Kitabı oxu: «Сердце непогоды»

© Кузнецова Д. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог. Особняк на Сергиевской улице

25 января 1925 года, Петроград

Анна Титова любила не только трупы и свою службу, балы она также посещала с большим удовольствием, пусть возможность и выдавалась исключительно редко. Натан, её брат, посмеивался, полагая подобные интересы взаимоисключающими, однако госпожа судебно-медицинский эксперт никакого противоречия не видела. Чтобы некое дело не превращалось в рутину, наипервейшее средство – радикально сменить обстановку.

Сегодняшний вечер ещё до начала назывался идеальным во всех отношениях. Балы у князей Шехонских свет Петрограда единодушно величал образцовыми, а княгиня слыла прекрасной хозяйкой с исключительным вкусом и отменной смелостью. Удостоиться приглашения считалось честью лишь немногим меньшей, чем нанести визит в резиденцию кого-то из великих князей.

Веса Татьяне Шехонской в свете придавало особое отношение к ней императрицы Анны Александровны. Дочь императора Японии Мэйдзи, до крещения – принцесса Масако, была достойной и верной женой, она искренне привязалась к новой родине и старалась нести ей благо. В экономике и политике судьбы вершили мужчины, и в первую очередь государь Михаил, а его супруга брала на себя ответственность за вещи, казалось бы, мелкие, но способные пустить прахом все благие начинания. Новые времена требовали изменений в умах людей, в вековых традициях, и думающие люди осознавали: если не направить это течение в верное русло, оно способно смести всех.

Государыню уважали, любили, но не всегда и не во всём принимали. В продвижении новых нравственных и культурных ценностей, вроде образа смелой современной женщины, ей требовалась опора и поддержка. Кто-то из более «своих», близких и понятных обществу. Одной из таких помощниц и стала княгиня Шехонская.

Одной из первых Татьяна обрезала волосы – и не прогадала. Одной из первых ввела в свой салон танго – свет ахнул, но не успел осудить. Строгий Петроград неожиданно встряхнулся и подхватил зажигательный южный мотив, звучавший над скованными зимним льдом каналами. Непривычный танец легко вошёл в моду, как будто именно его здесь и ждали.

Татьяна водила автомобиль и занималась спортом, посвящала своё время благотворительности, её цитировали модные журналы и с её слов делились советами обо всём, от выбора белья до ведения хозяйства. Блестящий образ современной энергичной женщины.

Каждый раз, встречая подругу, Титова не могла сдержать восхищения и удивления. Всего пять лет назад это была скромная и тихая девушка из благородной, но небогатой семьи. Тогда Татьяна не считала себя красавицей и больше витала в стихах и книгах. В шестнадцатом году она ушла на фронт сестрой милосердия, полагая это жертвенно-романтичным, подумывала даже о религиозной стезе. Теперь же она превратилась в прекрасную, уверенную в себе княгиню и блистает в шелках от Вионне.

Шехонские странно смотрелись вдвоём. Она – тонкая, изящная, хрупкая, похожая на знаменитых актрис кино. Он – тяжёлый, рослый, темноглазый, по-медвежьи бурый с проседью, с изувеченной левой рукой и жёсткой бородой, прикрывающей ожог на шее – памятный привет от крейсера «Святая Анна», которым этот бывалый моряк командовал в войну. Красавица и чудовище. Уже мало кто помнил, что светской красавицей Татьяна стала только после замужества. И замуж она пошла вовсе не из-за денег князя. Он любил её и помогал верить в себя – чего ей так не хватало в юности, а супруга платила в ответ искренними чувствами и преданностью.

Сегодня Шехонский Станислав Леонтьевич давал бал в честь дня ангела супруги, и та выглядела по-особенному счастливой. Зная подругу, Анна не сомневалась: не один этот бал был тому причиной, случилось что-то ещё, что-то замечательное и важное. Но если она сама не спешила рассказывать, то расспрашивать сейчас было неуместно, так что Анне оставалось лишь мучиться любопытством и радоваться прекрасному празднику.

Немало удовольствия добавлял Титовой и собственный облик. Подаренное сестрой на Рождество платье долго ждало своего часа, и сейчас Анна охотно ловила на себе восхищённые взгляды мужчин. Ещё только первый вальс, а бальная карточка уже полностью расписана, не считая тех туров, которые Анна намеревалась пропустить для отдыха. Какое женское сердце не согреет такое внимание?

Вызывал искреннюю улыбку обаятельный мичман – статный красавец в элегантных усах и парадном мундире, круживший её в танце. Ещё одна причина, по которой считалось большой удачей получить приглашение на бал к Шехонским: князь имел чин контр-адмирала и мог, заботясь о развлечении гостий своей супруги, выписывать к себе в наряд блистательных молодых офицеров. Эта их тяжёлая трудовая повинность всегда забавляла Анну, что не мешало всё же наслаждаться стройным и строгим видом мужчин.

На танго её перехватил один знакомый из старших офицеров, друг хозяина. Этот бравый капитан первого ранга по фамилии Петрищев разменял шестой десяток, но отплясывал так лихо, что многим молодым мог служить примером. Титова любила с ним танцевать: вёл он великолепно, обладал природной грацией и удивительным обаянием, был отменным кавалером и заправским остряком. Парой вскользь брошенных фраз умудрялся рассмешить, и двигаться это немного мешало, но всё равно доставляло удовольствие.

Именно за это Анна обожала балы: за лёгкость. Она бы ни за что не променяла любимую службу ни на какую другую судьбу, но как приятно порой позабыть на несколько часов о важном, сбросить пропахший формалином халат! Спору нет, профессор Минаков пару лет назад подобрал гениальный состав для бальзамирования, избавивший от мороки с ядами и сложными смесями, но до чего же въедливый и привязчивый у него запах…

Кремовый шёлк, бутоны чайной розы в убранных наверх тёмных волосах, капля духов – и всего-то, а чувство, будто и она уже не она, и мир кругом совсем иной. Блеск драгоценностей, золото шитья на офицерских мундирах, шелест лёгких платьев, великолепный оркестр… И танцы, конечно, танцы! Да, завтра с непривычки будет трудно: и усталость даст о себе знать, и ноги станут гудеть, но это будет завтра. А сегодня так приятно стучать каблуками по паркету, приподниматься на носочки и – парить!

Даже брат порадовал присутствием. Много танцевать он не мог, сказывалось давнее ранение, но уже одно согласие прийти, его вид – всё это дорогого стоило. Разрыв помолвки прошлой осенью больно ударил по Натану, сестра за него боялась, но никак не могла повлиять на происходящее. Титов, хотя и продолжал достойно нести службу, погрузился в уныние, нередко пытался залить обиду и боль вином. Одна из подобных попыток незадолго до Рождества закончилась безобразной кабацкой дракой с надворным советником Преображенским, которая лишь по случайности не принесла бо́льших проблем. Чудо, что удалось отделаться выговором и понижением в звании.

Здесь в полной мере оправдала себя народная мудрость «нет худа без добра». Натан понял, что дошёл до края, и сумел от него отшагнуть, одолев тяжёлый недуг по имени «Александра Храброва».

Анна любила брата, а с невестой его находила общий язык только из вежливости, так что после их расставания даже не пыталась проникнуться к ней пониманием. Подумывала о мести, но сдерживала себя: Александра, лишившаяся разом жениха, любовника и репутации, и без того наказана.

В общем, хорошо, что Натан наконец взялся за ум. Да, выходить в свет ему было откровенно стыдно и наверняка боязно, но благосклонное внимание хозяина приёма и ещё нескольких гостей, с которыми Титов вёл непринуждённую беседу, непременно должно сгладить последние углы и доказать, что повода для затворничества нет.

После очередного танца Анна попросила кавалера отвести её к брату. Хотелось перевести дух, и перехваченный у одного из официантов бокал холодного игристого оказался как нельзя более кстати.

До того как к их обществу присоединилась дама, офицеры явно обсуждали что-то неподходящее для женских ушей – это стало понятно по тому, как резко прервался разговор. Только неловко помолчав, господа вспомнили о существовании бесценных светских вопросов, вроде погоды, а также, что не все были представлены.

Анне отрекомендовали доброго знакомого и командира Шехонского ещё с Великой войны. Это оказался высокий пожилой человек с седыми старомодными бакенбардами и пронзительным взглядом восхитительно ярких, красивых глаз. Об адмирале Эбергарде Анна слышала от подруги, реже – от её мужа, и вразнобой – от других знакомых. В Великой войне он командовал Черноморским флотом и в противостоянии с Турцией проявил себя наилучшим образом, за что пользовался сейчас заслуженной любовью императора. Отзывались о нём как о надёжном человеке и отличном моряке.

– Польщена знакомством, Андрей Августович. Наслышана о ваших подвигах и стратегических успехах в черноморской кампании!

– Внимание столь юной и очаровательной особы всегда лестно, но молве свойственно всё преувеличивать, – с лёгкой улыбкой поцеловал он её руку.

– Равно как и большинству достойных офицеров – преуменьшать собственные заслуги, – ответила она. – Вы не одиноки в этом. И наш хозяин, и мой брат отличаются подобной же скромностью, так что я совсем не удивлена вашей дружбе с его светлостью.

– Всем достойным людям это свойственно, не так ли, милая барышня? – вмешался ещё один капитан первого ранга, Иванов. Анна заранее знала, что за этим последует, но – не оборвала и даже глаза закатывать не стала, молча пригубила ещё игристого. – Андрей Августович, сие очаровательное создание гораздо опаснее, чем видится на первый взгляд!

– Разве есть что-то опаснее для мужского разума, нежели прекрасная женщина? – с иронией заметил последний из этой компании и самый старший – кавалерии полковник Бельский, добродушный толстяк, обладавший редким качеством: он умел довольствоваться тем, что имел, и получать удовольствие от мелочей.

– Конечно! Если эта женщина ещё и умна, – рассмеялся Иванов.

От разговора о необычной службе Анны, к которому пытался подвести капитан, её спасло появление жены Эбергарда Анастасии Марковны, особы строгой и решительной – настоящей адмиральши. Она зорко следила за младшей дочкой, для которой это был первый сезон, но порой оставляла в покое, убедившись, что юная Наталья оказалась в компании достойного кавалера. При столь почтенной особе Иванов, решительно не одобрявший подобного занятия для барышни и каждый раз напоминавший об этом, смешался и заговорил о пустяках.

– Как ты находишь вечер? – спросил Натан, когда старшие офицеры отвлеклись на вопросы совсем не военные, но близкие всем им: детей. Брат и сестра Титовы от этой темы пока были далеки, поэтому извинились и отошли немного в сторону.

– Превосходно! – заверила Анна. – Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо? Помни, ты обещал кадриль!

– Разве можно такое забыть? – иронично улыбнулся он. – Я не рискну обмануть твоё доверие, это опасно для жизни.

– Будешь дразниться – кадриль превратится в вальс, – пригрозила она. – Или даже два!

– Я не посмею, – улыбка Титова стала ещё более насмешливой, но сестра только развеселилась и ласково тронула его за плечо.

– Я рада, что сумела уговорить тебя прийти. Надеюсь, ты не жалеешь?

– Спасибо, – кивнул он серьёзно. – Признаться честно, я не ожидал, что князь столь тепло нас встретит. Говорили, что Преображенского многие недолюбливают, но неожиданно насколько…

– Петроград – всё ещё очень маленький город, особенно если это касается светского общества, – напомнила Анна прописную истину. – Здесь все всё друг о друге знают. К тому же это Таня! Как можно ждать от неё лицемерия? Она прекрасно знает тебя и ни за что не поверит дурным слухам, а князь любит жену и прислушивается к ней. И он благороден.

– С этой стороны я вопрос не рассматривал. – Натан развёл руками. – Думаю даже, не погорячился ли я с этим согласием на перевод… Трусостью это отдаёт – от слухов бежать! Да и как тебя одну оставить?

– Не выдумывай. – Анна не сдержала недовольной гримасы. – При всей моей любви к Петрограду более тёплый климат пойдёт тебе на пользу, да и переменить окружение будет кстати. Я не ребёнок. Конечно, я буду ужасно скучать, но ради твоего благополучия потерплю. Трудно будет найти подходящее сопровождение на подобные вечера, – добавила с напускной печалью, – но что-нибудь придумаю.

Она бы ещё заговорила о счастье, которое может поджидать Натана в Эсской губернии, но сдержалась. Сейчас о женитьбе Титов даже слышать не хотел, зачем лишний раз бередить рану, которая едва-едва начала заживать?

Вскоре хозяйка присоединилась к обществу подруги, мужа и остальных мужчин. Она старалась держаться ровно и приветливо со всеми, как того требовал этикет, но всё равно сияла ярче своих бриллиантов. Вытерпела светский разговор Татьяна недолго, извинилась и попросила Анну составить ей компанию и пойти освежиться.

– Рассказывай! – решительно подступилась Титова к подруге, которая привела её в свой будуар.

– О чём? – хитро блеснула глазами княгиня.

– О том, о чём тебе явно хочется рассказать, – улыбнулась Анна. – Я же вижу, как ты счастлива! Неужели?..

– Да! Господь смилостивился. – Она выразительно коснулась ладонью живота.

– Поздравляю! – искренне воскликнула Титова, крепко обнимая подругу. – Как же я за вас рада! Пусть всё у вас будет хорошо!

– Спасибо! Я узнала буквально вчера, никак не могу успокоиться, – поделилась Татьяна. Подруги присели на стоявшую сбоку оттоманку, держась за руки, словно в детстве.

– Князь счастлив?

– Не то слово! Славушка готов был бал отменить, лишь бы я не утруждалась! – улыбнулась она. – Насилу уговорила, что скандал расстроил бы меня куда сильнее. Так что, думаю, это последний приём в нынешнем сезоне. Но помни, тебе я всегда рада! Ты же не оставишь меня одну в затворничестве, будешь навещать?

– Разумеется! Но не слишком ли ты сурова к его светлости? Не думаю, что он тебя запрёт.

– Конечно, не запрёт, – уверила Татьяна. – Но он бывает слишком заботливым, о верховых прогулках можно не думать, и обещание не садиться за руль он с меня уже взял. Но, к примеру, пешком в парк, да ещё с тобой, непременно отпустит.

– Какая честь, – рассмеялась Анна. – Удивительно, и чем обязана?

– Ты очень разумная и благовоспитанная барышня, – назидательно сообщила княгиня. – Жiвница к тому же, с образованием.

– Погоди, но он ведь знает, кем я работаю!

– Знает, очень тебя за это уважает и даже, между нами, немного побаивается, – захихикала она. – Славушка и его окружение очень забавно относятся к женщинам, ты не замечала? Многие искренне восхищаются образованными барышнями с профессией, но им и в голову не придёт, что их жена или дочь тоже может заниматься чем-то подобным. Не без исключений, но все эти блестящие старшие офицеры поразительно старомодны, когда речь идёт о семейных делах, гражданские чины куда как современней. Вспомнить хотя бы вашего графа Гурьева!

– Наш граф уникален, не надо по нему всех гражданских мерить, – весело возразила Анна.

– А где он, к слову?

– В Тавриде, где ещё! Пока весь полуостров не перекопает, его оттуда волом не утянешь. Оленька же этим годом окончательно перевелась в Севастополь, благо вышло порт приписки сменить. Я не рассказывала? Натан каждый раз ворчит, что Филя в Петроград в последний раз выбрался только для того, чтобы нашу сестру утащить. Впрочем, я отлично понимаю графа. Учитывая, что тут болтают о нём и их браке, даже его безграничное терпение иной раз не выдерживает.

– Собака лает – ветер носит, – раздосадованно отмахнулась Татьяна. – Глупцы. Как можно заподозрить Олю в меркантильности? На них один раз глянуть довольно, чтобы понять, какая там любовь!

– Для этого надо уметь видеть.

– Пожалуй. Но я за них рада! Таврида прекрасна, я очень по ней скучаю и надеюсь, что летом мы сумеем туда выбраться. Если в Славушке беспокойство о дальней дороге уступит мыслям о благоприятном южном климате, конечно, – иронично улыбнулась она.

– И останусь я тут совсем одна, – с преувеличенной печалью вздохнула Анна. – Хотя, кто знает, может, и меня отпустят на месяц к морю!

– Натан решился на перевод? – нахмурилась Татьяна.

– К счастью, да, – заверила Титова. – Ему лучше, но он ещё переживает, а здесь всё напоминает и о Храбровой, и об этой проклятой драке… Я боялась, что эта женщина встретится здесь, на балу, насилу уговорила брата приехать.

– Я бы ни за что не допустила подобного! – горячо сказала Татьяна. – Храброва… Видит бог, если бы ведьмы существовали, она бы непременно была одной из них. Бедный Натан, она его словно заколдовала!

Они поболтали ещё немного, но потом отправились обратно в зал, к остальным гостям, условившись, что через неделю Анна непременно придёт к подруге в гости на чай, просто так, без повода, чтобы наговориться всласть.

По петроградским и княжеским меркам бал был достаточно скромным, едва ли больше шестидесяти гостей. Шехонский приглашал только хорошо знакомых людей, но всё равно некоторых из них Аня раньше не встречала. Когда подруги подошли к князю, он беседовал с одним запоздавшим гостем.

– Позвольте отрекомендовать вам, – заговорил князь, – Ладожский Евгений, мой добрый приятель довоенных лет. Последние годы он путешествовал и оттого не бывал в Петрограде, я и не подозревал, что он уж год как вернулся! А это моя супруга, Татьяна Дмитриевна, и её подруга, Титова Анна Ильинична.

– Мы уже знакомы, – благосклонно кивнула княгиня.

Татьяна улыбалась и руку подала для поцелуя с видимой невозмутимостью, но что-то такое мелькнуло в глазах… Анна обманулась бы, если бы не знала подругу так хорошо. Кажется, этот гость её не обрадовал. Хотелось бы понять почему: элегантный стройный мужчина средних лет, русоволосый и темноглазый, производил приятное впечатление.

– В самом деле? Удивительная новость, – озадачился Шехонский.

– Наши дачи находились рядом, – пояснила Татьяна. – Мы составили знакомство летом четырнадцатого года, и оно было довольно кратким.

– Я насилу узнал вас, ваша светлость, – признался Ладожский. – Вы прекрасны, и князь – счастливый человек, раз ему досталась прекраснейшая из женщин.

– И не думал этого отрицать! – с удовольствием поддержал хозяин.

– А вы, сударь, почти не изменились за эти годы, – заверила княгиня.

– Увы, я стал гораздо скучнее и тяжелее на подъём… Могу ли я надеяться на танец, ваша светлость?

– Простите, но сегодня я не танцую, а лишь исполняю долг хозяйки, – без разочарования ответила Татьяна. – Прошу извинить, я и так уже долго манкировала обязанностями. Аня… – она тронула Титову за руку.

– О, не волнуйся, я приглашена на следующий фокстрот и не заскучаю, – заверила та.

Фокстрота Анна ждала с нетерпением, потому что ангажировал её незнакомый, но весьма интересный мужчина. Водовозова Владимира Ивановича ей представили только сегодня, и знакомство показалось приятным. Высокий, с безупречной выправкой, даром что из штатских, симпатичный по-мужски строго, без мягкой женственности в чертах породистого лица, с густыми, почти чёрными волосами.

Конечно, о приглашении он, как и положено воспитанному мужчине, не забыл и танцором оказался великолепным. Лучшим из всех, с кем Анне довелось сегодня составить пару, даже капитан первого ранга Петрищев немного потускнел в её глазах. Вёл Водовозов уверенно и мягко, чувствовал музыку и очень легко двигался для столь рослого и крепкого мужчины.

К концу танца Анна вдруг осознала, что после возвращения не видела брата. Натан не мальчишка, чтобы потеряться, но вряд ли она скоро сумеет перестать о нём волноваться. Она старалась осматриваться незаметно, чтобы не обижать кавалера, но, когда партнёр повёл её в сторону, не выдержала и несколько раз оглянулась.

– «Тем и страшен невидимый взгляд, что его невозможно поймать»? – с лёгкой иронией спросил Водовозов, заметивший её беспокойство.

– Простите… Мне очень неловко, но я не могу найти брата, – не без смущения призналась Анна.

– Поручик Титов? Я видел, как он выходил в соседнюю залу в обществе Ладожского и заметно хромал, используя трость по назначению. Возможно, решил отдохнуть?

– Да, вы правы, – она заставила себя смирить тревогу. – Ещё раз прошу меня извинить, наверное, это выглядит очень глупо.

– Нет ничего глупого в тревоге за близких. Тем более можно понять поручика после всей этой истории… Позвольте проводить вас к столу, уверен, вы встретите брата там.

– Спасибо! – Анна легко подхватила его под локоть, и пара не спеша двинулась в общем потоке к соседнему залу. – А вы ценитель современной поэзии? – Говорить о стихах, которые процитировал Водовозов, было куда спокойнее, чем о скандальной истории с братом.

– Немного, – улыбнулся он. – Как вы находите творчество господина Блока?

– Он один из двух моих любимых современных поэтов. Признаться, я только двоих и люблю, а все остальные… увы, их творчество мне не близко. Надеюсь, я этим признанием не обидела вас?

– Отнюдь, – развеселился он. – Но вы, кажется, выразились совсем не так, как хотели. Уж слишком заметно выбирали слова. Отчего же?

– Если честно, я нахожу их какими-то выспренными, многословными и пусто-заумными. Знаете, бывают такие люди… – она запнулась, подбирая слова.

– Которые уверенно рассуждают обо всём, но ничего не знают толком, – легко подхватил кавалер.

– Да, – не без удивления подтвердила Анна. – Поразительно… Приятно встретить кого-то с настолько похожим вкусом.

– Неужели это редко случается? – удивился Владимир.

– Мне не оставляют подобной возможности, – призналась она. – Брат обожает все эти словесные изощрения, восхищается многим из того, что я искренне недолюбливаю, и даже водит знакомство кое с кем из поэтов. Не самое приятное общество, увы…

Здесь разговор пришлось прервать: места их оказались в разных частях зала, и Водовозов, проводив спутницу и поцеловав её руку, откланялся – с надеждой на продолжение разговора. Здесь же обнаружился Натан. Он попытался вежливо подняться, но Анна успела удержать его за плечо и плюхнуться на отодвинутый Водовозовым стул раньше.

– Нога? – спросила участливо.

– Стоять труднее, чем ходить, – признался он виновато и тут же предпочёл переменить тему. – Беседой о чём ты настолько очаровала этого господина, что он не мог с тобой расстаться? Или это всего лишь повод подольше побыть рядом с одной из самых красивых дам в этом зале?

– Льстец! – рассмеялась она. – Откуда мне знать, что у него на уме! Но разговор и впрямь вышел интересным. Мы обсуждали современную поэзию.

– Неожиданно, – улыбнулся Титов. – Ты же её терпеть не можешь.

– Именно об этом мы и говорили, нашли друг в друге понимание, – не смогла удержаться от шпильки Анна.

– Ты, конечно, уже пожаловалась на меня? – рассмеялся Натан.

– Разве что немного. Согласись, я не могла упустить случая!

– Конечно, он ведь так редко представляется, – поддержал брат почти без насмешки.

– К слову, а что ты думаешь об этом Водовозове? Мне ведь не почудилось, вы знакомы?

– Самую малость, пересекались по службе.

– Вот как? И в каком качестве?

– Увы, не в лучшем. Водовозов – из Охранки, гражданский чин. Впрочем, – признал Натан, – всё, что я дурного могу о нём сказать, это не о нём лично, а обо всём Охранном отделении. Неужто приглянулся?

– Не без этого, – согласилась Анна, взглядом выискивая нового знакомца, но тут же одёрнула себя.

В отличие от служащего в сыскной полиции брата, не любившего Охранку за постоянное вмешательство в дела, Анна этим господам симпатизировала. Всегда вежливы, аккуратны и внимательны к деталям, никогда от них не поступали расплывчатые, неполные запросы, никогда они не подходили к делу формально, чем порой грешили сослуживцы Натана.

Решив для себя, что готова продолжить знакомство, если Владимир проявит заинтересованность, барышня Титова всецело отдалась немудрёным светским развлечениям.

Глава первая. На льду Крюкова канала

19 февраля 1925 года

– Аннушка, ты не успела раздеться ещё? Хорошо, идём, у Крюкова канала нам отыскали ледышку, очень просили прибыть в кратчайшие сроки…

– И вам доброе утро, Платон Платоныч, – невозмутимо ответила Титова и забрала из шкафа пуховый платок, который только что туда положила. – Так у меня как раз сегодня разъездной день. Фиму возьму, да прокатимся. Всё одно – мороз такой, что ежели покойник с ночи лежит, то промёрз до костей, ничего путного так сразу и не скажешь. Температуру-то померить доверите?

– Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, – заверил начальник, – да только как же вы его с Фимой погрузите?

– Городового попросим и дворника, – легко нашлась Анна. – Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей по подворотням скакать…

– Ты уж меня совсем стариком выставляешь, – проворчал тот.

– Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Он тоже набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Кому лучше станет, если вы мучиться будете, – не понимаю.

– Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного упрямства. – Фимка, где тебя носит? – гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Военно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор поселился в бюро.

– Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

– Поступаешь в распоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо проступил розовый румянец: Ефим отчаянно смущался Титовой, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нежных чувствах. Самой Анне этакий ухажёр был без надобности, и она искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в холодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. То ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна¹, но Ряжнов мало верил авторитетам, и нынешнее тёплое отношение к подчинённой было её собственной заслугой.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно было, когда коллеги не позволяли таскать тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но, если бегать от работы и проявлять переборчивость, никогда не станешь настоящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с очень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Титова давно знала, что станет заниматься судебной медициной, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких, кого окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, за всё время учёбы было две: она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. Но за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

* * *

Чиновник по особым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно выпившая компания, потом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже, не сходя с места, доказал, что счёты были давние. Времени, конечно, на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом о ночных приключениях встретил благодушно, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками да пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал службу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то, в порыве чувств, и вовсе – «батькой». За человеческое отношение, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов и одобрил ответственное решение Хмарина не ограничиваться собственными наблюдениями и допросами шантанной публики. Он велел городовым поискать знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить версию для следствия.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе во всех околотках: от Обводного и до Мойки. Тогда к этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан и обирали до нитки. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видели тёмные фигуры, но показания расходились.

Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше да без новых зацепок – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.

– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. – Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…

– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукой Хмарин. – Где?

– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.

– Вот же… – ругнулся себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?

Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:

– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.

Одна радость была: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина не окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.

Место было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требовала ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу – лёд канала – в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже и река встала. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала из-под снега, радуя окрестных мальчишек.

На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавок и рестораций поблизости Хмарин не заметил. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало немало, вытоптали всё подчистую.

Любопытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал.

Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.

Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бойко лузгала семечки и порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.

Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи: в один костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал своим долгом спуститься и посмотреть, последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. Теперь все трое перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.

– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, – заверил околоточный Веселов. – А вы что же, не посмотрите?

– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.

– Ну… Попытались… Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, – повинился околоточный. – Подумали, что, грешным делом, спьяну повалился. Тут гулянка была, жильцы жаловались часов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.

– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.

– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. – Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!

– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.

– Попытался перевернуть, значит. А что не вышло-то? – продолжил он, когда все закурили.

– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась…

– Тебя Петровичем же звать, верно? – обратился Константин к дворнику.

– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.

– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить попробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?

– Да рази ж упомнишь…

– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулась она в снег?

– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал лицом в камни – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не сразу внимание обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!

Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.

– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, – велел Константин и отправился встречать медика.

Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.

Стоило бы возмутиться, и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.

Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, лишь глаза тёмные и красивые брови вразлёт.

– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.

– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. – Куколка окинула взглядом – как рублём одарила. – Где труп?

– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. – Барышня, сюда нельзя посторонним!

– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона: – Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!

– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданом в охапке. Ложкарёва Константин знал. – Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.

– Вы знакомы? – спросила барышня.

– Ну дык… А вы нет? – растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, главный по Коломенской части.

– Странно, но нет, хотя и слыхала. – Анна Ильинична смерила полицейского очередным пристальным взглядом. Константин едва успел перехватить себя – рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. – Идёмте.

Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.

– Доброе утро, господа, – бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. – А Платон Платоныч ещё в бой рвался! – заметила себе под нос. – Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?

– Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам…

– Позвольте, барышня, мне? – приосанился бодрым петушком Веселов. – Ну что вы ручки утруждать станете? Мы и этого бедолагу потом подымем, как вы закончите…

Куколка царственно кивнула и отступила в сторону. Огляделась внимательно, снова перегнулась через перила.

Константин за всем этим наблюдал со стороны в некотором оцепенении, до сих пор не веря собственным глазам. Происходило нечто немыслимое – безумное даже, и не сорвался он на эту… Анну Ильиничну, прости Господи, невероятным усилием терпения и благодаря присутствию Ложкарёва. Паренёк уже показывал себя смышлёным и разумным, да и помянутого Платона Платоновича Хмарин прекрасно знал. Но всё же…

– Ты с этой барышней знаком, что ли? – спросил он наконец Веселова, когда нелепая парочка спустилась на лёд.

– Так известное дело, она ж давно у судебных. Краля вон какая, из благородных, но вроде дельная. А вы нешто не знакомы?

– Титова? – наконец вспомнилась где-то мелькавшая фамилия.

– Она.

– Погоди, а ты не в курсе дела, она нашему Титову не родственница? – сообразил Хмарин.

– Точно так, сестра родная!

Константин перемахнул ограждение и проворно спустился на снег вместе с рабочим чемоданчиком. Чужие уверения помогли смолчать и не устраивать свару, но оставлять барышню без присмотра не стоило, не ровён час наворотит чего.

Перила и лестницу в своей тяжёлой шубке она, однако, одолела весьма проворно.

– Труп двигали? – с ходу начала Титова.

– Говорят, пытались, но не смогли, – сдержал Хмарин рвущуюся с языка колкость.

Куколка бросила непонятный взгляд наверх, на перегнувшихся через перила любопытствующих, и едва заметно поджала губы.

– А место осмотрели? – придирчиво уточнила она. – Я могу заняться трупом?

– Занимайтесь трупом, – поморщился Константин и нехотя достал планшет с подколотым печатным бланком. – Тёмкин, найдите там второго понятого. Петрович, читать умеешь?

– А то, вашвышбродь, а как же! – бодро отозвался дворник.

– Вы не станете фиксировать следы? – Титова строго уставилась на сыщика.

– Барышня, я вас учу с трупом работать? – всё-таки огрызнулся Хмарин.

Он и так видел, что следы тут искать – гиблое дело. Мороз ударил недавно, до того была оттепель, и канал покрывали дубовые мелкие заструги с коркой наста, на которых хоть лезгинку пляши – не поцарапаешь. А всё, что могло быть вблизи тела и наверху, три человека смахнули уже не раз. В стороне, это он отметил, следов не было – то ли не отходил никто от трупа, то ли снежный покров виноват. Одна надежда на кровь, раз поножовщина, но и той вокруг трупа не видать. Перила осмотреть, так это не к спеху.

– Как знаете. Протокол вы составите? – ещё холоднее проговорила она.

– Диктуйте, – коротко глянув на компанию наверху, разрешил Константин. По уму бы кого другого припрячь к этому делу, но лучше держать барышню под присмотром.

– Тело расположено в аршине от стенки канала, к ней лицом, на левом боку. Ноги согнуты, левая рука подогнута под тело, правая свободно согнута…

По мере диктовки Константин нехотя признал, что хотя барышня имеет весьма несерьёзный вид и больше к месту смотрелась бы в парке с кавалером под ручку, но приехала она не случайно, опыт чувствовался. Постараешься – не подкопаешься, а Хмарин отчего-то с каждой минутой всё сильнее хотел на чём-то эту девицу поймать. Но пока не выходило, и он молча записывал, порой дыша теплом на зябнущие пальцы. Холод Константин переносил куда лучше, чем жару, но всё имеет пределы.

Когда дело дошло до измерения температуры трупа, миловидная барышня, помянув Бурмана и его метод (Хмарин аккуратно записал), с прежней невозмутимостью прокомментировала произведённый надрез на брюках и кальсонах для постановки градусника ректально. Хмарин и такое видывал, и куда худшее, но всё-таки гримасы недовольства не сдержал и в мыслях поддержал ахнувшего что-то про срам дворника.

Кой чёрт понёс эту барышню в медицину, хотел бы он знать, да ещё в судебную? Детей бы нянчила, щи варила да картины вышивала, её ручкам оно куда больше в масть.

Титова и бровью не повела на недовольство окружающих, словно не заметила, продолжила уверенно описывать картину происшествия, которая вызывала вопросы.

Мужчина средних лет в вечернем костюме. Убитый сжался в позу зародыша, значит, вниз попал ещё живым, но был уже не в состоянии бороться. Верно, скинули сверху.

Скинули, а следом спрыгнул убийца и снял шапку, верхнюю одежду, стащил сапоги, да ещё так аккуратно, почти не потревожив трупа. Или с него живого всё это стащили, а убили после? Не похоже, на стопах следов снега нет… Как злодей выбрался потом обратно – тоже неясно, но мог и по каналу уйти. Его бы и не увидел никто, с перекрытым-то движением. А по ледовым застругам не понять толком, следов на них не оставалось.

Из вещей в карманах покойного – полупустая коробка спичек, портсигар с несколькими дешёвыми сигаретами и неплохие карманные часы в серебряном корпусе. Несвежий платок без монограммы, хотя и прекрасного качества, в деле установления личности ничем помочь не мог, никаких обрывков бумаг в карманах тоже не имелось – кажется, костюм недавно вычистили.

Из повреждений на теле Титова отметила только две большие колото-резаные раны чуть ниже области солнечного сплетения, никаких оборонительных порезов на руках. Пальцы у покойного были ухоженные, но что там под ногтями – это можно было прояснить, только когда труп оттает, равно как и точное наличие других ран и повреждений.

Причина смерти сомнений почти не вызывала. На белоснежной рубашке мало крови, но зато она нашлась на губах и во рту, откуда натекла на снег. Не ударила фонтаном, но вполне могла попасть на убийцу – или когда нанёс удар, или позже, когда избавлялся от тела.

Немного крови было на парапете, и даже пара потёков на стенке набережной, кажется, тоже изо рта – если судить по положению тела, что подтвердило падение на лёд уже после удара. На мостовой наверху высмотреть её следы не удалось никому – и рядом, и в отдалении. Константин постарался прогнать недостойное и неуместное злорадство по этому поводу: с таким недовольным видом куколка выбиралась осматривать окрестности и такое явственное разочарование проступило на её лице. Наверняка вообразила уже, как утрёт нос полицейским.

По первой прикидке температуры трупа выходило, что умер неизвестный вчера вечером, с восьми до часу ночи. Константин занёс цифры в протокол, но без особого воодушевления: он и так предполагал, что прирезали мужчину в тот отрезок времени, а появление городового на гулянке заставило преступников скинуть тело вниз и не дало до конца обчистить.

Впрочем, могло статься, прикончили его и после ухода городового. Едва ли убийца поджидал в подворотне случайного гуляку, вероятнее, пришёл следом до тихого места.

– Надо достать труп, – наконец заявила Титова, сдавшись. – Может быть, в морге скажу больше.

– Погодите, – вмешался Хмарин и, в свою очередь, принялся потрошить рабочий саквояж. – Умбру надо снять.

– Вы вѣщевик? – не поверила Титова.

– Порой бывает, – Константин ухмыльнулся на одну сторону – не из общей паршивости натуры: на две не получалось.

Ничего больше не спрашивая, Анна отошла в сторону и освободила ему место. На мужчину она смотрела с недоверием, но любопытством. Вѣщевиков даже в полиции Петрограда было немного, и приглашали их не всегда, а тут – интересная новость! Кажется, Хмарин был единственным одарённым в сыскной полиции, во всяком случае, прежде Титова с ними не сталкивалась.

Жiвники работали исключительно с людьми, их умения выросли из опыта деревенских знахарей и врачевателей, напрямую пользовавших пациентов, воздействуя на них собственной силой. А вѣщевая наука началась с обережных узоров и касалась рукотворных предметов. С помощью особых схем ими высвобождалась внутренняя сила, дремлющая в каждом неживом объекте.

Конечно, они уже давно перестали быть обыкновенными ремесленниками, давно вывели нужные закономерности, научились делать вѣщи куда более сложные, чем вышитая рубашка или резная доска прялки. Чаще всего вѣщевики трудились на заводах или в мастерских, вместе с инженерами подкидывая угля в топку несущегося на всех парах локомотива прогресса. Да, полиция также не обходилась без них – как и без экспертов в других областях. Но чтобы полицейский чиновник сам снимал показания?

Умброй, тенью иначе, назывались незримые следы, оставленные вѣщами на всём, с чем они соприкасались. Запечатлеть их помогали особые сложные регистраторы, управлять которыми могли только специалисты с помощью наборов звуков.

Воздействие на вѣщи звуков, позволявшее настраивать их куда точнее, использовалось нынче очень широко, однако привыкали к этому разве что сами вѣщевики, остальные молча страдали, ведь музыкой таковые рабочие сигналы не могли считаться ни при каких обстоятельствах и были, по совести, весьма мерзкими.

Присутствующие заранее кривились, а когда Хмарин разложил на трупе кругляшки чувствительных элементов, похожие на монетки, выставил прибор и достал губную гармошку, дворник с городовым даже перекрестились.

От заунывного протяжного воя Ложкарёв пробормотал себе под нос что-то недовольное и попытался заткнуть уши. У Анны заныли зубы, но она и бровью не двинула: сознавала, что остаётся только терпеть.

Этим своим талантом и весьма уверенными действиями Хмарин несколько выправил первое неприятное впечатление, составленное о нём Анной. Обычно вѣщевики использовали разного рода флейты и дудочки, но Хмарин весьма ловко и умело управлялся с губной гармошкой, держа её притом чудно, набок. Делал он это без всякой шпаргалки.

Если не приглядываться, он вполне мог сойти за достойного офицера. Вот только тяжело не приглядываться к человеку, который стоит на расстоянии вытянутой руки, да ещё в таком виде.

Наружность Хмарин имел соответствующую фамилии – потасканную и испитую, хотя спиртным от него как будто не тянуло. Высокий и плечистый, скорее костлявый, чем крепкий, – полурасстёгнутая офицерская шинель болталась на нём, словно на вешалке. Светлые волосы длиной чуть ниже плеч собраны в небрежный встрёпанный хвост, худое лицо обросло неаккуратной щетиной, слишком тёмной для бледной кожи и тусклых, белёсых волос.

Не добавляли привлекательности и тени под серыми глазами, и частичный парез лицевых мышц. Анна не сразу сообразила, что не так с его физиономией и отчего она так перекошена, а потом пригляделась и мысленно извинилась. Едва ли в этом был виноват разгульный образ жизни, скорее, шрамы слева на виске и справа под ухом явно оставленные боевым прошлым.

Поначалу Титова щедро дала ему лет пятьдесят пять, но, понаблюдав, пришла к выводу, что погорячилась и сыщик заметно моложе, старили его неопрятная щетина и расхристанный вид.

Слушая визг гармоники, Анна сумела наконец отвлечься от привычной процедуры осмотра и прислушаться к себе, к смутному беспокойству внутри и поискам его первопричины, которой служил вовсе не Хмарин. Эка невидаль, неприятный грубый тип, даром что в мундире! Ни звание, ни должность, ни даже героизм с профессионализмом хорошего человека не делают. Дело в трупе. Что-то она пропустила, но что?

Раны? Да, выглядели они странновато, и не только из-за малого количества крови. Слишком большие, словно пырнули не ножом, а чем-то вроде пики, толстой в середине. Но только ли это?

Мысль озарила тогда, когда Хмарин уже закончил и свернул выплюнутую прибором перфоленту в колечко для передачи дешифровщикам. Титова дождалась, пока сыщик всё упакует, и подошла к нему.

– Константин Антонович, два слова, – ровно начала Анна. Разговаривать с ним не хотелось, один только недовольный взгляд отталкивал вернее любых слов, но личная неприязнь – не повод вредить делу.

Хмарин ничего не сказал, но поощрительно кивнул.

– Первое. Точнее скажу после вскрытия, но полагаю, что оружие – не простой нож, а нечто с заметным утолщением в середине, возможно, обоюдоострое. Нетипичное. Совсем не похоже на работу той банды, которая орудует в городе.

– Вы видели те следы? – вздёрнул бровь Хмарин.

– И даже вскрывала две жертвы, – в тон ответила Анна.

– А второе?

– Кажется, я могу помочь с опознанием, – призналась она, заставив выразительно подняться и вторую бровь. – Я не вполне уверена, но он похож на одного человека, представленного мне в январе этого года. Не поручусь, тем более я не успела его толком рассмотреть, а смерть сильно меняет лицо. Но с чего-то надо начинать…

– Короче, сударыня.

– Возможно, его зовут Евгений и фамилия от Ладоги, точно не помню, – сказала она, сдержав раздражённую реплику. – Ладогин, возможно? Мы познакомились на приёме у Шехонских, и они точнее смогут сказать, кто он и чем занимался.

– Князья Шехонские? – Лицо его приобрело непонятное выражение.

– Если хотите, я узнаю подробности у княгини, сейчас не вполне удобно будет беспокоить её по такому ничтожному поводу. – Волновать подругу совсем не хотелось, она уже жалела, что это признание вырвалось. Куда лучше было тишком навести справки и только после сообщать, не ссылаясь на подругу.

– Спасибо, я как-нибудь сам, – ожидаемо отмахнулся сыщик.

Нестерпимо хотелось указать на его внешний вид и предупредить, что его и на порог не пустят, но воспитание оказалось сильнее. Пусть его. Как бы ни выглядел, навряд ли он, со своим чином и положением, полный дурак. О начальнике сыскной полиции Шуховском Натан отзывался исключительно уважительно, да и те случаи, когда Анне доводилось самой встречаться с ним, говорили о его проницательности и ответственном отношении к делу. Стал бы он терпеть дурака на такой должности? Едва ли.

Так себя успокоив, Титова постаралась сосредоточиться на служебных делах.

Тело доставили в морг и оставили оттаивать. Платон Платоныч осмотрел его лично, выслушал отчёт подчинённой, молча покивал, обошёлся без претензий и уточнений – считай, похвалил за хорошую работу – и благословил работать дальше.

День выдался насыщенный, не поножовщиной единой. Подобрали ещё одного замёрзшего, но на него уже лично Ряжнов выезжал. Навскидку предположили обычный сердечный приступ, но второй неизвестный лёг оттаивать рядом с первым. Третьим «пациентом» за день стал не замороженный, но тут уж, скорее, к сожалению, потому что нашли его в подвале одного из новых домов за Обводным и пролежал он там пару недель. И дольше бы пролежал, да на водопроводе произошла авария, и слесарь полез смотреть. Ряжнова в тот момент как раз вызвали в суд для свидетельства по убийству в начале января, в подвал пришлось лезть Анне с Фимой.

Ложкарёв, хотя и позеленел быстро, держался молодцом. Хотелось его отослать, но Титова решила не обижать парня недоверием и пару раз поднялась на воздух вместе с ним, вдвоём, – ей тоже очень хотелось проветриться.

После этакого подарка от родного города Анне остаток вечера мерещился тошнотворный запах, слышался хруст мушиных трупиков под ногами и рябило от этой мерзости перед глазами, так что дома она первым делом забралась в ванну, где долго тёрла кожу с ароматным мылом, два раза промыв волосы. Обычно Анна купалась быстро, не любила тратить на это лишнее время, так что брат встретил её за ужином с пониманием:

– Сложный день?

– Немного, – призналась она. – Лежалый труп нашли, но как будто без следов насилия. А в остальном спокойно, вот разве что…

Титовы жили в унаследованной от отца хорошей квартире на пять комнат на Выборгской стороне с окнами на Неву. Прислугу они, очень в духе последних веяний, приглашали приходящую раз в неделю: горничную прибраться да кухарку, благо вѣщеэлектрический ледник прекрасно сохранял еду даже летом, а примус позволял быстро разогреть. Да, свежее куда лучше, но так всем было спокойнее.

Раньше, когда они были детьми, в квартире было хорошо – дружно, весело. Сейчас их осталось двое, она казалась слишком большой и пустой.

Вечера они, если не задерживались по службе, проводили в библиотеке вместе – за книгами ли, шахматами или другими немудрёными развлечениями. Порой Анне удавалось уговорить брата потанцевать под граммофон, когда его не беспокоила нога.

Сегодня, пока сестра приходила в чувство и пыталась изгнать привязчивый запах гниения, ужин разогревал для них Натан, он же и на стол накрывал – на правах без малого отдыхающего с чемоданными настроениями.

– К слову, а ты ведь знаком с этим… Как его? – заговорила Анна за чаем.

– Мне кажется, его фамилия Ладожский, – припомнил Натан. – Или всё-таки Ладогин?.. Нет, я тоже видел его единственный раз у Шехонских. Полагаешь, это был он?

– Не знаю, что и думать. А ещё я теперь на себя сердита, что рассказала об этом твоему коллеге. Он произвёл крайне неприятное впечатление, и боюсь, как бы Таню не обидел…

– Это кто же удостоился столь низкой оценки? – заинтересовался брат.

– Хмарин, знаешь такого?

– Конечно. А вы что, не знакомы?

– Да вот сама удивилась. Фамилию слышала, но как-то так вышло, что до сих пор не встречались. Утешь меня и скажи, что у него только видимость такая, а на деле он благородный и добрый человек!

– Эк ты хватила, – улыбнулся Натан. – Мы не близко знакомы, но что точно скажу – сыщик он хороший. Умный, толковый, въедливый. В разведку я с ним не ходил, долгой дружбы не водил и точно про нрав и благородство не скажу, но не думаю, что у тебя есть повод переживать за Татьяну. С чего вдруг ему обижать её?

– Не знаю, – призналась Анна. – Наверное, я предвзята и просто не способна оценить его по достоинству. Полагаю, у нас это взаимно.

– Ах вот в чём дело! – рассмеялся Натан. – Позволь угадать, вы встретились над трупом, и он отказался видеть в тебе хорошего специалиста? Дорогая сестрица, тебе просто неприлично везло до сих пор, что он первый такой.

– Я знаю, но тем неожиданнее было встретить подобное отношение, – поджала губы Анна. – Справедливости ради стоит отметить, что вёл он себя лучше, чем мог бы, и недовольство вовсе уж неприлично не демонстрировал. Думаю, я сама виновата, – признала она наконец. – Он выглядит как пропойца, и это сказалось на впечатлении.

– Хмарин не пьёт, это я знаю точно, – заверил Титов. – Причём ни капли. Вроде меня, контуженый, да и с женой его история сказалась, наверное, боится…

– Он женат? – опешила Анна.

– Он вдовец, – поправил Натан серьёзно. – Несколько лет как. Несчастный случай, у автомобиля отказали тормоза. Шофёр не справился, и её сбил, и сам убился в столб, чудо, что больше никто не пострадал. Я отчего так хорошо помню это происшествие – именно я на место трагедии выезжал и дело вёл. Константин Антонович вот только к нам на службу пришёл, аккурат под последнюю реформу, учёбу заканчивал. У Хмарина, верно, ангел-хранитель тогда постарался, не дал сорваться или руки на себя наложить, но ходил – краше в гроб кладут. Он вообще здорово переменился после той трагедии. Но про пропойцу ты всё равно маху дала… Сегодня какой день? Девятнадцатое? Так его дежурство в ночь было, видать, задалось.

– Боже… – пробормотала Анна. – Мне теперь чудовищно стыдно!

– Не так он плох сейчас, чтобы бояться лишнее слово сказать, это всё ещё в восемнадцатом году случилось. Не думаю, что ты могла всерьёз его задеть и обидеть, – улыбнулся Натан. – Да и раз вы за столько лет умудрились ни разу не встретиться, не исключено, что ещё столько же не увидитесь.

* * *

1918 год

Гармонь годится для деревенского парня, а совсем не для блестящего морского офицера, но Константин влюбился в эти звуки и работу сложного инструмента, похожую со стороны на волшебство, ещё в раннем детстве, случайно услышав на улице. Да он даже губную гармошку для обучения, когда открылся дар вѣщевика, выбрал по одному только названию! Очень удивился, насколько инструменты внешне непохожи.

Его легко взяли бы в полковой оркестр. Звали. Безупречный слух, длинные ловкие пальцы, умение на лету схватывать мелодию – всё это пришлось бы кстати, если бы не одна проблема: на гармошке в полковом оркестре не играли. Тщетно его уговаривали, тщетно предлагали попытать себя с другими инструментами, тщетно грозились – упёртым он был с раннего детства.

Никакие наказания, вплоть до жестокой порки, никогда не помогали добиться от мальчишки того, чего он не хотел. За музыку, конечно, никто наказывать не пытался, а вот с остальным случалось. Годам к десяти и пытаться перестали, бесполезно, да и особо суровых офицеров-воспитателей, которые считали порку доброй наукой, потихоньку сменили более молодые и прогрессивные.

Учитель музыки и вѣщевой науки, специально приглашённый в кадетский корпус для таких, как Хмарин, коих была пара десятков, сдался быстрее всех. Он был человеком невоенным, но очень талантливым и разносторонним; баян для воспитанника нашёлся вскоре, а там уже и остальные смирились. Получив вожделенный инструмент, Константин провалился в него с головой, выныривая лишь для учёбы, и стал одним из самых смирных мальчишек на своём курсе.

Учёба кончилась, началась служба, куда баян отбыл вместе с хозяином, а там вдруг оказалось, что не так уж и плох он для офицера. В собрании не щегольнёшь, там всё больше рояль да гитару ценили и хорошие голоса, зато матросы любили и восхищённо прицокивали, когда он на спор, по свисту, подбирал любую мелодию. А ещё Хмарин никогда не отказывался в свободное время поддержать веселье музыкой, почти не пил, не наушничал командованию и за пустяки не гонял – как такого мичмана не ценить! Хоть камаринского с «Яблочком», хоть марш, хоть романсы – с инструментом Константин проводил почти всё свободное время, владел им виртуозно и играл что придётся. Понемногу и из офицеров друзья втянулись.

Он даже на войну с собой баян возил, и там инструменту невероятно везло: ни командование не придиралось всерьёз, ни обычные военные злоключения не тронули. Музыканту порой доставалось, а инструмент словно заговорённый. Они и в отставку вышли вместе, и в Петроград вернулись, и в новой жизни как будто неплохо устроились.

– Костя, почему я никогда не слышала, как ты поёшь? – На плечи легли ладони жены – мягкие, белые, очаровательно полные. Паша вся была такой – спелой, округлой, словно наливное яблочко. – В лучшем случае насвистываешь.

– Вот ещё чего не хватало, – отмахнулся Хмарин, коротко прижался к её ладони щекой, не прекращая наигрывать. – Петли дверные и то музыкальнее скрипят! Я лучше тебя послушаю. – Сложная фортепианная пьеса, над которой он бился больше для тренировки, чем из удовольствия, в полтакта перетекла в игривые переливы романса.

– Хитрец! Моя любимая, – рассмеялась Павлина, обняла его за плечи, дождалась нужного такта и замурлыкала негромко, на ухо: – В лунном сиянии снег серебрится…

Голос у неё был таким же, как наружность и нрав – мягкий, уютный. В него хотелось укутаться, словно в тёплую шаль. Константин с удовольствием позволил себе эту малость, прикрыл глаза и с улыбкой окунулся в чужую песню.

Глава вторая. Доходный дом на Таракановской

19 февраля 1925 года

Напрасно Титова сомневалась в Хмарине: и без её напоминаний он догадался, что после пропахшего перегаром шантана тащиться в княжеский дом как есть – дурная затея.

Сначала Константин отдал распоряжение полицейским об опросе жителей окрестных домов, потом отослал просьбу о визите судебного художника в морг. Перекошенную и замёрзшую физиономию трупа показывать кому-то не стоило, едва ли по ней можно опознать, а вот когда он оттает, да с «натурой» поработает хороший портретист – другой разговор.

Перед последним делом на сегодня – визитом в княжеский дом – Хмарин заглянул к себе, чтобы освежиться, побриться, причесаться и переменить рубашку. Он терпеть не мог высокие визиты, родовитых снобов и игру в куртуазность, но давно вышел из того возраста, когда бунт против светских условностей может казаться достойным идолом для принесения в жертву пользы.

Да, с разночинцами и даже последним отребьем всяко проще, не найти ни одного толкового сыщика, который любил бы раскапывать дела, связанные со столбовым дворянством. Как приговаривал его знакомец: «что свинью стричь: визгу много, шерсти мало».

Кроме того, у Хмарина имелся и не связанный со службой интерес к дому Шехонских. Не какие-то определённые планы, слова и действия, но раз выдалась оказия – интересно взглянуть, чем живёт и дышит этот человек.

По всему выходило: жил прекрасно. Особняк на Сергиевской по фасаду не из самых видных, немного в глубине за маленьким сквером, но зато внутри – благолепие. Зеркала, хрусталь, латунные ручки на дверях и паркет – всё так сияет, что глазам больно.

Иной раз для доступа к хозяевам таких домов приходилось целый бой выдерживать, но здесь к визитам служивых как будто привыкли: у Хмарина приняли шинель и шапку, вежливо сопроводили в гостиную и даже предложили чай или кофе, пока хозяйка спустится. Шехонский давно отбыл на службу и принять полицейского не мог.

От кофе Константин отказываться не стал, и к лучшему: княгиня не спешила. Кофе ожидаемо оказался превосходным, а костяной фарфор столь тонким, что боязно в руки взять. Хмарин украдкой полюбопытствовал, перевернув блюдце, и неопределённо хмыкнул, рассмотрев клеймо Императорского завода: он ждал чего-нибудь заграничного.

При появлении хозяйки Константин поднялся, коротко поклонился и назвался ещё раз.

Она оказалась под стать дому, на этом фронте у князя также наблюдался полный порядок. Красивая, ухоженная молодая женщина в лёгком дневном туалете, с густыми гладкими тёмными волосами в модной стрижке, скульптурным лицом и точёными ключицами в неглубоком вырезе свободного платья.

Было в её внешности что-то поэтически нервическое. То ли взгляд с поволокой, то ли движения – Хмарин ни за что не смог бы объяснить, но впечатление она производила странное, почти театральное.

– Чем могу помочь, сударь? – спросила Шехонская, когда устроилась в кресле и жестом разрешила последовать её примеру.

– Прошу извинить за беспокойство, но сегодня на Крюковом канале было обнаружено тело убитого человека.

– Боже, только не говорите, что это Станислав! – она подалась вперёд, нервно обхватив себя руками.

– Нет, разумеется, – поспешил заверить Хмарин, не сразу сообразив, о ком речь, и удивлённо уточнил: – Вы беспокоитесь за его жизнь?

– Конечно, он же мой муж, – с явным облегчением ответила она.

– И есть основания для тревоги? Отчего вы решили, что это именно он?

– Что?.. Ах, вы имеете в виду, не угрожает ли ему какая-то определённая, известная мне опасность? Нет, слава богу, ничего такого. Просто вы пришли ко мне утром и заговорили о мертвеце, я сразу подумала о худшем и рада обмануться, – княгиня улыбнулась, сложила руки на коленях. – Но что тогда?

– Нам пока не удалось установить его личность, но, возможно, вы сможете помочь. Лет тридцати пяти, худощавый, коротко подстриженные светло-русые волосы, человек явно из высшего общества. Вероятно, его зовут Евгений Ладогин.

– Ладожский? – вырвалось у неё как будто с испугом.

– Возможно. Стало быть, вам он знаком?

– Да. Да, немного. – Шехонская справилась с волнением. – До войны, когда мы летом с семьёй отдыхали на даче на Сиверской, он жил по соседству. Почему вы обратились именно ко мне? – отпираться она не стала, раз уж выдала свою осведомлённость, держалась теперь спокойно, но всё равно Хмарину чудилась фальшь.

– Его без уверенности опознала Титова Анна Ильинична. – Константин не видел смысла молчать.

– Ах, Аня… Да, кажется, они столкнулись здесь на балу, – медленно вымолвила княгиня.

– Вы знаете, где он живёт?

– Нет, откуда! – легко отмахнулась она. – Я не помню, как он попал на тот бал, но я точно не отсылала ему приглашения. Если хотите, могу отыскать список, он должен был сохраниться среди бумаг…

– Нет нужды, – уверил Хмарин. – Вы помните его отчество?

– Дайте подумать, – едва заметно нахмурилась она. – Что-то греческое… Аполлинарьевич?.. Нет, Аристархович, определённо!

– Благодарю. Полагаю, остальное мы сумеем выяснить сами. Позвольте откланяться, не стану дольше обременять вас своим присутствием.

По дороге домой Константин обдумывал состоявшийся визит и крутил в голове подозрительный разговор. Княгиня что-то недоговаривала, но имеет ли это отношение к делу? Для адюльтера и вести об убитом любовнике она держалась уж слишком спокойно, но кто знает, насколько эта женщина владеет собой? Притягательная версия, что и говорить, но едва ли всё будет так просто.

На том Хмарин решил закончить со службой на день и пойти на законный отсыпной, доложив начальнику по телефону. Шуховской одобрил предпринятые действия, пообещал инициировать поиски информации о Ладожском и разрешил отдыхать – всё равно до ответа хоть с какой-то стороны Константин не мог ничего предпринять.

20 февраля 1925 года

Первой новостью, поджидавшей Хмарина на службе, стала расшифровка показаний умбрографа с комментариями. Не самыми воодушевляющими.

Весь отчёт сводился к тому, что картина – неопределённая, мутная и смазанная. Константин не рассчитывал всерьёз на какие-то откровения, но такой ответ был даже хуже, чем никакого, и расспросы составившего заключение вѣщевика мало что прояснили. То ли было что-то этакое рядом, то ли нет. То ли оружие особенное, то ли верхняя одежда убитого была непростой, то ли убийца таскал с собой оберег, чем и наследил, пока раздевал. В общем, зря время потратил.

Кое-какая польза от этого имелась: убийство ещё дальше отодвинулось от всех случаев разбойных нападений дерзкой шайки. Там-то всё было куда более однозначно. Не бог весть какой признак, и всё же в сочетании с остальными…

Едва ли грабители могли не заметить часы с толстой серебряной цепочкой. Да, не золотые, но поди разбери в темноте! Может, их спугнули, но всё одно странно как-то: стащить обувь успели, портмоне забрали, а часы даже из кармана не вытащили. Скорее уж стоит предположить, что под бандитов пытался подделаться кто-то другой, не из опытных преступников, и уж точно не ради наживы.

Подозрительных отпечатков на часах и портсигаре – медном в посеребрении и дешёвом – не нашлось, только следы честно признавшегося в хищении сигареты дворника и ещё одна группа, очевидно, хозяйская: дактилокарту из морга ещё не прислали.

Отчиталась и городская полиция с места убийства. Пока удалось отыскать пару свидетелей, видевших после гулянки мужчину в шинели, быстро уходящего вдоль набережной, но имел ли он отношение к происшествию – неясно. Кого в Петрограде удивишь шинелью!

А вот дальше всерьёз повезло. Пока Константин выяснял все эти несущественные детали и знакомился с бумагами, городская полиция установила место проживания Ладожского. По словам местного дворника, этот господин как ушёл куда-то восемнадцатого днём, так с тех пор и не возвращался, так что сомнений в личности покойника почти не осталось.

Проживал Ладожский в доходном доме барона Бистрома на Таракановской, и это, на первый взгляд незначительное, обстоятельство вынудило Хмарина сделать огромный крюк через весь Петроград аж до Литейного, чтобы там получить от товарища прокурора² бумагу с печатью, разрешающую провести обыск. На нынешнюю хозяйку дома, старую вдову барона, ругмя ругался за крючкотворство один из коллег, так что Константин предпочёл заранее подстраховаться, чем тратить время после.

Дом этот из-за хозяйки пользовался не лучшей славой в Нарвской полицейской части. Слишком деятельно она стояла на страже покоя жильцов, чем порой пользовались не самые законопослушные лица – из тех, у кого водились деньги. Притязательная публика в доме Бистрома не селилась. С другой стороны, и комнат для совсем бедных не имелось, и к сдаче жильцами углов в поднаём хозяйка относилась неодобрительно, тщательно подселенцев проверяла, так что и от её крючкотворства порой имелась польза.

Товарищ прокурора подивился чудесам человеческого упрямства, пошутил над сыщиком, но противиться не стал и всё необходимое выписал.

Гербовая бумага с печатью и размашистой подписью оказала на упрямую особу поистине волшебное воздействие. Вдова в первый момент решительно отрицала всё и требовала немедленно покинуть её дом, но по предъявлении документа расстелилась ковровой дорожкой. Послали за дворником взломать дверь, потому что ключей у баронессы не было, сразу позвали понятых.

Комната вкупе с уже известными деталями рисовала своего обитателя как человека с непостоянными доходами, любящего пустить пыль в глаза. Великолепный фрак, пошитый на заказ у отличного портного, соседствовал в шкафу с дешёвыми рубашками, к которым шли прекрасного качества манишки и манжеты. Нашлись вторые часы и полный отличного табака портсигар – с золотом, немалой цены. Галстучная булавка, украшенная бриллиантом, соседствовала с простым бумажным бельём. К тому прилагались паршивый чай, дешёвая посуда и сухари.

Ценности на всякий случай описали и изъяли – проверить, не краденое ли. Куда больше них Хмарина заинтересовал небрежно заваленный бумагами письменный стол и запертый несгораемый шкаф. Документы, чтобы не тратить время и заняться ими в более удобной кабинетной обстановке, изъяли скопом, сгрузив в наволочку. Туда же, не побрезгав, отправили и черновики из мусорной корзины, и несколько газет, и игральные карты – пару дорогих запечатанных колод, пару умеренно засаленных.

С интересом осмотрел Константин и нож для бумаг – широкий, толстый и тяжёлый, чем-то напоминавший данное Титовой описание предполагаемого орудия убийства. Едва ли именно этот нож оборвал жизнь своего хозяина, но, возможно, другой, похожий? Хотя это более чем странно – нападать на кого-то со столь неподходящим оружием.

Несгораемый шкаф оказался отличным, нестарым, враз не вскроешь. Табличка с указанием на авторство «Бр. Смирновы» была Хмарину знакома, подобные сейфы пользовались заслуженной популярностью среди купцов. Баронесса показала, что железный ящик этот принадлежал жильцу и прибыл сразу после его вселения около года назад. Такая «мебель» в комнате светского франта, который пытался жить столь явственно не по средствам, вызывала подозрения.

Дворник развёл руками, уверяя, что вскрыть несгораемый ящик без инструмента не сумеет, а с инструментом – не поручится за сохранность содержимого.

Лучшим решением было бы отыскать припрятанный ключ, который не попался на глаза при первичном осмотре, – если убитый не таскал его с собой и если не ради него Ладожского прикончили. Ключей-то от комнаты у него при себе не нашлось!

Понадеявшись на лучшее, Константин взялся за поиски тайника. Задача осложнялась размерами вещицы, но упрощалась личностью хозяина. По беспорядку в комнате и бумагах он рисовался человеком небрежным, по обстановке – не обладающим изощрённой фантазией. Обычное прибежище обычного франта, про каких говорят «блеск и нищета». Кроме того, если предполагаемым хранилищем пользовались достаточно часто, едва ли ключ прятали под половицу или каждый раз двигали тяжёлую мебель.

– А что вы вообще можете сказать о жильце, каков он был? – заговорил Хмарин одновременно с поисками.

– Неорганизованный, – поджав тонкие губы, сухо сказала баронесса. – Деньгам счёта не знал. Иной раз платит за два месяца вперёд и сорит деньгами, шикует со стерляжьей ухой и перепелами из дорогой ресторации. А в другой раз поиздержится так, что неделями не платит и мои постные щи за манну небесную почитает.

– И много задолжал?

– Долги он отдавал исправно, тут его попрекнуть нельзя, – уверила госпожа Бистром. – Однако деньги счёт любят. Если бы молодой человек подходил к тратам бережливо, мог бы и капиталец какой-никакой скопить уже за этот год, спустил-то он изрядно.

– А нет предположений, откуда он эти деньги получал?

– Нет, сударь, я в дела своих жильцов не лезу, покуда они ведут себя прилично и другим обитателям не мешают.

– Ладожский жил спокойно, гостей не водил? – ухватился Хмарин за ещё одну интересную тему.

– Нечасто и потихоньку, без шума. Гульнуть любил, но не здесь.

– Кто к нему приходил, не припомните?

– Да мне почём знать! Никита Андреич, кто был?

– Так, барыня, не упомню, – развёл руками дворник. – Барышень не водил, это бы приметил, подозрительных также не было. Какие-то господа в штатском, прилично одетые. Обыкновенные. Вот ежели глянуть – я б, может, и припомнил, был или нет, а так чтобы ещё и по имени…

– Баронесса, вы мудрая и опытная женщина, много всяких людей повидали, – польстил Хмарин. – Как вы думаете, откуда этот франт деньги брал? Возможно, ваше предположение поможет найти его убийцу.

– Право, я не знаю… – слегка смутилась Бистром. – Могу разве что предположить, как вы понимаете, без малейших доказательств…

– Весь внимание. – Константин даже отвлёкся от поисков и подошёл к хозяйке.

– Думается мне, не самым честным образом он эти деньги получал, – снова поджала губы баронесса. – Прихвастнуть Ойген любил, была бы у него какая-то служба денежная – не удержался бы, растрепал за чаем. А он всё пошучивал. Только с кровью мараться не стал бы. Шулерствовал, может быть?

– Благодарю, это ценное наблюдение. – Хмарин вежливо склонил голову и вернулся к обыску.

Баронесса неплохо знала этого типа, своих постояльцев и жизнь, так что её наблюдение заслуживало внимания, тем более оно явно укладывалось в обстановку и в складывающийся портрет Ладожского. Хорошо бы объяснились ухоженные пальцы погибшего. Стоило спросить в морге, не подпиливал ли Ладожский подушечки. И карты осмотреть со всем тщанием.

– А родственники у него были?

– Как будто и нет. Родители точно преставились, – перекрестилась женщина, – мир их праху. Братьев и сестёр не имелось. Может, кто из более дальней родни…

– Никита Андреевич, а вы не припомните, в какой верхней одежде ходил господин Ладожский? В шинели?

– Отчего же, помню, шуба у него была.

– Шуба? У петроградца? – озадачился Хмарин.

– Как есть. Волчья. Длинная, тяжеленная, ух!

Под сейфом и рядом с ним ключа не оказалось, каких-то потайных ящиков и полостей в столе – тоже, картин на стенах не висело. Константин потратил около часа на вдумчивое ощупывание и простукивание. За это время хозяйка дома выгнала на службу дворника, сама устала и ушла, понятые пригорюнились и расселись, один только городовой терпеливо переминался при входе.

Повезло где-то на середине комнаты: ключ оказался припрятан между оконными рамами.

В сейфе нашлось чуть больше двухсот рублей наличными, немного ценных бумаг на предъявителя суммой около двух тысяч, неожиданно – французский револьвер с коробкой патронов, несколько писем и бумага из банка об аренде ячейки, составленная чуть меньше полугода назад. Ни один из конвертов не был надписан. Заглянув в одно письмо и пробежавшись взглядом по красивому, округлому, явно женскому почерку, Константин с ходу определил, что адресатом значился Евгений, таинственная незнакомка подписывалась «Ваша Т. С.» и содержало послание какую-то романтическую чепуху.

Странное место для хранения любовной корреспонденции заставило отнестись к ней со всей серьёзностью. Обнаружение банковского договора вызвало у Хмарина вялое неудовольствие: наверняка там что-то ценное, но в банк без товарища прокурора дороги нет, а перед тем – без чин по чину опознанного тела, чтобы официально всё, с бумагой. Оставалось надеяться, что в морге со вскрытием уже управились и художник навестил покойного.

Если нет – тоже невелика беда, он с этими бумагами провозится не один день.

Закончив с обыском, Хмарин вместе с городовым опросил соседей, но те ничего путного добавить к словам вдовы Бистром не сумели. Спокойный вежливый человек, гостей не водил, накоротке с соседями не держался и не откровенничал… Даром время потратили.

* * *

В Бюро существовало негласное правило, диктующее распределение работы: кто на труп ездил, тот его и вскрывает. Поэтому день эксперты катались по городу, день работали в морге, день отдыхали. Конечно, всё это прихотливо тасовалось, порой приходилось и за полночь задерживаться, и помогать друг другу с материалом, и подменять товарищей по той или иной надобности. Коллектив в Бюро сложился дружный, сработанный, так что сложностей обычно не возникало, да и Ряжнов своим подчинённым шёл навстречу при условии старательности в работе.

На службу Анна добиралась пешком, тут ей очень повезло, было совсем рядом. Она шагала с робкой надеждой, что именно в этот день у кого-то из коллег произойдёт внеплановое обострение галантности и к прибытию припозднившейся Титовой вчерашний тухлый покойник окажется уже вскрытым. Отлынивать от неприятной обязанности барышня не собиралась, но нежелание возиться было особенно острым.

Конечно, именно поэтому не повезло: «хляк», как называл подобных Ряжнов, дожидался свою «крёстную». Предпочитая отмучиться сразу, Титова начала с него, а жертву поножовщины оставила на потом.

Труп принадлежал мужчине за шестьдесят, который вёл отнюдь не праведный и спокойный образ жизни: много пил, плохо питался и вряд ли когда-то посещал врачей. Гнилые зубы, чёрные пальцы, из которых один отсутствовал, больная печень.

На лице удалось отыскать старый синяк, полученный за несколько дней до смерти и не связанный с причиной смерти, ею оказался обширный апоплексический удар. Было бы не так жаль времени и сил, окажись смерть насильственной, но Анна не позволила себе послабления и честно провозилась часа полтора с попытками снять хотя бы пару отпечатков. Существовал большой шанс, что следы этого субъекта найдутся в полиции. Кем бы он ни был и какую бы ни вёл жизнь, а крещёный человек имел право на собственное имя на казённом кресте, под которым его закопают. С одним пальцем повезло, ещё с одного удалось снять центральный фрагмент, и хотелось надеяться, что этого хватит.

Три часа сосредоточенной возни с трупом и его отделёнными для дактилоскопии пальцами принесли чувство глубокого удовлетворения от хорошо проделанной работы и частичную атрофию обоняния: под конец Титова просто перестала замечать отвратительный запах.

Коллеги помогли убрать покойника, и, пока они геройски бились с разлагающимся телом, стараясь ничего не потерять, Анна занялась уборкой. Это была обязанность санитаров, но инструменты и рабочую поверхность эксперты им не доверяли: слишком велик риск недосчитаться чего-то нужного или столкнуться с порчей ценных реактивов. Случалось такое не по злому умыслу, а по общему скудоумию: умные и образованные люди на грошовую работу не шли, да и крепкие нервы не так часто встречались. Порой приходили подрабатывать студенты, но сейчас в Бюро толковых помощников недоставало. Вот отправить протереть пол с хлором и перетащить опрятного вида труп – тут на них можно было положиться.

Ряжнов и остальные старшие коллеги, начиная с учителей, старались воспитать в учениках более спокойное отношение к трупам, чем у обывателей. Равнодушие, однако, тоже было лишним: от труда эксперта зависело не только возмездие за отнятую жизнь, но и жизни подозреваемых и обвинённых.

Хотя излишняя трепетность порицалась особенно. Мёртвые стыда не имут, как говорила старинная поговорка. А ещё часто вспоминались циничные, но верные слова маститого профессора, что никакая живая душа не застрахована от того, чтобы после смерти оказаться на столе в прозекторской, а ни один эксперт не застрахован от того, что перед ним окажется тело знакомого человека, возможно, хорошо знакомого.

С Анной такое случилось впервые, и чувство оказалось тягостным. Не настолько, чтобы отказаться от работы и позвать на помощь – всё же видела она этого человека единственный раз в жизни, но достаточно для навязчивых мыслей о бренности бытия и скоротечности жизни. Меньше месяца минуло с тех пор, как это был полный жизни и планов молодой мужчина, а вот – лежит перед ней на жестяном столе, душа его отлетела, и больше никакие тяготы не тревожат. Впрочем, не зря ведь поговаривают, что невинно убиенные часто не могут успокоиться, пока суд земной не покарает убийцу, не дожидаясь суда небесного…

Пока срезала одежду, Анна вдруг вспомнила, что ещё после бала хотела расспросить об этом человеке Татьяну, но за хлопотами вылетело из головы. А теперь и спрашивать глупо, только расстраивать подругу. С другой стороны, наверняка её уже расстроил Хмарин, и хорошо, если ему хватило такта не наговорить гадостей!

Титова успела закончить внешний осмотр тела, провела положенные измерения, дактилоскопию и зафиксировала несколько кровоподтёков, полученных за пару часов до смерти, когда явился полицейский художник, он же – фотограф. Знакомый степенный мужчина отличался нервами поистине стальными, а кроме того – дружелюбием, обаянием и прекрасным воспитанием. Анна с удовольствием помогла ему с подготовкой к фотографированию, а потом составила компанию, пока тот твёрдой рукой набрасывал графический портрет.

Каждый раз Титова наблюдала за его работой с восхищением. Искажённое посмертием лицо на рисунках представало живым и узнаваемым, сейчас воскрес и Ладогин, или как там его фамилия. Если до сих пор у Анны ещё имелись сомнения, этого ли человека она видела на балу у Шехонских, то теперь их не осталось. Чувствовалась в этом подлинная магия, пусть Анна прекрасно понимала подоплёку: художник знал анатомию лицевых мышц не хуже доктора.

Всё это немного перекликалось с методом профессора Гиса, который в Лейпциге в конце прошлого века успешно реконструировал лицо по черепу, да и другие учёные после него не оставляли эту тему. Даже Анне довелось наблюдать случай подобной успешной реконструкции, который позволил опознать скелетированные останки, но это было ещё во время учёбы: к трудоёмкому и дорогому способу прибегали редко.

Художник не создавал мышцы вновь, он лишь восстанавливал их положение, но работа всё равно требовала большого мастерства.

Через час, отправив с художником в полицию дактилокарты обоих покойников, Анна наконец приступила к делу.

Прояснить время остановки сердца не получилось. Незадолго до смерти покойный плотно поел – то ли перед тем, как получил по лицу, то ли после. Сдачи обидчику убитый, кажется, не дал, потому что костяшки ухоженных пальцев были целыми, а под ногтями нашлись тёмные волокна.

Но интереснее всего оказались раны. Глубокие, около двенадцати сантиметров, под углом снизу вверх, они прошили диафрагму, одна пронзила сердце, вторая – лёгкое. Не приходилось сомневаться, что именно колотые раны стали причиной смерти.

Нашлось в этом две странности. Раны были нанесены почти одновременно, и орудие убийца некоторое время не вынимал из тела, так что крови пришлось искать другой выход – в брюшную полость, в лёгкие и в пищевод. Входные отверстия находились слишком близко для того, чтобы предположить удар двумя руками разными орудиями, а дальше каналы расходились под небольшим углом. Представлялось что-то вроде двузубой вилки с плохо закреплёнными зубьями или ножниц, которые в теле повело в разные стороны.

Форма и материал зубьев тоже вызывали вопросы. Нечто обоюдоострое, плавно сужающееся, прямое, шириной у основания раны чуть больше двух сантиметров и с утолщением посередине до сантиметра – не гранёным выступом, а округлым и плавным. Кроме того, орудие имело шершавую грубую поверхность и на своём пути разрывало ткани, словно напильник.

Записав заключение, как полагалось, в сантиметрах и добавив для следователя пояснение в вершках, Анна задумалась, ещё раз посмотрела образец тканей под микроскопом. Проясняться картина не спешила. Титова сняла перчатки и фартук и отправилась советоваться со старшими коллегами. Самостоятельность хороша, но во всём лучше знать меру, а не спросить в трудном случае совета – это ближе к самонадеянности.

Ряжнов сегодня отдыхал – даже при всей его фанатичной преданности работе подобное порой случалось, – но и без него было к кому обратиться. Смирнов Анатолий, энергичный высокий тип сорока пяти лет с густыми пшеничными усами и поэтической в хорошем смысле натурой, да Венедиктов Дмитрий, крепкий коренастый брюнет лет тридцати двух, большой любитель рыбной ловли. Оба к Анне относились с немного снисходительным, но – уважением.

Почти сразу Венедиктов вынужденно откланялся и отправился на вызов, а вот с Анатолием Титова долго обсуждала странные раны. Увы, в практике коллеги не было ничего похожего на эти повреждения.

– Знаете, на что это больше похоже? – проговорил он. – Два условно ножа воткнули по очереди. И, вероятно, ручки у них были плоскими. Не представляю, однако, как подобное можно воплотить!

– Похоже на заточенные пики с ограды, а не на ножи, – ворчливо заметила Анна. Труп они временно оставили в покое и сейчас в четыре руки наводили порядок. – Ну знаете, как в Летнем саду? Только плоские. Старинное копьё, наверное, так могло ударить. Так и сила удара объясняется.

– Ваша правда, – кивнул Смирнов. – Это ж кто с подобным орудием поджидал его на тёмной улице? Да ещё перед тем не просто заточил железку, а и тщательнейшим образом отмыл – так, что металлической пыли не осталось! К чему сложности?

– Даже предположить ничего не могу! Пусть над этим следователь бьётся, надеюсь, он своё место не просто так занимает.

– Это кто же там такой сомнительный? – удивился коллега.

– Хмарин. Возможно, я к нему несправедлива, – пристыдила себя Анна и постаралась смягчить резкие слова, – но прежде иметь дело с этим человеком не доводилось.

– Ну, тот толковый, может, и разберётся.

Они закончили, тщательно вымыли руки, сняли халаты и вышли в кабинет, смежный с архивом. Вообще-то для работы с документами он и назначался, но чаще в нём отдыхали, пили чай или обсуждали волнующие работников вопросы – от профессиональных до сугубо личных. Анатолий взялся греть воду на примусе, чтобы приготовить чай, велев Титовой устроиться ближе к теплу. Та послушалась с превеликим удовольствием.

С обогревом Бюро повезло: разместили его на территории Военно-медицинской академии, а для той ещё до войны поставили котельную с общим отоплением. Но трупохранилище почти не грелось, да и в прозекторской совсем не жарко, а Титова провела там без малого весь день. Сесть поближе к чугунной батарее и вытянуть ноги – удовольствие будто бы маленькое, но до чего нужное!

– И как вы с Хмариным не встретились до сих пор? – подивился Смирнов, но ответить Анна не успела.

– Живые есть? – прервал его зычный хриплый голос из небольшого фойе.

– Лёгок на помине, – усмехнулся Анатолий, Анна же едва удержалась от досадливой гримасы. – Мы здесь, проходите!

Хмарин шагнул в кабинет через пару мгновений, на ходу снимая шапку и распространяя холод. Анна сидела далеко от двери, но и то зябко поёжилась.

– Добрый день. – Он кивнул Анне, снял тёплые перчатки и пожал руку поднявшемуся ему навстречу Смирнову. – Анатолий, мне бы на труп глянуть…

– На который из? – улыбнулся тот. – У нас нынче четверо, и за одним ещё Митя поехал.

– Который с ножевыми, с Крюкова канала. На руки его, если точнее.

– Анна, а его карты дактилоскопические…

– Я ещё с художником в полицию отправила. – Титова постаралась ответить ровно, упрямо не глядя на сыщика, чтобы не выдать лишнего негодования.

Он же прекрасно знал, что телом занималась она, но продолжал делать вид, будто Анна тут в гостях. Досадно, неприятно, но вовсе не повод рваться ему что-то доказывать и требовать к себе уважения. Натан прав, столько лет они не встречались – так, может, её ангел на какое-то важное дело отвлёкся, а до того берёг и впредь станет.

– Мне не отпечатки нужны. Идёмте, покажете? Это недолго.

– Почему нет. Анечка, поможете?

– Пусть… Анна Ильинична отдыхает, идёмте. Дольше болтать будем, – неодобрительно дёрнул он щекой.

– Но… – Смирнов беспомощно обернулся на коллегу, однако полицейский подхватил его под локоть.

– Жарко стоять.

Анатолий очнулся только в коридоре: Хмарин прекрасно ориентировался в здании и точно знал, где находится трупохранилище.

– Что такое? – спросил он растерянно. – Когда вы с Аней поругаться успели, если вчера только первый раз встретились?

– Никто ни с кем не ругался, – пробурчал Константин и скривился, когда Смирнов открыл дверь в хранилище. – Кто это у вас тут такой… ароматный?

– Неопознанного привезли из-за Обводного канала, Титова и его карту к вам отправила. С одним отпечатком повезло, она сумела восстановить, может, опознают. Смерть естественная. Вот ваш красавец. Зачем он вам сдался? Не доверяете?

– Подозрение возникло, что он шулерством промышлял, – пояснил Хмарин и, отдёрнув простыню, укрывавшую покойника, поднял холодную кисть, держа за запястье. Склонился к ней, едва не уткнувшись носом, щупал, поворачивал…

– Да вы что, ради этакой малости через весь город тащились? Проще телефонировать было…

– Не совсем, – отвлёкся Хмарин. – С оказией. У меня на Витебской грабёж, потерпевшего допрашивал, а он тут, в больнице.

– Опять эта банда? – помрачнел Смирнов.

– Другие же мазурики перевелись, – ответил сыщик со своей всегдашней кривой улыбкой. – Посмотрите, никак и правда на пальцах кожа подпилена?

– Похоже на то, – решил наконец Анатолий, с лупой внимательно изучив пальцы покойника. – Но я бы сказал, что если и так, то сделано это не вот намедни перед смертью. С неделю.

– А по вскрытию что скажете? – спросил Хмарин.

– Ну, знаете ли, Константин Антонович, это уже неприлично – через голову коллеги лезть, – нахмурился Смирнов. – С ним Анна работала, всё, что можно сказать по трупу, она в заключении изложила. Желаете вопросы какие-то задать – обратитесь к ней.

Настаивать полицейский не стал, простился и ушёл, а Анатолий вернулся в кабинет озадаченный.

– Выяснили? – с деланым равнодушием спросила Анна, которая в это время уже хлопотала над чаем.

– Да, он предположил, что покойный промышлял шулерством, руки посмотрели – похоже на то. Но, не зная, что искать, и не углядишь. Что на него нашло, непонятно!

– Что вы имеете в виду?

– Отчего он так к вам не расположен? Пытался меня о вскрытии расспрашивать, чего удумал! Я уж тут не выдержал, в заключение отправил. А он и поехал.

– Спасибо, – улыбнулась Титова с облегчением. – Да нет тут загадки, что нашло. Неженским делом занята, только и всего. Для некоторых это важнее дела и порядочности.

– О! – Лицо Анатолия забавно вытянулось. – Право, я от него такого не ожидал…

– Пусть его. Давайте лучше чай пить.

* * *

Дело по грабежу Хмарин открыл с неделю назад, в нём имелись уже подвижки и несколько подозреваемых, за которыми приглядывали полицейские агенты. Допрос пострадавшего, который наконец пришёл в себя, должен был расставить всё по местам. Так и вышло.

Мелкому купчишке повезло в том, что человеком он был крепким, да ещё шапку носил основательную: приезжему из Ростовской губернии местные холода приходились не по нутру, вот и кутался в меха.

Шубу с него сняли, шапку тоже, но второй удачей стал дворник, случайно обнаруживший бедолагу почти сразу, а то бы тоже околел. Верно, на это преступники и рассчитывали – убить с одного удара или отдать это дело на откуп февральским морозам. Не таились даже почти, один другого по кличке назвал – Бобёр.

Других дел, кроме убийства на Крюковом канале, у Хмарина не имелось, и это радовало. Труп Ладожского вызывал уйму вопросов, и возможность сосредоточиться на нём была кстати, так что вечером Константин планировал засесть с бумагами из квартиры покойного. Версия с расплатой за дела шулерские выглядела крепкой, а разгадка личности мстителя могла прятаться в документах из квартиры.

Пока ехал до управления, Константин, однако, размышлял совсем не о деле: из головы не шла Титова. Она была до странности похожа на свою подругу-княгиню – брюнетка, глаза тёмные, тонкое лицо, светлая кожа, сложение одинаковое. Одета строже, немного старомодно, и волосы длинные наверх заколоты. Не сказать чтобы писаная красавица, но такая вся ладненькая, маленькая, аккуратная – как есть куколка!

И всё же впечатление барышня производила совсем иное. Взгляд прямой и колючий, какая там княгинина томность! Та «духами и туманами» дышит, а эту скорее на политической трибуне можно представить, вещающей о правах женщин.

Хмарин не любил крикунов и политических выступлений, независимо от того, какие взгляды поддерживало то или иное сборище. Шума много, толку мало, зато раздолье карманникам, давка и драки.

Утверждать, что барышня Титова участвовала в подобных кружках и сборищах, Константин не мог и даже скорее склонялся к тому, что не участвовала, но на отношении к ней это не сказывалось. Не место этакой особе в морге, что за нелепое желание? В грязи, в крови, в кишках по локоть – этакими вот кукольными ручками. Ну куда годится?

В полиции ещё с прошлого века имелись агентши, и без них трудно пришлось бы – не всякое дело можно мужчине поручить, не ко всякому фигуранту подослать, и, казалось бы, служба Титовой не должна была вызывать подобного отторжения, родственная же. Но Константин чувствовал досаду: «Словно городовым институтку поставить, глупость несусветная! А попробуй ей возрази…»

Хмарин делил кабинет с Котиковым Петром Степановичем, и обоих такое соседство устраивало. Оба достаточно аккуратно вели дела, оба были неразговорчивыми людьми, оба не лезли в душу без нужды – на том и сдружились, хотя вернее было бы назвать эти отношения приятельскими. Кроме того, Котиков был для Хмарина кем-то вроде наставника: в сыскной полиции служил с юности и к нынешним сорока трём годам обзавёлся огромнейшим опытом, знанием профессии, чутьём на людей и массой иных важных для хорошего сыщика качеств.

Очень многому он научил Хмарина и очень выручил в первое время после смерти жены. Константина тогда от всего с души воротило, небо с овчинку казалось. А ничего, Пётр завалил младшего товарища делами, всюду таскал, шевелиться заставлял. Бог знает, чем и где бы Хмарин кончил без его поддержки. Его и полицмейстера Шуховского. С коллегами ему очень повезло.

Сейчас Котиков тоже нашёлся на месте, он и сообщил, что бумаги из морга по делу Ладожского доставили и заодно нищего по отпечатку опознали – не раз он попадался на мелких кражах и сидел в тюрьме. Так что морг ждало освобождение от ароматного квартиранта, а бедолагу – погребение за казённый счёт.

Первым делом Хмарин отдал несколько распоряжений: отправил человека с портретом официально опознавать Ладожского у баронессы, да и подозреваемых по делу о грабеже на Витебской следовало арестовать и провести обыски в давно установленных слежкой «лёжках». Только после этого Константин засел за рассмотрение добычи.

Сам он посмотрел заключение о смерти, но ничего нового там не нашёл, разве что следы побоев, нанесённых незадолго до смерти. Да и то – побоев! Несколько раз с правой руки двинули кулаком в грудь и живот. Имело это отношение к делу или его кто другой приголубил – непонятно, но запомнить стоило.

Установить предполагаемое орудие убийства не удалось, описание и правда выходило странное; какой рукой нанесли «косовосходящую» рану – тоже непонятно, время уточнить не получилось, разве что эксперт «по косвенным признакам» склонялся к концу заранее обозначенного диапазона времени. Хмарин склонялся к тому же.

Составлена бумага была по всем правилам, грамотно, а что куколка чуда не совершила… Да он бы ни от кого более обширного материала не ждал, не первый год в полиции. Хуже мороженых трупов – только гнилые. Оставалось искать убийцу своими силами, с помощью улик и методичного прояснения обстоятельств жизни и смерти Ладожского, благо тот оставил немало зацепок.

Изучать чужие письма по долгу службы Хмарину уже приходилось неоднократно, но чаще куда менее личные. Читать же столь трепетные послания, да ещё женские, было неловко, однако – необходимо, и сыщик подошёл к ним со всей внимательностью, вооружившись блокнотом и карандашом.

Некая Т. С. писала к Евгению (очевидно, Ладожскому) с большим чувством и искренностью. Не оставляло сомнений, что неизвестная барышня влюблена, влюблена отчаянно и крепко, а вот предмет её чувств явно не отвечал взаимностью – во всяком случае поначалу.

Писем было всего четыре, порой в них упоминались прежние встречи, но, как назло, – ни единого имени или места, за которое можно ухватиться. Удалось определить только, что весь этот роман развивался летом где-то на лоне природы – мелькали дачные мелочи, бегучие воды, деревья, зелёные яблоки и прочая столь же милая, но безликая чепуха. Так себе зацепка, учитывая, что на лето за город выбиралась половина Петрограда, а вторая – навещала первую на выходных.

Первые два письма показались совершенно пустыми. Третье также не содержало конкретики, но намекало на то, что роман сдвинулся с мёртвой точки. Т. С. восхищалась тем, как был нежен при последней встрече Евгений, как трепетало её сердце и тому подобное. Однако таинственная барышня высказывалась столь же неопределённо, так что за поэтической ерундой могло прятаться что угодно – от скромного поцелуя в щёку до успешного совращения.

А вот четвёртое резко отличалось по тону от трёх предыдущих, хотя рука явно была та же. Кажется, между двумя этими посланиями разыгралась нешуточная драма, о которой снова не говорилось прямо, но впечатление складывалось мрачное. После того, что совершил Ладожский, Т. С. не находила возможным больше видеть его и писать. Она уверяла, что сохранит в сердце «отраву чувств», но поняла, как неуместны они были, как обманулась она в предмете своего восхищения. Адресантка «не призывала повиниться», поскольку сознавала, что он совсем не тот человек, но приглашала в свидетели и судьи высшие силы.

Насчёт этих сил Константин ничего сказать не мог, но воздаяние своё Ладожский получил.

Весь роман от первого письма до драматической развязки, кажется, занял меньше месяца, если то вообще был роман, а не фантазия неизвестной барышни. Понятнее, почему эти вещи хранились в сейфе, не стало. Последнее из четырёх писем можно было считать компроматом на Ладожского, который совершил нечто дурное, да и то – из текста не понять, что именно. Соблазнил и бросил подругу Т. С.? Бесчестный поступок, но едва ли всё это могло нести для него опасность.

Если Т. С. дорожила своей репутацией, эти послания, представленные в неприглядном свете, могли серьёзно по ней ударить. Да, в словах и подробностях она осторожничала – но это легко могло сыграть и против неё. С учётом сейфа… Ладожский шантажировал её? И поплатился именно за это? Были у него только письма или это лишь часть плана?

Шантаж трепетной барышни совсем не вязался со способом убийства. С такой силой ударить на улице чем-то неясным вроде садового инструмента – точно не женский поступок. Хотя у той мог найтись заступник, который и разобрался с негодяем…

Но все эти теории можно было городить бесконечно, без персоналий они оставались пустыми, так что Константин перешёл к остальной добыче, начиная с содержимого мусорной корзины. Собирать разорванные бумажки и рассматривать мятую промокашку – дело скучное и кропотливое, но именно так можно откопать жемчужину. Насколько Хмарин изучил людей, большинство из них полагали, что выброшенный предмет перестаёт существовать. То, что поостереглись бы хранить при себе даже в сейфе, разорванным вдруг теряло смысл, хотя восстановить его, пусть частично, нетрудно. Да, самые осторожные предпочитали сжигать опасные вещи, но тоже порой забывали про черновики и промокашки.

Старания оказались вознаграждены сторицей после полутора часов кропотливой работы. Ещё десять минут Константин потратил на то, чтобы перепроверить себя, потому что выходило невероятное, фантастическое совпадение, и верилось в него с трудом.

– Пётр Степаныч, а у нас, помнится, по рукам ходила дворянская родословная книга позапрошлогоднего издания. У кого она сейчас, не припомнишь? Первый том.

– Отчего же, припомню, – спокойно ответил тот. – У нас. Вон там, в шкафу, глянь, на третьей полке.

Нужная статья отыскалась сразу, и искомая информация – тоже.

Некоторое время Хмарин стоял, молча пялясь в книгу, и очнулся только тогда, когда коллега окликнул:

– Ты нашёл что-то?

– Справедливость, – пробормотал Константин себе под нос. Захлопнул книгу, аккуратно поставил на место и, вернувшись за стол, спросил, с растерянной насмешкой глядя на товарища: – Как думаешь, что скажет Сан Саныч на известие о том, что в убийстве Ладожского я подозреваю князя Шехонского?

– Дела-а!.. – протянул Котиков, умело передразнивая манеру начальника. – Тот Шехонский, который контр-адмирал с черноморской кампании? И чем же ему твой шулер не угодил?!

– Мой шулер шантажировал его супругу Татьяну Дмитриевну, в девичестве Сундукову. Старыми письмами, а может, чем ещё. Покойный-то красавец в сравнении с князем, а старая любовь живуча…

* * *

5 мая 1918 года, Севастополь

Больше всего на Чёрном море Константину нравилась весна. В начале мая она напоминала отличное петроградское лето – с солнцем в чистом небе, с прохладными ночами и зеленью на улицах. Летом-то жара страшная, а сейчас в летнем кителе хорошо – и днём жить можно, и ночью не холодно. Нынешняя Пасха выпала на самое чудесное время в Тавриде.

Здесь, на Чёрном море, Хмарин начал лучше относиться к Церкви. Сколько он себя помнил, и кадетов, и юнкеров на молебны водили строем, и чувство от этого было гадостное, по плацу шагать – и то интереснее. Но, как говорится, на войне неверующих нет, да ещё отец Георгий, полковой священник, здорово повлиял. Большого ума и мудрости человек, а главное – простой и очень смелый, что здесь, на фронте, говорило о людях куда больше всего остального.

На пасхальную службу Хмарин пошёл не из веры, не из желания праздника, даже не из уважения к отцу Георгию, а по самой что ни на есть не подходящей церковному празднику причине.

Он ещё неделю назад приметил хорошенькую барышню со светло-русой, золотистой косой и круглым личиком. Талантливая жiвница, хотя и самоучка, она помогала в госпитале.

Константин восстанавливался там после второй контузии и искренне считал, что ваньку валяет, но врачи настаивали, да и, по совести, со сломанной рукой – какой из него боец? Может, Хмарин и поспорил бы, и поскандалил, и попытался удрать к своим, но последние полгода на южном театре боевых действий было сравнительно тихо. Турки почти не рыпались, и, хотя изредка пытались огрызаться, на что-то серьёзное с их стороны рассчитывать не приходилось.

Говорили о переговорах и подготовке сепаратного мира. Выглядело правдоподобно, хотя простые моряки негодовали: отчего бы не взять Александрию и уже оттуда с султаном разговаривать? Кто-то кликушествовал и предрекал новую бурю после этого затишья. Многие просто радовались передышке и тихо надеялись, что война скоро кончится – новости с других фронтов приходили воодушевляющие, и чем дальше, тем больше. Скорая победа виделась делом решённым, но завершиться кампания должна была на западном фронте, а здесь…

В Севастополе вовсю цвела весна, шла пасхальная служба, и с очень серьёзным видом на службе этой стояла славная девушка с неподходящим ей вычурным именем Павлина. Алёнушка уж скорее, особенно вот такая, в аккуратно повязанном нарядном платке.

Константин внимательно приглядывался к ней издалека. На госпитальной койке знакомиться с хорошенькой барышней – дело последнее, а вот невзначай поспрашивать, да разузнать, да послушать… Всё по законам воинского искусства: задача, разведка, план операции и один молниеносный удар.

Отец Павлины, моряк, погиб в пятнадцатом году, матушка осенью скончалась от тифа, но Паша невзгоды переносила стойко, и качество это подкупало. Искренняя, добрая, светлая – о ней с теплом отзывались даже самые тяжёлые пациенты, за которыми она и помогала ходить.

И прехорошенькая, конечно. Это тоже важно.

С тщательно забинтованной, недавно обритой головой, с рукой на перевязи и в чистом кителе, Хмарин потащился на службу исключительно ради её финала. Устроился так, чтобы рядом, но – не впритирку.

План был прост и испытан не раз, пусть и не им самим. Дождавшись, пока люди начнут расходиться, он зажёг свечку вслед за своей Павлиной, ловко прикрыл огонёк от ветра заранее свёрнутым бумажным кулёчком. Барышня такой догадливостью не отличалась, защищала огонёк от ночного ветра ладошкой, закусив губу от усердия, и шла тихонько, словно не огонь несла домой, а полную до краёв склянку, которую нельзя расплескать.

Дождавшись удобного момента, Константин принялся её как будто обгонять, неловко споткнулся, слегка толкнул, взмахнул рукой…

– Что вы наделали?! – ахнула она расстроенно, глядя на вьющийся от погасшей свечки дымок едва не со слезами.

– Простите, бога ради, не зашиб? – обеспокоился он. Вполне серьёзно: а ну как силу не рассчитал? – Христос воскресе!

– Да что там… Свечка! – Павлина расстроенно подняла на него взгляд и вымолвила, опомнившись, словно нехотя: – Воистину воскресе.

– Позвольте исправиться? – он протянул свою свечку, предлагая поджечь огонёк.

Барышня строго поджала пухлые губы, посмотрела недоверчиво – видать, тоже знала этакий метод знакомства. Но повязанная голова моряка её смягчила, и Павлина протянула свечку.

– Эк вы хитро приспособили! Но это разве честно?

– Да где уж мне тут до честности! – Офицер выразительно двинул локтем на перевязи. – Дозвольте отрекомендоваться: старший лейтенант Константин Хмарин к вашим услугам. Разрешите проводить прекрасную незнакомку?

– Да где же незнакомку, если вы в нашем госпитале лечитесь? – поддразнила она. – Уж простите, не заметить вас трудно.

– Виноват, – улыбнулся он – криво, на один бок, потому что после первой контузии подвижность лица справа так и не восстановилась. – Я вас сразу приметил, но всё не отваживался подойти…

– Оттого эту глупость и выдумали? – В ответ ему досталась новая улыбка – светлая, солнечная, и Константин ощутил, как сладко замерло от неё внутри. – А и проводите, отчего бы нет, всё одно нам по пути.

…Потом пришла победа, и они поженились – удивительно скоро, не сомневаясь. В июне Хмарин вышел в отставку и увёз в Петроград молодую жену. Уже после она призналась смущённо, что тоже сразу приметила рослого молодого офицера, только внимание привлечь не умела. Павлина радовалась, что он хочет перейти на службу в полицию, тогда под реформу охотно брали и переучивали отставных военных: тоже дело нелёгкое, но всяко не в поход за тридевять земель. Счастливые, влюблённые, полные надежд…

А потом она умерла. И надежд не осталось.

Глава третья. От «Братьев Пивато» и дальше

21 февраля 1925 года

Из интересного среди вещей Ладожского удалось отыскать записную книжку с телефонами, адресами и какими-то сумбурными пометками, но внимательно изучить её Хмарин не успел: вызвали на обыски. Там пришлось провозиться до глубокой ночи, благо хоть не напрасно время убили и награбленное, которое сообщники успели поделить, отыскали.

Следующий день Константин начал с разбора всё тех же бумаг и записей. Сразу в сторону отложил унылое творческое наследие щёголя: две тетрадки и россыпь листов, заполненных посредственными стихами о тленности бытия его собственного сочинения, словно Ладожский до сих пор не вышел из декадентства. Стихи прерывались выписанными цитатами, четверостишиями признанных мастеров и современных дарований, а также остротами и анекдотами – то ли придуманными, то ли где-то услышанными. Легко представлялось, как всем этим он марал альбомы юных барышень и щеголял в светских беседах.

Кроме словесной шелухи, нашлись какие-то хозяйственные подсчёты и всевозможные чеки с погашенными расписками, в которых Ладожский выступал то должником, то заимодавцем. Большинство имён Хмарин не знал, но чаще всего попадалась фамилия известного промышленника Миронова.

Тот владел громадным автозаводом в Тверской губернии, выпускавшим основную часть грузовых автомобилей, которые решительно вытесняли с улиц Петрограда ломовых извозчиков. Миронов одалживал Евгению большие суммы – по нескольку тысяч, иной раз сам брал долг, но гасил эти расписки на следующий же день. Для миллионщика суммы мелкие, но Хмарина заинтересовала их регулярность. С Мироновым стоило поговорить в первую очередь.

Большинство сумм в расписках значились заметно скромнее, нередко меньше сотни рублей. Если Ладожский действительно промышлял шулерством, то делал это весьма осторожно и не наглел – надо думать, именно поэтому до сих пор не попался полиции на глаза.

Аккуратно разложив расписки и счета по времени, выписав имена и собрав в разные папки, Константин сосредоточился на записной книжке.

Имена там в основном перекликались, а записи относились к тем распискам, которые Константин уже нашёл, но попадались и «непогашенные».

Кроме того, несколько раз встретился некий В., не обозначенный телефоном или чем-то ещё, который пару раз в месяц передавал суммы порядка ста рублей. Записи об этом В. имелись двух видов: «Получил от В. N рублей» или «говорил с В.». Для ещё одной жертвы шантажа мелко. Возможно, В. давал Ладожскому незначительные поручения? Но какого рода?

Какой-либо стройной системы в этих встречах не прослеживалось – или Ладожский по безалаберности не всё записывал. Иной раз встречи шли подряд, иной – получение сумм. Последними сорока рублями покойный разжился за три дня до смерти.

Ни князь, ни его супруга в заметках не фигурировали – или денег от них Ладожский не добился, или попросту осторожничал и нигде эти суммы не указывал. Расписки давались с той или иной долей добровольности, чего нельзя сказать о добытых угрозами деньгах.

Газеты были последней недели, среди них выделялась только одна, от тринадцатого января. Обыкновенная газета с обыкновенными объявлениями обо всём на свете: от предложений о знакомстве до некрологов, от продажи посуды до найма квартир, от поисков места для службы и до потерянных собак. Ладожский не облегчил поиски и ничего не подчеркнул, так что газету пришлось отложить – возможно, она вообще случайно затерялась и не попала в мусорную корзину.

В общем, бумаг оказалось маловато. Ладожский как будто не вёл ни с кем переписку, не держал мелочей в напоминание о покойных родителях – ни единой фотокарточки во всей квартире. Шулеру вполне подходило отсутствие сентиментальных привязанностей, но Хмарин сделал себе пометку: не исключено, что жильё у баронессы Бистром было не единственным, хотя не попалось никаких сведений, позволяющих предполагать другой наём или собственность. Вот только как её искать – непонятно, разве что из знакомых кто припомнит.

На всю эту возню ушло больше половины дня. Хотелось пойти и припереть Шехонского к стенке, только Хмарин прекрасно сознавал глупость подобного шага. Князь – не мелкий жулик, которого легко взять на испуг, человек с положением в обществе и флоте, к нему с доказательствами надо идти, а не со смутными подозрениями. Так что пока стоило сосредоточиться на зацепках более простых. Например, поговорить с щедрым миллионщиком.

О местонахождении Миронова сыщик справился в конторе, и там, недолго попрепиравшись, сознались, что хозяин четверть часа назад отбыл обедать к «Братьям Пивато» на Большую Морскую, а поскольку Иван Данилович «обыкновенно изволят кушать с толком», можно было попытаться его там застать.

Хмарин, направляясь в ресторан, пожалел, что не успел пообедать. «Пивато» – не «Палкин» и не «Кюба», и хотя жалование полицейский получал приличное, но тратить на обед от пяти рублей, да ещё из-за такого пустяка, – ещё чего не хватало.

Иван Данилович Миронов был человеком видным, притом издалека и со всех сторон. Трёх аршин роста, с могучими плечами и пудовыми кулачищами, в которых изящные столовые приборы казались игрушечными. Куда естественнее выглядело бы, рви он такими руками цельного поросёнка на части.

Уже отдав на руки прислуге шинель, Хмарин запоздало подумал, что отвлекать человека от еды разговором о трупе – дурное, и хорошо, если промышленник вообще не откажется говорить.

Не отказался. Помчавшийся спросить его мнения метрдотель быстро вернулся и с поклонами препроводил Константина к нужному месту в середине торжественного зала. Шагая между столами, Хмарин с досадой ловил себя на желании поправить ремень и застегнуть китель до конца. Буквально выросший в мундире, Константин раньше и не задумывался, что к подобным вещам можно относиться проще, но небрежность, которая началась с равнодушия к жизни после смерти Павлины, быстро вошла в привычку. Поначалу никто не обращал на это внимания, относились с пониманием, а теперь – и окружающие привыкли. Даже Шуховской почти не ворчал, иногда только, под настроение, и больше о том, что Хмарин упрямо отказывался носить светлую летнюю форму. Её непрактичность признавали все, но уж больно нравилась она государю-императору!

Иногда небрежность шла на пользу, к такому «неидеальному» полицейскому чиновнику отчего-то были больше расположены простые граждане – он казался «своим». Но порой выглядела совсем не к месту – в таких заведениях, как «Пивато».

Когда Хмарин назвался, Миронов привстал на месте, чтобы пожать руку, и приглашение сопроводил широким жестом:

– Садитесь, Константин Антонович, составьте компанию. Подай ещё приборы, – велел он официанту. – Угощаю. Я ж с пониманием. Служба-то собачья!

– Да нет, спасибо. Я сыт. Кофе можно.

– Ну воля ваша. Я тогда тоже повременю, – отложил он приборы. – И чем я сыскной полиции-то понадобился? Нешто на моём грузовике кого сбили? – пошутил он и удивлённо нахмурился, когда собеседника перекосило: – Правда, что ли?

– Нет, – справился с чувствами Константин, заставил себя разжать челюсти и не цедить сквозь зубы на незнакомого человека, да ещё на ровном, с его точки зрения, месте. Не вина промышленника, что к автомобильным авариям у Хмарина с некоторых пор особенное отношение. – Нет, вопрос касается Ладожского Евгения. Знаком вам такой?

– А как же не знаком! – охотно подтвердил Миронов. – Занятный малый. Болтает хорошо, никакой театр не нужен.

– О чём болтает? – Хмарин положил руки на стол и переплёл пальцы – чтобы суметь их расслабить.

– Честно? Да пёс его знает! – хохотнул Миронов. – Я ж этих философиев сроду никогда не читал, три класса приходской школы в Весьегонском уезде Тверской губернии – всё образование. А он то про науку чего-нибудь умное ввернёт, то про древних греков, как они понт Эксейский бороздили.

– Эвксинский? – вырвалось у Константина.

– Правда, что ли? – не обиделся собеседник. – Тьфу ты, бесов язык. Так чего Женька натворил такое?

– Наоборот. Его убили, – не стал юлить Хмарин. Собеседник излишней трепетностью души явно не отличался, Ладожский ему – не родня и не близкий друг, вряд ли такая новость шокирует и лишит аппетита.

– М-да, – крякнул Миронов и слегка помрачнел. – Упокой, Господи, его душу! – Он размашисто перекрестился, поцеловал нательный крест. – Кто ж его?

– Выясняем, – дежурно отмахнулся Константин. – Как вы думаете, мог он натворить что-нибудь такое, за что его убили?

– Этот? Да как-то о мёртвых нехорошо такое говорить…

– А вы говорите не «такое», а правду. За что-то же его прикончили! Уж всяко не за то, что человек был хороший. Это от смерти не спасает, но и на мотив не годится.

– Тоже верно, – сдался Миронов. – Деньги он любил и жить не по средствам, вот что, а это до добра не доводит.

– Деньги все любят, – хмыкнул Хмарин.

– Ваша правда. Я ж вон тоже деньгами сорю нынче, как барин какой. Да только я чего сорю? И позволить себе могу, и не поймут вон эти, – он неопределённо дёрнул головой, – если я вместо «Пивато» копеечные пирожки у лотошников на Садовой брать буду. А то, может, те пироги и получше, если места знать. Была там бабка Агафья лет двадцать назад, уж такие у неё были пироги с капустой! – Миронов ностальгически вздохнул и качнул головой. – А Женька… Да он голодать станет, а не помыслит на людях скромничать. Вот позвал бы я его так, как вас, к столу, малознакомого, – ещё бы угощать начал. Последнее отдал бы, но сделал вид, что для него это пустяки. Глупость это. Навроде умный, начитанный такой, слова всякие знает – а такой дурак, прости Господи, был. Пропащая душа.

– Вы пытались на него как-то повлиять?

– Тятька я ему, что ли? – скривился Миронов. – Если до таких годов своего ума не нажил, весь какой есть – чужой и книжный, да и тот не впрок, уже и не наживёшь. Иной раз подбрасывал деньжат немного, благо долги-то он честно отдавал, это для такого народа редкость. Погулять звал, когда душа просит. Он, шельмец, умел как-то так душевно… На гитаре поигрывал ещё, да только не люблю я это. То ли дело гармошка! Вот как мехи – р-раз! – и душа так же разворачивается, – он выразительно двинул руками, а Хмарин не сдержал усмешки, которой собеседник не заметил. – А это брынь-брынь… Барышень высокородных завлекать, они на это падки. Да вот как раз третьего дня я в ресторации, что при «Луна-парке», сделку одну обмывал, как раз он там же был…

– Восемнадцатого вечером? – подобрался Константин, не веря своей удаче.

– Точно. А что?

– Его по дороге домой и убили, видимо.

– Вона что! – насупился Миронов. – Где же это?

– На Крюковом канале.

– Да что же он, пешком потащился? – опешил Иван Данилович. – Быть такого не может, он при деньгах был нынче! Да и без денег ни за что не потащился бы!

Дальнейшие расспросы позволили выяснить, что, по всей вероятности, Миронов был одним из последних, кто видел Ладожского перед смертью, не считая убийцы и, возможно, швейцара ресторана.

Рассказ промышленника принёс неожиданные подробности. В последнюю гулянку перед своей смертью Ладожский был заметно менее весел, чем обычно, и обмолвился, что предстоит ему сложная, судьбоносная даже встреча, проявлял перед ней беспокойство и ушёл из «Луна-парка» рано, почитай, ещё самое веселье не началось – около одиннадцати часов вечера, так что время убийства можно было считать установленным достаточно точно. С кем собирался встречаться – этого Миронов не знал и даже выяснять не пытался. Терпеть не мог, когда в его дела лезли, особенно во время отдыха, и сам никогда о делах не спрашивал.

Как человеку Хмарину этот подход импонировал, а вот как полицейскому – усложнял работу. Да ему в общем-то Миронов понравился: вышел из простых, состояние сколотил без подлостей, за дело своё горел, к богатству относился просто. Повоевать успел в Восточную, имел награды – это тоже производило приятное впечатление, как и умеренное отношение к возлияниям. Казалось бы, отличный повод – помянуть знакомого, однако водки Миронов не попросил.

Досадно, что он не знал, с кем у Ладожского встреча и кто его по морде отоварил – это было не в «Луна-парке», – но последний вечер убитого начал вырисовываться.

Очередной ресторан для посещения находился совсем близко к управлению сыскной полиции, на той же Офицерской, и Хмарин решительно прервал рабочий день ради того, чтобы плотно пообедать в местной столовой. Что бы там Миронов ни вещал про лотошные пирожки, а пахло у Пивато превосходно, и хоть второй такой визит Хмарин бы выдержал, но к чему страдать попусту.

Метрдотель ресторана прекрасно помнил Миронова и поначалу даже запирался, не желал разговаривать с полицией об уважаемом человеке, но, когда понял, что интересует визитёра не промышленник, а один из его гостей, стал гораздо дружелюбней и откровеннее.

Обладающий прекрасной профессиональной памятью, он без труда опознал Ладожского по копии портрета, рассказал, где тот сидел и во сколько ушёл – почти трезвый, к слову, едва ли светского щёголя могла всерьёз пошатнуть пара бокалов шампанского, да с обильной едой. Правда, кроме этого подтверждения, ничего толком метрдотель не сказал.

Зато припомнил швейцар, да что припомнил! Он был куда менее памятливым на лица, нежели обслуга зала, но Ладожского запомнил потому, что произошла с ним странная история. Едва вышел тот из ресторана в шубе нараспашку, на ходу застёгиваясь, как появился некий господин. Господин был бородат, в отличной шинели, могучего сложения, ходил чуть вразвалочку. Он быстро подошёл к Ладожскому, они коротко поспорили, потом незнакомец сгрёб покойного за воротник и поволок куда-то в сторону. Швейцар думал вмешаться, но на помощь Ладожский не звал и, хотя шёл без охоты, как будто не особо возражал. А незнакомый господин уж больно солидно выглядел, издалека видать – не прощелыга какой. Лезть в свару промеж двух благородных – это не швейцарье дело, тем более скандал не в ресторане случился, а за его пределами.

Опознать сердитого господина в шинели привратник не взялся бы, но назвал очень приметную черту: тот явственно берёг левую руку. За грудки обыкновенно двумя хватают, а этот – одной и правой.

Показания эти Хмарин взял под подпись, да ещё на всякий случай с привлечением двух понятых. А то бог его знает, как начнёт отпираться швейцар, когда сообразит, что перечислил приметы князя Шехонского.

От ресторана эти двое ушли влево, как раз в направлении Крюкова канала, докуда было рукой подать. Хмарин прошёлся этим маршрутом, поспрашивал дворников и городовых, но двух хорошо одетых господ, притом одного в волчьей шубе, к досаде полицейского, никто не видел. Вообще пешеходов было в ту пору немного, и уж точно никого – благообразной наружности. Моторы и извозчики проезжали, но их никто и не запоминал.

Не все обстоятельства складывались друг с другом, Хмарин даже со всей своей предвзятостью это понимал: «Идти, положим, меньше десяти минут, да только – зачем? Отчего князь поволок туда обидчика своей жены, чтобы с ним расправиться? Будто поближе подворотни не нашёл! А если у Шехонского за углом стоял автомобиль, так и вовсе нет ничего проще – затолкать внутрь труп, а там и вывезти куда подальше.

Орудие убийства тоже не вяжется с контр-адмиралом. Хотел бы благородной мести – пырнул кортиком, да и неужели в княжеском распоряжении не оказалось хорошего, надёжного ножа? Или убивать не планировал, ткнул тем, что под руку попалось? Из автомобильного инструмента, например. Авто заглохло аккурат на набережной, а там слово за слово…»

До полицейского управления Хмарин шагал не спеша, поставив воротник шинели и сунув руки в карманы. Поднялся сильный ветер, небо затянули облака, и смягчившийся было поутру мороз вгрызся в петроградцев с особенным остервенением: дуло влажно, с залива, зло – погода менялась, со дня на день можно ждать снега.

Переменчивость погоды горожане всегда отчаянно ругали, а Константин, напротив, любил. В этом ощущалась жизнь – бурная, разная, безостановочная. Службу на Чёрном море он всегда вспоминал с неприязнью: там шторма тоже налетали вдруг, но редкие, полгода жарило солнце, и к осени трава ссыхалась и выгорала – а это куда хуже столичных затяжных дождей и уж точно неприятнее, чем здешние летние дни, когда то солнце, то дождь поливает, то дует так, что юные барышни едва не взлетают вместе с зонтиками. Одно время, после гибели Паши, эта переменчивость здорово его выручала, постоянно напоминая о том, что жизнь не стоит на месте.

Нынче погода настала из сложных, но это Хмарина тоже не беспокоило. Толстая шерсть хорошей шинели отлично защищала от жалящих порывов ветра.

О непредсказуемой, точно как здешние погоды, жизни Константин и размышлял по дороге. К Шехонскому он не просто не питал тёплых чувств – искренне хотел, чтобы именно князь оказался виноватым. Да, едва ли князя накажут всерьёз или пошлют на каторгу, тем более убийство такое, что он честь жены защищал – не худший мотив. Да каторги ему Хмарин и не желал – жалел Татьяну Дмитриевну: она ничего дурного не сделала, и в письмах её – чувствительных, юных – не было ничего предосудительного, одна только девичья искренность.

Но очень хотелось сбить с контр-адмирала спесь и лоск, пошатнуть репутацию «героя войны», потому что Хмарин получше многих знал цену этого его «геройства». Или уж хотя бы от души потрепать мерзавцу нервы: разницу их положения Константин сознавал прекрасно и напрасных надежд не питал.

Ещё бы кто позволил князя допрашивать! Но по этому поводу разговаривать надо было с Шуховским, если кто и придумает что – так только он.

* * *

– Дела-а-а! – покачал лысеющей головой начальник сыскной полиции и раздосадованно шевельнул усами. – Экую ты, Костя, кашу-то заварить хочешь… И что, думаешь, не брешет швейцар?

– Думаю, если бы он признал князя – в жизни бы не сознался, – заверил Хмарин. – Но сами посудите, приметы – один к одному. Борода, шинель, походка, а главное – рука! Такой набор, что не спутать.

– И что ж ты делать хочешь, задерживать его?

– По-хорошему – в каталажку бы на пару дней сунуть, – сознался Константин. – Но кто мне позволит! Для начала бы хоть поговорить и на руку его здоровую глянуть.

– Рука-то для какой надобности?

– В ресторации Ладожского не били, – напомнил Хмарин. – А судя по тому, как встречающий его уволок, без зуботычин не обошёлся, и повреждения у покойного наверняка от его руки. Вот и хочется взглянуть на костяшки. Врачом быть не надо, чтобы понимать: следы останутся. Если это его рук дело, – добавил справедливости ради. Начальству вовсе не обязательно знать о его личном отношении к подозреваемому.

– Тоже верно. – Полицмейстер опять рассеянно шевельнул усами – густыми, ухоженными, настоящей гордостью хозяина. – Вот что, посиди-ка тихо, а я кое-кому телефонирую.

Шуховской достал из сейфа небольшую кожаную книжицу с тиснёным двуглавым орлом и золочёным обрезом, отыскал там нужный номер, потом поднял трубку. Названные телефонистке цифры Хмарину знакомы не были, зато первые же слова, сказанные вслед за представлением, расставили всё по местам.

– Полицмейстер Шуховской беспокоит, могу я с Русиным поговорить? Дело важное, безотлагательное… Благодарю, жду. – Ожидание продлилось недолго. – Александр Иванович, доброго дня вам, Шуховской беспокоит, начальник сыскной полиции. Как ваши дела? Как супруга поживает?

Обращение начальника за помощью именно к этому человеку вызвало у Хмарина смешанные чувства. С одной стороны, начальник Морского генерального штаба – почитай, второе лицо после министра и с его поддержкой можно хоть чёрта лысого допрашивать, не только контр-адмирала. А он почти наверняка расследование поддержит: Шехонский служил в Главном морском штабе, а эти две структуры друг друга недолюбливали. Люди посторонние о таком разделении и знать не знали, полагая, что флот один, и как у него может быть два командования? Но Константин морской офицер, так что тонкости знал и чем один от другого отличается – тоже.

Упорно ходили слухи, что вотчину Русина подумывают прикрыть. Ирония судьбы состояла в том, что лично Хмарин, если бы кто-то нашёл нужным спросить, это упразднение охотно поддержал бы. МГШ появился недавно, туда набрали много штатских и сугубо штабных, и, по совести, вреда для флота от него было побольше, чем пользы.

Это сотрудничество выглядело сделкой с совестью, но Хмарин смолчал и сдержался. Он же не собирался никого бездоказательно обвинять? Не собирался. А если князь и правда виновен в смерти Ладожского, то какая разница, с чьей помощью обеспечивать исполнение закона?

Начальник полиции проявил осторожность: в подробности дела посвящать собеседника не стал, напустил туману и выхлопотал довольно расплывчатое указание о содействии, которое обещали передать с адъютантом.

– Ох в какую мы с тобой дрянь лезем, – пробормотал Шуховской, повесив трубку. – Тут уже не уголовщина, тут уже политика начинается. Хоть иди да добровольно в Охранку сдавайся, ей-богу… Уф, заварили кашу наваристую!

– Может, ещё окажется, что это не он, – приободрил его Константин, но напоролся на ответный мрачный взгляд.

– Да уж вижу я, что ты не сомневаешься. А князя наследного под суд отдать… Ох, получим по шапке!

– Вы, похоже, тоже не сомневаетесь.

– Да пёс знает… Князь же! – вздохнул начальник. – А с другой стороны, это ведь не точно, что ежели он его побил, так он и заколол, верно? И орудие ещё странное…

– Верно. – Спорить Хмарин, конечно, не стал.

– Ну ступай к себе, как бумагу привезут – вызову. Ох и заварил кашу… Дела-а!

– Александр Александрович, а что с запросом в банк-то? – уже поднявшись, вспомнил сыщик о ещё одной важной детали.

– Да что с запросом… В понедельник утречком поедем изымать с товарищем прокурора, всё честь по чести, во вторник как придёшь – сразу ко мне за добычей. С банковскими ещё хуже, чем с дворянским родом, аж тошно, тьфу! Ну да прорвёмся. Ступай.

Чтобы не крутить в голове план допроса – вопросов к князю у Хмарина было немного, и предсказать, как повернётся разговор, он всё равно не мог, – сыщик более внимательно занялся разбором доходов и долгов Ладожского, а также поиском его друзей.

В последнем хорошим подспорьем оказалась телефонная книга, и продолжительное общение с телефонной барышней, а через неё – со знакомцами Ладожского принесло некоторые результаты.

Заметных конфликтов не нашлось. Никто из должников не бросал в злости трубку, услышав фамилию, кто-то нехотя, кто-то спокойно отвечал на вопросы, кто-то сослался на невозможность говорить, и Хмарин согласился встретиться завтра утром для обсуждения. А там и пристальное изучение игральных карт дало свои плоды: оказалось, что новые пачки были уже не новые, а краплёные, в аккуратно и незаметно вскрытой упаковке.

Ладожский шулерствовал, но делал это осторожно. Все должники считали его просто хорошим, удачливым игроком, притом весьма благородным: он прекращал игру, видя, что «жертва» вошла в неуправляемый азарт и готова проиграться до последней нитки. Иной раз с ним даже ссорились об этом, зато потом, наутро, от души благодарили.

Кое-кто из давних знакомцев покойного припомнил историю, которой тот объяснял свой отказ играть дальше. Он обыграл приятеля до полного разорения, а тот взял да сгоряча той же ночью застрелился, едва оказавшись дома. Было это на летних дачах в четырнадцатом году, после чего Ладожским овладела нервная охота к перемене мест, сошедшая на нет буквально год назад.

Этого было недостаточно, чтобы быстро найти подробности давней истории, но вполне хватило задуматься: уж не это ли происшествие охладило романтический пыл совсем юной тогда Татьяны Сундуковой, ещё никакой не княгини? Если событие настолько впечатлило шулера и любителя жить на широкую ногу, что он начал дуть на воду, обжёгшись на молоке, сорвался путешествовать в неспокойное военное время, и явно не в благоустроенную Европу, тогда полыхавшую, то как оно могло сказаться на влюблённой девушке?

Да, не обязательно именно так всё было, но… Уж больно ладно сходилось. Подробности бы вызнать, да только станет ли княгиня откровенничать? А ведь эта история тоже может быть следом убийцы. Для мести за того несчастного как будто поздновато, но кто знает, что за друзья и родные у него остались?

Приказ о содействии доставили через два часа, и Шуховской благословил подчинённого на сложный разговор, едва не перекрестив в спину.

Первым делом, явившись в дом князя, Хмарин спросил, на месте ли хозяин. Оказалось, тот вернулся со службы, и Константин не знал, к добру это или к худу. Вроде бы и неплохо сначала поговорить с Татьяной Дмитриевной, она наверняка куда менее стойкая особа, нежели муж, особенно если сказать ей про письма. Но Хмарину претило давить на молодую женщину, которая ни в чём не виновата, а лишь имела несчастье в юности влюбиться в недостойного человека, даже если она не сохранила верности мужу и что-то с Ладожским у них произошло.

Шехонская музицировала за роялем, и недурно, а вот подстроить инструмент стоило бы, особенно в малой и второй октавах. Однако музыка при появлении гостя оборвалась, и он напомнил себе, для чего явился.

Княгиня сидела на изящной банкетке, а её супруг стоял рядом, облокотившись на инструмент, но, увидев Хмарина, выпрямился.

Положенные приветственные расшаркивания много времени не заняли.

– Чем обязаны визиту? – заметно хмурясь, спросил князь.

– Я расследую убийство господина Ладожского, произошедшее в ночь со среды на четверг на набережной Крюкова канала, – ровно проговорил Хмарин, пристально следя за реакцией князя. Теперь уже нет сомнений, что это был он.

– Вот как? Мне казалось, вы уже разговаривали с моей супругой, не понимаю, что ещё нужно, – проговорил князь строго.

Но Константин видел: лжёт. Можно было и не проверять его руки, контр-адмирал препаршиво умел врать, однако формальность соблюсти требовалось.

– Мне бы хотелось взглянуть на вашу правую кисть.

– Это ещё что за номер? – Шехонский сцепил руки за спиной. – На каком основании?

– На теле покойного обнаружены следы побоев, и есть свидетель, который видел возле «Луна-парка» на Офицерской человека, очень похожего на вас, и начало конфликта – тоже.

– Это чушь! – выплюнул князь, набычился. – Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?!

– В данный момент, очевидно, с мужем оскорблённой женщины, который пожелал вступиться за её честь. – Хмарин очень старался говорить ровно и выбирать наиболее нейтральные формулировки, он бы и не вспомнил, когда последний раз настолько тщательно следил за словами. Слишком опасно было сказать что-то лишнее, слишком хотелось сказать лишнего.

Если бы себя не выдал Шехонский, его бы выдала жена. На этих словах княгиня побледнела, брякнули клавиши под уроненной на них ладонью.

– Верните письма! – процедил контр-адмирал, шагнув вперёд, чем с головой выдал собственную осведомлённость о шантаже и его предмете.

– Не могу, они являются вещественным доказательством и приобщены к делу.

– Ах ты щенок!.. – Пальцы левой руки судорожно дрогнули, правой – сжались в кулак.

– Ваше превосходительство, держите себя в руках, пока не превратились из благородного мстителя в обычного разбойника, – не шелохнулся Хмарин.

– Пошёл отсюда! Вон из моего дома, чтобы ноги твоей здесь не было! – прогромыхал в ответ князь. – И простись с погонами, мерзавец! Твоему начальству будет доложено. Вон, пока лакеи не выволокли! – он указал на дверь. – А то и плетей получишь!

– Ваше превосходительство, вы забываетесь. – Губы настойчиво пыталась растянуть ухмылка, но Константин контролировал себя. – Вы можете отдать такой приказ или даже убить меня, воля ваша, но хуже сделаете только себе. Я здесь при исполнении и с санкции вашего командования, давайте не будем усложнять. Мне и без того с каждой минутой всё меньше верится, что вы ограничились только парой затрещин.

– С какой ещё санкции? – взял себя в руки контр-адмирал. Гербовая бумага лежала у Константина в специально для этого прихваченной плотной солидной папке. Пробежав её глазами, князь ещё больше посмурнел. – Ах вот кто тебя послал! Русин! Ну, теперь-то ясно, кто это затеял…

– Хочу напомнить, что и без этой бумаги вы, ваше превосходительство, не проявили особого рвения в помощи следствию. Полно вам, я не задал ни одного оскорбительного вопроса ни вам, ни тем более госпоже княгине и даже пока не обвиняю в убийстве. Предъявите, пожалуйста, правую руку и расскажите, чем, по вашей версии, завершился разговор с Ладожским, и я оставлю вас в покое.

Шехонский молча подошёл и под нос сыщику предъявил сбитый кулак, который начал подживать.

– Благодарю, – невозмутимо кивнул полицейский, и не подумав отшатываться. При всей суровости контр-адмирала в Хмарине сейчас не было ни капли страха, одно только чувство удовлетворения. – Так чем закончился разговор?

– Поговорили и разошлись. Это всё? – Князь смотрел на пришельца почти с ненавистью и – это Хмарин отмечал с особенным удовольствием – с затаённой тревогой.

– Госпожа княгиня, как фамилия того молодого человека, который застрелился из-за проигрыша Ладожскому?

– Алёшин, – пробормотала она растерянно, потом опомнилась: – Погодите, какого молодого человека?

– Благодарю. Вопросов много, но вы же не желаете сотрудничать со следствием. Честь имею! – не без насмешки щёлкнул каблуками Хмарин и развернулся.

– Да что ты о чести знаешь, щенок! – выцедил Шехонский в спину.

Константин сумел не запнуться, не обернуться и, уж конечно, – смолчать. Легко сбежал по ступеням внутренней лестницы, принял от лакея верхнюю одежду. Шапку нахлобучил не глядя, на ходу накинул шинель, намотал шарф и так выскочил на крыльцо. Ещё несколько ступеней, чисто выметенный скверик – пара десятков шагов. Там завернуть за угол, зажать под мышкой папку, дрожащими пальцами выдрать из портсигара папиросу, прихватить её мундштук губами, закурить, закрывая спичку от ветра и сквозь зубы матерясь.

Разжать сведённые бешенством челюсти Хмарин сумел только через пару затяжек, тут же опомнился и принялся застёгивать одежду. Ледяной ветер горстями швырял в лицо снежную крупу и мелкую гранитную крошку, которой посыпали тротуары. Очень хотелось поднять воротник.

Он бы многое мог рассказать этому человеку о чести, но едва ли тот понял бы хоть слово. Проще глухому музыку показать.

* * *

22 февраля 1925 года

В субботу у Анны по плану предполагался выходной, но один из коллег слёзно просил подменить, и Титова согласилась. Знала бы, какую погоду подкинет родной Петроград… Да всё одно не смогла бы отказать, повод-то солидный – коллега дочку замуж выдавал! Этим она и утешала себя весь день, который выдался весьма насыщенным. Люди, словно сговорились, старательно погибали вне тёплых домов. По счастью, хотя бы с гнилостными изменениями не попалось ни одного, тут студёная зима играла на руку. Впрочем, устанавливать давность смерти этаких вот замороженных – тоже дело неблагодарное.