Kitabı oxu: «Николайщина: интеллектуальный мазохизм под ликом духовного поиска»

Врата

Мы можем познать только то, чем перестаём быть.

Марсель Пруст

У каждой эпохи есть свой любимый способ не жить. У викторианцев это была респектабельность, у советского человека — коллектив, у современного западного мира — терапевтический словарь. Но существует и более древняя, более изысканная форма отказа от жизни, доступная почти исключительно людям одарённым. Мы её называем духовностью, тонкой натурой, глубиной, поиском. Она носит одежду мыслителя и говорит голосом мистика. И именно поэтому её никто не смеет тронуть.

Настоящая книга посвящена этой форме и никакой другой. Речь пойдёт не о клинической депрессии, требующей врача. Не о переживании настоящей утраты. Не о законной боли человека, у которого что-то отобрали. Речь пойдёт о культе — устойчивой, доведённой до совершенства практике самолюбования через страдание, о её ритуалах, её текстах, её экономике, её жертвах и её жрецах. У феномена было много имён в разные времена. Здесь и далее мы будем называть его николайщиной — по рабочему прозвищу, придуманному в узком кругу как ярлык, а оказавшемуся хирургическим инструментом.

Читатель, которому книга адресована, — человек одарённый. Массовый обыватель прячется от жизни грубее и дешевле: алкоголь, потребление, шум. Ему не нужен трактат, ему нужно другое. Одарённый прячется на порядок изящнее: цитатой, кризисом, миссией, ритуалом, эстетикой. Николайщина — болезнь роскошной ткани. Ею болеют не худшие, а лучшие, и в этом её главная опасность. Пока грубый обыватель за десять лет всё-таки успевает построить дом, вырастить ребёнка и посадить дерево, тонкая натура за те же десять лет успевает написать несколько тетрадей об экзистенциальном одиночестве и не сделать ни одного собственного шага.

Правило чтения простое. Не примеряйте описание на соседа. Не читайте эту книгу как публицистику о чужих недостатках. Всё, что здесь сказано, сказано о вас. Не потому что автор о вас что-то знает, а потому что человека, который берёт такую книгу в руки, обычно приводит сюда не любопытство. Приводит сюда усталость от прежней формы. И тогда чтение становится работой, а не развлечением.

Часть первая. Диагноз

Глава 1. Явление, у которого до сих пор не было имени

Мы называем несчастьем то, что мешает нам жить так же трусливо, как раньше.

Э. М. Чоран

Есть в природе человеческой одна конструкция, которая не описана ни в одном учебнике по психиатрии, потому что не является болезнью. Не описана ни в одном курсе по этике, потому что не является пороком. Не описана ни в одном духовном каноне, потому что искусно подделывается под сам этот канон. Речь о состоянии, в котором человек превращает свою неспособность жить в главное произведение своей жизни. Он выставляет боль на пьедестал, обходит его свечами, разучивает вокруг него ритуальный танец и приглашает публику.

Такое состояние живёт под многими масками. Оно может называться меланхолией у поэта, кризисом веры у мистика, глубоким одиночеством у философа, невыносимой лёгкостью бытия у аристократа духа. Все эти маски — законные жанры культуры, у каждого есть свои великие мастера. Проблема начинается там, где маска врастает в лицо, где жанр перестаёт быть выбранной формой и становится единственной возможной. Там, где человек уже не носит траурное платье, а сам стал траурным платьем.

Николайщина — это когда страдание перестаёт быть переживанием и становится идентичностью. Когда несчастье превращается в профессию, из которой нельзя уволиться, потому что тогда исчезнешь ты сам. Когда любое исцеление, любой выход, любая свобода воспринимаются как угроза, потому что отменяют повод существовать. Носителя такой конструкции почти невозможно спасти извне: сама попытка спасения раздражает его как святотатство. Он не проваливший ученик светлого пути, он — верующий тёмного и потому в спасении не нуждается.

Ключевая особенность феномена: у него всегда есть эстетика. Николайщина никогда не выглядит как простое уныние. Она красива. У неё длинные пальцы, точные цитаты, интересная бледность, тонкий вкус в музыке, мрачноватый юмор, безукоризненная стилистика. В этом ловушка. Пока обыватель распознаёт грубую хандру за версту, тонкий человек попадает в притяжение красиво страдающего собеседника и не может понять, почему после каждой встречи с ним у него отнимается сила.

Три общих признака явления

Первое — процесс важнее результата. Разговор ценнее решения. Само страдание ценнее исцеления. Второе — уникальность важнее контакта. Собеседник нужен как зритель, а не как равный. Третье — язык важнее реальности. Формулировка боли ценнее самой боли, красота позы ценнее прожитой правды. Три этих признака вместе образуют устойчивую конструкцию, которую и предстоит препарировать.

Глава 2. Короткая история идеи «благородного страдания»

Каждая эпоха выбирает себе форму, в которой она соглашается быть несчастной.

Из позднего сборника размышлений о культуре XX века

Идея, что страдание облагораживает, — не выдумка одного века. Она сопровождает человечество столько же, сколько сама человеческая рефлексия. Античность знала героев, чьё величие измерялось стойкостью в несчастье. Средневековая аскеза видела в добровольном мучении путь к Богу. Романтизм сделал страдающего гения главным героем культуры и оправдал его слабости фактом одарённости. Символизм и декаданс превратили страдание в изысканное блюдо для узкого круга. Экзистенциализм XX века выпустил идею на массовый рынок: страдать теперь могли не только избранные, но каждый интеллектуально претенциозный юноша с университетским билетом.

В каждой из этих эпох идея имела законное основание. Стоик страдал не потому, что любил боль, а потому что в мире, где нельзя избежать её, свобода приходит через невозмутимость. Христианский мистик мучился, потому что искал реального внутреннего преображения. Романтик страдал, потому что чувствовал, как мир теряет живую тайну под колёсами промышленной эры. Экзистенциалист страдал, потому что впервые оказался в мире без готовых смыслов.

Николайщина забирает у всех этих школ форму и выбрасывает содержание. Она берёт позу стоика, но без стоической свободы. Позу мистика, но без реального преображения. Позу романтика, но без живой чувствительности к миру. Позу экзистенциалиста, но без честного столкновения с ничто. Остаётся только внешний контур: усталое благородство лица, глубокая формулировка, презрительный жест в сторону простоты. Форма выжила, содержание испарилось. Именно это и продаётся сегодня на всех уровнях культуры как «глубокая натура».

Особенно быстро процесс идёт последние тридцать лет. Прежде культура страдания требовала образования и труда, чтобы хотя бы правдоподобно выглядеть. Сегодня достаточно нескольких цитат, правильной ленты, ночного самокопания в присутствии одного зрителя. Николайщина стала массовым продуктом. Каждый третий человек, у которого есть смартфон и полтора любимых автора, уже носит её ленты как ордена.

Глава 3. Николайщина и клиника: где кончается право слова

Прежде чем идти дальше, необходимо провести границу, за которую книга не заходит. Есть страдания, которые не подлежат никакому препарированию. Тяжёлая депрессия, посттравматическое расстройство, острая утрата, война, насилие, физическая боль — всё это требует не философа, а специалиста. У человека, вернувшегося из ада, никаких «культов страдания» разбирать нельзя. Ему нужна помощь, тишина, время, врач, семья. Разговор об интеллектуальном мазохизме к нему не имеет отношения.

Книга обращена к другой категории. К тем, у кого есть ресурс: интеллект, образование, здоровье, деньги, время. К тем, кто мог бы жить полно, но выбрал не жить. К тем, кто не в яме, а в декорации ямы. К тем, чьи страдания хорошо освещены и красиво поставлены. Такому человеку врач помочь не может, потому что он не болен. Ему может помочь только жёсткий разбор, честное зеркало и последующее самостоятельное действие.

Читатель, который сомневается, в какой категории он сейчас, — задайте себе один вопрос. Если бы завтра вы проснулись здоровым, свободным, богатым, любимым и востребованным, — стали бы вы скучать по своей нынешней главной боли? По разговорам о ней? По статусу человека, у которого «всё непросто»? Если ответ честный «нет», у вас клинический случай, и книга не про вас. Если ответ честный «скорее да», книга про вас, и работа предстоит серьёзная.