Kitabı oxu: «Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти»

Das Herz von Auschwitz

Darcy Lee

© Анна Лоскутова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Примечание редактора оригинального издания

История Джини и Феликса, переживших Холокост, записана их внучкой Дарси Ли. Книга представляет собой художественную переработку воспоминаний узников нацистских лагерей Аушвиц и Дахау. Автор опирается прежде всего на устные воспоминания бабушки и дедушки, дополненные расшифровками аудиозаписей Джини. В книгу также вошли дневники Галины Нелькен, невестки Джини, которая разделила с ней ужасы лагеря Аушвиц.

Поскольку в основе повествования лежат живые воспоминания, не каждая деталь поддается документальному подтверждению. Для защиты личных прав характеры некоторых персонажей были частично изменены, а реальные события в ряде случаев облечены в художественную форму. Это, в частности, относится к сюжетной линии, связанной с описанием любовной связи между невесткой Джини и эсэсовцем. По понятным причинам никаких документальных свидетельств такой связи не сохранилось, поэтому у семьи нет достоверной информации по этому вопросу.

Персонаж эсэсовца Бюттнера, упоминающийся в книге, является вымышленным и используется исключительно в рамках художественного повествования.

Пролог

2008 год

В тот день, маясь от безделья, я задумчиво бродила среди высоких сосен, росших в нашем саду, в надежде найти себе какое-нибудь развлечение. Мое внимание привлекла сосновая шишка – я подняла ее с земли и невольно залюбовалась идеально выточенными рядами острых чешуек. Погладила пальцем одну из них и вдруг ощутила, что сверху на меня упала крупная капля дождя. Я взглянула на небо и нахмурилась – прямо надо мной собирались тяжелые, мрачные тучи.

Знакомый голос окликнул меня. Я обернулась и увидела, что на пороге дома, уперев руки в бедра, стояла мама. Ее поза говорила сама за себя: живо домой, пока не начался ливень. По-прежнему сжимая в руке шишку, я лихорадочно перебирала в голове возможные аргументы, чтобы выторговать себе еще несколько минут в саду. Но мама уже начала свой отсчет.

– Один, два, три…

Мое лицо просветлело. Стрелой метнувшись в дом, я прошмыгнула мимо мамы и вихрем промчалась через гостиную и кухню в поисках подходящего убежища. Места, где она меня ни за что не найдет.

– …шесть, семь…

Сердце бешено колотилось, а я все еще металась по дому. Внезапно я оказалась в дальней части дома – гостевой спальне, куда мы редко заглядывали. Сперва мелькнула мысль спрятаться под кроватью, но я тут же отбросила ее. Слишком очевидно! В отчаянии я огляделась в поисках более подходящего укрытия.

– …восемь, девять, десять…

Мой взгляд упал на шкаф. Радостно взвизгнув, я одним рывком распахнула дверцы и тут же погрузилась в облако густой пыли. Кашляя и отмахиваясь от взметнувшейся пелены, я протиснулась вглубь шкафа, захлопнула дверь и укрылась в спасительной темноте. Устроилась поудобнее среди старой одежды, упакованной в пластиковые мешки.

– …пятнадцать, шестнадцать…

Раздвинув пыльные игрушки, я постаралась сжаться в комок, чтобы стать как можно меньше и уместиться за громоздким ящиком с консервами. Мне с трудом удалось немного сдвинуть неподъемные припасы в сторону и протиснуться поглубже. Безмолвно ликуя, я уселась на корточки и обхватила колени руками.

– …восемнадцать, девятнадцать, двадцать!

Раньше я здесь никогда не пряталась; маме понадобится целая вечность, чтобы меня найти. Так и вышло – минуты тянулись бесконечно долго. Мне стало скучно, и я со вздохом откинулась на шершавый бок ящика. Через щель в двери в шкаф проникала узкая полоска дневного света, вычерчивая на моих руках причудливые узоры. Мой взгляд устремился в глубины шкафа и выхватил из мрака небольшую обувную коробку, приютившуюся в дальнем углу. Она была вся опутана густой паутиной, а крышку покрывал толстый слой серой пыли. Затаив дыхание, опасаясь, что выдам себя малейшим шорохом, я потянулась к коробке, осторожно поднесла ее к глазам и обомлела. «НЕ ОТКРЫВАТЬ!» – надпись на крышке, начертанная жирными черными буквами, казалась магическим заклинанием. Что же могло скрываться внутри? Стая тараканов? Или какое-нибудь чудовище, заточенное там мамой много лет назад?

Задумчиво склонив голову, я медлила. Раз мама написала это предостережение, значит, я должна к нему прислушаться. С другой стороны… Меня раздирало желание приоткрыть завесу тайны. Во мне пробудился ребенок, жаждущий открытий, стремящийся познать мир во всех его проявлениях. Не пора ли Пандоре открыть свой ящик?

Дрожащие пальцы коснулись крышки, но я замерла в нерешительности. Готова ли я узнать секрет, что таился внутри? А вдруг там скрыта сила, способная преобразить меня до неузнаваемости, и я никогда уже не буду прежней? Воображение рисовало пугающие картины, волнение нарастало с каждым мгновением. Но любопытство все-таки одержало верх над страхом перед неизвестностью.

– Вперед, – прошептала я дрожащими губами, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

Крышка откинулась, и взору представилась стопка фотографий. На самой верхней – мои юные бабушка и дедушка, запечатленные на палубе большого лайнера. Я с облегчением вздохнула. Да, все верно. Послевоенная эмиграция из Польши на огромном военном корабле. Ухмыльнувшись, я покачала головой, мысленно упрекая себя за излишнюю впечатлительность. Монстры в шкафу – какая нелепость! Я вернула фотографию на место, собираясь закрыть крышку.

Но в этот момент мой взгляд задержался на странном предмете. Небольшой сверток. Я достала его из коробки и осторожно ощупала. Внутри лежало старое, потертое сердце, вырезанное из грубой сапожной кожи. Вынув поделку, я внимательно оглядела ее со всех сторон. Два куска кожи, скрепленные неровными стежками, а между ними – тонкая, едва различимая щель, забитая грязью и жиром. Дрожащими пальцами я открыла медальон. Луч света выхватил из темноты два бледных лица, застывших в момент поцелуя: трепетно склонившись к бабушке, дедушка прижимался губами к щеке своей возлюбленной. Сияние радости, исходившее от лица бабушки, не смогло померкнуть даже сквозь пелену десятилетий. Я буквально физически ощутила волну любви, которая словно сметала все на своем пути. Дыхание перехватило, в горле встал ком. Сжимая в руке маленькое кожаное сердечко, я чувствовала, как мое собственное сердце трепещет от волнения. Отчего эта любовь кажется такой сильной? Какая трагедия могла сделать ее такой несокрушимой? Как зародилось это чувство и как оно связано со мной?

Я положила сердце обратно в пакет и сдвинула фотографии в сторону. И тут, словно по волшебству, в моей руке вдруг очутилось еще одно фото. Я поднесла его к узкой полоске света. Первое, что бросилось мне в глаза, – татуировка с номером: А26460. Затем рука, на которой она была сделана. От испуга я выронила фотографию, отшатнулась и ударилась спиной о жесткий бок ящика с консервами.

Нерешительно протянув руку, я извлекла из стопки еще один снимок. Большой палец скользнул по выцветшему лицу бабушки. Она стояла под зловещей аркой с надписью Arbeit macht frei – «Труд освобождает».

Эхом в сознании отозвался голос школьной учительницы, перед глазами всплыли картинки со страниц учебников. Холокост. Уроки истории. В одной руке у меня была фотография бабушки в Аушвице, в другой – кожаное сердце. Прошлое вышло наружу, но я до сих пор никак не могла его осознать. Какое отношение моя семья имеет к этой бездне ужаса? Я ощущала себя птицей, парящей высоко над гнездом, которая видит его очертания, но никак не может спуститься. Поглощенная коробкой и ее зловещим содержимым, я даже не услышала, как распахнулись дверцы шкафа.

Внутрь ворвался ослепительный поток света. Я медленно поднялась и повернулась к маме. Улыбка застыла на ее лице, когда взгляд упал на кожаное сердце, сжатое в моей ладони.

– Зачем ты… – ее голос дрогнул и оборвался.

Глаза наполнила невыразимая боль. В ней отразилась травма, которую она годами хранила глубоко внутри. Безуспешно пытаясь смахнуть набегавшие слезы, она встретила мой ищущий взгляд. Надежда, желание, нет – потребность узнать, понять, что она скрывала все эти годы, – вот что говорили мои глаза. С тихим вздохом она протянула мне руку.

– Пойдем. Тебе бы все равно когда-нибудь пришлось узнать, – слабая улыбка тронула ее губы. – Знаешь, ведь мы… мы – евреи.

Я нахмурилась, не понимая. Евреи? Это… невозможно. Мы же католики! Мои пальцы судорожно сжали кожаное сердечко.

– Мама, что это значит?

* * *

«Список Шиндлера» обрушился на меня лавиной – слезы текли сами собой, а вместе с ними поднимались давно забытые, но, как оказалось, живые вопросы. Более полувека семейные тайны хранились под замком, и именно этот фильм, как объяснила мама, стал тем ключом, который подтолкнул мою бабушку наконец выпустить их наружу. История моих родных ожила, превращаясь в симфонию о любви, силе музыки и невообразимом ужасе геноцида.

Я узнала о кожаном сердечке, которое мой дед вырезал из голенища ботинка, – и о невероятном пути этого маленького талисмана от Дахау до Аушвица. Узнала о том, как их любовь зародилась среди кошмара гетто и была вынесена ими через всю войну. И о другой, запретной любви: между эсэсовцем и юной еврейкой, моей двоюродной бабушкой, которую от смерти спас человек, для которого однажды любовь оказалась сильнее мундира. И, наконец, в этой истории возник дядя моей бабушки – управляющий той самой кофейни, запечатленной в фильме. Его имя долгие годы окутывал туман подозрений: говорили, что он был шпионом.

Когда на экране пошли финальные титры, на меня навалилась тяжесть скорби о миллионах сломанных судеб. Тети, дяди, двоюродные братья и сестры, бабушки и дедушки… их было неисчислимо много. Я почувствовала, как мама коснулась моей руки, но не смогла вымолвить ни слова – лишь бессильно покачала головой.

– Я не говорила тебе раньше, потому что… это слишком больно. Ночами крики моей мамы сотрясали наш дом, и теперь ты понимаешь почему. Я не хотела, чтобы и ты несла этот груз, – прошептала мама, словно выдыхая последние силы.

Я сжала ее пальцы. Что-то мягко коснулось моих коленей – старая семейная фотография.

– Теперь мы их наследники, – сказала мама уже более твердо.

Я взяла снимок и вгляделась в незнакомые лица. Я их не знала, и все же… живот свело от волнения. Сердце затрепетало, словно стремясь вырваться и дотронуться до каждого из них. На языке застыл вопрос, но я не решалась произнести его вслух. Внутри я уже знала ответ – знала, кто запечатлен на этой фотографии. Я закусила губу и лишь крепче сжала снимок.

– Наша семья, – тихо сказала мама. – Этих двух крошек застрелили в канализации, когда они пытались бежать из гетто. Пожилую женщину в центре забрали нацисты – и она не вернулась. А вот его расстреляли здесь же, вместе с этой красивой женщиной… о ее судьбе мы так ничего и не узнали. Так что…

– Хватит. Я поняла, – слишком резко оборвала я ее.

Меня всегда мучил вопрос, почему у нас так мало родственников. Теперь ответ обрушился на меня с оглушительной ясностью. Их отняли у нас. Нацисты. И ненависть, которая не знала границ. В голове все громче звучали слова мамы:

«Теперь мы их наследники».

Да. Именно так.

Я поднялась, прижала фотографию к груди и, крепче взяв маму за руку, подняла взгляд. Вглядываясь в будущее, которое они завещали нам сохранить.

Маленькая Дарси на коленях у Джини. Имя для внучки выбрала ее бабушка.

Конец

1945 год

Солнечные лучи, пронзая редкую листву, заливали светом могучие стволы и пустынные дворы. Казалось, даже муравьи, копошащиеся в пыли, чувствовали это обжигающее прикосновение. Как же нелепо: солнце стало насмешкой, жестоким напоминанием об утраченной надежде. Его свет щедро лился на землю – почти так же щедро, как кровь, что сейчас хлестала из ее раны.

Кровь наполняла ботинок, но она ничего не ощущала. Ноги превратились в онемевшие, синие от холода обрубки. Их тела – сплошная кожа да кости, повинуются лишь тупой, животной воле к жизни. Многие уже пали жертвой морозной стужи, и ни истошные крики детей, трясущих своих мертвых матерей, ни хриплые вопли мужчин, склоняющихся над окоченевшими телами жен, не могли вернуть их к жизни. Она давно научилась распознавать взгляд смерти – безошибочно видела, когда кто-то балансирует на краю. Видела, когда сердце сдается в борьбе с голодом, а душа – под тяжестью всепоглощающей усталости.

Бездумно вытащив пулю из каблука, она отбросила ее в сторону. Если бы в ней оставалась хоть капля надежды, что она выживет, она непременно сохранила бы эту находку – на удачу. Но надежды не осталось. Годами ей твердили, что их всех ждет гибель, и теперь, в преддверии конца, она поверила. Ее безмолвные молитвы наконец услышаны. Она не вздрогнула, когда чей-то череп раскололся о камень, и лишь моргнула, когда рядом рухнуло искореженное тело. Да, нацисты расстреляют ее – как и всех остальных.

Шесть долгих лет, прожитых лицом к лицу со смертью, и вот наконец настал ее черед. В груди поднялось странное, почти благоговейное чувство: она бы с облегчением отдалась в холодные объятия смерти. Ей не раз чудился ее тихий, манящий зов. И пока эсэсовцы деловито вытаскивали на мост все новые и новые тела, она приняла решение – покориться.

– Галина… я больше не могу. Я не вынесу, – выдохнула она, утопая в мерном стуке сапог и глухом звуке падающих тел.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец.

Если она остановится, то умрет. И наивно надеялась: стоит лишь застыть на месте – и ей просто выстрелят в голову. Все закончится быстро и почти без боли. Когда перед глазами сотни тел корчатся в предсмертной агонии, пока не вырвется последний, рваный вздох, начинаешь мечтать о другой, милосердной смерти.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо ее было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – будто стая ворон, каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.

Дракон пока не страшен

1938 год

– Нет, я не могу! Мне готовиться надо. Сама, что ли, не знаешь?

– Да знаю я. Только, пожалуйста, не оставляй меня с Юреком.

– Ладно, ладно.

Джини украдкой подмигнула своей младшей сестре Халинке, так, чтобы их братец ничего не заметил. Она очень любила их обоих, но с Халинкой чувствовала какую-то особую связь. Неудивительно, ведь когда малышка появилась на свет, именно Джини выбрала для нее имя.

– Па, ты правда считаешь, что это платье подходит? – она посмотрела на отца, аккуратно расправила складки на своем светло-голубом платье в горошек и слегка покрутилась, придирчиво разглядывая подол. – Мне кажется, оно совсем не похоже на наряд Эсфирь.

– Дорогая, играть царицу Эсфирь ты будешь не сегодня, – ухмыльнулся Па. – До выступления еще несколько месяцев. А этот наряд – для празднования Йом-Кипура¹. Ну-ка присядь, я приведу в порядок твои волосы. Слышишь – уже трубят шофары!²

Услыхав про шофары, Халинка тут же выскочила из комнаты – видимо, помчалась на поиски мамы, а вот брат даже не сдвинулся с места. Он продолжал лежать поперек кровати и подбрасывать в воздух мячик. Па присел на край кровати и принялся расчесывать темные и длинные – до самой поясницы – волосы Джини. Юрек искоса поглядел на Джини и показал ей язык. Та в ответ скорчила гримасу.

Брат наверняка ей просто завидовал. Немудрено – из всех девочек средней школы на роль царицы Эсфирь в постановке школьного театра выбрали именно ее! Даже несмотря на то что в школе она была новенькой. Так что совсем скоро Джини предстанет перед зрителями в образе прославленной героини, спасительницы всего еврейского народа.

К тому же на спектакль обещали прийти ее друзья – Ирина, Хенка, Рутка и, конечно, Митек. Они увидят, как она стоит на сцене в своем дивном платье, увенчанная сверкающей короной. Правда, Хенку и Рутку, возможно, еще придется уговаривать, чтобы они притащили с собой Митека. Он просто обязан увидеть ее в роли царицы! Кто знает, может быть, в этой короне ей предстоит пойти под венец? В воображении Джини Митек уже стоял перед ней, улыбаясь и обнажая свои кривоватые зубы. Его каштановые локоны трепещут на ветру, он клянется в вечной любви, а Джини отвечает ему улыбкой, и вокруг – море лиц, родных и близких…

– Юджиния!

Джини вздрогнула от неожиданности, словно ее вернули с небес на землю. Перед ней, грозно подбоченившись, стояла Когут.

– Тебе уже четырнадцать, Юджиния! Почти женщина – пора прекратить постоянно крутиться возле своего отца. Да и тебе, Юрек, стоит задуматься. Что вы вечно торчите в этой спальне? Мы же договорились – только по субботам. Ну-ка, пойдем, я заплету тебе косы… а это еще что такое? – Когут презрительно скривилась. – Кто нарядил тебя в это нелепое платье?

– Па. Тебе не нравится?

– Не нравится!

Глаза Джини сузились в щелочки от обиды. Со вздохом она послушно поплелась за Когут, напоследок бросив быстрый взгляд на Юрека. Брат не раз жаловался родителям на сварливую горничную, но в ответ лишь слышал упреки за то, что называл ее Когут. Она усмехнулась: «когу́т» по-польски значит «петух», и прозвище, конечно, подходило этой чопорной домоправительнице.

Пока горничная орудовала с ее прической, Джини вертелась волчком. Комната прислуги ей совсем не нравилась – тесная, неуютная; но зато не пришлось тащиться наверх, в спальню.

Когда мучения с волосами наконец закончились – Когут заплела две тугие косички, – она пулей помчалась на второй этаж, в свою комнату. Войдя, улыбнулась, окинув взглядом стену, уставленную полками с куклами и игрушками. Ни сантиметра свободного места, и это лишь малая часть ее сокровищ. Несмотря на то что она уже повзрослела, Когут так и не смогла убедить ее расстаться со старыми игрушками. Джини берегла их для Халинки: сейчас сестренка была слишком мала для таких роскошных вещей, но когда-нибудь они обязательно станут ее.

Она присела на край кровати и нежно взяла в руки одну из своих любимиц – фарфоровую голубоглазую куклу, привезенную из Вены. Провела кончиком пальца по гладким стеклянным глазам и мечтательно улыбнулась. Куклы были для нее спасением от ночных кошмаров, в которых вновь и вновь повторялся один и тот же сон: провал на экзаменах в консерваторию. Музыка и фортепиано были для нее не просто увлечением – они составляли саму ее сущность. Проводить каждую свободную секунду за инструментом – вот оно, настоящее счастье.

Голос Когут, зовущий из гостиной, заставил Джини вздохнуть и с грустью вернуть куклу на полку. Спускаясь по лестнице, она как могла тянула время, неторопливо пересчитывая башмачками каждую ступеньку. Схватив яблоко из фруктовой вазы на столике из красного дерева, плюхнулась на мягкий диван.

В гостиной была мама. Она уже облачилась в роскошное вечернее платье, и Когут, задержавшись в дверях кухни, смотрела на нее с нескрываемым восхищением. Мама покачивалась в такт музыке из проигрывателя и, как всегда, самозабвенно подпевала арии Кармен, звучавшей на немецком.

– Ну сколько можно, опять этот немецкий! Поставь что-нибудь персидское. Мне же к роли царицы Эсфирь готовиться, – заныла Джини.

– В ответ на ваш укор станцую для вас…

Джини издала полный разочарования стон и, словно ища убежища, бросилась к роялю. Ей досаждало, что, в отличие от мамы, свободно говорившей по-немецки, эта чужая речь оставалась для нее неприступной крепостью. Сама она, впрочем, толком не понимала, зачем ей сдался этот неблагозвучный язык.

Разговоры о войне в последнее время стали в их семье чем-то обыденным. В течение всего 1938 года в стране царила всеобщая паранойя, но дела у семьи Джини пока шли неплохо. Вечерами радио уверяло о неприкосновенности польского коридора к Балтике, о «картонных» танках Германии, у которой нет ни единого шанса на победу. Напитавшись надеждой, родители поворачивали ручку приемника – и эфир наполнялся музыкой Шопена, куда приятнее разговоров о войне.

Джини как раз исполняла один из любимых шопеновских вальсов, когда к роялю вдруг подскочила Халинка. Схватив сестру за руку, она оторвала ее от клавиш и повлекла к остальным членам семьи. Увидев Юрека в его нелепом льняном кителе, сестры прыснули, но тут же притихли, встретив суровый взгляд Когут. Горничная, словно защитница, приобняла Юрека за плечи и в гордом молчании повела брата через парадную дверь вслед за матерью.

Джини взяла Халинку за руку, собираясь последовать за ними, но на пороге девочек остановил отец. К их удивлению, он не хмурился – напротив, сиял широкой улыбкой.

– Ну-ка, идите сюда, мои маленькие проказницы.

Смущенно переглянувшись, Халинка и Джини послушно прошли за отцом в садовую беседку и опустились на скамейку. Стоял чудесный теплый вечер. Уличные фонари роняли мягкий свет на цветы, превращая сад в маленький рай. Вокруг беседки высились старые деревья, и Джини знала: стоит забраться повыше – и где-то там, за рекой, покажется силуэт Вавельского замка. Празднество было в самом разгаре, его звуки разносились по округе, и ей казалось, что этот гул издает огромный дракон из старинных преданий: обреченный вечно сторожить дворец, он дремлет у подножия холма и громко сопит.

– Итак, уговор? Больше никаких шалостей. Сегодня Йом-Кипур – великий день, когда сердца должны быть полны радости, а не раздора. И не омрачайте жизнь Ядвиге, ей и без того нелегко. А еще прошу вас, забудьте это прозвище – Когут. По крайней мере, не произносите его при ней.

– Но Па! Она не разрешает мне проводить с тобой время, как раньше. Говорит, что я слишком взрослая, что я почти женщина, – с обидой проговорила Джини.

– Возможно, в ее словах есть доля правды. Но сегодня мы будем наслаждаться этим дивным вечером все вместе: и взрослые, и дети, и почти женщины. Идет?

Джини и Халинка с готовностью закивали. Па торжественно поцеловал каждую в щеку, подхватил Халинку, обнял Джини за плечи – и они неспешно двинулись к выходу из сада, чинно шагая мимо ухоженных клумб. Оказавшись на улице, Джини вдруг поняла, о каких шофарах говорил отец: теперь и она слышала их нарастающий гул.

* * *

Джини проворно катилась на велосипеде по улицам Кракова, приветствуя каждого знакомого лавочника. Она помахала своему любимому пекарю, и тот радостно улыбнулся ей в ответ. Уютный и спокойный город был совсем не похож на шумные современные мегаполисы, поэтому родители, поглощенные своими заботами, не видели особой опасности в том, чтобы отпускать Джини в школу одну.

Но сегодня девочка сильно переживала, что опоздает. Выйти пришлось позже обычного: Когут снова провозилась с завтраком. Мама усердно наставляла горничную в премудростях кулинарии и домоводства, но до совершенства Когут было еще ох как далеко. Прибавив скорость, Джини вылетела на набережную. Завороженная неспешным течением реки, она на мгновение позавидовала ее безмятежному спокойствию.

На другом берегу Вислы возвышался Вавельский замок. С ровными кирпичными башенками, красной черепичной крышей и множеством крошечных окошек он издалека казался игрушечным. Но сегодня у Джини не было времени любоваться красотами. Бросив мимолетный взгляд на знаменитую достопримечательность, она вдруг вспомнила о драконе из средневековых легенд. Воображение живо нарисовало страшную чешуйчатую голову, выглядывающую из оконца башни, и ярко-зеленый глаз, косившийся прямо на нее. По телу пробежала легкая дрожь, и, подгоняемая страхом опоздать, она прибавила ходу.

Подкатив к школе, девочка легко спрыгнула с велосипеда и растворилась в толпе учеников, облепивших фасад внушительного здания. Сердце радостно встрепенулось, когда она увидела знакомое лицо Митека, а за ним – его родителей. Припарковав велосипед, Джини поспешила к ним.

– Митек, привет. Домашнее задание по математике осилил?

– Еще бы! А ты, похоже, нет? Впрочем, этого и стоило ожидать! Джини, ты не поверишь, но мир школьных предметов не ограничивается уроками музыки. Боюсь, такими темпами ты рискуешь остаться на второй год. Может, стоит задуматься о дополнительных занятиях? И о том, кто мог бы подтянуть тебя по отстающим предметам, – сказал Митек с лукавой усмешкой.

Он легонько подтолкнул ее в бок, и Джини с притворной обидой отмахнулась.

– Митек прав, – мягко заметила его мать. – В нашем доме тебе всегда рады, так что он в любой момент может помочь тебе с учебой.

Их семьи связывала долгая дружба. Родители Митека были для Джини почти как родные; она даже звала их дядей и тетей – и втайне уже считала себя будущим членом их семьи. Оставалось лишь дождаться свадьбы!

– Спасибо, тетя. Правда, вряд ли у меня найдется на это время. В следующем году я поступаю в консерваторию, так что все мои мысли будут заняты музыкой. Кстати, отец просил передать, чтобы вы заглянули в наш магазин. Новый матрас уже привезли, – сказала Джини.

Родители Митека закивали и принялись прощаться.

У школьных ворот Джини уже поджидала подруга.

– Привет, Джини! Ну что, идем?

– Доброе утро, Ирена. Хенку и Рутку видела?

– Да, они уже внутри. Побежали!

Внезапно чья-то рука крепко сжала ее ладонь. Это был Митек. Сердце Джини бешено заколотилось в груди. И вот, рука в руке, они вместе ворвались в класс.

Школьный день обещал быть весьма утомительным. Возвращение к учебной рутине после коротких зимних каникул всегда давалось нелегко. Лето семья Джини традиционно проводила в Карпатах, в тихом курортном городке Щирк. Зимой же дети отправлялись туда с отцом, чтобы вместе покататься на горных лыжах. Джини обожала лыжи и своего инструктора Польдека Пфефферберга. Мама неизменно оставалась в зимние каникулы в Кракове. Халинка сильно тосковала по ней, и Джини приходилось изо всех сил развлекать и утешать свою младшую сестренку. Себе же она объясняла мамино отсутствие желанием дать девочкам возможность подольше побыть наедине с отцом, ведь обычно Па был очень занят работой.

Сегодня занятия тянулись мучительно медленно, но Джини жила предвкушением урока музыки. Там, в окружении подруг, у нее всегда была возможность предаваться любимому делу – играть на фортепиано и петь хором. После школы Джини понеслась домой к семейному ужину. Дети уже галдели в столовой, и как только дымящаяся тушеная капуста, приготовленная нерасторопной Когут, водрузилась на обеденный стол, они позвали родителей. Те еще работали в магазине, расположенном этажом ниже, но, услышав, что ужин готов, тут же поднялись и уселись за стол.

После трапезы Джини шепнула Халинке, чтобы та заняла всех сидящих за столом вымышленной историей о своем будущем женихе. Разумеется, всем было очевидно, что единственная, кому в ближайшее время может светить замужество, – это Джини, но ничего другого, способного хоть ненадолго отвлечь внимание родителей, ей в голову не пришло.

Пробормотав извинения, она на цыпочках выскользнула из-за стола. Пройдя в гостиную, девочка прильнула к роялю, нежно лаская клавиши кончиками пальцев. Глубоко вздохнула, зажала левую педаль, и тихие аккорды вальса заструились в полумраке комнаты. Она играла неторопливо, легко перебирая пальцами по клавиатуре. Прикрыв глаза от удовольствия, она продолжала прислушиваться, боясь быть застигнутой врасплох. Улыбка расцвела на ее лице – похоже, хитроумный план сработал, и никто не помешает ей наслаждаться пленительными звуками музыки.

Но миг счастья был до обидного краток! Джини вздрогнула, когда чья-то сильная рука грубо сорвала ее со стула.

– Юджиния Гизела Вайн! Не такая уж ты хитрая, как тебе кажется! Сперва сделай уроки.

Огрызаясь и бормоча проклятия себе под нос, Джини поплелась за Когут наверх.

После двух мучительных часов, проведенных за учебниками, Джини наконец смогла вернуться к своему любимому занятию. Три раза в неделю к ним приходил учитель музыки. Сегодня они работали над особенно сложными пассажами, и учитель, как, впрочем, и все обожаемые ею преподаватели, не скупился на похвалу. Но во время урока она краем уха услышала разговор мамы с Па по телефону, и ее плечи поникли. Неужели он не понимает, что у нее сейчас урок музыки? Драгоценные часы с учителем выпадали всего трижды в неделю, и этого было до обидного мало. Именно поэтому каждый раз, когда отец звал ее помочь в магазине, сердце девочки сжималось от горького разочарования.

– Джини, дорогая, сходи, помоги Па. Он уже ждет тебя внизу, – как всегда, с дежурной мягкостью, произнесла мама.

Джини кивнула, тщетно пытаясь скрыть тень обиды, скользнувшую по лицу. Проводив учителя до самой двери, она юркнула обратно в гостиную и снова уселась за рояль.

Она понимала, что Па не нарочно отрывает ее от музыки. Просто заказов в последнее время стало неожиданно много. Отец, юрист с многолетним стажем, после смерти родителей унаследовал вместе со своим братом мебельный магазин и матрасную фабрику, требующие теперь гигантских вложений времени и сил. Но разве Джини в этом виновата? Ей просто необходимо было играть, но не ради сцены и оваций зрителей. Она не могла не играть – музыка была для нее сутью жизни. Как же ей хотелось, чтобы профессора из консерватории прочувствовали это так же, как и она.

Мама так и не зашла за ней в гостиную, и Джини, с робкой надеждой на то, что о ней забыли, вновь погрузилась в мир музыки. Конечно, она понимала, какое это счастье – иметь таких замечательных родителей и такое безоблачное детство. Семью, где царили любовь и понимание, несмотря на постоянные подшучивания друг над другом. Вечера, когда все собирались вместе и танцевали после ужина. Роскошь жить в прекрасном доме, извлекать звуки из своего Бехштейна³, смеяться до упаду с друзьями и наслаждаться восхитительной едой. Вспоминать о летних каникулах и зимних поездках.

Наверное, детство существует для того, чтобы успеть показать человеку, какой чудесной может быть жизнь, пока она не обернулась во что-то иное, во что-то, чем она не должна быть ни при каких обстоятельствах.

Словно лишиться рук

1939 год

Новый учебный год в школе начался для Джини так же, как и прежний, разве что теперь она играла на фортепиано еще больше – если это вообще было возможно. Близилось время вступительных экзаменов в консерваторию. Джини жила лишь этой мыслью, и до всего остального ей дела не было.

Будущее рисовалось ей так ясно, словно было отражением в зеркале. Сначала она поступит в консерваторию, затем выйдет замуж за Митека. Скорее всего, они останутся в Кракове, рядом со своими семьями. Ей ведь так хотелось наблюдать, как растут Юрек и Халинка! Планы роились в ее голове, словно бабочки в летнем саду. Джини с трепетом ждала, когда же наконец начнется ее настоящая жизнь.

Это предвкушение напоминало ей зимние занятия с лыжным инструктором Польдеком. Тот волнующий момент перед спуском, когда новенькие лыжи пристегнуты, а ты стоишь на вершине горы, зная, что через мгновение тебя понесет вниз по склону с умопомрачительной скоростью. Нужно лишь оттолкнуться посильнее, сделать первый шаг.

– Джини! Хватит витать в облаках, лучше помоги мне, – вырвал ее из мечтаний голос Юрека.

– Да ты бы и сам справился, если бы не выбрал такой нелепый костюм.

– Это не я! Мы с ребятами договорились одеться одинаково, у меня и выбора не было.

– Выбор есть всегда, – назидательно заметила Джини.

Она взъерошила брату волосы и опустилась на колени, чтобы завязать ему шнурки. Тем временем Когут ловко перехватила платье Джини коричневым пояском и затянула его на талии девочки. Дети наряжались для праздника Пурим. Па почему-то без конца твердил, что в этом году Пурим должен стать особенно важным событием для всех евреев в мире. Джини никак не могла взять в толк, о чем он говорил, впрочем, не сильно старалась – ее уже давно перестали интересовать разговоры взрослых о мировых событиях. Она была слишком увлечена своим собственным миром.

– А теперь живо вниз, оба. Гости уже заждались, и Халинка с вашей мамой едва успевают их развлекать. Я помолюсь за вас, – с тревогой в голосе добавила Когут.

– А можно я не буду праздновать дома, а сразу пойду к друзьям? – взмолился Юрек.

Джини, нахмурившись, промолчала, предоставив Когут отчитать брата.

– Юрек Вайн! Пурим – священный для нас праздник. Учил бы Тору, как Юджиния, понимал бы. Успокойся, это не комплимент, так что нос не задирай, – последняя фраза уже предназначалась Джини.

Довольная улыбка сползла с ее лица, а Когут тем временем принялась закреплять на голове девочки чепец, полностью скрывающий волосы.

– Я так рада снова видеть на тебе наряд царицы Эстер. Во-первых, мне не пришлось искать тебе новый костюм, а во-вторых, сейчас, в это смутное время Испытаний, это очень важно. Джини, помни: сегодняшний день посвящен выживанию нашего народа. Мы празднуем Пурим, чтобы доказать, что наша культура, наша память и наша отвага живы. И не слушай их угроз, это лишь пустые слова. Мы по-прежнему будем жить, что бы они ни делали…

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Когут часто говорила загадками. Джини взяла Юрека под руку, и они вместе спустились по лестнице. В гостиной за роялем восседал Па, а мама пела под его аккомпанемент песни на немецком. Дома было полно народу, но Джини, не увлекаясь общей суетой, потянула Юрека за собой в поисках единственного человека, который на тот момент ее интересовал. Наконец-то! Митек стоял у рояля, наблюдая за игрой Па.

Девочка оставила Юрека с Халинкой и протиснулась ближе. Митек нежно обнял ее за плечи и прошептал прямо в ухо:

– Моя царица…

Джини густо покраснела и тут же отвела взгляд. Ей вдруг стало ужасно неловко – Па смотрел на нее с нескрываемым любопытством. Неожиданно Митек коснулся ее руки. Она взглянула на него – едва заметный кивок, приглашающий следовать за ним. Впрочем, звать и не нужно было, ее ладонь и так была в его руке.

В самом разгаре празднества они пробирались сквозь толпу взрослых, чьи оживленные беседы то и дело прерывались взрывами смеха. Большинство из них держали в руках бокалы с напитками, и паре пришлось лавировать, чтобы никого не задеть. Наконец они достигли входной двери, и Митек распахнул ее.

Они медленно брели по саду, пока не дошли до беседки. Митек отпустил руку Джини, и оба опустились на деревянную скамью.

– Ну, и как тебе вечеринка? – спросил Митек.

Джини пожала плечами и придвинулась к нему ближе.

– Если честно, ничего особенного. Мы так часто устраиваем приемы, что я уже перестала их различать.

На самом деле она стеснялась признаться, что всегда с огромным нетерпением ждала любого повода пригласить гостей, ведь это означало новую встречу с Митеком.

– Наверное, приятно принадлежать к такому уважаемому семейству, – с усмешкой произнес он.

Джини шутливо толкнула его в плечо, и он рассмеялся в ответ.

– Знаешь, я даже польщен нашим знакомством! – задорно проговорил он. – Ну, расскажи, какие приемы будет закатывать ее величество, когда вырастет?

– Эй, а я разве еще не выросла? Не думай, будто я только веселиться и умею. Окончу школу, выйду замуж и найду работу – такую, чтобы каждый день играть на фортепиано. По крайней мере, именно так я себе это представляю…

– Моя маленькая пианистка, – прошептал Митек.

Джини снова покраснела. Она подняла глаза и увидела, как он встал, протягивая ей руку и приглашая подняться. Юноша притянул ее к себе, и Джини охнула от неожиданности. Так они и стояли в объятиях друг друга, слегка покачиваясь в такт доносившейся из дома музыке.

Па, закончив медленную пьесу, перешел к игривому вальсу. Митек тут же подхватил ритм танца, увлекая за собой смеющуюся Джини. И на мгновение ей почудилось, что это и есть их свадебный вальс.

Натанцевавшись вдоволь, они поглядели на светящиеся окна дома.

– Пойдем, а то малышка Халинка заскучала, – тихо произнес Митек.

Джини кивнула, юноша подал ей руку и повел ее к дому. Перед самым порогом Митек легонько задержал Джини за локоть. Наклонившись, он сорвал с клумбы маргаритку и заправил ей за ушко.

Джини замерла, сердце забилось чаще, когда он наклонился к ней близко-близко. Что он задумал? Вдруг его губы коснулись ее щеки. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления. Но Митек лишь озорно ухмыльнулся и переступил порог дома.

Джини, как громом пораженная, так и осталась стоять на улице. Коснулась щеки, как раз в том месте, где только что были губы Митека. Затем, словно невесомая, подпрыгнула на месте и исполнила несколько танцевальных па. Неужели Митек только что ее поцеловал? И это был настоящий, первый поцелуй! Джини почувствовала, что еще немного, и она потеряет сознание от переполняющего ее счастья, но в присутствии гостей это было бы совсем неуместно. Несколько раз глубоко вдохнув, она вошла в дом и, пробравшись сквозь оживленную толпу, подошла к роялю.

Па как раз завершал пьесу стремительным пробегом по клавишам, а мама вторила ему протяжным, чуть театральным пением. Раздались аплодисменты, и гости вновь рассредоточились по гостиной.

– Хенрик, я каждый раз заслушиваюсь, – сказал кто-то из гостей. – Может, ты и не Ричард, наш общий знакомый, но играешь ты прекрасно.

– Ну, годы берут свое, – усмехнулся Па, похлопав себя по уже наметившейся лысине.

Гости сдержанно рассмеялись, Джини тоже натянуто улыбнулась в ответ. Она присела рядом с Па, и тот обнял дочь за плечи, продолжая болтать с окружающими.

– Ну как у вас дела, Хенрик? Регина все так же держит дом в своих руках?

– А как иначе, – ответил отец. – У нее к этому настоящий дар. В целом все неплохо, работы даже стало больше. Правда, иногда задумываюсь, сколько еще матрасов и книжных полок может понадобиться нашим согражданам.

– Видно, запасаются, – отозвался тот же голос. – Слушай… может, все-таки уговорить брата Регины с семьей остаться в Берлине? Я бы не советовал им возвращаться сейчас. С двумя маленькими девочками… Это риск. Сейчас все тянут родных поближе, будто это может что-то изменить.

Джини похолодела. О чем это они? Она вопросительно посмотрела на отца, но тот лишь крепче прижал ее к себе.

– Спасибо за заботу, – спокойно ответил он. – Но мы, Вейны, держимся вместе. Правда, Джини?

Он вдруг повысил голос и улыбнулся:

– А теперь хватит разговоров. Что приуныли? Пурим все-таки. Веселее – не успеем оглянуться, как Песах на носу.

Он вскочил и закружил Джини в танце. Юрек и Халинка, визжа от восторга, протиснулись к отцу. Па подхватил детей, и вскоре вся семья, обнявшись, беззаботно отплясывала вместе с гостями. Танцующие потянулись к выходу. Когут распахнула двери, и шумное празднество вылилось в сад.

* * *

Жизнь иногда меняется в одно мгновение – так быстро, что не успеваешь этого заметить. Бабочка, едва освободившаяся из кокона, может стать добычей хищника при первом же взмахе крыльев. Молодой листок, только распустившийся на ветке и ловящий солнечный свет, порывом ветра срывается с родного дерева.

Джини чувствовала себя таким же беззащитным листком, летящим к земле. Она не знала, когда и как закончится это падение, но уже понимала: остановить его невозможно.

1 сентября 1939 года мир изменился до неузнаваемости. Джини уже исполнилось пятнадцать, и она расцвела, став такой же стройной и красивой, как мать. Весть о начале войны, принесенная родителями, поначалу не вызвала у нее понимания. Ей казалось, что это не имеет к ней никакого отношения.

Но когда закрылась школа, смысл тех страшных слов стал доходить до ее сознания. Учителям запретили появляться на работе, и ученики перестали ходить в школу. Родители больше не разрешали Джини кататься на велосипеде по городу и даже просто гулять по улицам. И хотя в их доме по-прежнему звучала музыка, а теплые семейные вечера завершались традиционными танцами, Джини не могла не замечать перемен, коснувшихся ее семьи. Младшие дети, к счастью, не обращали внимания на то, что мать каждый раз возвращалась домой с плотно сжатыми губами, а отец постоянно хмурился – взрослые умело скрывали свои чувства в их присутствии. Но Джини больше не считала себя ребенком, поэтому, наблюдая за родителями, она решила тоже не выказывать беспокойства, в первую очередь ради Халинки.

Тем временем тревога внутри ее нарастала. Джини страдала от бессонницы. Ночи напролет она проводила, таращась в потолок и гадая, когда же ее жизнь вернется в привычное русло. Ей до безумия хотелось снова в школу – просто потому, что другой жизни она не знала. Запертая в собственном доме, хоть и в окружении близких, Джини не представляла, как ей жить дальше. По ночам она украдкой молилась, прося Господа избавить ее от невыносимой скуки и прекратить эту непонятную войну. Больше всего на свете Джини мечтала вырваться из заточения и повидаться с Митеком. Она надеялась, что он, как и она, тоскует в разлуке.

– Джини, ну пойдем, пожалуйста, – захныкал Юрек, дергая ее за руку.

Глубоко вздохнув, Джини последовала за братом. У нее не было привычки подслушивать у дверей родительской спальни. Но любопытство Юрека оказалось заразительным, да и ей самой так хотелось понять, почему они не могут вернуться в школу. Словно дети, выбравшиеся в ночи поглядеть на приготовленные подарки к Хануке, Джини и Юрек пробирались в кромешной темноте по коридору к комнате родителей.

– Не знаю, что и думать, дорогая, – тихо произнес Па. – Генри уверяет, что паниковать не стоит. Говорит, немцы просто играют мускулами. Что там насчет твоей мамы и брата? Они не передумали приезжать?

– Нет. Скоро будут.

– Не уверен, что это хорошая идея.

За дверями повисла долгая тишина. Джини на миг показалось, что родители уже легли спать. И вдруг до нее донесся мелодичный, слегка осипший от волнения голос матери:

– Что это, Хенрик? Только не говори, что это как-то связано с теми дурацкими рюкзаками, которые ты притащил в прошлый раз. Я застукала Юрека – он разглядывал их с таким любопытством! Представляешь, что взбредет детям в голову, если они это увидят?

– Именно это и должно им взбрести в голову! – резко ответил отец. – Регина, нам нужно немедленно убираться отсюда. Я все подготовил. Кое-кто из моих клиентов уже уехал. Мы без проблем пересечем границу и окажемся в безопасности. Смотри: тот большой рюкзак – для Джини и малышей, а эти два – для нас. Возьмем только самое необходимое и…

– Что ты несешь? Ты с ума сошел? – прошипела мама.

– С ума сошли не мы, а нацисты. Они растят ненависть к нашему народу прямо у нас под носом. Мы были слишком наивны, чтобы это разглядеть. Хотя что мы могли сделать? Разве можно остановить разъяренную толпу, готовую ограбить и сжечь любую еврейскую лавку или дом? Дальше будет только хуже. Пора уходить, пока не поздно.

– Никуда я отсюда не уйду! Это наш дом, Хенрик! Как тебе такое вообще в голову пришло? Мы остаемся, что бы ни случилось. И не с таким справлялись!

– Послушай, прошу тебя, – начал отец. – Нам нужно уйти ночью, чтобы…

– Все. Разговор окончен, – твердо ответила мама. – Я даже не понимаю, куда ты предлагаешь бежать. Хенрик, умоляю, не смотри на меня так – этим взглядом ты меня не переубедишь. И тише, детей разбудишь! Мы остаемся, и точка. Брат и мама помогут нам.

Джини не слишком хорошо знала мамину семью – они жили в Германии. Но мама обожала своего брата, и раз она так ждала их приезда, Джини решила разделить ее радость. К тому же мама была права: в чем-то они действительно могли помочь. Приезд дяди Давида и бабушки внесет хоть какое-то разнообразие в унылые будни Джини, и ей будет не так тоскливо.

Улыбнувшись, она взяла Юрека за руку и уже собралась уйти, как из-за двери снова донесся мягкий голос отца.

– Что ж, должно быть, это и правда нам поможет. Сейчас главное – держаться вместе. То, что творят немцы, – какое-то безумие. Я до сих пор не могу поверить, что они застрелили Ричарда. Прямо во время радиопередачи. Кажется, хуже уже не будет. Но я все равно беспокоюсь о детях. Джини нужно попасть в консерваторию, пока ее место не отдали кому-нибудь другому.

– Вряд ли, – тихо ответила мама. – Не думаю, что сейчас вообще кто-то ходит на учебу. Господи, Хенрик, как же хочется верить, что все это скоро закончится.

– Ты права, дорогая. Все скоро закончится. Уверен, не за горами время, когда мы снова будем устраивать приемы и звать гостей.

Разговор затих. Юрек испуганно посмотрел на Джини. Она покачала головой и мягко провела пальцами по его волосам.

– Ты же слышал. Все будет хорошо. А теперь пойдем спать.

На цыпочках они вернулись в детскую. Джини уложила Юрека, а потом и сама юркнула в постель. Вздохнув, она натянула одеяло до подбородка и провалилась в беспокойный сон. Ей снились два немецких парня: склонившись над роялем и злобно ухмыляясь, они играли в сто раз лучше, чем она.

Наутро Джини проснулась с ощущением смутной тревоги. Немного повалявшись и поразмыслив, она вдруг улыбнулась. Решение нашлось простое: надо лишь представить, что школьные каникулы немного затянулись – вот и все. Тогда все встанет на свои места.

Она вышла на балкон, облокотилась на перила, подперла голову рукой и посмотрела на любимый Вавель. Скоро все вернется на круги своя. Теперь она чувствовала себя совершенно спокойно.

Блаженная улыбка в одно мгновение сползла с ее лица. До Джини донесся ритмичный топот марширующих сапог. Она перевела взгляд на улицу и увидела нескончаемые колонны угрюмых людей в военной форме.

По улицам Кракова шагали немцы.

* * *

– Дети! В подвал! Немедленно!

Все сбежали вниз по лестнице – наверное, уже в сотый раз за этот проклятый месяц. Джини на бегу ухватила горсть печений. Суровый взгляд отца заставил ее поделиться ими с Юреком и Халинкой, когда они уселись на полу подвала. Дети молча жевали, дожидаясь, пока стихнет вой сирен.

– Па, расскажи, что вы с мамой сегодня видели? – спросила Джини, стараясь разрядить гнетущую тишину непринужденным тоном.

– Немцы по-прежнему хозяйничают в городе, если ты об этом, – отозвался отец. – Все, что нужно, мы достали, несмотря на эти идиотские звезды. Пришлось обойти полдюжины магазинов, чтобы найти хоть что-то. Возмутительно! А еще солдаты несут какой-то бред: будто собираются нас отсюда выселить. Мы своими ушами слышали, как они это обсуждали. Как будто такое вообще возможно! Они что, о законах не слышали? Кто им это позволит?

– Хенрик!

– Прости, дорогая. – Он тут же смягчился. – Дети, не берите в голову. Это просто болтовня, пустой звук. В отличие от их отвратительной музыки.

– Па!

Все громко рассмеялись, и обстановка мгновенно разрядилась.

Они еще какое-то время сидели, держась за руки и тихо хихикая, пока не пришло время возвращаться в дом.

Детям по-прежнему запрещали выходить на улицу, и дни, как и раньше, тянулись однообразно и уныло. Джини проводила часы у рояля, готовясь к поступлению в консерваторию. Она все еще надеялась, что скоро объявят новую дату прослушивания.

Так прошел целый месяц. Все вокруг твердили, что жизнь вот-вот вернется в нормальное русло, но никаких признаков перемен пока не было. Надежда таяла с каждым днем.

Немцы заполонили город, то и дело напоминая, кто здесь хозяин. Они без конца распевали свои грубые песни, и отовсюду доносились оглушительные марши.

* * *

Как-то раз Па заглянул в комнату Джини, когда та, пытаясь унять разгорающееся любопытство Халинки, показывала ей своих кукол. Малышка норовила основательно помять и ощупать каждую, и Джини была благодарна отцу за его внезапное появление. Улыбаясь, она выхватила очередную куклу из цепких рук сестры и поспешно убрала ее на полку. Расстроенная Халинка захныкала, притоптывая маленькими ножками.

– Так-так, и чем тут занимаются мои девочки? – спросил Па, шутливо нахмурив брови.

– Да ничем. Просто играем. Все равно больше делать нечего, – с тоской пожаловалась Джини.

Она скрестила руки на груди и бросила на отца испытующий взгляд – будто это он был виноват в том, что город заполонили немцы и бедным девочкам приходится коротать дни в четырех стенах. Конечно, Джини понимала, что родители ни при чем. Но буря эмоций, клокотавшая внутри, не поддавалась контролю. Бессильная злость на это заточение, лишившее ее встреч с друзьями, выжигала изнутри. Сейчас, ради общения с одноклассниками, она была готова даже высиживать нудные школьные уроки – а в ее возрасте это говорило о многом.

Скука, словно липкая паутина, опутывала дни Джини. Стоило ей начать жаловаться на жизнь, как у Когут сдавали нервы. В тот же миг раскрасневшаяся горничная, нервно вытирая руки о фартук и возбужденно жестикулируя, как заезженная пластинка принималась твердить о благодарности: мол, девочка должна быть счастлива жить в таком огромном доме, да еще с таким роскошным роялем.

Конечно, Когут была права. Джини даже представить себе боялась, что бы она делала без своего рояля. В нем заключалась вся ее жизнь; без музыки у нее не было бы ни цели, ни смысла. Одна мысль об этом вызывала ледяную дрожь.

– Давай, Джини, обувайся скорей.

– Подожди… Неужели мы… Ура! А Халинке можно с нами?

– К сожалению, нет. В этот раз мы прогуляемся вдвоем, – объяснил Па, ласково улыбаясь Халинке, вцепившейся в его ногу, как маленькая собачонка.

Джини оттащила сестру от отца и повела ее на второй этаж.

– Привет, Юрек. У меня для тебя сюрприз! – с хитрой улыбкой она распахнула дверь его спальни.

– Если это очередной бесплатный концерт, то не надо, спасибо. Наслушался уже, – буркнул Юрек, не отрываясь от книги.

– Ну что ты, это гораздо лучше, – ухмыльнулась Джини.

Юрек не успел поднять на нее глаза, как Джини уже усадила Халинку к нему на колени. Малышка тут же начала ерзать и дергать брата за волосы, испытывая его терпение.

– Так нечестно! Сегодня твоя очередь быть нянькой! – взревел Юрек.

Джини лишь пожала плечами и скрылась за дверью, оставив его наедине с сестренкой. Вдогонку ей понеслось недовольное ворчание брата.

Собираясь на выход, Джини тщательно причесалась, надела одно из своих самых любимых платьев, красивые носочки с рюшами и завершила образ белоснежными кожаными туфельками. Когут хлопотала на кухне, так что готовиться к выходу в свет пришлось самой. Джини замерла перед зеркалом, оглядела себя со всех сторон и, вполне довольная отражением, поспешила к входной двери.

Выходя из дома, Па крепко взял ее за руку.

– Послушай, дорогая. Ты же понимаешь, что сегодняшняя прогулка – исключение из правил. Поэтому заруби себе на носу: ты должна в точности выполнять все, что я скажу. Если я велю бежать в лавку – ты со всех ног мчишься в лавку. Если скажу возвращаться домой – ты сразу возвращаешься. И если вдруг мы потеряем друг друга из виду хотя бы на миг, ты должна найти самое надежное укрытие.

– Па, ты меня пугаешь. Я думала, в городе никого нет, кроме немцев.

– В том-то и дело, – тяжело вздохнул Па.

Джини бросила на него встревоженный взгляд, но постаралась распрямить плечи. Ей так хотелось, чтобы Па доверял ей, а не видел в ней просто ребенка.

Они вышли из сада на улицу, и Джини показалось, будто она попала в зловещий, странный сон. Людей почти не было, а редкие прохожие скользили мимо, как тени, не поднимая глаз от земли. На одном из зданий развевалось странное полотнище: красный фон и черный паук в центре. Это что – германский флаг? Джини чуть не рассмеялась.

Па крепче сжал ее руку и потянул за собой на проезжую часть. Когда Джини попыталась вернуться на тротуар, он резко одернул ее.

– Лучше пойдем здесь, дорогая. Тут народу поменьше, – пробормотал он.

Джини надула губы. Ей показалось, что он чего-то недоговаривает. Впервые на ее памяти отец вел себя так странно – ведь тротуар был почти пуст.

Они бодро шагали вперед. Джини надеялась увидеть кого-то из знакомых лавочников, с которыми ее родители всегда останавливались перекинуться парой слов. Но все лавки были закрыты, а точнее, заколочены грубыми досками. На досках виднелись странные надписи. Проходя мимо пекарни, Джини почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Окна были выбиты, а стойки внутри – разгромлены. Ни одной буханки хлеба, и самого пекаря не видно.

За поворотом они столкнулись с отрядом солдат. Па прибавил шаг, Джини послушно последовала за ним.

Девочка вскинула голову и уставилась на солдата, который только что прокричал эти слова. Но тут же вздрогнула, когда отец больно схватил ее за шею, заставляя смотреть вперед.

– Никогда не смотри им в глаза. Смотри на свои туфли. Видишь? Это же мамины любимые, – прошептал Па ей на ухо.

Джини улыбнулась, подумав, что прочитала мысли отца. Нарядные белые туфли действительно были заляпаны грязью, а мама, как обычно, наверняка закатит скандал, будет весь вечер причитать и жаловаться.

Солдаты выкрикивали что-то вслед, и впервые в жизни Джини пожалела, что не понимает ни слова по-немецки.

– Что они говорят? – тихо спросила она.

– Хвалят наш прекрасный город, – невозмутимо ответил Па.

Джини усмехнулась. Конечно, Краков не любить невозможно. Оставалось лишь надеяться, что немцы не полюбят его слишком сильно – не хотелось бы, чтобы они остались тут навсегда.

Чем ближе они подходили к центру города, тем больше людей встречалось на улицах, но все вокруг выглядело совсем иначе, чем раньше. В памяти Джини всплывали картины прошлого: смеющиеся лица, оживленные разговоры, приглашения на кофе, неспешные прогулки вдоль реки. Кофейни были полны шума и жизни. Но сегодня этот мираж рассеялся, оставив новую реальность.

Откуда-то раздались оглушительные крики. Джини обернулась и увидела, как немецкие солдаты набросились на мужчину, осыпая его ударами дубинок. Маленький мальчик – видимо, его сын – метался под ногами, отчаянно пиная сапоги и надрываясь от крика. Даже когда мужчина рухнул, солдаты продолжили бить его. Джини взглянула на Па с надеждой, что он вмешается, но отец опустил глаза и прошел мимо.

Пройдя немного дальше, они увидели, как немцы в форме гнали людей по улице, словно скот. Взгляд Джини случайно встретился с глазами одного из тех, кто шел в строю. Это были глаза призрака, глаза человека, потерявшего всякую надежду. Она сжала руку Па.

– Давай вернемся домой? – взмолилась она.

– Не сейчас. Нам нужно кое-что сделать. Потерпи, мы почти пришли.

Но Джини почти не слышала слов отца. Ее охватило желание убраться отсюда. Город, о котором она мечтала, оказался чужим и враждебным. Она хотела спрятаться дома, где никакие солдаты не смогут им навредить.

Они прошли мимо патруля. Джини краем глаза заметила белокурого мальчонку лет трех, стоявшего среди немцев. Солдаты хохотали и кромсали ему пейсы. Это выглядело жутко и противоестественно. Джини защемило сердце от жалости.

Мучительный путь занял около часа. Наконец Па остановился. Джини посмотрела на него и последовала за его взглядом. Консерватория! Сердце радостно затрепетало. Она потянула Па за рукав: неужели ее приняли? Без прослушивания? Может, они узнали о ее таланте и решили зачислить новую студентку?

Восторг переполнял ее. Все мучения ожидания позади. Теперь начнется настоящая жизнь: учеба у лучших профессоров, рядом с одаренными студентами. Джини станет пианисткой. Мечта, казавшаяся недостижимой, обрела форму. Музыка – смысл ее короткой пока жизни. Она сможет посвятить себя ей полностью.

Джини потянула Па ко входу в консерваторию. Но массивные створки были наглухо закрыты, на ручках висел замок. Джини была в смятении.

– Давай спросим у этого милого господина, – предложил Па, стараясь скрыть недоумение.

Они медленно побрели вдоль фасада. Пожилой мужчина, сгорбившись, методично заколачивал очередное окно досками. Рядом громоздилась переполненная тачка – досок было запасено на все здание. Заслышав их шаги, мужчина обернулся и, бросив на Джини и ее отца равнодушный взгляд, снова принялся стучать молотком.

– Разрешите спросить, что здесь происходит? – вежливо спросил Па.

– А что, не видно? – огрызнулся мужчина. – Крепость строю, для нацистов.

Джини сощурилась и скрестила руки. Никто не смел говорить с Па в таком тоне. Она уже хотела отчитать грубияна, но тяжесть отцовской ладони остановила ее.

– Прошу прощения, – миролюбиво сказал Па. – Я хотел узнать, когда консерватория возобновит работу. Мы пришли насчет нового набора.

– Да ну! Новый набор? – мужчина фыркнул. – Здесь ничего открываться не будет. Все только закрывается.

– Так уж вышло, что я владею фабрикой матрасов, и она не закрывается, а работает на полную мощность.

– Ах вот как! Ну, поздравляю. Чем еще утрете мне нос? Может, у вас и в семье все в порядке, и никого не забрали? – горько усмехнулся мужчина.

Джини ничего не понимала. О чем он говорит? Разве кого-то могут забрать? Из семьи? Эта мысль показалась ей совершенно невозможной.

– Па, что он имеет в виду? – прошептала она, испуганно глядя на отца.

Мужчина бросил на Джини холодный взгляд. В нем было столько гнева, что девочке едва хватило сил не отвести глаза. Казалось, от него исходит волна негодования, каждый вздох был пропитан возмущением. Но в этой прочной броне неприступности словно была трещина, и сквозь нее пробивалось нечто иное.

И вдруг Джини поняла: это было глубокое, безутешное горе. Как только она осознала, что человек просто воздвиг вокруг себя стену, пытаясь защититься от мира, ее неприязнь к нему испарилась. Она посмотрела на него с состраданием – и взгляд мужчины сразу смягчился. Он тяжело вздохнул, ссутулился и опустил молоток.

– Нацисты вовсю взялись за дело. Мой брат был раввином… Однажды вечером они ворвались в наш дом и забрали его. С тех пор мы живем в неведении, не знаем, где он. И он не единственный. Столько наших исчезли – врачи, политики, адвокаты…

– Довольно, прошу вас. Мы же не хотим никого пугать, – прервал его Па.

Он бросил на Джини обеспокоенный взгляд, затем повернулся к мужчине и накрыл его руку своей ладонью.

– Я очень скорблю о вашей утрате. Если когда-нибудь одиночество станет невыносимым, вот наш адрес. Будем счастливы видеть вас за нашим столом. Мы любим, когда дом полон гостей, так что приходите, не стесняйтесь, – искренне, с теплом в голосе произнес Па.

Мужчина молча кивнул и неловко улыбнулся в ответ. Джини сжала руку отца, ее лицо сияло. Па был великолепен – настоящий мужчина, истинный пример для подражания.

Когда они уже повернулись, чтобы уйти, мужчина снова окликнул их:

– Вы спрашивали про консерваторию. Пока ничего определенного, но, может быть, заглянете через пару недель?

Па остановился и кивнул. Отец и дочь направились домой. Несмотря на то что поход не принес желаемого результата, в душе их поселилась надежда. Па пообещал Джини, что она не успеет отпраздновать следующий день рождения, как станет студенткой консерватории.

Главное – держаться вместе. Тогда никакие козни нацистов не смогут их сломить.

* * *

Как ни странно, человек привыкает ко всему. Джини видела, как евреи отрезали себе пейсы и пришивали к одежде позорные желтые звезды. Поначалу ее ужасно тревожило, когда немцы среди бела дня избивали людей на улице. Но постепенно это стало фоном. Большинство делало вид, что ничего особенного не происходит – изменить все равно ничего нельзя. Такая защитная реакция была единственным спасением.

Джини почти не покидала дом. Печальный опыт соседей показывал: не все, кто выходил на улицу, возвращались. Родители брали ее с собой лишь в исключительных случаях, иногда сдаваясь под напором ее бесконечного нытья, готовые пойти на небольшую уступку благоразумию. Так теперь проходила ее жизнь. Все резко изменилось, и Джини оставалось лишь принять это и продолжать жить дальше. Правда, с каждым днем немцы усложняли жизнь все больше.

– Что за шум сегодня на улице? Неужели немцы уходят? – бросила Джини через плечо, не отрываясь от клавиш рояля.

Ответа не последовало.

Любопытство пересилило, и девочка, оставив игру, решила пойти посмотреть, что происходит. На фоне привычного грохота марширующих сапог слышались истошные вопли.

Крики становились все громче и пронзительнее. Где-то совсем рядом раздался звон бьющегося стекла. Жуткий холодок пробежал по спине, хотелось зажать уши. Но рядом стояла маленькая Халинка, с нескрываемым любопытством смотревшая на сестру. Собравшись с духом, Джини улыбнулась и взяла малышку за руку, хотя сердце бешено колотилось. Все эти резкие, болезненные звуки говорили лишь об одном: война подошла к их порогу.

– Юрек, прочь от окна!

Джини никогда не слышала, чтобы Па так кричал. Испугавшись, она подхватила Халинку на руки и понеслась вниз по лестнице.

– Что происходит?

– Там, на улице, – произнес отец, не оборачиваясь.

– Кто? Немцы? Они же всегда там, Па.

– Нет, Джини. Наши на улице. Нас выгоняют, – ответил он, повернувшись к дочери, и Джини увидела в его глазах слезы.

– Пошли вон, еврейские свиньи, вон!

Джини и Халинка подскочили, услышав, как немецкие полицейские начали штурмовать дверь дома. Когут попыталась загнать девочек наверх, но Джини, словно вкопанная, застыла, выпустив руку сестры. Халинка сразу побежала в свою спальню.

Полицейские вошли и деловито осмотрелись, словно чувствовали себя хозяевами. Джини не понимала, чего им нужно, но сама ситуация пугала ее. Она все еще надеялась, что родители немедленно их выгонят. И действительно – они уже что-то обсуждали с полицейскими внизу.

Поначалу немцы были удивлены, услышав, что родители заговорили с ними по-немецки. Разговор был коротким. Отец почти сразу подошел к Джини и обнял ее за плечи. Мама осталась с полицейскими.

– Па, что они сказали?

– Удивились, что мы не немцы.

– Почему?

– Сказали, что у нас слишком чисто.

– Вот оно что…

Джини взглянула на Па, пытаясь выдавить улыбку. На каком основании они считали их грязнулями? Их дом был обставлен со вкусом, да и Когут убиралась каждый божий день.

Немецкие полицейские продолжали осматривать дом по-хозяйски. Один подошел к роялю и положил руку на крышку. Джини затаила дыхание.

– Дорогая, просто верь, что все будет хорошо, – тихо прошептал отец.

– Зачем ты это говоришь?.. Погоди. Па! Останови их! Нет! НЕТ! – Джини с отчаянным криком бросилась в гостиную, но отец перехватил ее, удерживая в полумраке прихожей.

Полицейские уже сдвинули с места ее рояль. Ее любимый Бехштейн. Как такое возможно?

– Па, пожалуйста, сделай что-нибудь! Так нельзя! Прошу! – рыдала Джини, ее голос срывался от боли и отчаяния.

Ноги подкосились, и она осела на пол. Па опустился рядом. Он обнял дочь и, пытаясь успокоить, начал гладить ее по спине дрожащей рукой. Джини оставалось лишь молча, с тихим всхлипом, наблюдать за тем, как эти чужие люди перетаскивают ее драгоценный инструмент к распахнутому окну.

Когда стало ясно, что рояль не пройдет в оконный проем, работа застопорилась. В груди Джини вспыхнула слабая искорка надежды. Может, его все-таки оставят?

Но хмурый мужчина, высунувшись в окно, отдал короткий приказ. Тут же в дом ворвались еще двое.

– Они спустят его на веревках с балкона, – глухо прошептала мама.

Опустошенная, Джини еще крепче прижалась к отцу. Они не просто забирали ее инструмент. Расстаться с роялем для нее было словно лишиться рук.

Много лет спустя, когда ужасы войны остались позади, Джини так и не смогла вернуться к музыке. Ее пальцы будто окаменели, а руки начинали предательски дрожать от одного лишь прикосновения к клавишам. Никогда больше она не играла чудесных вальсов Шопена, и самые счастливые детские воспоминания – ее игра на фортепиано – навсегда остались в прошлом.

Мужчины снова что-то выкрикнули, и Джини взглянула на отца, ища объяснений. Тяжело вздохнув, он помог ей подняться.

– Пойдем, дорогая. Нам нужно собирать вещи.

– Вещи? Зачем? Куда мы едем?

– Я не знаю…

Глаза Джини расширились от ужаса, но она послушно последовала за отцом наверх. Куда же они поедут? Видимо, туда же, куда отправился ее рояль.

Руки ангела

1941 год

В доме царил хаос. Краснолицые полицейские, брызжа слюной, выкрикивали команды и торопили членов семьи, которые в спешке метались по комнатам, собирая вещи. Когут быстро проводила Джини и Халинку в их комнаты. Затем спустила с чердака два небольших чемодана и принялась набивать их одеждой.

– Беги, помоги родителям, Юджиния.

– Хорошо…

Джини, словно завороженная, подошла к спальне родителей, но замерла, едва переступив порог. Там царил беспорядок, обычно сопутствующий спешному переезду. А ведь Джини казалось, что в этих стенах они будут жить вечно.

– Хорошо, что пришла, – отрывисто бросил Па, коротко кивнув.

Девочка подбежала к кровати и принялась помогать отцу снимать со стены тяжелый, шитый золотом гобелен. Едва не рухнув под его весом, она опустилась на пол и начала скручивать его в тугой рулон.

– Отлично. Теперь помоги мне еще кое с чем.

Джини проследовала за отцом вниз. Она удивленно вскинула брови, увидев, как Па, оглядываясь по сторонам с конспираторским видом, выдвинул один из стульев из-под стола красного дерева. Затем он взял Джини за руку и повел ее в комнату прислуги, располагавшуюся рядом с прихожей. Заперев дверь на щеколду, он принялся судорожно рыться в карманах.

– Зачем мы пришли в комнату Когут, Па? – спросила Джини.

Вместо ответа отец протянул ей перевернутый стул и велел держать крепко. Сам, открутив одну из ножек, ссыпал в него горсть фамильных драгоценностей.

– Па! Что ты делаешь?

– Это на черный день. А теперь сбегай за зонтиком, дорогая. Только осторожно. Если немцы заметят тебя, делай вид, что просто собираешь вещи.

Достать большой зонт оказалось на удивление легко: полицейские, словно коршуны, кружили наверху, следя за сборами остальных. Когда Джини вернулась в комнату Когут, они с отцом спрятали оставшиеся драгоценности в полость в трости зонтика.

Под конвоем немецких солдат семья покидала родной дом. На скрипучей повозке громоздилось несколько чемоданов, небольшая кровать и диванчик. Поверх всего этого возвышался красивый столовый гарнитур красного дерева: резной стол и шесть стульев с ярко-зеленой обивкой. Джини шла рядом с повозкой, изо всех сил стараясь не смотреть на стул, в котором были спрятаны драгоценности.

Полицейские сопроводили их до района Подгуже, куда уже стягивались плотные потоки людей. Джини шла рядом с родителями и вдруг обратила внимание на то, что прямо посреди улицы строители возводят стену из красного кирпича. «Что задумали эти немцы?» – промелькнуло в голове у девочки. Некоторые рабочие оборачивались и смотрели на проходящих людей совершенно опустошенным взглядом. У всех были повязки с желтыми звездами. Значит, они тоже евреи.

Внезапно родители остановились.

– Они должны быть где-то здесь… Ах! Давид, слава богу, ты успел, – воскликнула мама.

– Дядя Давид? – Юрек удивленно посмотрел на Джини.

Дети побросали чемоданы и кинулись обнимать бабушку и дядю.

– О, мои дорогие, как же я по вам скучала! Халинка, иди скорей сюда и поцелуй бабушку.

– Мама, какое счастье, что вы добрались! Как там в Берлине? Рада, что уехали?

– Конечно, рада! В Кракове куда лучше, и главное – я рядом с семьей. Хорошо, что у Давида столько связей в Берлине, ему удалось найти для нас квартиру получше.

Джини сияла, наблюдая крепкие объятия мамы и бабушки. Она приветливо улыбнулась своим маленьким кузинам, Лилли и Хельге, которые робко прятались за подолом мамы, жены дяди Давида. Теперь у Халинки, по крайней мере, будет с кем играть! Девочки ни слова не понимали по-польски, но Джини без труда научит их своему языку. Как-нибудь они обязательно подружатся.

Одной большой семьей они последовали за дядей Давидом в новую квартиру, расположенную в одном из трех домов вокруг тихого внутреннего дворика с небольшим садом.

– Прямо за нашим домом – площадь Мира. Иронично, правда? – дядя Давид состроил удивленную гримасу.

Джини переглянулась с Юреком и подмигнула ему. Дети, подгоняя друг друга локтями, ринулись в дом, каждый мечтая занять лучшую комнату. Но их ждало разочарование: в квартире была всего одна полноценная спальня.

– Па, как же так? Где же мы все будем спать? – ошарашенно спросила Джини.

Вновь обежав квартиру, дети убедились: их новое жилище состояло из единственной спальни, кухни и тесной кладовки. Отец догнал Джини и положил ей руки на плечи.

– Не волнуйся, мы прекрасно устроимся. А если кто спросит… Халинка, Юрек, подойдите-ка сюда. Если кто-то зайдет, говорите, что здесь живут три разные семьи, понятно?

– Но, Па, мы же одна семья.

– Знаю, Джини. Но говорить надо, что кроме нас здесь еще две. Если кто-то увидит, что здесь только мы, скажите, что другие семьи на работе. Сможете это сделать для меня? Для всех нас?

Дети энергично закивали. Отец удовлетворенно кивнул и пошел заносить вещи. Когда последняя ноша оказалась в квартире, Джини хватило и секунды, чтобы понять: все их имущество с легкостью уместилось бы на одной только кухне. Она отчаянно надеялась, что дядя Давид и Па вернутся позже с остальными вещами.

– Как жаль, что Когут не с нами, – тихо произнесла Халинка, когда в квартиру вошла мама.

– Знаю, милая. Но у нее теперь другая работа, на другом конце города, – объяснила мама, погладив Халинку по голове и украдкой взглянув на Джини. В ее взгляде читалась глубокая печаль, смысл которой Джини не смогла разгадать.

Так или иначе, они разместились. Бабушка обосновалась на кухне, Джини – в кладовке, вероятно, когда-то служившей комнатой для прислуги, а остальные члены семьи ютились в спальне.

Дом действительно стоял прямо напротив площади Мира. Справа и слева тянулся деревянный забор, за которым проходила улица, а дальше раскинулся местный рынок.

В новой квартире, как и в прежнем доме, был балкон, правда, видом на Вавель он уже не мог похвастать. Джини сперва огорчилась, но вскоре решила, что наблюдать за жизнью рыночной площади, суетой торговцев и покупателей, тоже может быть интересно. Конечно, ей не давал покоя вопрос, какой вид открывается из окна Митека. Девочка всем сердцем надеялась, что его семья поселилась где-то поблизости.

Но балкон не оправдал ожиданий Джини: никакой торговли на рынке не было и в помине. Вместо этого немцы развернули там жуткую, немыслимую деятельность. Трудно было поверить, что такое возможно: прямо на площади расстреливали людей. Даже при закрытых окнах квартиры постоянно слышались выстрелы и обреченные крики. О том, чтобы проводить время на балконе, не могло быть и речи.

* * *

На следующий день после переезда в гетто вся семья облачилась в лучшие наряды.

– Па, неужели мы идем на праздник? – спросила Джини.

Отец ничего не ответил. Он повязал ей вокруг шеи платок и принялся заплетать косы. Когда все были готовы, Джини подхватила Халинку на руки, и они вышли на улицу.

Дети выглядели так, будто идут на торжество: Джини в коричневом клетчатом платье с белоснежным воротничком и парадных темных туфельках, Халинка тоже была в нарядном платьице, а Юрек щеголял в строгом костюме.

Семья влилась в поток людей, шагающих к площади Мира. Джини то и дело высматривала в толпе Митека. Все вокруг были нарядными, и девочка была уверена, что ее друг тоже наденет аккуратно скроенный костюм, в котором всегда выглядел элегантно. Она не хотела упустить возможность полюбоваться на него.

Добравшись до площади, Джини привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Люди распределились в две очереди: в одной стояли мужчины, в другой – женщины.

Когда очередь дошла до Джини, она с разочарованием обнаружила себя перед столом, за которым сидел немецкий солдат.

– Следующий.

– Юджиния Гизела Вайн, – произнесла мама, стараясь выглядеть спокойно. – Не переживай, дорогая. Это всего лишь регистрация. Они хотят убедиться, что мы все благополучно добрались до нового места.

Мама ободряюще улыбнулась. Джини неуверенно взглянула на нее, но вопросов не задала. Вместо этого она села на стул, разгладила складки на платье, поправила волосы и широко улыбнулась, когда солдат навел на нее фотоаппарат.

* * *

Каждый новый день был неотличим от предыдущего. Месяцы сливались в однообразную череду. Единственное, что оставалось неизменным, – новые приказы от немцев. Они приезжали на грузовиках, а их голоса, усиленные мегафонами, разносились по гетто, оглашая все новые запреты.

Каждый день – новое «нельзя». Нельзя ходить к парикмахеру. Нельзя нанимать прислугу. Нацисты отстригали ортодоксальным евреям пейсы и избивали людей прямо на улице. Бесчисленные собрания на площади или в других местах происходили без объяснений. Да и кто осмеливался задавать вопросы?

На этих собраниях мужчин и женщин всегда разделяли. Для Джини это было невыносимо – она постоянно тянулась на цыпочках, пытаясь разглядеть в толпе Па и Юрека. Ни она, ни брат больше не задавали вопросов. Они просто делали вид, что ничего не происходит, даже когда немцы открывали беспорядочную стрельбу. По вечерам действовал строгий комендантский час, и любого, кто осмеливался выйти на улицу, ждало наказание. Со временем Джини научилась отгораживаться от этих звуков, стараясь не замечать выстрелов и криков.

Однажды район захлестнула волна облав, устроенных «службой порядка». С криками они врывались в дома, выгоняя всех на улицу и избивая тех, кто, по их мнению, двигался недостаточно быстро. Джини, маму и всех остальных женщин и девочек загнали в кузов грузовика и вывезли из гетто.

– Мама, куда они нас везут? Домой? – прошептала Джини со слабой надеждой в голосе.

– Нет, милая. Я слышала, они говорили о скотобойне. Видимо, им нужна наша помощь. Хотят, чтобы мы немного поработали.

Джини нахмурилась и скрестила руки на груди. Работать? Эта мысль ей совсем не нравилась.

Мама оказалась права. Их отвезли на скотобойню. Отвратительный запах, пропитавший все вокруг, заставил Джини задыхаться и кашлять. Мама поспешно завязала ей рот и нос платком, чтобы хоть немного облегчить страдания. Всех женщин и девочек загнали в здание склада. Их окружили сотрудники службы порядка, которые курили, посмеивались и разглядывали растерянную толпу.

Джини таскала на себе огромные куски мяса на улицу и сваливала их в кузов стоящего у входа грузовика. В особенно тяжелой работе ей помогали Лилли и Хельга. Женщины разделывали туши и тоже носили мясо к машинам.

Когда всех женщин и девочек привезли обратно в гетто, солнце уже скрылось за горизонтом. Джини задыхалась от вони, пропитавшей ее тело. Грязная и липкая от пота, она вошла в квартиру и медленно поплелась на кухню. Оперевшись руками о раковину, она горько заплакала.

Ее тело сотрясалось от рыданий: никогда прежде она не чувствовала себя такой грязной. Это был первый, но далеко не последний раз.

– Милая, не принимай все так близко к сердцу, – сказала мама, войдя в кухню. – Война скоро закончится. Давай я поговорю с папой, может, он сможет договориться, чтобы тебя перевели на другие работы? Вижу, с мясом у тебя не заладилось.

Джини подняла на мать удивленный взгляд. Она бессильно попыталась улыбнуться, но сил не осталось. Она рухнула в мамины объятия и разрыдалась еще сильнее.

Все жители гетто были обязаны работать, и родители Джини каждый день ходили на фабрику матрасов. Судя по всему, дела на фабрике шли неплохо, продажи росли, и это вселяло в Джини надежду на то, что, заработав достаточно денег, они смогут позволить себе более просторное жилье.

Радости Джини не было предела, когда отец сообщил, что ему удалось официально зачислить ее в штат фабрики, при этом ей не придется ходить на работу. Но забот хватало и без того: Джини оставалась дома, присматривая за младшими детьми. Перед уходом на фабрику мама готовила завтрак, а обед и ужин старшей дочери приходилось готовить самой. Она готовила для Халинки, Юрека и маленьких сестренок.

Бабушка, конечно, тоже была дома, но помощи от нее было мало: целыми днями она просиживала в спальне и без конца жаловалась на старшего сына Мозеса, который посмел жениться на католичке. В пятый раз выслушав эту историю, Джини окончательно перебралась на кухню, решив посвятить все свое время оттачиванию кулинарного мастерства. Если бы только Митек увидел, какой она стала хозяйкой! Наверняка он бы очень удивился.

Благодаря драгоценностям, спрятанным в стуле и зонтике, и дорогой одежде, увезенной из дома, семье Джини вполне хватало денег на продукты. Но у других обитателей гетто дела обстояли совсем иначе. Девочка понимала, что ее семье крупно повезло оказаться по эту сторону улицы Лимановского.

Дома напротив прозвали «крысиными норами»: в одной комнате могло ютиться от семи до десяти семей. Здесь же у них было относительно просторно. Они жили вместе, наслаждались обществом друг друга, пели и танцевали по вечерам, стараясь делать вид, что жизнь идет своим чередом и ничего страшного не происходит. Сплоченность семьи делала жизнь в гетто терпимой.

Время от времени их навещал дядя Анри, еще один мамин брат. Войдя в квартиру, он сразу снимал обувь и начинал вальсировать с Джини, давая ей уроки танца. Для девочки дядя был самым желанным гостем. А гостей у них было достаточно: благодаря отдельной квартире здесь можно было устраивать праздники и вечеринки.

Их самый близкий круг общения состоял из шести семей. Все свободное время они старались проводить вместе у семьи Джини. Друзья играли в разные игры и танцевали. Среди них были и родители Митека. Оказалось, что друг Джини жил на другом конце гетто, но это не мешало ему часто приходить в гости. Девочка наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с ним.

Несмотря на постоянные крики и выстрелы, доносившиеся с площади Мира, Джини могла бы назвать это время лучшим периодом жизни, который выпал на войну – особенно если сравнивать с тем, что ждало ее впереди. Выходя на улицу, она с гордостью носила повязку с желтой звездой и никогда не стыдилась ее. Она была еврейкой. И останется ею навсегда.

Особенной отдушиной для семьи стало назначение дяди Давида управляющим местной кофейней. Подобных заведений в гетто было немного, и это можно было назвать лучшим. Целыми днями взрослые были заняты работой, а Джини присматривала за детьми. Так, месяц за месяцем, семья продолжала жить в гетто: не слишком бедствуя, но постоянно надеясь на скорое окончание войны.

* * *

– Всегда следи за ритмом. Считай про себя: раз, два, три… раз, два, три… Вот так! Отлично, девочка моя, – с гордостью похвалил дядя Анри.

Джини расцвела от похвалы, выпрямила спину и приподняла подбородок – все как учил дядя.

– Не понимаю, как ты можешь продолжать! – донесся с лестничной клетки голос мамы.

– А тебе и не нужно понимать. Просто радуйся, – ответил дядя Давид.

Джини замерла в объятиях дяди Анри и обернулась к двери. В квартиру вошли мама и ее брат, оба с взволнованными лицами. Неужто они ссорились?

– Тебе не нравится эта квартира? Не нравится, что дети могут оставаться дома, а не гнуть спину на фабрике? Такие льготы не даются просто так.

– Послушай, Давид. Это ведь неправильно. Ты им что-то рассказываешь…

– Довольно. Я не хочу это обсуждать… Джини, как же ты похорошела! – дядя резко сменил тему.

Джини улыбнулась, но дядя словно смотрел куда-то сквозь нее. Девочка вопросительно взглянула на маму, ее лицо пылало от гнева.

– Джини, хочешь сходить в кофейню? – неожиданно предложил дядя Давид.

– Правда? Можно?

– Конечно. Я ведь там главный. Приходи в любое время, просто скажи, что ты от меня, и тебя пропустят, – хитро подмигнул он.

Джини удивленно перевела взгляд на маму, но та уже вышла из комнаты.

Поход в кофейню стал для Джини настоящим событием. Она отправилась туда с Сильвией, одной из ее лучших подруг. Конечно, она предпочла бы компанию Митека, но тот был занят на работе.

Кафе располагалось недалеко, у одного из входов в гетто. Джини никогда здесь не бывала – она почти не выходила из квартиры. Ей следовало избегать блюстителей порядка, ведь по правилам дня она должна была работать на фабрике. Подруги быстро добрались до места, поправили волосы и одернули платья. Судя по всему, здесь собирались люди постарше; хотя мама считала, что сюда ходят только сомнительные личности. Джини это нисколько не смущало – ей нравилась мысль снова оказаться в обществе. Ради этого она надела лучшее платье.

– Стоять!

Голос мужчины в странной униформе прозвучал как удар грома. Он резким жестом преградил девочкам путь. Джини заметила на его рукаве повязку со звездой. Он ведь еврей, с какой стати задерживает их?

– Простите, здесь работает мой дядя, Давид Шлангер. Он главный, – с невинной улыбкой проговорила Джини.

– Я знаю, кто такой Давид Шлангер. Но детям вход воспрещен. Дядя он тебе или нет – не имеет значения.

Джини хотела возразить, но Сильвия поспешно оттащила ее в сторону, подальше от неприятностей.

– И что нам теперь делать? Идти обратно и пытаться снова найти дядю?

– Бесполезно. Он все равно не пропустит. Пойдем лучше домой, а то у дяди из-за нас будут проблемы…

Джини, подавленная, опустила голову и побрела прочь. Мысль о возвращении в унылую квартиру тяготила ее. Снова эти четыре стены, как вчера, позавчера и много дней до этого… Сейчас, как никогда, она жаждала одного: чтобы эта проклятая война наконец закончилась. Все твердили, что скоро все будет как прежде, но прошло почти два года, а ничего не менялось. Жизнь становилась только хуже, превращаясь в бесконечную череду серых, безнадежных будней.

Протискиваясь сквозь оживленную толпу перед кафе, Джини вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за руку. Она чуть не потеряла равновесие.

– Что за… – злобно прошипела она, оборачиваясь.

Сильвия, не удостоив ответом, потащила подругу к кофейне. Джини вяло сопротивлялась, опасаясь повторения недавней неловкой ситуации. Но Сильвия решительно свернула за угол, присела под окном и поманила Джини за собой.

– Помнишь, как мы делали? Раньше тут был…

– Клуб! Точно, помню! Мы же все время бегали сюда и подглядывали в это окошко. Нас не пускали, потому что мы были слишком маленькими.

– Джини, ничего не изменилось, нас и сейчас не пускают. Давай хоть отсюда послушаем. Помнишь, какая там волшебная музыка играла? Гляди, сейчас тоже!

Девочки уселись поудобнее и осторожно заглянули в окно. За уютными деревянными столиками кофейни сидели люди, оживленно беседовали и не спеша потягивали напитки. Джини закрыла глаза, пытаясь представить, что она не в гетто. Звуки, доносящиеся из кафе, напоминали ей о прежней, беззаботной жизни. Смех, непринужденные разговоры, снующие туда-сюда официанты, перетекающие от стола к столу компании, дивная музыка – все как в обычный, безмятежный выходной. Девочка улыбнулась и открыла глаза. Неодолимое желание оказаться среди этих людей заставило ее прижаться носом к холодному стеклу. И вдруг Джини замерла, увидев знакомое лицо: в зал со служебного входа вошел дядя Давид. В своем элегантном костюме он выглядел настоящим щеголем. Джини помахала ему через окно, но тот не заметил племянницу. Его внимание было приковано к столику рядом со сценой. Он подошел к гостям, присел рядом и, наклонившись, принялся что-то оживленно обсуждать с сидящими за столиком мужчинами.

Джини подумала, что разговаривать прямо напротив музыкантов – странная затея: собеседникам ничего не слышно. Но каждый раз, когда дядя Давид произносил очередную фразу, за столом раздавался взрыв хохота. Джини попыталась вслушаться в беседу, но невероятно красивая музыка так увлекла ее, что закружилась голова. Казалось, будто ангелы заговорили с небес, и на мгновение девочка испугалась, подумав, что сходит с ума. Но это ощущение быстро прошло: волшебные звуки исходили от фортепиано, скромно притаившегося в углу сцены.

– Какой он… – прошептала Джини, не отрывая глаз от музыканта.

– Ого, да ты, похоже, умудрилась влюбиться в руки! – поддразнила ее Сильвия. – Ну-ну. Теперь понятно, почему ты так сюда рвалась. Обычно тебя не дозовешься – все время с родителями. То с отцом в библиотеке, то на катке. Мама тебе разве не говорила, что в нашем возрасте гуляют с подружками? Вот все и раскрылось. Видимо, этот музыкант попал к твоему дяде не случайно. Или, скажешь, судьба? – Подруга легонько дернула Джини за косичку.

– О чем ты? – отозвалась Джини. – И что плохого в том, что я люблю быть с родителями? А насчет пианиста… Его я не знаю, но разве тут можно устоять? Только посмотри, как он играет. – Ее глаза восхищенно сияли.

Пианист действительно играл великолепно. Пальцы порхали по клавишам, словно птицы, перелетающие с ветки на ветку. Ничего подобного Джини в своей жизни не играла. А у него даже нот перед глазами не было – немного сместившись, девочка увидела, что, играя, пианист расслабленно и даже лениво посматривает на публику.

В кафе царила обычная суета: люди переходили от столика к столику, оживленно беседовали и смеялись. Оркестр служил лишь фоном, но Джини ощущала: этот пианист, если захочет, способен завладеть вниманием каждого присутствующего – настолько он был хорош.

До наступления комендантского часа девочки не могли оторваться от окна кофейни. Наконец Сильвия собралась уходить, но Джини словно приросла к подоконнику. Подруге пришлось бросить ей в спину несколько мелких камешков, чтобы вернуть ее в реальность и заставить пойти домой.

Уже во дворе Джини помахала Сильвии на прощание и поднялась в квартиру. Дома дядя Анри разучивал несложный танец с маленькой Халинкой. Улыбнувшись, Джини поставила туфли у двери, тихонько подкралась к сестренке сзади и схватила ее за бока. Малышка завизжала от восторга и повисла на дяде.

– Джини, наконец-то ты вернулась! Мы уже начали волноваться! Куда ты запропастилась? – воскликнул дядя Анри.

– И вправду, хороший вопрос, – поежилась Джини и медленно обернулась к матери, сидевшей на кухне и игравшей в карты с остальными членами семьи.

– Лилли и Хельга сказали, вернее, предположили, что ты с Сильвией. Но разве можно так долго гулять с подругой? Где ты была? – строго спросила мама.

– Ой, оставь ее в покое, Регина. Надеюсь, у девочки было свидание, – вмешалась бабушка.

– Что? Бабуля! – Джини прыснула, красноречиво взглянув на бабушку, и села за стол рядом с Юреком.

– Ну я просто считаю… Тебе пора начинать встречаться с кем-нибудь, чтобы поскорее выйти замуж. Война все никак не кончается, так что ждать нет смысла. Надо найти кого-то подходящего. Того, кто сможет вытащить тебя из этой передряги. Желательно – человека при деньгах.

– Бабушка… Мне всего шестнадцать. Сначала консерватория, а уж потом замужество.

– Нет-нет, тянуть не стоит. Вон, Митек уже нашел себе невесту и со дня на день женится – прямо здесь, в гетто, – небрежно обронила бабушка.

Время словно остановилось. Сердце Джини замерло, дыхание перехватило. Митек… женится? Этого не может быть. Он должен был… жениться на ней!

Она судорожно вздохнула, ухватилась за край стола и медленно обвела взглядом семью. Все старались избегать ее взгляда, и только Па смотрел на нее с заботливой тревогой, как на раненого зверя. Горло Джини сжалось, глаза наполнились слезами.

– Это правда? Ты уверена? Митек? Наш Митек? – прохрипела она.

– Ты что, так и не поняла? – вздохнула бабушка. – Уж я-то как удивилась, ведь вы так долго по углам шушукались. Думала, он тебя выберет. Ну ничего, придется тебе ответить тем же и поскорее найти себе мужа. Будь я твоей матерью, я бы давно уже этим занялась.

Слушая ее слова, Джини все глубже погружалась в отчаяние. Свело живот, стало трудно дышать. Митек женится? Она всегда была уверена, что он – ее судьба. А теперь – на другой, на той, что живет с ним где-то в гетто? Как это возможно? Как его семья – все эти люди, которые приходили к ним каждую неделю, – могла скрывать такое?

Взгляды всех устремились на Джини. Даже дядя Анри и Халинка, забыв о танцах, вошли в кухню. Лилли и Хельга с непониманием смотрели на маму, а Юрек, притихший, сидел у Па на коленях. Отец с глубокой грустью наблюдал за старшей дочерью.

– Милая моя…

Джини не выдержала. Жадно вдохнув воздух, она выбежала на балкон, склонила голову на руки и безутешно разрыдалась. Слезы душили, горло саднило от рыданий. И вдруг нежные руки Па обняли ее и потянули назад. Отец и дочь опустились на холодный пол, и Джини, продолжая горько плакать, уткнулась лицом в колени Па.

* * *

Свадьба была жалкой пародией на праздник. Ничего общего с теми пышными торжествами, что устраивались прежде. Гостей было совсем немного: семья Джини, родственники Митека и его так называемой невесты.

Церемония проходила во дворе их дома. Стоя рядом с отцом, Джини жалась к его плечу, и горькие слезы ручьями стекали по ее щекам. Но ни Юрек, ни Халинка не позволили себе посмеяться над ней. В этот день все разделяли ее боль.

После обряда гости уселись за свадебный стол, на котором стояло скромное угощение: суп, хлеб и картошка. Дяде Давиду удалось раздобыть немного ресторанной еды, что делало ужин хоть чуть более праздничным. Через пару часов Митек со своей новоиспеченной женой ушли домой, а родственники остались, продолжая танцевать и веселиться до поздней ночи. Джини же сидела на кухне и горевала, расковыривая ногтем свежие царапины, оставшиеся на столешнице после переезда.

Она даже не могла сделать вид, что ей весело. Наблюдая за происходящим, она чувствовала, что все только и делают, что притворяются. Убеждают себя, что все хорошо. Что в их семьях всем хватает еды. Что за окном не бушует война.

В какой-то момент горе захлестнуло ее, и Джини горько разрыдалась. Она оплакивала потерю Митека и ту жизнь, которую себе нарисовала. Война безжалостно разрушила все мечты и планы. Ей казалось, что вместо калейдоскопа возможностей, через который она смотрела на свою взрослую жизнь, у нее в руках оказался бинокль, повернутый обратной стороной. Почти физическая боль от расставания с детскими фантазиями сжимала сердце.

Слезы продолжали катиться по щекам, а в голове крутился один вопрос: «Может, это наказание? Но за что?» Ее сознание перебирало череду беспечных дней: велосипедные прогулки, каникулы в горах, Па, смешно скользящий на льду во время катания на коньках, неудачи на первых уроках с инструктором Польдеком, ласковые объятия отца, теплое какао после лыжного спуска. Беготня по школьным коридорам, уроки музыки, вечерние посиделки с Когут… Джини даже начала скучать по Когут. Где она сейчас?

Все эти воспоминания немного приободрили ее, но, осознав, что они не имеют отношения к реальности, Джини вновь впала в оцепенение.

– Как ты, милая?

Джини подняла опухшее, заплаканное лицо и тут же отвернулась. На пороге кухни стоял Па. Он выглядел таким безупречным в своем строгом костюме. За его спиной бурлил праздник: гости кружились в танце, обнимались и беззаботно смеялись. От этого веселья Джини стало тошно, и она вновь уронила голову на руки.

– Не больно? Хм, прости, глупая шутка.

Отец сел рядом с Джини, положил ладонь в белой перчатке ей на плечо и слегка помассировал. Затем, сложив руки на столе, нагнулся и заглянул Джини прямо в глаза.

– Знаешь, я Митека всегда терпеть не мог. У него такие кривые зубы.

– Ну, Па! – вскрикнула Джини, уткнувшись носом в стол. – Все ты врешь. Он тебе нравился. Наши семьи дружат уже сто лет, – пробормотала она обиженно.

– Милая, когда ты так бубнишь в стол, я ничего не понимаю. Посмотри на меня.

Джини издала стон, но все же повернула голову к отцу, устремив на него отрешенный взгляд.

– Я понимаю, тебе грустно, – тихо произнес он. – Это нормально. Наша семья всегда была жизнерадостной, но это не значит, что каждую минуту нужно веселиться. Сегодня можно и погрустить. Но помни: завтра наступит новый день. В мире и без того слишком много горя, и я не хочу, чтобы оно высасывало из моей маленькой звездочки силы. Радостей осталось мало, поэтому пообещай мне одно: когда почувствуешь, что тьма подступает, не позволяй ей поглотить себя. Сияй, Джини. Сияй как можно ярче. Сможешь сделать это ради меня?