софии.

— Как прикажете, графиня… — склонила голову Агафья и бесшумно скрылась за дверью.

Голос матери успокоил Аксинью. Она уже хотела подбежать к кровати, но взгляд поймал что-то нелогичное. Сверток, который мама держала в руках. Но… Стоп. Аксинья еще раз посмотрела на отца, потом на мать. Нет, ей не показалось.

— Их… двое?

Аксинья слышала о близнецах, даже однажды видела на прогулке абсолютно идентичных мальчиков-подростков, одетых в одинаковую форму гимназистов.

— Близнецы, — слабо улыбнулась мама. — Значит, теперь будем праздновать три дня рождения одновременно.

Аксинья внимательно посмотрела на нее: графиня выглядела замученной. Волосы сбились, лицо осунулось, щеки впали, но в глазах читалась добрая грусть. Обычно собранную и строгую маму в таком уязвимом состоянии Аксинье было видеть непривычно. Она перевела взгляд на мрачное и задумчивое лицо отца. Он не отрываясь смотрел на ребенка в своих руках.

— Знакомься, это твой брат Андрей и сестра Алина, — сказал граф.

«Нынче популярно детей на одну букву называть, — промелькнуло в голове Аксиньи, а следом молнией ударила мысль: — Погодите!»

— Сестра?!

— Да. Знаешь, дорогая, про близнецов разного пола я только слышала, но ни разу таких не видела. Судьба — великая выдумщица, и…

Аксинье показалось, что сердце пропустило удар. По спине пробежал холодок, и она непроизвольно задержала дыхание. Разум отказывался принимать реальность.

— Кто родился раньше?

— Алиночка, и теперь ты…

— Нет!

— Аксинья, ты теперь можешь стать…

— Нет, нет!

Ноги предательски подкосились, и Аксинья рухнула на пол. Он был так отполирован, что отражал блики от ламп.

— Я виноват, что не разрешил матери подготовить тебя, — голос отца прозвучал неожиданно мягко.

Аксинья вздрогнула и обернулась: мрачный взгляд темных отцовских глаз устремился на нее. В них читалась вина и боль.

— Виноват только я, зря доверился предсказанию той сестры. Я надеялся, что ты, в отличие от нас, сможешь прожить тихую жизнь.

— Я именно этого и хочу! — незаметно для себя Аксинья перешла на крик. — Просто скажите! Скажите всем, что он, он родился раньше! И все, ничего не придется менять! — последнее слово она прохрипела.

— Аксинья, — произнесла графиня твердо.

От расслабленности не осталось и следа. Она приподнялась на подушках, крепко прижимая к себе младшую сестру.

— Встань с колен, для дочери солдата это недостойное поведение. И говори спокойно, ты не ребенок.

Слова матери отозвались в голове эхом: «Не ребенок, не ребенок, не…»

На плечо Аксиньи легла тяжелая рука.

— Вставай, дочка, мы все обсудим и решим. Не надо так убиваться, это не конец и не пустота, — грубый, но теплый голос отца придал Аксинье сил, и она выпрямилась.

Первый шок прошел, и его место заняло странное оцепенение. Рука отца, которая все еще покоилась на плече, немного успокаивала.

— Для тебя это сильное потрясение, да и для нас тоже. Но мы должны были сказать тебе как можно раньше, ибо наша жизнь сильно поменяется в скором времени. Твоя в том числе.

Аксинья слышала отца словно через тяжелое пуховое одеяло.

— Гости ждут, мне, наверное, надо вернуться, — только и смогла вымолвить она.

— Не стоит. Думаю, ты должна прийти в себя, а то лицо такое, будто тебе сегодня на плаху. Я разберусь с гостями, скажу, что ты осталась заботиться о матери.

— Да, сделай так, Леша, я на тебя надеюсь. И позови ко мне Анастасию, теперь и ей нужно сказать, — тон графини потеплел, она расслабленно откинулась на подушки, — и служанку с кормилицей тоже.

Аксинья попыталась поймать взгляд матери, но та закрыла глаза, словно задремав, но не отпустила ребенка.

Аксинья развернулась на каблуках и направилась к выходу.

— Дочь. Пожалуйста, не злись. Это судьба, у нее на нас свои планы, — догнал ее почти извиняющийся голос матери.

Была бы Аксинья в обычном спокойном состоянии, то записала бы эту фразу в собственные достижения: заставить графиню Крылову почувствовать вину — кому такое удавалось? Но сейчас Аксинья не обернулась, а молча вышла из комнаты и даже не заметила, как добралась до своей.

«А ведь это должен быть вполне обычный день рождения, — подумала она, ложась на кровать. — И что теперь? Мне придется отрезать волосы. Что об этом скажет Наталья? Говорят, война скоро, а с кем? Я же крови боюсь, как я там выживу? Мама рассказывала, что участвовала в операции по… Как же это называется? Кажется, ампутация ноги. А платья взять с собой не получится, наверное. Слышала, что цесаревна там. Замуж меня не возьмут, получается, теперь и не поеду на Минеральные воды».

Мысли атаковали голову, наскакивая одна на другую, но Аксинья не стала им сопротивляться.

«Надеюсь, я проснусь — и все окажется сном».

Глава 2

Когда ей было пять лет, они с мамой и няней поехали к отцу. Он командовал войсками недалеко от города Болотец, почти на самой границе империи. Там все еще шли бои с лесными племенами, но мама всю дорогу уверяла дочь, что в городской крепости, ставшей военным штабом, им будет абсолютно безопасно. Город всегда был одним из самых любимых мест для набегов племен, молящихся старым богам, а когда началась война, они окончательно почувствовали себя хозяевами. Вокруг было много густых лесов – очень удобных для засад, и топей, абсолютно не проходимы для людей, не владеющих языческой магией. Здесь война ни на мгновение не прекращалась, а население состояло в основном из семей военных.

Мама хотела не только встретиться с мужем, но и навестить подругу, которую только назначили главой местного госпиталя. Тогда там только начали вводить инновационный подход: обязательное мыть рук с разведенной хлорной известью для борьбы с инфекцией. Раньше врачи даже мылом пренебрегали, считая, что простой воды достаточно, чтобы смыть кровь и трупный яд. Графине Крыловой не терпелось своими глазами посмотреть, принесет ли эта перемена свои плоды. Также Болотец был излюбленное место для отправки молодых сестёр для практики: сломанные кости, колотые раны и пулевые ранения были здесь в избытке и прохлаждаться не приходилось, рука набивалась быстро.

Аксинья помнила, что после их приезда отец удалился на совет, а мама осталась в госпитале с подругой, поэтому они с няней пошли прогуляться. В памяти пятилетней девочки запомнились пыльные, широкие улицы, однотипные домишки, мужчины в форме разной степени потёртости и женщины с бесцветными усталыми лицами медленно бредущими, казалось без цели. Проходя мимо грязной беленькой часовенки, Аксинья услышала взрыв — это взорвался снаряд в пушке. Люди в одно мгновение оживились и побежали к месту взрыва; казалось, со всех сторон начали раздаваться громоподобные выкрики приказов и более тихие: «Что, опять болотники пробрались?!» Няня от неожиданности попятилась и случайно толкнула маленькую Аксинью. Девочка упала, испачкала плате, больно поцарапала коленки и ободрала ладони. Няня рывком её подняла, и попыталась увести подальше, но толпа, высыпавшая на улицу, очень затруднила движение. Стоял гвалт из десятков голосов, кто-то из женщин плакал, а няня, крепко схватив девочку за запястье пыталась безуспешно прорваться сквозь людей обратно к штабу. Аксинья тогда не понимала, что происходит, но паника взрослых передалась ребёнку и она начала плакать. Ее толкали, пыль, поднятая десятком ног, попала в глаза и в рот, начался безудержный кашель. Что бы взять девочку на руки няне пришлось бы остановить, но она боялась, что их собьют. Казалось, прошло не менее часа, когда толпа рассеялась и они вышли на относительно свободное пространство, уже недалеко от госпиталя, да и штаб отца уже был не далеко.

— Я хочу к маме, кхе-кхе, давай быстрей к маме! — кричала Аксинья сквозь слезы.

— Сейчас дорогая, почить дошли.

— По-о-осторонись! —раздалось сзади.

Они обернулись, толпа расступилась и из гущи вынырнули девушки в белых платках и фартуках, тащивших раненных. Было не понятно, живы они или уже пора писать некрологи в семейных книгах. Вид окровавленных тел заворожил и притянул взгляд Аксиньи, и она уже не смогла оторвать. Сестры резво, словно не чувствуя вес тел, побежали ко входу в госпиталь, только совсем молодая девушка, державшая последние носилки сзади споткнулась и выронила ручки, а ее напарница не удержалась на ногах и упала в дорожную пыль. Раненный мужчина рухну как мешок с картошкой и дважды перекатившись оказался почти у самых ножек Аксиньи. Он страшно захрипел и протянул руку в ее сторону, точнее, то, что от нее осталось. Она напоминала ветку, сломанную злым ребёнком. Неровный осколок кости торчала оттуда, где должна была начинаться кисть. Девочка закричала так, как, наверное, больше не кричала никогда в жизни. Всё это произошло за какие-то пару секунд. Сестры быстро оправились, быстро подхватили несчастного, уложили обратно и скрылись за дверями госпиталя.

Вся суматоха на самом деле прошла минут за двадцать, но Аксиньи это показалось вечностью. До самой ночи она рыдала на руках матери. А когда наконец то ее смогли уложить, сквозь сон она слышала, как громким шёпотом ругаются родители. Отец винил мать в том, что она привезла дочь в такое неспокойное место, причём совсем без причины, а мама говорила, что Аксинье надо привыкнуть к подобной обстановке, ведь рано или поздно ей все равно придётся столкнуться с лишениями. А на аргумент отца, что еще не известно, будет ли у них трое дочерей, ведь Софии так и не удаётся вновь забеременеть, та ответила криком:

— Мы еще не знаем как повернется судьба. Её нужно готовить!

— Она не станет белой сестрой, смирись Соня! Она не ты. Слишком мягкотелая для этого! — после этой фразы наступила тишина и юная графиня понадеялась, что мама действительно смирится.

Утром Аксинья начала заикаться. Вызвали саму опытную сестру, которой не единожды доводилась работать с детьми, оказавшимися вблизи поля боя. Она сделала однозначный вывод: девочку срочно надо увести подальше от опасности. Тогда есть вероятность, что заикание пройдёт само.

«Это ещё повезло, я видела детей, которые настолько уходили в себя, что перестали говорить вообще.» - сказала она чете Крыловых.

Уехали они уже на следующее утро. В доме ввели негласное правило: никогда не вспоминать тот день.

Ее домашнее обучение состояло из обычного набора предметов, положенных знать благородной даме: домоводство, рукоделие, каллиграфия — в чем девушка очень преуспела, немного литературы, музыка и основы арифметики, чтобы проще вести хозяйство. Графиня много раз пыталась добавить в этот список еще и основы медицины с физические упражнения, но отец тщательно оберегал покой дочери и не давал ее нагружать. Заикание полностью прошло через полгода. Граф ее баловал, поощрял капризы, а когда матушка все-таки пыталась настоять на своем, то Аксинья очень натурально могла расплакаться или изобразить заикание. Она была уверена, что Судьба в лице раненного солдата ясно дала понять, что путь в мир сестер для нее закрыт, до восемнадцатого дня рожденья.

Подарки так и остались не разобраны, зачем теперь они ей? В новой жизни ей это вряд ли пригодится. Раньше всех к ней зашла сестра. Анастасия влетела в комнату чуть рассвело, без стука.

— Отец объявил перед всеми, что родились дочь и сын. И у всех гостей развязались языки. Одни говорили какая это честь и невероятная возможность, а другие, какая ты бедная и несчастная. Что граф с графиней недальновидны, и не выдали тебя замуж, чтобы обезопасить. И так неприкрыто обсуждали! – гнев Насти был практически осязаем. Она так интенсивно размахивала руками, что невольно вызвала у Аксиньи мысль о ветренных мельницах и она невольно улыбнулась.

— И ты еще смеёшься?! — у Насти даже уши порозовели от праведной злости.

— А что я могу сд-делать? — равнодушие к своей судьбе казалось спасением от неизбежного будущего.

— Ты еще можешь до сентября выйти замуж. За твоего графа Мохова. Я знаю о ваших тайных свиданиях. Он всё же явился, прямо после твоего ухода.

— Матушка никогда не позволит. Почему-то она его не в-возлюбила. И ты же знаешь, она всю жизнь ждала повода сослать меня в Белую казарму. А тут сама Судьба вмешалась. Д-даже отец ничего не сможет ничего сделать, она в своём праве.

— Почему ты такая спокойная!?- Настя взяла подушку и кинула в сестру угодив точно в голову, но Аксинья на это только вздохнула.

— Что ты еще предлагаешь? Сбежать?! Куд-да?

— Не знаю!

Она гневно села рядом с Аксиньей на кровать и уперла голову в ладони. Настины хрупкие плечи начали вздрагивать еле сдерживаемых рыданий. Аксинья почувствовала, как сжимается сердце, а к глазам снова подкатывают слезы. Она хотела утешить сестру, обнять, но Настя вдруг она резко подняла голову:

— Все равно, попроси маму или напиши графу Мохову, вдруг получится- сказав это, она по-детски размазала слезы по лицу.

Сердце Аксиньи сжалось от жалости к себе и немного к Насте.

«Да, я напишу письмо. Раз он все-таки вчера пришёл, значит все еще любит. И, может быть, все будет как в книге, где рыцарь спасает прекрасную даму.»

В дверь вежливо постучали. Настя вскочила, одёрнула платье и попыталась принять как можно более невозмутимый вид. Аксинья тоже было хотела встать, но поразмыслив, откинулась на подушки, приняла вид униженной и оскорблённой - вдруг получится надавить на жалость, и слабым голосом сказала: «Входите».

В матушке больше ничего не напоминало ту измученную родами женщину, лежащую на кровати. Это снова была собрана, с идеально расчесанными волосами, ровной как палка спиной графиня Крылова. Весь ее вид источал уверенность и непоколебимость как у генерала, принимающего парад после победы.

— Доброе утро девочки. Анастасия, дорогая, будь добра, выйди и приведи себя в порядок перед завтраком.

Девушка быстрым шагом вылетела из комнаты, даже не обернувшись

— Доброе утро, матушка.

— Аксинья Алексеевна, почему ты в таком виде. И все ещё в постели?

«Наверное потому, что мне вчера сломали привычную жизнь?»-подумала Аксинья, но вслух сказала:

— У меня слишком много эмоций. Вчера вы с отцом меня поразили. С этим сложно смириться.

— Да, действительно поразительно. Мне все говорили, что по всем признаком будет мальчик. Белая сестра, которой я зря доверилась, убежала, что третьем будет мальчик. А кто бы не поверил? Она продемонстрировала Молитву на руке. Тереть эту мошеннику будут искать полицмейстеры. Но Судьба наградили меня третьей дочерью! — Когда она это говорила, её глаза лучились радостью. И не удивительно – сбылась её мечта. Она присела на кровать, взяла Аксинью за плечи и с таким торжество посмотрела , что та крохотная надежда, попросить выдать ее замуж, мгновенно растаяли.

— Я вижу, что тебе страшно. В этом виноват твой отец. Он хотел тебя вырастить как обычную леди, забывая какая у тебя кровь.

— М-м-мам!

Взгляд графини на мгновение помутнел, заикание было неприятным напоминанием об ее ошибке и проигрыше.

— Я не подготовлена, я не з-знаю ничего про медицину, я боюсь к-крови, я боюсь ум-мереть! - она попыталась заплакать, но, как назло, глаза остались сухими.

— Я тоже боялась, а была обычной сестрой милосердия. Бинт, да нож- единственное чем я владела. А у тебя такая возможность! Ты будешь вхожа во дворец, появятся связи с высшими чинами, а если у тебя появятся Молитвы, хотя бы одна— это дороже любого приданного!

Казалось, она не понимает, почему Аксинья не прыгает от радости.

— Но ты вышла замуж за богатого и без Молитв!

— Наивная, мы с отцом исключение из правил. Дочь солдата должна выйти замуж за солдата. И то, что высокопоставленный военный обратил внимание на девушку из обнищавшего рода - стечение удачи и проказ Судьбы. Другие девушки моего положения довольствуются исключительно простыми солдатами, а иногда и наёмниками.

—Александр Мохов кавалерист и закончил Царскую академию. Почему ты против нашего брака? Чем он хуже?

— Я принимала его в своем доме исключительно из любви к его матери. У нас Ольгой похожая судьба. Ты хоть знаешь, что у него к 20 годам уже есть внебрачные дети от нескольких служанок?

Разумеется, она слышала. Но прекрасные манеры Александра и милая внешность принца из сказки не вязались с представлением о распущенных повесах, и Аксинье было тяжело это принять даже после прочитанного письма графини Моховой.

— Почему, вы не отправили меня в Смольный? Д-девушки оттуда становятся придворными дамами.

— Ты дочь солдата! Ты можешь добиться большего, чем эти кисейные барышни, которые только и знают, как побольше кавалеров к себе привязать. А потом эти благородные господа начинают тянуть деньги от богатых покровительниц. И влияния по-настоящему они не когда не заимеют. Императрица Катерина по-настоящему приблизила к себе только тех женщин, которые прошли обучение в Екатерининском. Не ужели тебя не соблазняет такая перспектива?

«Я хотела уехать жить в поместье мужа, подальше от тебя. Это меня соблазняло. Но ты меня этого лишаешь! И даже не сочувствуешь.»

— Я не готова к такой жизни, я оп-позорю вас и, возможно, д-даже умру! Про это место такие слухи ходят.

— Императрица отправила в институт свою дочь, все в этом уверены. Разумеется, она там тайно, под вымышленным именем, но разве могла бы мать империи отправить свое дитя в место, где можно так легко погибнуть? Там не опасно.

Аксинья промолчала, у нее и у матери были слишком разные представления об опасности.

— Почему тебе это настолько важно? Почему тебе важно, что бы я получила Молитву?

Графиня очень напряженно посмотрела на дочь, словно о чем-то раздумывая. Выдохнула и решительно произнесла.

— Смотри.

Графиня развернулась боком, и резким движением сдвинула рукав с правого плеча. Аксинья от удивления приоткрыла рот. Оно выглядело так, словно на нем проверяли остроту ножа: бугристое, все в мелких и тонких шрамах, а по верх шла черная, неряшливо нарисованная лента из мелких букв подрагивающих словно листочки на ветру. Это не была обычная татуировка, которую можно увидеть на теле моряка или у лихого человека, это была:

— Это М-молитва! — Аксинья от неожиданности вскочила с кровати. Как она столько лет скрывала её от всех? Знает ли папа или ещё кто-нибудь?

— Тише! Никто не должен знать. Это моя ошибка юности. Когда я была чуть старше тебя, я заплатила одному священнику из небольшой деревни, потратила все деньги, которые достались в наследство. Он был известным пьянчужкой, но когда-то служил в центральном столичном храме и имел допуск к Живым чернилам. Работал с кадетами. Я поверила слухам, что он может написать Молитву так, что все решат, что она врождённая. Дурой наивной была. Знала, что это незаконно, и что, без серьезной подготовки тела и разума, она не будет работать, но все равно решила рискнуть. Итог сама видишь - не прижилась, да еще и дикую боль причиняла несколько лет, особенно по ночам, как будто раскалённый метал к коже, прикладывают. Боль иногда дает о себе знать, а обращаться еще к кому ни будь я побоялась.

Она резко натянула рукав обратно на искалеченное плечо.

— Папа знает?

— Знает. Он единственный из живых об этом знает. Ну ещё теперь ты. Понимаешь, ведь не зря придумали порядок получения Молитв и записали все в «Долге». Кто, когда и при каких условиях имеет на нее право. Из женщин, не считая тех, кто родился с врожденной, только дочь солдата, старшая из трёх может претендовать на Молитву после обучения. Я не имела такого права и поплатилась.

Графиня с ненавистью стиснула плечо и не мигая уставилась в одну точку на ковре, казалось, что мыслями она сейчас очень далеко. В этот момент Аксинье показалось, что перед ней была не взрослая женщина, мать четырёх детей, а юная девушка, попавшая в беду.

Откровение матери шокировало. Она очень редко раскрывала хоть что-то про жизнь до свадьбы. Аксинье захотелось как-то утешить ее, обнять, прижаться как в детстве, но графиня резко развернулась и пошла к выходу.

— Я не получила, а ты получишь. Ты не представляешь какой тебе выпал шанс, какой у тебя будет вес в обществе если покажешь себя. Особенно сейчас, когда белым сёстрам покровительствует сама Катерина Федоровна.

— Мама, я ...

— Поэтому одевайся и приводи себя в порядок, я пришлю к тебе служанку.

Морок рассеялся и перед ней снова строгая и гордая женщина с невозмутимой маской на лице.

Служанка как будто бы ждала под дверью, вошла сразу как графиня вышла. Утренний ритуал с причёской и платьем прошёл как обычно, только в это раз служанка была необычной молчаливой.

«Смотрит как будто бы я смертельно больна»- думала Аксинья.

Завтрак прошел тихо, родители перекидывались фразами о текущих делах на день, отец должен был отъехать в военную палату на совещание, а матушка собиралась найти еще одну няню для детей и отправить письма всем с приглашением на чтения в церковь, там и официально нарекут детей, дата выбрали через 3 месяца после рождения.

— Ксюта, дорогая, только ты к сожалению не сможет, быть с нами. К этому времени ты уже будешь в Екатерининском институте, в пылу обучения. - Она старалась говорить об этом легко и непринуждённо, как будто бы юная графиня собирается уезжать не в суровое место похожее на военное училище, а в гости на пару дней.

— К сожалению да, матушка.

— Но ты сможешь увидится с братом и сестрой на зимних каникулах. И мы всей семьей сможем встретиться новую главу империи и записать в семейную книгу твои успехи.

— София, еще слишком далеко это загадывать. — Отец, обычно бодрый и веселый, сегодня был подобен камню, ни одного намека на улыбку. – Через военную палату сегодня отправлю распоряжение, что моя дочь готовая стать белой сестрой. Так будет намного быстрее. Остался всего лишь месяц до сентября, а приехать нужно минимум за три дня.

Девушку как будто бы окатили холодной водой. Один месяц, вроде и много, а вроде так мало.

— У нас не так много времени, надо дать нашей дочери хоть какую-нибудь подготовку. – сказала графиня поглядывая на огромные напольные часы с позолотой.

— Займись — это твоя обязанность. Займись вещами, сборами... Впрочем, ты и без меня в курсе.

После завтрака в её комнату пришла мать с портнихой, Аксинью измерили и заказали несколько вещей: дюжину нижнего белья, туда же чулки, несколько простых платьев, без оборок, рюшей и декольте для редких выходов в город, платки, перчатки. А также самое важное, несколько комплектов «полевой», как назвала их мама, формы. Темно зеленые, почти коричневый комплект из плотной рубахи, штанов почти как для верховой езды, и верхней юбки с разрезом по бокам до колен, чтобы и бегать легче и благо нравственный вид не потерять. Послали служанку к сапожнику, требовалось сделать несколько практичные женские туфли и пару крепких сапог.

Не украшений, ни пышных выходных платьев брать с собой было запрещено. Саму форму института должны были выдать уже там. Аксинья очень скептически смотрела на эскизы будущей одежды: «Я еду в институт для девушек или в армию? Но если мне все же выдадут ружье со штыком, я сама на него и кинусь от отчаяния.»

Аксинью задевала деловитость матери, и то с каким азартом она пускалась в легкие шутливые пикировки с портнихой, которая деланно сокрушалась от того, что нельзя на платье для такой красавицы добавить хоть одно украшение.

— Госпожа, помилуйте, вы режете мое чувство прекрасного без ножа. Но ей же совсем не идут такие блеклые цвета!

— Полно, милая, полно. Мою дочь ничего не испортит.

— Но как же кавалеры? Неужели в Екатерининском не бывает мужчин?

— Нет, не бывают, но местным курсисткам все равно не до этого. Их головы заняты учёбой, мыслями о будущем и какой вклад они смогут внести в империю. Там красота не ценится.

— Место, где не ценится красота! Госпожа, не в коем случае не говорите, где это место, не хочу и на метр туда подходить.

Матушка очень изящно засмеялась, а Аксинья за все время примерки не сказала ни слова. Да к ней и не обращались. Она хотела по-настоящему, самозабвенно обидится, с чувством и глубокой жалостью к себе, настолько глубокой, что от неё можно было бы получить тягучее удовольствие, но не смогла. Обидеться по-настоящему можно только на того человека, над которым имеешь власть. Только тогда он будет добиваться прощения. Матушка, явно была не из таких людей, так что, оставалось только пялится в стену и рассматривать узор обоев.

Остаток дня прошел как в тумане, а в голове остались только отрывки монолог матери: она рассказывала то о порядках в институте, то о перспективах, о том какие дороги ей откроются. Что будущий двор цесаревны будет состоять по большей части из белых сестёр и у неё есть все шансы попасть туда. А какие женихи будут стучать в дверь их поместья. Они даже сходили на вечернюю службу, что никогда не делали в будни. Местная церковь была небольшой и очень старинной. Алтарь с тремя Священными книгами стоял под аркой из нескольких сотен семейных книг насчитывающих ни одно поколение, связанных друг с другом тонкими красными цепочками. Матушка попросила священника направить и благословить ее дочь, ведь она скоро вступит во взрослую жизнь.

Священник зачитывал строчки из Писания, только Аксинья не смогла вспомнить из какого именно. Служба была скучная, ноги затекли, девушка не вслушивалась в речь, и осеняла себя священным знаком и кланялась только тогда, когда это начинали делать соседки. Монотонный и без энтузиазма голос священника клонил в сон, а не воодушевлял на исполнение долга и под конец службы единственное, о чем Аксинья думала – это о том, как бы было хорошо, чтобы одна из книг в арке не удержалась и упала священнику прямо на макушку.

В конце службы мама купили ей переиздание «Долг» с поправками в законах касающихся распределения Молитв среди женщин. Аксинья, даже не стараясь изображать искреннюю благодарность, приняла подарок, про себя подумав, что никогда ее не откроет.

Вернувшись домой, она попыталась забыться в распаковке подарков, но, когда Аксинья решила опробовать новою серебря расческу с финифтью в виде цветов в комнату зашла Графиня. В руках она держала большие портновские ножницы. Они выглядели ужасно острыми. Аксинья подумала: «Зачем они ей?»- но, ответ пришел сразу сам собой и по спине пробежал холодок.

— Это обязательно? - она вцепилась в прядь русых волос, хватаясь за них как утопающий за соломинку.

— Обрезая волосы, ты вступаешь в новую жизнь. Оставь все старое дома и иди по новому пути. Так делают все. Сядь ровно.

Она села на стул перед туалетным столиком и посмотрела в большое круглое зеркало. Ей показалось, что лицо выглядит слишком детским и беззащитны, а серые глаза вот-вот наполнятся слезами, Аксинья прикусила губу Мама встала за спиной и быстро провела рукой по ее волосам. В этом жесте не было заботы или ласки, в нем чувствовалось нетерпение.

«Не смотри на нее, не думай, не думай» - мысленно, как молитву повторяла она про себя. Взгляд остановился на ленточке у воротника платья, и Аксинья решила низа что не отводить взгляд.

Щелк. Щелк.

Холод ножниц коснуться шеи. Волосы резались легко, спадая безвольными прядями. С каждым щелчком ее как будто бы отрезали от прошлой жизни.

Щелк. Щёлк

«Я не посмотрю на нее! Не посмотрю, а то разревусь!»

Щелк щёлк.

Она почувствовала, как матушка отошла на несколько шагов, а голове стало заметно легче. Аксинья начала себя уговаривать: «Это все во лишь волосы. Да, все во лишь волосы. Отрастут. Теперь надо посмотреть на себя. На счет три, один, два…»

Она резко подняла взгляд. Ладонь сразу метнулась ко роте, чтобы сдержать всхлип, а отражение резко помутнело от слез. Волосы теперь едва доходили до линии подбородка. Аксинья медленно поворачивала голову то в право, то в лево, пытаясь осознать, что все ее надежды, на то, что жизнь останется прежней, лежат на полу вместе с волосами.

«Что за дела, Аксинья Алексеевна? Ты не на плаху идешь и не на каторгу тебя отправляют. Это просто волосы». - все те минуты, когда Аксинья осознавала, что ее обычная жизнь закончилась, графиня поднимала все срезанные пряди и заплела их в косу, закрепив с двух сторон ленточкой - «Эти всхлипы неприличны для дочери солдата, ты должна быть стойкой.»

Вскрик, треск и стул летит на пол. Рука смела все на туалетном столике, флакончики с духами мелодично звякнули об пол. Аксинья издала какой-то гортанный, животный рык. Она даже не поняла, как все это сделала, голову заволок какой-то тяжелый туман не дававший думать. Аксинья резко развернулась и посмотрела на мать, никогда еще агрессия не завладевала разумом настолько, что пропала возможность думать и говорит. Хотелось рычать и ударить, сделать как можно больнее, расцарапать лицо в кровь, воткнуть эти жалкие ножницы в ее.

— Аксинья? — в голосе матери послышалась удивление и доселе невиданная растерянность. Это принесло девушке небольшое удовольствие. Ей так хотелось разбить что-то еще, но внезапно для себя она вполне спокойно сказала:

— П-почему ты родила двойню? Почему сестра ошиблась? Почему? - она с ненавистью дёрнула себя за прядь коротких волос - Этого не должно было быть.

— Успок...

Аксинья не дала ей договорить. Слова вылетали сами собой.

— Почему я должна променять мою жизнь на какую-то жалкую возможность получить Слово-плоть?!- На последних словах лицо матери исказила брезгливость. «Слово-плоть» - так называли Молитву многие люди, особенно в простонародье, но в высшем обществе это считалось чуть ли не грязным ругательством.

— Успокойся и не скабрезничай! Это тебя не красит. Представим, что я этого не слышала. Ладно, нет смысла от тебя это скрывать. Наше состояние потихоньку тает. Твоё преданное уже не такое большое. Граф, дал в долг брату, что бы он смог отправить учится дочь в Смольный и помог закрыть карточные долги. Алексей хорош на поле боя, но перед семьей абсолютно беспомощен. А наши земли уже второй год не приносят хорошего урожая. Да и не забывай, сколько было крестьянских восстаний за последние 10 лет. Наш кошель изрядно поиздержался. Поэтому я наняла не самую … проверенную белую сестру, за более низкую плату, чтобы поддержать хотя бы видимость достатка семьи, но она оказалась мошенницей. Я знала, что иду на риск. Жалоба на ту акушерку уже отправлена, ее должны найти и наказать.

— Что? - новость окатили ее как холодная вода и пылающего гнева как не бывало. На его место пришла растерянность.

— Мне очень жаль, что все это свалилось тебе на голову так. Но такова наша реальность.

— То есть, меня посылают туда потому, что...

— Да. Даже одна Молитва приравнивается к миллионному приданному. – Она подошла к дочери, положила руку ей на плечи и посмотрела прямо в глаза.

— Но, я никогда не замечала, что в семье не хватает денег, да и вы никогда подобным не делились.

— Отец очень хотел оградить вас от всего. Он пережил за свою молодость много лишений и хотел, что бы вы росли в беззаботном и счастливом мирке.

Графиня, крепко обняла Аксинью, по телу разлилась теплота. Через минуту она отстранилась.

— Я знаю, будет не просто. Но раз судьба послала тебе младшую сестру, значит ты можешь. Судьба…

— Мне нужно отдохнуть. — Перебила она мать. У Аксиньи как-то внезапно закончились силы. Слабость накатила волной с самой макушки до пяток. Тело начало слегка дрожать. Разговор вымотал ее сильнее чем многочасовой бал. — Я не буду ужинать.

— Хорошо, я передам всем, что тебе немного не здоровится. Я еще зайду к близнецам. Не хочешь со мной?

У Аксиньи не осталось сил говорить, она лишь мотнула голову и села на кровать.

Графиня развернулась и отправилась к выходу. Косу Аксиньи она все еще крепко сжимала. Девушка потянулась к голове, что бы привычным движением убрать волосы, но поймала только пустоту.

Глава 3

Незаметно подкравшееся утро отъезда было противным и промозглым. За окном клубился холодный, липкий туман, обволакивающий все с верху донизу. Окно, в которое смотрела Аксинья, казалось, было заложено серой подушкой.

Будущая курсистка уже было готова: облачилась в темно-синее, скромное, хоть и из дорогой ткани платье. Плащ лежал на саквояже и ждал своего часа. Ни одной любимой вещи ей не разрешили взять с собой. «Тебе они и не понадобится, балов не будет, на прогулку с подружками тебя не отпустят, все время ты будешь ходить в форме.» — вот что сказала мать перед сборами. Аксинья это давно знала, но надеялась, что хоть что-то на память ей разрешат оставить.

В комнату тихо и без стука скользнула Анастасия, глаза у нее были красные. Она подошла к сестре и крепко обняла.

— Ну не убивайся ты так, не на фронт меня же отправили. — Аксинья даже удивилась своему спокойствию. Наверное, уже приняла, что никуда не деться, и судьба вцепилась в нее мёртвой хваткой.

— Я буду тебе писать. И ты обязательно… — она отстранилась и вынула из-за пояса небольшой расшитый платочек. Все её рукоделия пестрили цветами и бабочками балансируя на грани безвкусицы и шедевра. — Возьми на память.

— Нет! — в комнату незаметно зашла матушка, уже одетая в дорожную одежду.

— Но.

— Довольно, Анастасия, — она подошла и забрала платочек. — Отдашь, когда Аксинья станет белой сестрой. Ты уже готова?

— Готова матушка, готова. Разрешите только наедине с сестрой попрощаться. Хочу ей дать напутствие и помолится вместе, — Аксинья очень кротко склонила голову. Она старалась, что бы весь ее вид выражал смирение. Настя тихо всхлипнула.

— Хорошо, даю вам 10 минут. Экипаж ждёт.

Графиня вышла и прикрыла дверь. Анастасия хотела что-то сказать, но Аксинья ей не дала.

— Встань у двери и следи, чтобы никто не зашёл.

— Что?

— Быстро, — она доже подтолкнула сестру к двери. Та послушно встала и стала наблюдать с недоумением за происходящим.

Аксинья присела и раскрыла саквояж. Потом лихорадочно метнулась к столику, открыла шкатулку и не смотря, что берет, просто охапкой загребла горсть украшений, метнулась обратно, вытянула из вещей белый платок, ссыпала все в него и завязала.

— Что ты делаешь? — на лице Анастасии вначале появилось недоумение, а потом азарт.

— Матушка, лишила меня привычной жизнь. Так, что имею право на эту маленькую шалость. Она не может контролировать все.

Аксинья воровато осмотрелась, как будто бы мама могла прятаться за шторой или под кроватью. Убедившись в отсутствие опасности, подбежала и вытащила из шкафа головной платок с вышивкой, подаренный сестрой на прошлый день рождение.

— Она не дала мне взять твой сегодняшний подарок, но про другие она не говорила.

Сестры захихикали как нашкодившие девчонки. В тот момент Аксинья поняла, что не смеялась с самого дня рождения.

Она накинула плащ и подняла саквояж. Он был не таким уж тяжелым, и Аксинья легко вынесла его из комнаты. Всю дорогу до выхода они безостановочно смеялись, шалость с украшениями и платком казалась в тот момент самым смешным, что случалось по меньшей мере за год, но оказавшись на улице смеяться расхотелось.

Туман как будто прилипал одежде и просачивался под нее. Экипаж у выхода в поместье был едва виден, как и силуэты родителей. Аксинья переложила ношу в левую руку, а правой подхватила под локоть Настю, и они степенно, нога в ногу медленно пошли к туманному будущему. Рядом с родителями стояли Таня и Агафья Пантелеевна, каждая держала в руках ребенка. Близнецы за месяц уже немного подросли и их стало возможно различить: девочка была с рыжеватыми кудряшками и кареглазой, а мальчик все еще безволосый и голубоглазый. Они сонно взирали на мир не понимая, что происходит. Аксинья видела их пару раз с момента рождения, но не разу не брала на руки и даже не прикасалась.

Кучер помог матушке сесть в экипаж, забрал вещи Аксиньи и крепко закрепил сзади. Отец крепко обнял дочь и тихо сказал: «Ты справишься со всем, ты дочь солдата. Пусть твоя служба будет легкой.»

Аксинья думала, что при прощании не сможет сдержать слез, но чувства как будто накрыли холодным, тяжёлым полотенцем, из-под которого не могло вырваться ни одной эмоции.

Прощание с сестрой грозило затянуться. Она не хотела отпускать Аксинью из объятий, да и Аксинья не спешила это делать. Девушки всегда были поддержкой друг для друга, в детстве даже спали в одной постели. Но раздавшийся строгий голос из экипажа поставил точку в прощании за них. На близнецов она даже не взглянула, но тепло попрощалась со горничными. Таня, попрощалась с барышней довольно бодро, но Агафья была какой-то нервный и лишь сухо пожелала удачи, хотя знала Аксинью с самого детства и любила воспитанницу. Аксинью это немного задело, но времени обижаться не осталось. Отец помог ей сесть в экипаж на стылое неудобное сиденье, а когда дверь закрылась, она заметила, что её дыхание превратилось в пар. Благо плед из грубой шерсти, подготовленный кучером, немного спасал от осеннего холодка. Как только экипаж тронулся, она закуталась в него и собиралась так и проехать всю дорогу не двигаясь.

Матушка тоже вначале сидела как неподвижная статуя, никто из них не собирался заводить разговор. Карета покачивалась, лошади иногда похрапывали, то здесь то там проезжали такие же как они ранние пташки. Хотелось спать, но Аксинья знала, что во сне придут мысли о загубленном будущем, поэтому она стала прокручивать в голове свою шалость с украшениями под разными углами. Она рассматривала эту сцену со стороны сестры, как она, наверное, удивилась, поняв, какая Аксинья оказывается смелая. Со стороны отца, что он подумает если узнает, как ловко она провела мать? Наверное, только украдкой усмехнулся бы и для вида пожурит. А как бы удивилась и разозлилась матушка.

Аксинья заулыбалась, мысли согрели ее лучше шерстяного пледа. Мелкие пакости - единственное, что удавалось противопоставить огромной власти графини. В детстве, например, на отказ матери разрешить ей учится живописи: «Не дело это для дочери солдата» - она спрятала ее приглашение на бал от графини Моховой. А когда матушка получала письмо с огорчением, от того, что она не посетила вечер близкой подруги, Аксинья подкинула письмо в стопку уже прочитанных. А когда матушка в наказание за не выученные уроки не разрешила ей ехать с семьей в театр, а вместо этого наказала выписать имена и достижения всех женщин из Семейной книги Крыловых, она переставила большую часть книг в мамином кабинете таким образом, чтобы идеальные книжные ряды, расставленные по темам и алфавиту превратились в хаус. А на гневный вопрос: «Почему ты это сделала?» - Аксинья изобразила дурочку и сказала, что просто не смогла найти нужный том. Как говорится «Что с дурака взять?»

— Согрелась?

— Да, уже теплее. - Аксинья уже успела подзабыть, что не одна.

— Осень нынче пришла рано, в прошлом году еще в конце сентября было летнее солнце.

— Да, помню матушка, мы еще тогда ездили в поместье Кротковых на пикник, катались на лодке по озеру.

Аксиньи не хотелось говорить, она мечтала снова окунуться в теплые воспоминания, но у графини были другие планы.

— Советую тебе, познакомимся с однокурсницами. Среди них будет много знатных особ. В особенности, обрати внимание на Катерину Сорокину, вы будете учится вместе.

— Да, матушка.

«Только этого не хватало.»-подумала она.

— Она откроет тебе путь во дворец даже если ты не станешь одной из лучших.

— Конечно матушка.

— Ах, как бы я хотела посмотреть, какую Молитву напишут для тебя. Не всегда можно это предсказать, иногда они получаются самыми неожиданными. Ты же помнишь из уроков истории княжну Ксению, двоюродную бабушку императрицы?

— Да, матушка. Она получила Молитву красоты.

— Верно, хотя сама она, бедняжка, не могла использовать дар на себе, но ее сестры и придворные дамы блистали молодостью и красотой многие годы. Говорят, что кожа под ее руками становилась белой, а морщины разглаживались. Она даже могла исправить форму черепа - невероятно. Но как только Ксения уехала на фронт, изъявив желание работать обычной сестрой милосердия, лица дам медленно, но верно приняли прежний облик. Вот мужья расстроились, когда узрели истинный вид жен. Вот бы и у тебя такая же способность появилась.

— Матушка, я не могу выбрать, что получить.

— Это да, к сожалению. Говорят, что княжна Ксения была прекрасна и чиста душой. Вот Судьба и послала ей такое благословение.

«Непрозрачный намек на то, что я лишена подобной добродетельности.»

— Ты знаешь, как готовят к написанию?

— Нет, это тайна, – графиня выглядела раздосадованной. – Написать Молитву просто, а вот как сделать так, чтобы она осталась и не загубила хозяина? — она замолчала и не произвольно потянулась к левому плечу, но быстро одёрнула руку. — А вот ещё что: попробуй выяснить, кто цесаревна.

— Что? — ей показалось, что она ослышалась

— Она будет на 3 курсе, вы будете конечно не часто видеться, но думаю, ты сможешь найти способ, — невозмутимо продолжила графиня.

— Как я могу это сделать? Я ее никогда в жизни не видела.

— Никто её не видел. Цесаревну с двенадцати лет не выводили в свет. Держат в тайне, после покушения. Но Ее величество не могла не отправить дочь в Екатерининский институт. Если у цесаревны после обучения будут еще Молитвы помимо врождённой, то это укрепит ее на троне.

У графини Крыловой заблестели глаза, словно она говорила не про перспективы цесаревны на трон, а свои.

— Как же я узнаю кто из них она?

— Ищи самую талантливую. Ту к которой особое отношение. Не может быть такого, что бы вообще никто не знал кто она.

— И что, мне делать, если ее узнаю?

— Постарайся подружиться, показать, что ты полезна. Что ты услужлива и поддерживаешь политику императрицы, что ты благодарна и рада такой чести учится в первом женском институте.

«То есть врать, лебезить и еще раз врать. Ну что ж, врать я умею.»

— Я сделаю все, что в моих силах матушка.

Разговор сам собой затих. Солнце понемногу стало пробиваться сквозь пелену тумана. Теперь в окне можно было рассмотреть быстро меняющейся пейзаж. В молчании прошло пару часов. Матушка как будто бы дремала, а у Аксиньи сна не было не в одном глазу. Мысли прыгали в такт езды по колдобинам: то возвращались к сестре, то к матери, то к церкви и институту. На одной особенно глубокой ямке ее чувствительно отбросило к двери, и мысли перенеслись к ещё одному человеку.

— Матушка?

— Да, дорогая, – сказала она, не открывая глаз.

— На счет Александра…

— Нет, - жестко и беспрекословно отрезала она. - Белая сестра может заполучить партию получше. Я знаю, он мужчина красивый, но, поверь моему опыту - глупый и слишком падок на женщин.

— Но он говорил мне, что любит меня, –это прозвучало жалко, даже сама Аксинья это понимала.

— Они это говорят любой женщин если есть шанс сблизится. Это игра, но для девушки она может закончится плачевно, а для мужчины лишь станет очередной победой. А такого волокиты как Александр Мохов еще поискать. Настоящий Мужчина должен одерживать победы на поле боя среди смерти и опасности, а не среди женских юбок.

Аксинья промолчала. А что было сказать? Взгляды на «настоящих» мужчин у них не сходились. Матушка критиковала всех её ухажеров ещё до её романа с Александром, она называла их «кисейными солдатиками.»

Через пару часов дорога стала ровной и стройные ряды домов замелькали за окном. Их поместье находилось не далеко от столицы, они с сестрой часто ездили на приемы и балы в разные концы Белъярца - эти поездки для Аксиньи были чем-то прекрасным и долгожданным, но сегодня вид столицы наводил на неё тоску. Раньше визиты сюда означали: веселье, покупки, знакомства и смех. Сегодняшний визит означал только то, что этих чувств она больше не испытает. Как бы в подтверждение, перед экипажем пробежала несколько молодых людей, судя по темно-зеленым мундирам - студентов, а за ними гнались трое полицмейстеров. Одного парня со скрученным большим листом под мышкой все-таки схватили за воротник, но тот ловко выскользнул и припустил за товарищами. Лист упал прямо к колесам их кареты и развернулся. Аксинья высунула голову из окна, чтобы рассмотреть, что там нарисовано. На нем толстыми буквами было выведено: «Словоплоть-Право, а не привилегия!» Погоня скрылась за поворотом и лошади снова тронулись. Матушка недобро сказала: «Развелось нигилистов, попирающих писания. К ним надо применять жесткие меры, повесить для острастки парочку.» Аксинья на это ничего не ответила.

Где-то через час перед ними появилось здание института. Впечатление оно производило смешанное: не очень высокое, в три этажа, но широкое, в виде прямоугольника, захватывающего приличную часть внутренней территории. Шесть колон перед входом, которые не смогли бы обхватить и трое взрослых мужчин, добавляли зданию монументальности, а желтоватый цвет создавал ощущение пыли и грязи на стенах. У входа уже было небольшое столпотворение из людей, коней и карет от богато украшенных до изрядно потрепанных.

Матушка с нетерпение вышла из экипажа, Аксиньи ничего не оставалось как последовать за ней. К ним подошла высокая, широкоплечая женщина в коричневом форменном платье служанки. Она без труда переняла багаж от кучера и не дожидаясь их проследовала внутрь. Огромные, тяжелые деревянные двери толщиной в два локтя были призывно распахнуты. Графиня буквально впорхнула в них, а Аксинье замерла в нерешительности. В голове промелькнула трусливая мысль: «А может развернуться, сесть в экипаж и велеть кучеру ехать с максимальной скоростью домой? А матушка пусть остается здесь в место нее»- но уже подходившие сзади люди не дали ей развить план побега. Задержав дыхание как перед прыжком в воду, она вошла в стены Екатерининского института.

Первое, что бросилось в глаза, огромная золотая надпись, выписанная почти под потолком «ТВОЯ ДОБРОТА- ОРУЖИЕ ИМПЕРИИ.» Это первая строчка в законе о белых сестрах, которую добавили в «Долг», как только ее величество взошла на трон. Сама зала для приема была настолько просторной, что в ней единовременно могло поместиться несколько сотен человек. Это говорило о том, что здесь когда-то планировали устраивать приемы и балы. Выбеленные стены украшены портретами известных сестер, а в центре, над лестницей, портрет Императрицы в массивной золотой раме. Множество столов и стульев были расставленных в хаотичном порядке как будто это делали в большой спешке. Казалось, что здесь было холоднее, чем на улице.

Аксинья с матерью присели на ближайшие свободные стулья и стали ждать. Между посетителями курсировали женщины в черных платьях, похожие на деловитых ворон со стопками листов в руках. Аксинья обняла себя руками, чтобы хоть как-то согреться и стала вертеть головой силясь рассмотреть будущих товарок. Заметить их было несложно, блеклые платья очень выделялись на фоне пестрой толпы родственников. Кто-то был окружён большой семьей: родителями, братьями и сестрами. Особо маленькие шумели и устраивали догонялки. А кто-то как и она прибыл в сопровождение одной матери или служанки. Ее привлек странные звук за спиной, и она обернулась - позади нее, уткнувшись лицом в ладони плакала девушка, по обе стороны от нее, как конвоиры, сидели тучные женщины с непроницаемыми лицами. Светлые волосы курсистки были заплетены в короткую косу — значит она не первокурсница. Аксинья хотела уже отвернуться и не видеть эту сцену, как вдруг она подняла глаза и одними губами прошептала: «Я не хочу возвращаться. Я ее боюсь.» - и снова уперлась в ладони, пытаясь сдержать всхлипы. Холодок прошел по спине, но Аксинья не успела испугаться, матушка похлопала ее по руке, и она отвернулась от плачущей. Перед ними стояла сухонькая женщина с зализанными в пучок волосами. Она спросила имя, откуда прибыли, в каком звании родители. Аксинья молчала пока графиня отвечала на вопросы. Когда все было записано, женщина вручила ей лист с записями и жестом подозвала служанку: «Вещи отнеси в дортуар первокурсниц. А вас, Аксинья Алексеевна, рады приветствовать в стенах нашей скромной обители. Надеюсь, скоро это место станет для вас домом. С этой минуты ты курсистка Екатерининского. А теперь, иди к той двери в левом углу,» - она махнула рукой - «ваша классная дама отведет вас. Запись отдадите ей. Графиня, вы можете идти.» - Сухо произнесла она заученные слова и двинулась дальше.

Матушка с пониманием кивнула и обернулась к дочери. Прощание было каким-то стремительным. Аксинья даже не думала, что это будет настолько быстро. Они обнялись, графиня напоследок попросила писать, как можно чаще и окинув прощальным взглядом залу, удалилась. Аксинья не стала смотреть ей в след, а только слушала как отдаляет шорох маминых юбок. Ей вдруг захотелось развернуться и как маленькая девочка, побежать за мамой, расплакаться и пообещать, что она будет слушаться и делать всё-всё, лишь бы её забрали домой, но матушка ушла, а Аксинья осталась стоять в центре зала, среди незнакомых людей с бумажкой в руках. По коже прокатился табун мурашек, а в животе начал зарождаться страх. Что бы его отогнать пришлось действовать, и Аксинья начала осторожно пробираться туда куда ей указали. Как только она дошла до небольшой двери, рядом с ней, словно из пустоты материализовалась очень сильно прихрамывающая на правую ногу женщина, в точно таком же черном платье, как и у той, что её встретила.

Она представилась, Марьей Карловной - классной дамой первого курса. У нее было жесткое, безэмоциональное лицом судьи, с глубокими морщинами над переносицей. Она нетерпеливо вырвала лист из ее рук, бегло прочла и поманила ее рукой: «Проследуйте за мной сестра Крылова, сестра Суслова, тоже не отставайте.» Тут только Аксинья заметила рыжеволосую девушку, стоявшую с растерянным видом недалеко от неё. Все трое двинулись куда-то в недра института. Аксинье Суслова показалась её намного младше её, хотя она и понимала, что такого быть не может: в институт брали только с восемнадцати лет. Низенькая и хрупкая, она немного напоминала ей Анастасию. Они не перекинулись еще ни словом, но Аксинья уже испытывала к однокурснице симпатию.

— Меня зовут Надежна Суслова, а вас как? — спросила она тонким, но задорным голоском.

— А я Аксинья Кры…

— Девушки, тише! — грозный голос классной дамы хлестнул как плеть по ушам. Курсистки вздрогнули, примолкли и больше не пробовали завести беседу. Проходя очередной поворот, Аксинья немного запнулась, и Марья Карловна злобно покосилась на нее через плечо:

— Ступайте тише, вы же не лошади.

Аксинья и Надя переглянулись, в глазах рыжей промелькнула искорка веселья. Аксиньи даже показалось, что Надя вот-вот высунет язык, чтобы подразнить провожатую.

Бесконечный коридор все не заканчивался. Белые стены навивали мысли о смирительном доме; Аксинья там ни разу не была, но в её воображении именно так он и должен был выглядеть. На стенах не было ни картин, ни часов, а серые и бесцветные ковры, вытоптанные до дыр сотнями ног, вызывали брезгливость. Занавески на окнах когда-то были белыми и ажурными, но теперь отливали неприятной желтизной. Проще говоря: сплошное казенное имущество. «Веселья точно здесь не будет. Похоже, я попала место, где ничего нельзя.» - подумала тогда Аксинья. Чем дальше они проходили, тем сильнее становился запах мокрой тряпки, он смешивался с запахом каких-то лекарств и кислой капусты. У огромных деревянных дверей запах усилился в двойне, и Аксинья с ужасом поняла, что здесь расположена трапезная. Но к её облегчению, они прошли мимо и свернули в более узкий коридор.

«Об этом месте ты так мечтала мама?» - подумала Аксинья, заметив тонконогого паука на стене.

Их привели в закройную и подобрали форму по размеру. Серо-синее, невзрачное платье, но из приятной ткани, не сильно отличавшееся от того в котором приехала Аксинья. Только пуговицы были расположены на офицерский манер в два ряда от шеи и до пояса. Их одежду велели уложить в саквояжи и не доставать без разрешения - в институте все должны быть одинаковые. Даже короткие рыжие локоны Нади как будто потускнели, словно стесняясь своей яркости в этом храме серости.

Переоблачившись и окончательно слившись с антуражем, их повели в спальное крыло, на второй этаж. По пути, который опять проходил около трапезной им встретилась группа девушек в белоснежных платьях с пелеринками на плечах, и они кротко поклонились классной даме. У всех троих были косы примерно до лопаток. «Значит это третьекурсницы»-отметила про себя Аксинья и заметила, что на левых плечах у девушек было повязано по одной черной ленте. «Ничего себе. У них уже написана Слово-плоть. Интересно какая?» - подумала Аксинья с неожиданным для себя восхищением.

Надя ели слышно охнула при виде третьекурсниц, и классная дама не оставили это без внимания.

«Тише барышни, ни звука. Никто не должен слышать даже шороха ваших платьев» - сказала она, одаривая их ледяным взглядом. Аксинья искренне пыталась наступать бесшумно, но чем больше она старалась, тем сильнее шуршала юбка и эхо предательски разносилось все сильнее и сильнее.

На втором этаже в общей спальне было тридцать кроватей, и примерно десять уже были заняты девушками в форме. При их появлении все повскакивали и почтительно поклонились. Но Марья Карловна не обратила на это особое внимание, а только провела Аксинью и Надю к дальним кроватям с левой стороны, подальше от окон, там уже стояли их вещи.

«Достаньте только самое необходимое, а прежнюю одежду оставьте и засуньте под кровать, она вам будет нужна не часто. Как разберётесь, никуда не уходите и ждите меня.» - пока она это говорила, никто в комнате не издал ни звука. Строгий голос отражался от стен и заполнял все пространство. Закончив, Марья Карловна развернулась и прихрамывая вышла из спальни. Аксинья показалась, что даже черные с проседью волосы классной дамы, затянутые в тугой пучок, выглядят злобно. Как только она скрылась за дверью со всех сторон заструилась мелодичная девичья речь.

Ее новая соседка повернулась к ней и с видимым облегчением сказала:

— Она немного жуткая, не думаешь? — сказала Надя с нервным смешком

— Да, я почувствовала себя маленький нашкодившим ребенком.

Девушки одновременно присели возле кроватей и начали раскладывать принадлежности для учебы в небольшие тумбы, стоявшие по бокам кроватей.

— Надя, откуда Вы приехали?

— Я из Тумельской губернии. Три дня добиралась, а Вы…простите, не запомнила имя?

— Аксинья, Аксинья Крылова, дочь генерала Крылова.

Девушки сели друг на против друга на жесткие кровати, покрытые тонкими шерстяными одеялами, и разговорились. Аксиньи хотелось ни на минуту не оставаться с мыслями на едине, поэтому она очень активно расспрашивала новую подругу, а та охотно говорила.

Надя сколько себя помнила, хотела стать сестрой милосердия, и до самого отъезда в столицу помогала матери во Вдовьем доме – месте последнего пристанища жён военных оставшихся без кормильца. А после рождения третий сестры пять лет назад, ей выпала золотая возможность пойти учится в Екатерининский институт. Её семья и не надеялась, что её кандидатуру одобрять ведь семья Сусловых была не родовита: Мать- дочь священника и сестра милосердия в третьем поколении, а отец был выходцем хоть и из известного, но обнищавшего дворянского рода и после военной службы работал обычным чиновником.

Надя создавала впечатление доброй и начитанной девушки, искренне радующейся приезду в институт. Аксинья понимала, что, будучи дочерью высокопоставленного генерала, никогда бы не пересеклась с Надей в обычной жизни, а если бы и пересеклась, то не стала разговаривать, но форма и жесткие постель невиданным образом стерли преграду меж ними.

— Почти пять лет до приезда сюда, меня обучал студент медицинского института. Правда полгода назад выяснилось, что его выгнали из академии за революционные статьи, — Надя произнесла последние слова с непонятной для Аксиньи гордость. — Мы с ним даже препарировали лягушек и мелкую мертвую живность.

— Какая гадость! Зачем?

— Что бы я не боялась крови и появилась выдержка. Именно он вдохновил меня не просто людям помогать, а изучать медицину. Он сказал, что у меня руки хирурга. – Надя вытянула предмет восхищения вперед.

Аксинья посмотрела, но ничего особенного в ее ладонях не заметила, но вежливо сказала:

— Да, это может помочь в сестринском деле.

— И это тоже, но я хочу после выпуска пойти вольнослушателем в медицинский курс и стать врачом.

Аксинья слышала, что белые сестры могут посещать мужские медицинские университеты, но никогда не слышала, чтобы женщина становилась врачом. Надя как будто подслушала ее мысли.

— Я знаю о чем вы думаете, что женщина не может быть врачом. На это у меня есть нерушимый аргумент: еще двадцать лет назад, женщина не могла претендовать на престол, говорили, что женщина не сможет выдержать бремя власти, а теперь, — она гордо вскинула голову, словно это была её прямая заслуга. – Все славят Катерину Первую. Поэтому я думаю, что через пару десятков лет женщина – врач тоже станет чем-то обыденным.

Надя сжала кулачки. Весь ее вид говорил, что она готова отстаивать свою позицию до последний капли крови. Но Аксиньи и не собиралась возражать, хоть и считала это не лучшей судьбой для девушки.

— Очень необычное желание. Я думаю, что ты будешь хорошим хирургом. Давай перейдём на «ты»? — сказала она что бы расположить к себе Надю сильнее.

— Давай. Спасибо, — ее глаза засияли от искренней благодарности.

— Пусть твоя Судьба будет легкой и будет прочитана. — сказала Аксинья и осенила себя знаком Судьбы.

— И будет прочитана, — Надя торопливо повторила жест. — А куда бы ты хотела попасть после выпуска?

Аксинья задумалась. Ей бы точно не хотелось попасть в фронтовые госпитали, велик шанс умереть или от пуль, или от инфекции, не хотела попасть и в санитарные поезда и военные суды. К законникам она бы тоже не пошла. Казалось, самое лучшее — это местные городские лазареты или тыловые. Дворец казался не досягаемым, она хорошо понимала свои шансы. Туда брали только самых талантливых и одарённых на Молитвы. Поэтому она решила выкрутится общей фразой:

— Я бы хотела быть полезной, помогать людям, следовать судьбе. Надеюсь, здесь мне и скажут, к чему я пригодна лучше.

— Ты права, никто не знает, какую Молитву для тебя напишут. А твоя мама была сестрой?

— Да, всю юность провела в госпиталях. Там и с отцом и познакомились.

— Вау! Это похоже на притчу из Судьбы про «Марфу и Серафима». Офицер и добрая девушка нашедшие судьбу во время войны.

Надежда даже вперед поддалась, настолько это ее впечатлило. Хотя Аксинья не видела в этом ничего особенного, где еще знакомится сестрам милосердия с мужчинами?

Она уже собиралась спросить о том, где познакомились родители Нади, как двери распахнулись и вошла Марья Карловна в сопровождение нескольких служанок с поклажами и пятерых новых девушек в форме. Аксинья и Надя встали, следуя примеру остальных. Наступила полная тишина. Классная дама провела инструктаж новоприбывшим и чинно удалилась. Разговоры возобновились.

Самая высокая курсистка подошла к кровати справа от Аксинья и без лишних слов начала разбирать вещи. Девушки украдкой за ней наблюдали. Аксиньи казалось, что она её знает, но не могла понять откуда. Только когда новая сокурсница и повернулась к ним лицом, Аксинья вскрикнула:

— Екатерина Сорокина!

— Аксинья Алексеевна, я слышала, что вы будете здесь, — она присела на кровать с идеально ровной спиной едва взглянув на неё. — И пожалуйста тише, не хочу, что бы Марья Карловна услышала нас. По-моему, единственная тишина, которая ее устраивает — это тишина склепа.

Было не понятно какие эмоции она испытывает, строгое лицо было мало подвижным и не выказывало обычного пиетета, и Аксинья немного стушевалась от той холодности.

— А Анна Сорокина, это не твоя родственница? – в голосе Нади сквозил живой интерес.

— Это моя мать.

В отношении Сорокиной старшей, общество делилось на два лагеря, одни относились с опаской, другие с восхищением. И судя по выражению лица Нади, она относилась ко вторым.

—Да, что б меня переписали!

Аксинья аж дернулась от таких слов. Ее гувернантка, за такую фразу могла и высечь. А Надя, ничуть не смущаясь продолжила:

— Я ее один раз видела ее, мельком. Она правда оперировала людей прям на поле боя? И с Пироговым работала?

Надя начала забрасывать Сорокину вопросами, а Катя расплылась в сдержанной улыбке, ей явно было приятно такое внимание, но воспитание не позволяло показывать свою приязнь более бурно. Наде воспитание не мешала, поэтому она улыбалась и шумела за двоих. Они разговорились о подвигах первой женщины в тайном совете, а Аксинья тихо наблюдала за ними, но в разговор вступить не решалась.

Через примерно пару часов, когда все изрядно проголодались, дортуар заполнился полностью, тридцать девушек в одинаковой форме, по команде классной дамы встали рядом с кроватями. Аксинья стояла позади всех и неспеша разглядывала затылки курсисток. Марья Карловна скептически осмотрела нестройные ряды первокурсниц и командирским тоном приказала строится попарно на обед. Аксинья встала рядом с Надей. На выходе из спальни образовалась не большая очередь.

«Стоп, так не пойдёт. Разошлись все к своим кроватям! Быстро.»- гаркнула Марья Карловна.

Девушки в недоумении прошли обратно.

«Быстрее! Руки сложить на животах.»

Все послушно вытянулись по струнке и сложили руки.

«Очень медленно и шумно, барышни. Стыдоба, позор на ваши фамилии! Быстро построиться по парам перед выходом!»

Все засуетились и направились к выходу.

«Очень шумно барышни, очень шумно! Вы не солдатня, а будущие сестры. Вернитесь обратно.»

В животе предательски заурчало, от голода закружилась голова. Ела она последний раз еще рано утром и то немного. Казалось, еще пара таких кругов, и голодный обморок не за горами. Аксинья бросила взгляд на соседок. У Нади на лице читалось раздражение, она хмурила брови, вжимала ладони в живот, уголок рта подрагивал, но она молча выполняла команды. А Екатерина, выглядела так как будто просто наблюдала за птичками, ни один мускул на лице не дрогнул. Аксинья подумала: «Может это такой очень садистский способ нагулять голод? Я первый день здесь и уже готова упасть в обморок и расплакаться прилюдно, а что будет дальше? Удары плетью и прыжки с крыши?»

Наконец то Марью Карловну устроил толи их стой, толи голодные лица и они, стараясь не дышать, мелкими шагами двинулись в сторону трапезной.