Kitabı oxu: «Жизнь и смерть христианина»

© Дара Преображенская, 2022

ISBN 978-5-0056-5993-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

(Моисеева Ольга)

«ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ХРИСТИАНИНА»

Дара Преображенская (Моисеева ольга) «Откровения Джуны», Глазов, 2018 год.

Содержание: стр.

 
Глава 1. «Дневник» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – - 3
 
 
Глава 2. «Гуру» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – - 11
 
 
Глава 3 «Могила Святого Иссы» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 18
 
 
Глава 4 «Откровение» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – - 26
 
 
Глава 5 «Линда» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 32
 
 
Глава 6 «Сомнения» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 42
 
 
Глава 7 «Иоанн Кронштадский» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 48
 
 
Глава 8 «Второе Откровение» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 57
 
 
Глава 9 «Выбор Линды» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 64
 
 
Глава 10 «Иисус» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 72
 
 
Глава 11 «Скитания» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 80
 
 
Глава 12 «Разрушенный мир» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 88
 
 
Глава 13 «Судьба и рок» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 95
 
 
Глава 14 «Раджа» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 104
 
 
Глава 15 «Болезнь раджи» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – 112
 
 
Глава 16 «Свет» – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — 119
 

Глава 1

«Дневник»

«Однажды ты расскажешь о том,

О чём давно молчал,

И о чём никогда

Не лгало твоё сердце….»

(мысли одинокого Странника).

…….

Этот дневник мне передала одна наша общая знакомая, которую звали Линда. Почему мне? Ну, во-первых, наверное, потому что Владимир считал меня своим лучшим другом; мы с ним многое пережили, и у нас с ним были общие интересы, воспоминания, симпатии и антипатии.

Во-вторых, во всём городке не осталось больше никого, кто бы мог сохранить этот дневник с уже пожелтевшими от времени страницами, исписанными до боли знакомым беглым почерком.

Что касается самой Линды, она не могла положиться даже на самоё себя, ибо к тому времени Линда уже чувствовала себя недостаточно хорошо и нуждалась в медицинском обследовании, сиделках, таблетках и всей той дребедени, о существовании которой она даже не хотела знать и думать.

– Поверьте, Николай, – сказала Линда перед тем, как лечь в больницу («тянуть» с этим уже никак нельзя было, как уверял её доктор – знаменитый на всю Москву кардиолог Васнецкий), – так даже будет лучше. Это то единственное, что осталось у меня от моего Володи, и что я хотела бы сохранить, но вряд ли подобное возможно в моей ситуации и…., прошу Вас, Николай Сергеевич, не перебивайте меня, я….я знаю, что говорю. На меня нет никакой надежды, не сегодня – завтра я…

– Не стоит говорить о смерти раньше времени, Линда; Вы ещё долго проживёте. Вы ещё снова успеете разочароваться в людях, а затем заново полюбить их.

Она мягко улыбнулась и приложила палец к моим губам, чтобы заглушить возникшее в моей душе смятение. Линда редко хмурилась, почти никогда.

– Пусть он останется у тебя, так мне будет спокойнее, – произнесла Линда, – так лучше будет.

– Хорошо, я верну тебе этот дневник….дневник Володи, когда всё нормализуется, когда твой доктор вылечит тебя.

Слёзы блеснули в её глубоких, как два озера, глазах, она попыталась их смахнуть, скрыть от меня, но я успел заметить.

Володя любил эту женщину, мы оба её любили….

Она вздохнула, попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась из-за грустного взгляда и какой-то необъяснимой усталости.

Так мне в руки попал этот дневник – тот дневник, который вёл когда-то Володя, мой друг и человек, оставшийся для меня загадкой.

– Ты выздоровеешь, – сказал я, однако многозначительный взгляд Линды говорил, что это не так; она ничего не сказала, просто не хотела меня расстраивать, и мы оба это поняли без лишних слов.

Линда была полу англичанкой, полурусской, потому что её дед, являвшийся лордом потомственным аристократом Великой Британии, преследуемый на своей родине за его слишком волюнтаристские взгляды, в самом начале 20-го века перебрался в Россию по приглашению императорской семьи, ибо кроме того, что он являлся потомственным лордом, он был ещё и отличным архитектором «новоявленным Растрелли», на взглядах и идеях которого зиждилось строительство нового дворцового комплекса.

Я был вхож в дом Линды и несколько раз видел «господина Джона», как его называли в узких кругах, а, вообще, традиционно к нему обращались, как к «Ивану Сергеевичу», и, если б не некоторое высокомерие в его взгляде и утончённость манер, никто бы не подумал, что перед ним потомственный английский лорд, причём, из уважаемого семейства, находившегося в опале, но из-за этого нашедшего «вторую родину». По моему мнению «лорд Джон» был отличным стариком и компанейским человеком.

Помню, уютными вечерами, когда всё семейство собиралось за одним общим столом, «мистер Джон» любил рассказывать легенды о своих предках, кои он знал в огромном количестве.

Устроившись удобно возле камина и порой поглядывая на смущавшуюся время от времени юную «мисс Линду», я и Владимир заслушивались этими историями, и, в конце концов, нам совсем не хотелось покидать этот добрый дом, однако правила этикета требовали иного, в итоге мы прощались и расходились, вернее, разъезжались по домам.

Благодаря «мистеру Джону» мне удалось несколько раз побывать на императорских балах в Зимнем Дворце, куда попасть было практически невозможно.

В первый раз я видел Николая II с супругой Александрой Фёдоровной, которая почему-то тогда показалась мне немного надменной, впрочем, как и все датчане и немцы.

Бал был посвящён рождественским торжествам, и ёлка, огромная ёлка с пушистой кроной, украшенная мишурой и замысловатыми, сделанными вручную игрушками, казалась сказочной. Этот бал я запомнил на всю жизнь, потому что именно в тот день, 7 января 1913 года, был впервые представлен гостям цесаревич Алексей. Девятилетний мальчик казался смущённым, когда кланялся гостям, но я думаю, в любом случае, он был уже привычен к подобным явлениям, ибо уже тогда осознавал вполне ясно и определённо то, что он – будущее Российской Империи; его с самого рождения готовили к таким мыслям. Он знал, он был готов, он верил.

Помню, девятилетний ребёнок поклонился, затем позвонил в сонетку, которую ему подал слуга на подносе (всё это так напоминало театральное действо), все чаяли увидеть что-нибудь необычное, все ожидали некоего сюрприза, который непременно должен был последовать.

Затем принесли подарки, все дамы хлопали и восхищались очарованием Алексея. А затем начался непосредственно сам бал. Присутствовал ли когда-то Чайковский на таком «традиционном рождественском балу в Зимнем», я не знаю; во всяком случае, отголоски своих впечатлений он перенёс на балет «Щелкунчик».

Вокруг ёлки закружились пары. В одной из них я узнал Владимира вместе с восемнадцатилетней княжной Ольгой, и был очень удивлён, ибо танца с самой великой княжной мог удостоиться не каждый присутствующий. Но форма старшего офицера императорского военного корпуса так была ему к лицу, что он удостоился подобной чести.

Танцевал Владимир действительно божественно, и было одним удовольствием созерцать это «действо».

Кажется, после танца они о чём-то шутили, и это было написано на их раскрасневшихся от усталости лицах. Я видел, что Линда тоже, как и я, наблюдала за ними. Линда была принята во дворце, как протеже своего дедушки, и с Ольгой, и Анастасией она сразу же нашла общий язык.

Мне кажется, великие княжны мечтали иметь близких подруг, но они, также, понимали то, что из-за своего рождения в императорской семье они должны держаться чуточку отчуждённо с людьми и никого и никогда не приближать к себе. Мне думается, им часто говорили об этом, поэтому на балах юные княжны вели себя и держались обособленно. А когда в редкие минуты об этом неожиданно забывали, они вдруг превращались в обычных девушек, и хохотали, если кто-нибудь смешил их. И лишь затем, одёрнув себя, они становились другими, понимая то, что в очередной раз потеряли контроль над собой, а это являлось «недопустимой и неуместной выходкой» для них.

Но они никогда не подчёркивали своего превосходства над остальными, напротив, даже смущались и чуждались этого.

В тот памятный для меня год на бал были допущены лишь Ольга и Татьяна, остальные княжны были ещё слишком юными для выхода в свет.

Пахло хвоей и закусками, которые разносили официанты среди гостей на подносах, уставленных канапе и шампанским. Я видел, что Владимир поклонился великой княжне, галантно довёл её до ожидавших княжну членов царственного семейства, окружённых слугами. Ольга улыбалась, затем поочерёдно представила подошедшего Владимира Николаю и Александре Фёдоровне. Владимир отдал честь и отошёл.

Я разыскал его на лестнице стоявшим в уединении, несмотря на то, что лаже лестница казалась оживлённой из-за непрерывно пребывавших гостей. Владимир стоял в задумчивости. Увидев меня, он улыбнулся мне.

– А, Николай, я рад, что ты здесь, – произнёс он, – и я знаю точно, что ты запомнишь это рождество навсегда.

Он сам того не ведая, сказал пророческие слова. Я действительно запомнил это рождество.

– Я видел, как ты танцевал с великой княжной.

– Да, она удивительно легко двигается.

– Вы о чём-то шутили, и вообще, на вас было приятно смотреть.

– Очевидно, мы были под прицелом всех присутствующих.

Владимир обернулся, ища кого-то.

– А где Линда?

– Линда?

– Я знаю, она была здесь среди гостей, но куда-то исчезла.

Я проследил за ещё двумя скользившими в вальсе парочками возле огромной ёлки; зал был заполнен до предела, везде царила атмосфера радости и какой-то необычной воодушевлённости.

– Ты, ведь, знаешь, Линда больше выделяет тебя, чем меня, – сказал я.

– Ты любишь её?

Вопрос мне был задан прямо в упор, Владимир, вообще, не любил говорить обиняками, однако и не резал правду-матку, никогда никого не унижал этой «правдой», высказывал своё мнение так, чтобы это было понятно и доходчиво для собеседника. Я был сбит с толку, вокруг царило веселье, и сам Николай II был здесь со своей семьёй, но что-то глодало меня изнутри, и я не мог понять, что именно.

– Люблю ли я Линду?

– Да.

– Люблю.

Владимир улыбнулся. В этот момент, впрочем, как и всегда, он был особенно хорош собой; проходившие мимо дамы в шикарных французских платьях оглядывались на него и шептались друг с другом, затем смеялись. Им явно нравился подтянутый статный гвардеец императорского полка.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Николай….счастлив… с Линдой.

Последние слова дались ему с большим трудом.

– А ты? Ты любишь её? – спросил я, надеясь, что он растеряется, но Владимир не растерялся.

– Да, люблю. Я люблю её давно….очень давно с тех самых пор, как был представлен ей в тот день на Пасху. Помнишь?

Помнил ли я? О, да, я помнил.

Это случилось 2 года назад в 1911-м в Самаре, куда я приехал погостить к своим родственникам в год окончания гимназии. Я планировал поступить в Санкт-Петербургский университет, но был так истощён после болезни, что родители настояли отправить меня в имение, располагавшееся недалеко от Самары. Я не стал возражать.

Был солнечный день один из тех, что нередки в апреле, в воздухе чувствовался запах обновления, несмотря на сырость, которая была так вредна для моих лёгких. Перелётные птицы уже прилетели с южных краёв, чтобы начать вить гнёзда.

Иван Семёнович – мой дядя по материнской линии, сидел во главе стола, уставленного всевозможными пирогами, огромным куличом и закусками. Пасху здесь любили и чтили, как и традиции русского дворянства.

Иван Семёнович Ивачёв представлял собой пузатого, однако довольно симпатичного человечка с чувственными глазами и толстыми губами, что, впрочем, совсем не мешало ему быть хорошим врачом, несмотря на то, что его родители настаивали на том, чтобы он стал юристом.

«Врач – это слуга, а ты – дворянин», – говорили они, но Иван Семёнович добился своего, и в конце концов, мои родственники по материнской линии смирились и даже пользовались его умением ставить диагнозы и искусно лечить.

Пару раз мне посчастливилось побывать на его лекциях в университете, я был под впечатлением, и именно на тех лекциях я впервые познакомился с Владимиром, который очень интересовался медициной, хотя уже принял твёрдое решение после окончания юнкерского училища поступать в Измайловский гвардейский полк.

Дядя был довольно эмоционален, впрочем, именно эта его эмоциональность и смогла увлечь многих, сформировать целый кружок его поклонников. Владимира я выделил из всех остальных – меня, в первую очередь, заинтересовали его глаза, показавшиеся мне не совсем обычными.

Что в них было такого необычного? Сейчас уже спустя много лет, я затрудняюсь ответить, а тогда я просто подошёл к нему и долго смотрел на него. Он резко обернулся и тоже заинтересованно посмотрел на меня.

– Владимир, – вдруг произнёс красивый подтянутый молодой человек в военной форме юнкерского училища, затем кашлянул и уточнил, – Владимир Юрьевич Баймаков.

– Николай Андреевич Кудрявцев, – свою очередь ответил я.

Оказалось приятной неожиданностью, что семья Баймаковых, потомственных самарских князей, была вхожа в семью моего дядюшки, и мы часто встречались с ним на различных вечеринках и даже балах, а затем, когда он поступил в гвардейский корпус Измайловского полка, я часто видел его при дворе, мы сдружились.

В тот день два года назад в 1911 году, когда я приехал в Самару поправить своё здоровье и был тут же приглашён дядей на Пасху, в гостиной за огромным овальной формы столом сидело так много гостей, что у меня зарябило в глазах, ибо большую часть этих людей я не знал. Затем я стал приглядываться.

По правую сторону от дядюшки сидела его жена Антонина Петровна, всё ещё красивая и держащаяся уверенно и с некоторым тщеславием. Среди военных я различил Владимира, он улыбнулся мне и поклонился. Тётя не дала мне сразу возможности занять место рядом с моим другом.

– Подожди, Николай, – скала она, отложив в сторону чай, – боже мой, Никки, как невежливо с твоей стороны!

– Простите меня, Антонина Петровна.

Я недоумевал, что происходит, и почему я веду себя «невежливо». Но тут ко мне подвели очаровательное создание, одетое в великолепное розовое платье с кринолином. Помню, этому очаровательному созданию было не более шестнадцати лет, она смущалась, но ни тени жеманства не было в её поведении.

– Познакомься, дорогой, госпожа, а, вернее, юная мисс Линда Велингтон. Здесь в Самаре живёт какой-то знакомый её знаменитого деда, лорда Джона Веллингтона, и Линда приехала погостить. Я думаю, ты простишь ей её незнание наших обычаев и некоторый акцент, ведь Линда несколько сезонов жила в Лондоне.

Девушка сделала неловкий реверанс, и в этот момент для меня замерло время. У неё были голубые глаза, в которых, казалось, отражался весь мир, не затронув красоты её души. Несколько свежих веснушек вовсе не портили красоту и очарование её лица. Хотя, нет, холодной классической красавицей её вряд ли можно было назвать, но это очарование…..

Я посмотрел на Владимира, и мне показалось, что выпускник юнкерского училища смутился.

Так получилось в тот день, что Линда в сопровождении своей матери, урождённой княгини Марии Измайловой, только-только незадолго вслед за моим приходом, вола в гостиную. Её мать принялась здороваться с хозяевами, а девушка была тут же окружена сонмом незадачливых кавалеров к неудовольствию остальных дам, присутствовавших на пасхальном торжестве у Ивана Семёновича.

Я заметил, когда к девушке приблизился Владимир, он долго смотрел в её глаза, в эти удивительные глаза своим не менее удивительным глубоким взглядом, способным охватить всего человека насквозь. Казалось, в тот момент между этими молодыми людьми происходил невидимый диалог, и не только я один это заметил.

По ухмылкам дам я понял, что они угадали секрет столь долгого взгляда. Затем он поцеловал ей руку и представился:

– Владимир Баймаков, будущий унтер-офицер Гвардейского Измайловского Полка.

– Линда Веллингтон, – просто произнесла девушка со слабым акцентом.

Она покраснела от смущения, и этот румянец придал ей ещё большее очарование.

За окном стояла весенняя капель, а с рынка доносились крики зазывал:

– Блины! Свежие пасхальные блины! С икоркой, с творогом! Покупайте блины!

– Я…я могу надеяться на то, что первый танец будет моим?

Они всё ещё смотрели в глаза друг другу, затем Линда отвела взгляд, её ресницы мило подрагивали.

– Да, конечно, мистер Владимир.

Он улыбнулся:

– Называйте меня просто Владимиром, а моего друга – Николаем.

Тут девушка снова обратила на меня внимание и позволила поцеловать её руку.

– Линда Веллингтон, – произнесла она.

– Николай Андреевич Кудрявцев. Я бы тоже хотел надеяться на танец.

Кажется, я поставил её в неловкое положение, потому что в тот момент взоры всех присутствующих были устремлены на нас.

Княгиня Измайлова подхватила свою юную дочь и повела её в специально выделенное для них место за столом, где уже были поставлены столовые приборы.

Тётя Антонина Петровна поднялась и по-хозяйки развела руками. Её громкий голос перекрывал царивший в гостиной гул.

– Господа, господа, я предлагаю в этот пасхальный праздник сыграть партию на фортепиано.

Она неожиданно хлопнула в ладоши, и все гости окончательно умолкли.

– Господа, как это кстати, что сегодня у нас в гостях оказалась княгиня Измайлова-Веллингтон со своей красавицей дочерью. Я наслышана о том, что юная мисс Линда неплохо играет и поёт. Недавно весь Лондон был в восхищении от её исполнения арии Татьяны Лариной. Обожаю русскую оперу и Чайковского. Господа, давайте попросим юную мисс Линду исполнить нам что-нибудь из своего репертуара. Мисс Линда, не откажите нам. Господа, господа, давайте поаплодируем.

Со всех концов гостиной раздались аплодисменты.

– Давайте, милая мисс Линда! Мы ждём!

Раскрасневшись ещё сильнее, Линда Веллингтон подошла к фортепиано и села. Она смотрела на клавиши, слегка коснулась их руками.

– Что мне сыграть? – спросила девушка, окончательно смутившись.

– Можно что-нибудь из русского репертуара! – воскликнула черноволосая девица. Кажется, её звали Аделью на французский манер, и она сильно жеманничала и хотела поставить гостью в тупик.

– Из русского репертуара?

– Да, мы же – русские, и живём а России, наверное, Вам будет легко вспомнить какие-нибудь русские песни, ведь, Вы же наполовину англичанка.

Её руки вновь скользнули по клавишам, и полилась мелодия.

«В лунном сияньи

снег серебрится,

вдоль по дороге

троечка мчится…

Динь-динь-динь

динь-динь-динь,

колокольчик звенит,

это он, это он

о любви говорит…

Владимир вызвался аккомпанировать второй рукой, после этого все подхватили романс, и даже безучастный на первый взгляд доктор Иван Семёнович уже во всю пел, раскрасневшись.

…..Я очнулся от забытья. Передо мной стоял Владимир в форме унтер-офицера Гвардейского Измайловского Полка. Пары в зале продолжали кружиться возле ёлки, горели рождественские свечи, в воздухе чувствовался аромат нечаянной радости и сочувствия, и ещё пряников с корицею (до сих пор помню эти пряники).

– Я давно люблю Линду, – сказал Владимир.

– Но почему решил добровольно уступить ту, о которой давно грезишь?

– Линда должна сама сделать свой выбор. Она имеет право решить, с кем ей остаться.

– Неужели откажешься от борьбы? – спросил я.

– Нет, не откажусь. Однако… она не будет счастлива с гвардейцем.

– Почему? Почему ты так думаешь, Владимир?

– После убийства Столыпина пришёл приказ усилить охрану императорской семьи. Убийства повторяются… взрывы, хаос… мародёры – ведётся активная работа среди бедноты и безграмотных слоёв населения. Моя жизнь ничего не стоит, а Линда… Линда будет переживать.

– Как ты себе это представляешь? Думаешь, Линда оставит того, к кому лежит её сердце, и останется с тем, кто…

– Ты ей нравишься.

– Нравлюсь?

– Да, я заметил, как она смотрела на тебя на литературной вечеринке у м-ль Арбениной.

– Это неважно, всё неважно. Линда любит тебя, я не хочу, чтобы она страдала и жалела об упущенном счастье.

–

…Годы изменили Линду, сделали из неё цельную личность, огранили, как из алмаза получается великолепный бриллиант. Она расправила плечи, но была смирёна перед ударами судьбы, она не сдалась, она просто жила, и в этом заключалась её удивительная божественная сила. Она выбрала Владимира. Это сулило ей короткое счастье и долгое вдовство. Так ко мне попал дневник моего друга Владимира.

Оставшись наедине с собой, я открыл его и прочёл на первой странице слова, написанные рукой самого Владимира: «Жизнь и смерть -христианина».

Глава 2

«Гуру»

Однажды ты войдёшь

в берёзовую рощу

и вдохнёшь чарующий аромат цветов

и деревьев,

и услышишь,

как вьются вокруг тебя

насекомые,

ты вдруг поймёшь,

что всё это не то,

что душа твоя жаждет

нечто большего,

но вот только чего

она жаждет?

.

Однажды ты зажжёшь свечу

и увидишь,

как она горит,

ты подумаешь:

«Вот, наконец, свет возник в моей жизни».

Но это не свет,

а отражение того сияния,

которым обладаешь ты,

только ты никогда не замечал

свою Внутреннюю Красоту,

сосредоточившись на внешнем.

.

Ты искал счастья,

но не находил его,

потому чтот оно исходит изнутри,

а не снаружи.

.

Помни же,

вещи совсем не такие,

какими видятся тебе

сначала…»

(Гуру).

……

1904 год

….. «Я родился 16 ноября 1889 года в Петербурге. Родители мои были состоятельными людьми дворянского сословия, и единственным их желанием было, чтобы я не опорочил наш род и пошёл по стопам моих предков, кои всегда являлись военными честными людьми.

Мне повезло, ибо я рос в атмосфере любви, и со всеми членами моего семейства у меня сложились хорошие отношения. Я был дружен с моим старшим братом Андреем – высоким блондином, который поступил в Измайловский Полк на три года раньше меня, и к моменту моего поступления уже был на хорошем счету. О нём положительно отзывался генерал – майор Киселевский. Однако, вспоминая более-менее ясно всю мою жизнь, я поведу своё повествование с того момента, когда я, будучи ещё практически ребёнком двенадцати лет, перенёс тяжёлую болезнь.

Доктора, кои преподавали в университете, и приглашались отцом для консультации, не могли определить природу моего заболевания. Диагноз «чахотка» они ставить не решились, так как от чахотки обычно умирали, а я выжил, хоть и был ослабленным.

На семейном совете родители приняли решение отправиться в Индию, где, якобы, по слухам жил один человек, называемый «гуру», который мог лечить все хвори и немочи, и вообще, знал многое, что было неведомо для петербургских и московских учителей, профессоров и уважаемых людей, вхожих в наш дом.

Ещё до моего рождения родители переехали из Самары, где жила наша родня, ибо отец был призван на императорскую службу в С-Петербург в качестве инженера.

Идею о поездке в Индию я воспринял с не очень большим энтузиазмом, что, впрочем, было связано с тем, что я был значительно ослаблен своей болезнью.

Путешествие предполагалось на корабле, и в то утро, когда я впервые оказался на палубе этого царственного гиганта с запоминающимся названием «Пётр Великий», я сосредоточился на море, наблюдал за водной рябью, а мой слуга «Иваныч», которому я был препоручён и вверен, стоял чуть в стороне от меня и следил за тем, чтобы я «был в порядке».

Иваныч представлял собой высокого человека в сюртуке с седой бородкой и добрыми глазами. Он мне всё спускал с рук и прощал, и обо многих (почти всех) шалостях не докладывал родителям, и за это я был ему особо благодарен.

К тому времени моя мать, Маргарита Львовна, женщина грамотная и продвинутая для своего времени, очень сильно увлекалась эзотерикой, перечитала почти все книги по теософии, зачитывалась Анни Безант, Алисой Бейли и Еленой Блаватской. Несомненно, это было модным, однако нечто большее привлекало мою мать к эзотерике. Она действительно верила «в карму» и «закон перевоплощения души»; она хотела получить ответы на многие свои вопросы, а по слухам этот загадочный индийский гуру знал всё обо всём и мог сказать, кем ты был в своей предыдущей жизни до воплощения на Земле.

Отец, конечно же, не разделял этих радикальных взглядов матери, но не возражал ей, не спорил. Он просто давно не путешествовал и решил непременно побывать в легендарной Индии.

Когда мы прибыли в Индию, первое, что осталось в моей памяти, это ужасная жара; она была такой сильной, такой невозможной, что заставляла многих приезжих эмигрантов, словно кротов, проторчать в гостинницах, где они останавливались.

Что касается нас, то отцу удалось выхлопотать неплохое жильё, которое сдавалось одной почтенной женщиной-индеанкой, специально предназначенное для приезжих русских эмигрантов.

«Мадам Энн», как мы её называли здесь, и как она сама представилась нам, неплохо разговаривала по-русски, хоть и с некоторым английским акцентом, поскольку английский являлся её «вторым родным» языком после «хинди» и «сантали».

Мадам Энн была одинокой пожилой женщиной с типичной внешностью индийской женщины. Её огромные тёмно-карие глаза, казалось, вмещали в себя всю гамму чувств, которые может испытывать человек – у неё были глубокие глаза. Она жила в соседнем доме-пристрое, никогда не досаждала нам, как это делают другие домовладельцы.

По утрам и вечерам я мог видеть её на балконе, когда она сидела под солнечным зонтом, расставленным слугою, и наслаждалась созерцанием окрестностей. А к вечеру мама сама посылала за мадам Энн, чтобы пожилая хозяйка могла принять участие в нашем чаепитии.

Чай мадам Энн очень любила, и во время этой процедуры она привычно закрывала глаза и о чём-то задумывалась, будто, уходила от суеты в свои никому не ведомые миры. Никто не тревожил её в эти моменты.

Однажды за ужином мама заговорила об индийском гуру, который знал ответы на все вопросы и даже мог описать то, кем был человек в прошлой жизни.

Услышав слова матери, мадам Энн открыла глаза и, как будто, оживилась.

– Я знаю этого гуру, – произнесла она.

Отец никогда не участвовала в подобных чаепитиях. Он уходил по своим делам, потому что был достаточно скептичен в подобных вопросах. Я тоже не верил, но мне некуда было уйти, и я являлся свидетелем всех этих разговоров. Я был обычным ребёнком-подростком, я был любопытным, как и все юноши моего возраста.

– Я знаю этого гуру, – произнесла мадам Энн, немного оживившись, когда речь зашла о тех вещах, о которых обычно было не принято говорить в обществе.

– Его зовут Рам-дас, никто доподлинно не знает, сколько ему лет.

Громко тикали настенные часы, явившиеся безмолвными собеседниками разговора. Стрелки в тот момент показывали пять часов вечера. Отец ещё не приходил, он обычно появлялся после семи, ужинал и принимался за чтение газет.

– Я могу привести вас к нему, – предложила мадам Энн.

Я видел, как просияли глаза матери, она с благодарностью взглянула сначала на мадам Энн, затем на меня.

– Милый, ты будешь меня сопровождать.

Мадам Энн кивнула и сказала, что она договорится с Рам-дасом, а затем скажет нам, когда можно будет идти.

– Гуру всегда путешествует, – пояснила хозяйка дома, – нынче он планирует уехать в Тибет и повидаться с Далай-ламой. Но если он будет в Джайпуре, это было бы большой удачей для вас.

Когда мадам Энн ушла после чаепития, мама долго сидела в своём кресле и о чём-то думала. Она даже не обратила внимания на то, как слуги убирали со стола, она не читала книги, заказанные ею, которые лежали стопкой в её кабинете. Я же не решался подойти к ней и потревожить её.

Я помню, когда в тот день мы отправились к загадочному г-ну Рам-дасу, стояла сначала солнечная погода, однако затем солнце исчезло, и прошёл кратковременный дождь. Мадам Энн с улыбкой посмотрела на небо и произнесла:

– Это – неплохая примета, совсем неплохая примета… Значит, произойдёт что-то важное для вас.

Гуру Рам-дас остановился на несколько дней в Хайдерабаде, чтобы посетить несколько храмов, затем он был в Дели. Надо сказать, в Индии очень много храмов, почти столько же, сколько церквей в России, только большинство из них очень древние. Они были сооружены ещё до нашей эры.

Отцу мама сказала, что направилась на рынок в Дели, мы взяли с собой слуг и сначала действительно посетили рынок, чтобы как-то внешне оправдать наш переезд и отсутствие в доме мадам Энн. Отец, ничего не заподозрив, охотно отпустил нас, (к тому же, днём меня осматривал доктор-англичанин Джон Стивс, считавшийся хорошим врачом во всей округе).

– О, да, ваш юноша уже почти здоров, и его лёгкие хорошо работают.

Он пригласил меня на очередное обследование в свою частную клинику, которое я проходил один раз в три месяца.

Отец был несказанно рад тому, что моё здоровье постепенно поправилось, и опасная чахотка отступала.

Я запомнил, что мы вошли вслед за мадам Энн в низкий приземистый домишко, построенный в индийском стиле. Подобные дома принадлежали большинству бедняков. Там была толпа, состоявшая из местных жителей, которых интересовали их собственные проблемы, ибо в гуру Рам-дасе они видели некоего Учителя и Пророка, который поможет им во всём. Они вопсринимали его так, будто, гуру Рам-дас являлся не человеком, а волшебником. Однако толпа эта расступилась перед нами, ведь, в отличие мадам Энн моя мать была одета по-европейски, а не в голубое сари с блёстками, как на нашей хозяйке. Толпа расступилась перед нами, а мы в сопровождении слуги-индуса прошли в дом.

Там было темно, как в пещере, и прохладно, впрочем, это только успокаивало меня, ибо окружающая невыносимая для россиянина жара, заставляла себя чувствовать не очень хорошо.

Мадам Энн первой скрылась за дверью, где находился гуру, а вышла оттуда через несколько минут. Печаль была написана на её пожилом лице. Выйдя от гуру, она была сразу же окружена нами. Мы попросили слугу принести воды и усадили мадам Энн на стул возле окна. Она смотрела куда-то вдаль, словно, не видела нас.

– Что случилось? – спросила её моя мать.

Мне показалось, что мадам Энн трясло. Наконец, она, едва слышно, произнесла по-русски:

– Гуру сказал, что я скоро умру.

Я видел, как мама перекрестилась.

Её позвали в комнату гуру; опираясь о руку подошедшего вовремя слуги, она скрылась за той заветной дверью.

Я оставил мадам Энн в покое, сел в другой части комнаты, осмотрелся вокруг. В углу стояло изваяние какого-то многорукого божества в причудливой позе. Божество взирало на меня своими безжизненными глазами. Слуга тоже ждал. Я посмотрел на этого бедно одетого человека в чалме со смуглым лицом и яркими белками глаз, затем спросил, указав на загадочное божество, спросил по-английски, так как в Индии люди хорошо общаются с иностранцами на английском.

– Что это за божество?

Слуга взглянул на изваяние божества, поклонился ему и произнёс так же по-английски, как и я обратился к нему.

– Это – Шива, господин.

– Шива…

Шиву я видел в других храмах, мимо которых нам суждено было проезжать во время нашего не столь длинного путешествия. Только так Шива был изображён иначе.

Люди поклонялись ему, приносили дары, состоявшие из наполненных золотыми монетами корзин, корзин с рисом, цветами, которыми украшались гирлянды.

– Шива является богом разрушения и покровителем танцев, – продолжал слуга, – вот почему ему поклоняются известные танцовщицы и приносят цветы. Шива наделяет их способностью двигаться.

Индийские танцы мне уже посчастливилось увидеть, главным образом, потому что мадам Энн часто приглашала в свой дом танцовщиц на религиозные праздники.

Помню, моим родителям нравились эти вечера, а мама особенно восхищалась причудливыми движениями ярко и красочно одетых танцовщиц.

Она кивала, хлопала в ладоши и что-то шептала отцу на ухо, а он соглашался с нею. Иногда они оба глядели на меня и, обратившись ко мне, спрашивали:

– Ну, как тебе, нравится, Володенька?

Я, конечно же, кивал, ибо мне нравилось всё.

…Наконец, заветная дверь комнаты гуру открылась, и оттуда вышла мама – княгиня Маргарита Львовна Баймакова. На ней не было лица. Я помог ей присесть рядом с мадам Энн, она сделала глубокий вдох, закрыла глаза, сжала кулаки, затем резко разжала их.

– Мне просто нужно было выпить немного кофе, – сказала она через какое-то время.

– Что сказал тебе гуру? – спросил я.

– Ничего, я…я просто должна выпить немного кофе.

Я встряхнул её, чтобы она вышла из ступора.

– Мама, что сказал тебе этот гуру?

– Он сказал, что… скоро я потеряю всё.

Вдруг она сделала над собой усилие, как это привыкли делать дворянки, и улыбнулась, взглянув на меня. При этом её глаза оставались непроницаемыми.

– Пойдём, сын мой. Нам нужно возвращаться, иначе твой отец забеспокоится, а в окрестностях Хайдерабада и Дели, говорят, бродят разбойники, нападающие на всех без разбору.

Я помог ей подняться. Мадам Энн в своём голубом сари уже ждала нас возле нанятого нами экипажа. Однако именно в этот момент ко мне подошёл слуга и сказал:

– Проходи, гуру Рам-дас ждёт тебя.

Я растерянно взглянул на мать; княгиня Маргарита Львовна посмотрела на мадам Энн. Эта немая сцена грозилась затянуться надолго, однако княгиня растерянно возразила:

– Мой… мой сын пришёл только лишь для того, чтобы сопровождать меня. Он совсем не планировал встречу с гуру, а нам нужно уже возвращаться обратно. Здесь быстро темнеет.

Однако слуга, этот странный человек, в жёлтом дхоти и белой чалме, выглядел безучастным ко всему.

– Проходите, господин, гуру Рам-дас ожидает Вас, – произнёс он по-английски, слегка прикоснувшись к моей руке.

Я последовал за слугою, оставив княгиню Маргариту Львовну Баймакову и мадам Энн в полной растерянности. Нечто необъяснимое влекло меня в пределы этой тёмной комнаты, зашторенной со всех сторон со множеством свечей, освещавших каких-то непонятных идолов.

Страха я совсем не чувствовал, ибо какое-то необъяснимое спокойствие снизошло на меня в тот момент. Рядом с идолами я увидел старика с совершенно белой бородою, одетого, как обычный индиец. Старик пристально смотрел на меня, затем произнёс, поднеся свечу так близко, что я зажмурился.

– Протяните Ваши руки, господин, – произнёс загадочный человек.

Я повиновался, хотя чувствовал, что всё ещё пребываю под каким-то гипнотическим впечатлением от всего увиденного мною здесь. Свеча трещала, затем стала гореть тусклым ровным пламенем, оставляя вокруг яркий круг света. Отдельные отблески попадали на статуи древних индийских божеств. Казалось, они были невольными свидетелями того, что происходило вокруг. Наконец, гуру посмотрел в мои глаза и глядел так долго и так пристально, что это вызвало у меня смущение. Он отошёл на шаг и так стоял, молча; молчал и я, считая каждый удар своего собственного сердца. Вдруг к моему очень большому удивлению гуру встал передо мной на колени и коснулся лбом пола, затем своими смуглыми пальцами попытался захватить полу моего сюртука и поцеловал её.

Увидев это, я мгновенно вышел из своего забытья.

– Что? Что, господин, Вы делаете! Встаньте! Прошу Вас, встаньте! – воскликнул я по-английски.

Но, казалось, загадочный гуру, будто, не слышал меня, продолжая всё так же, как и минуту назад целовать мой сюртук. Наконец, он поднялся и едва слышно сказал по-английски:

– Тебя удивляет, почему я встал перед тобою на колени? – спросил гуру, – я увидел то, что не видят другие. Я увидел то, кем ты являешься, я смотрел в глубину твоей души.

– Что же Вы там увидели, господин? – спросил я.

– Ты приходил на Землю в начале этой эры по летоисчислению современных людей. Ты приходил в качестве Мессии. Ты был рождён у Марии и Иосифа, и тебя звали Исса. Ты был распят, как и было предначертано тебе, а затем тебя сняли с креста, и ты направился на Восток и обучался в Индии у многих гуру. Я знаю, где находится твоя могила, в которой лежит то тело, которое ты получил при своём прошлом рождении.

Он говорил те вещи, которые отказывался воспринимать мой слух, я был возмущён, сбит с толку; я вдруг подумал о том, что этот «загадочный гуру», которому так верят люди, является шарлатаном, снискавший себе дешёвую славу среди доверчивых людей.

Однако Рам-Дас спокойно похлопал меня по плечу и произнёс, будто, прочёл мои мысли:

– Ты думаешь, что я – шарлатан; ты думаешь, Исса был распят и вознёсся на небо. Некие силы хотят, чтобы все в это верили, ибо они любят делать идолов, выставлять их на обозрение толпы и управлять массами. Вы многого не знаете, юноша. Побывайте на могиле Иссы, возможно, там Вам откроется Истина.

– Могила Иссы? Где она находится? – спросил я.

Он назвал небольшую деревушку в восточной части Индии.

– Возможно, Вам снизойдёт Откровение, – произнёс Рам-Дас, – возможно, нет, но одно я могу сказать точно, Вы не случайно попали ко мне.

– Я сопровождал мою мать, княгиню Маргариту Львовну Баймакову, по её собственной просьбе.

Рам-Дас махнул рукой:

– Всё это так, всё так, но, посмотрите вглубь. Любые события имеют глубинный смысл, только люди не видят этого, не понимают. Люди не верят в перерождение душ, они думают, что человек живёт на Земле один раз. Однако в Индии люди глубоко убеждены в том, что путь души очень длинен – на этом основана вся наша религия. Юноша, Вам ещё предстоит многое понять в себе и открыть, но знайте одно – то, что Вы услышали от меня сегодня – не вымысел, я считал эту информацию с Вас, хотя у меня нет доказательств этому.

На этом наш разговор был завершён. Слуга помог мне выйти, потому что я чувствовал, что стал слаб. Ноги и руки мои вдруг сделались ватными, будто, из них ушла сила. Когда мать приложила холодный влажный платок к моей голове, я очнулся.

– Сынок, Володенька, что с тобой? – словно, издалека услышал я её голос, – я понимаю… теперь понимаю, это была дурная затея поехать сюда я раскаиваюсь в этом.

Она оглядела меня с ног до головы:

– Володенька, ты хочешь что-то сказать?

– Да.

– Говори же. Да ты весь дрожишь. Не заболел ли ты от жары?

– Мне нужно побывать на могиле Святого Иссы.

Глава 3

«Могила Святого Иссы»

«Царствие Небесное

Существует,

И там душа пребывает в любви и блаженстве.

Царствие Небесное существует,

И все мы вышли оттуда,

Только не помним этого.

Но мы можем вспомнить,

Если будем думать о нём.

Помните об этом и не считайте себя

Избранными,

Ибо никто не избран,

Но каждый идёт своим собственным

Путём,

Избранным им самим.

Думайте о Пути своём,

О, други,

И знайте,

Что Истина

Одна,

Но у каждого она своя…»

(Св. Исса).

…….

Вещи были собраны и лежали в коробках; в комнате царил полный хаос, я упаковал ценные книги, перевязав их лентой.

Книги я читал запоем, в основном, это была классика и Пушкин, и мне казалось, я знал чуть ли не все стихи великого поэта.

Здесь, в Хайдерабаде, книги можно было приобрести лишь в книжной лавке госпожи Шевелёвой, которая эмигрировала из России около девяти лет назад, успешно выйдя замуж за Джона Стивса, английского подданного, и, последовала за своим мужем, как примерная жена.

Я слышал о том, что г-жа Шевелёва вступила в русское теософское общество и активно писала статьи, посвящённые теме теософии, периодически уезжая в какие-нибудь экспедиции в Тибет, путешествуя по монастырям и ища встречи с продвинутыми монахами-ламами. Именно г-жа Шевелёва привозила книги из России специально для эмиграции.

Я имел знакомство с этой женщиной; она показалась мне глубоко погружённою в саму себя. Говорили, г-жа Шевелёва имела знакомство со знаменитой мадам Блаватской и даже беседовала с ней, а также сопровождала её в экспедициях по Тибету.

– Дорогая, ну, неужели мы не можем сразу же выехать в Россию, ведь путь слишком долгий и требует определённых сил и здоровья?

– Но… Володя, он вбил себе в голову непременно посетить могилу этого святого. Где её искать, я даже не представляю.

Я слышал разговор, доносившийся из соседней комнаты между родителями и одновременно старался упаковать то, что мне могло пригодиться в дороге.

– Не беспокойтесь, я знаю, где находится могила Святого Иссы, – вдруг отозвалась мадам Энн из дальнего угла комнаты. Она попивала кофе и созерцала то, что происходило в доме.

Ей, вероятно, было жаль расставаться с нами: за те два года нашего пребывания в Индии, между нами успела образоваться крепкая симпатия.

– Я знаю, где находится могила Святого Иссы, – повторила мадам Энн.

На ней было жёлтое сари, которое очень её молодило и оттеняло её тёмную смуглую кожу настоящей индианки, выросшей в этих краях.

После посещения нами Рам-Даса мадам Энн стала немного отчуждённой и чуточку грустной, как мне показалось. Слова хозяйки отвлекли родителей от их разговора.

– Но… Мы так не хотим Вас напрягать, госпожа Энн, и потом, всё это – блажь нашего сына, – произнёс отец.

– Нет, не блажь, – возразила мадам Энн, – Рас Дас сказал Владимиру нечто важное; я знаю, гуру никогда не говорит второстепенных вещей.

– Рам-Дас? Кто такой Рам-Дас?

Мама кашлянула, разговор стал принимать совершенно неожиданный оборот.

– Один индийский монах, – коротко ответила княгиня Маргарита Львовна.

– А-а, понятно, дорогая, Вы вновь увлеклись эзотерикой. Я предупреждал Вас не делать этого.

– Да, дорогой, женщины делают кучу вещей, которые алогичны, с точки зрения мужчины.

– Но стоило ли вовлекать в это нашего сына? Владимир – довольно впечатлительный юноша. Я отдал слуге распоряжение положить коробку с книгами в экипаж, уже нагруженный остальными вещами.

Отец даже не стал спрашивать меня, передумаю я или нет, ибо он чувствовал моё твёрдое намерение непременно посетить могилу этого загадочного Иссы.

– Я о нём ничего не знаю, – произнёс он, уже когда мы ехали в экипаже, трясясь по неровным дорогам Хайдерабада.

Мадам Энн всё время молчала, затем она раскрыла книгу, лежащую у неё на коленях, и начала читать её. Но было ясно видно, что она совсем не вникала в суть прочитанного, она думала о чём-то другом. Я осторожно коснулся её руки, хотя это было не принято в обществе, однако мадам Энн отнеслась к моему жесту с большим пониманием. Она посмотрела на меня, отвлекшись от чтения.

– Мадам Энн, Вы жалеете, что посетили гуру Рам-Даса? – спросил я.

Она долго смотрела на меня, затем закрыла книгу, глубоко вдохнула и произнесла:

– Нет, юноша, я ни о чём не жалею. Человек редко думает о смерти, отталкивая её, потому что боится боли и неизвестности. Но я поняла, что смерть неизбежна так же, как неизбежен этот мир, который существует вокруг нас. По приезде я решу свои дела с наследством, разыщу моих племянниц, о которых я долгие годы ничего не знала из-за разрыва отношений с сестрой. Наверное, это правильно. Наверное, я должна была подумать об этом, но не думала. Собственное легкомыслие мешало мне.

Мама не слушала нас, она смотрела за окно экипажа и обмахивалась платком из-за сильной жары. Отец глядел на часы.

– Кто такой этот «Исса»? – спросил через какое-то время по мере нашего приближения к гробнице я.

– Я слышала от людей, что этот человек родился в Иудее. Он был мудрецом и много путешествовал. Его звали Иисусом, но местные жители на своём наречии называют его «Иссой».

– Вы думаете, это был тот самый Иисус, сын Марии и Иосифа, который являлся бунтарём, и был распят за это?

Мадам Энн пожала плечами:

– Для людей Запада имя Святого Иссы ни о чём не говорит, вероятно, потому что из Священных Писаний это имя было изъято, и в Писания попало то, что было выгодно лишь определённым силам.

Мы остановились в небольшом местечке, где располагался постоялый двор для путешественников, чтобы отдохнуть, напиться и сменить лошадей.

Я знал, это было моё последнее путешествие по Индии, прежде чем я вернусь в Россию и поступлю в военный корпус, чтобы продолжить свою карьеру.

Я был на перепутье, причём, это «перепутье» наступило совсем неожиданно для меня.

……