Kitabı oxu: «Векшица»

1

Тьма обволакивает и сжимает пространство. Воздух тяжелеет, становится почти осязаемым – дрожит и вязнет. Движения даются скованно, под ногами скрипят половицы. Бледные стопы утопают в сырой могильной земле, разбросанной по деревянным доскам. В носу застревает сладковатый дух гниющей листвы и перебродившего компоста. Под озябшими пальцами шевелятся черви. Гнилая вонь наполняет легкие, и к горлу подступает тошнота.

Девушка в белоснежной сорочке с длинными распущенными волосами медленно движется в темноте. Сквозь марево, ведомая наваждением вглубь старой промерзшей избы. Мимо закопченной печи, тысяч красных глаз, выглядывающих из обглоданных щелей, через мертвенный холод, все ближе и ближе к деревянному гробу, внутри которого неподвижно лежит женщина. Бледный саван свисает до пола, красный бархат выглядывает изнутри. Тонкая кожа обтягивает острые кости, а черные впадины глаз закрывают железные потемневшие монеты.

Двигайся ближе.

Дыши глубже.

Смотри внутрь.

Ветви гулко стучат по ставням. Ветер завывает сквозь щели. Паутина цепляется за волосы. И чем ближе тонкая фигура еще живой, трепещущей, словно муха в паутине, девушки, тем явственнее видно, как бесчувственная грудь покойницы слегка колышется. Словно делает неровный вдох.

Из темноты тянется морщинистая рука. Тонкие пальцы касаются плеча, и…

«Станция Восток» – оповещает громкоговоритель, и я вздрагиваю от грубого прикосновения. Женщина в возрасте удивленно моргает и протягивает маленький тряпичный кошелечек с яркими узорами.

– Девушка, вы обронили.

Я неуверенно осматриваюсь и с облегчением выдыхаю. В последнее время мне часто снятся кошмары. Не думала, что и в шумной электричке мне не найти покоя от тревожных снов. Женщина все еще тянет мне свою находку, и я, кажется, слишком резко забираю.

– Видимо, крепко спали. Дергались. Вот он и выпал.

Поднимаю рюкзак, чтобы положить туда потерю, но одно неловкое движение, и все содержимое высыпается на пол. На весь вагон раздается звон монет. Измученно чешу лоб и опускаюсь собрать пожитки. Благо здесь немного: паспорт, папка с документами, деньги, чехол от наушников, провода. Женщина помогает, и я смущенно улыбаюсь, чувствуя, как заливаюсь краской со стыда. Какая сердобольная. Вагон сотрясает о рельсы, и стук колес отзывается болью в голове.

– Спасибо, – выдавливаю из себя и быстро возвращаюсь на лавку.

Женщина мягко улыбается и отсаживается. А я отворачиваюсь к окну. Последнее время со мной постоянно происходят стремные ситуации. И конца и края этому нет.

Электричку покачивает на рельсах. В вагоне почти никого, редкие фигуры рассредоточены по сиденьям. Октябрьское солнце лижет лицо. Мимо проплывают деревья и бескрайние поля, маленькие домишки, чей-то быт. Но мои мысли снова и снова возвращаются к жуткому сну. В носу все еще чувствуется запах ладана и дыма.

«Безенчук» – о, это моя. Вскакиваю, достаю из-под сиденья небольшой чемодан и вливаюсь в живую очередь. Люди тяжело переминаются с ноги на ногу, кто-то недовольно кряхтит. Двери с шумом распахиваются, а я только и жду, как вдохну свежий воздух и выберусь из этого душного вагона.

2

– Мария Андреевна?

Нейрохирург Анна Коропольцева уже давно ведет практику и знает не понаслышке о реакции больных на своих болезни. Вот и теперь она выглянула из своего кабинета, размышляя о том, какой реакция будет сегодня.

В коридоре сидела худенькая девушка, на вид младше своего возраста, очень бледная и напряженная. Под ее глазами темные круги, губы искусаны до крови, волосы неаккуратно собраны в хвост.

– Это я.

– Как вы себя чувствуете?

Врач неторопливо возвращается в кабинет, приглашая за собой. Садится на уже ставший родным стул со спинкой и пролистывает медицинскую карту.

– Как человек, которого выдернули с работы в конце месяца. – Девушка звучала недовольно. Доктор окидывает взглядом девушку и обращает внимание на ободранные заусенцы на пальцах. Пациентка, возможно, смутившись, опустила руки под стол.

– Как я уже сообщила по телефону, у вас довольно сложный диагноз, который предполагает немедленное врачебное вмешательство. – Внимательный взгляд на девушку. – Мария Андреевна, я понимаю, что вы чувствуете…

– Нет, вы не понимаете, у меня отчет… – Мария потерла переносицу двумя пальцами и на секунду замолчала. Ее лицо скривилось, и Анна Ивановна Коропольцева сразу узнала это выражение: у большинства пациентов оно означало монотонную, не отпускающую головную боль. – Моя начальница, если заметит, что я сбежала с рабочего места, устроит выговор часов на пять, а после я буду писать объяснительную в перерывах между сверкой данных. Поэтому давайте сразу обсудим: вы будете ковыряться в моей голове? Сколько у меня есть времени? Что будет, если я откажусь? Может, выпишете мне какие-то лекарства, а? Может, это ошибка какая-то? Мне нельзя сейчас болеть, ну, точнее, можно, но только в начале следующего месяца, и то дней пять.

– Мы назначим вам день операции. Я настоятельно рекомендую больше отдыхать и дышать свежим воздухом.

– Где я найду свежий воздух в городе? Откуда мне взять время на отдых? – девушка хотела сказать что-то еще, но ее отвлек телефонный звонок.

«Мария, почему вас нет на рабочем месте? Отчет должен лежать уже сегодня на моем столе».

– Алла Максимовна, я в больнице. Уже поздно, поэтому занесу отчет завтра утром.

«Нет, я ухожу из офиса в пять тридцать, и если до этого времени на моем столе не будет отчета, повышения в этом году не жди».

– Но…

Трубку повесили. Мария посмотрела на часы – ровно пять вечера.

3

Мой автобус уже стоял на остановке. Старики, словно селедка в бочке, набивались в него. Ну конечно, следующего ждать еще долго. Деревни вымирают, и нет никакого смысла гонять пустой транспорт. Невыгодно. Протолкнувшись через сумки и бабок, я падаю на одно пустое место в самом конце пазика. Узко, но зато сижу. Пристраиваю чемодан между ног и поправляю на шее наспех накинутый вязаный шарф. Сегодня все мне кажется удавкой. Может, нужно было остаться? Ладно, ехать недолго, скоро уже буду на месте.

Автобус тяжело вздыхает и с ревом трогается. Скрипят железные кости, и какая-то бабка, едва удержавшись на ногах, облокачивается на мой багаж. Такое лицо делает, словно я этот автобус толкаю. Фыркаю и отворачиваюсь к окну. Запах бензина, греющегося двигателя и старого кожзама вызывает во мне волну напряжения и старых воспоминаний.

– Ни стыда ни совести! – слышу ворчание бабульки. Это она мне – потому что место не уступаю. А то, что у меня здесь чемодан и я просто не встану, это никого не волнует. Лишь бы обхаять. Добро пожаловать на свежий воздух, Машенька.

Вжимаюсь в сиденье, сильнее вцепившись в ткань рюкзака. Папка внутри тихо хрустит, но я упрямо рассматриваю уличный пейзаж.

За окнами мелькают голые поля, редкие деревья тянутся к светлому небу. В салоне слышны голоса – люди переговариваются, смеются, хмурятся. Я их не слушаю. Мысли тягучие, как смола. Никогда не любила автобусы: когда вокруг столько людей, особенно остро чувствуешь одиночество. Вот они говорят друг с другом, а ты только и можешь, что наблюдать. Мысленно отсчитываю остановки и чувствую, как потеют ладони.

Колеса с грохотом налетают на яму, и я вздрагиваю. Двери распахиваются, открывая до боли знакомый вид. Остановка такая же, как и пару лет назад: полуразрушенная, каменная, с покосившейся вывеской «Федоровка».

– Здесь кто-нибудь будет выходить? – Скрипучий голос водителя возвращает в реальность, и я поднимаюсь с места.

Ну ей-богу, как сонная муха! Маша, что с тобой делается-то сегодня? А ну, соберись!

– Да-да, погодите минутку!

Водитель озадаченно смотрит на меня через зеркало и выдает:

– А я думал, тут никто больше не живет.

Замираю на ступеньке и окидываю автобус задумчивым взглядом.

– Меньше думайте.

Двери закрываются, и я остаюсь одна на пустынной дороге. Обычно я не язвлю, но сегодня особенно остро воспринимаю несправедливость. В этой деревне, конечно, не так много людей осталось, но остались же. Нечего их со счетов списывать.

Осматриваю остановку и улыбаюсь собственным мыслям. Ее разрушили несколько лет назад: хотели построить новую, да не вышло, а потом и вовсе смысла не стало. Вот теперь и торчит здесь лишь желтая кирпичная стена с облупленным козырьком. А вот что стало со спуском с этой самой остановки, не знаю. Гора из глины и земли не выглядит удобной для спуска, но делать нечего: чтобы пройти, нужно справиться с этим бездорожьем. Хвала богам, что холодно: в сезон дождей я бы здесь утонула по колено. Переступаю через застывшие большие комья грязи. Так «гостеприимно» – пока дойдешь до дома, состаришься. Перекинула рюкзак через плечо и побрела дальше, надеясь, что колеса чемодана не развалятся. Ключи тихо звякают в кармане кожаной куртки, и я по инерции сую руку внутрь и крепко сжимаю холодную железку.

Калитка беззвучно пускает во двор. Ну надо же, сколько лет не смазывали, а все не скрепит. Дед когда-то на славу поработал. Маленький зеленый дом с облупившейся краской встречает тишиной и унынием. Осторожно ступаю на крыльцо, доски ходят ходуном под сапогами. Ключ с легкостью попадает в замочную скважину с первого раза, без проблем проворачивается в замке.

– Я дома, бабушка, – едва слышно произношу вслух, страшась собственного голоса.

В ответ – тишина пустого старого дома и затхлый запах залежавшегося текстиля.

Медленно прохожу внутрь, словно ступаю в воспоминания. Осторожно и неуверенно. Доски под ногами вздыхают. В памяти проносятся счастливые деньки: ароматные бабушкины пироги, ситцевые занавески, солнечный свет сквозь чистые окна, прогулки по вечерам у реки, байки у костра. Яркие воспоминания сменяются запустением и отзываются болезненной тоской в сердце. Тепло цепляется за паутину на окнах и вязнет в пыли. Я переодеваюсь в шерстяной свитер, достаю из ящиков мягкие чуни, спортивные штаны – впереди ждет много работы, и я совру, если не признаюсь, что эта работа наполняет меня томным ожиданием. Дрова все там же – в сенях, ровной стопкой сложены по стеночке. Опилки липнут к старой дырявой дедовой куртке, цепляются к волосам. Затапливаю кухонную печь, и дым щекочет нос и дерет горло. Сколько лет я не топила дом? Поленья тихо потрескивают, щеки горят от языков пламени. Я ставлю на плиту железный чайник, вдыхаю аромат трав и вспоминаю детство.

Бабушка очень любила цветы, и на подоконнике часто стояла ваза с ними. Солнце заливало кухню теплым золотом, а я, как сейчас помню, сидела в кресле, болтала ногами и ела хлебную корку с вареньем. Жизнь была такой беззаботной и простой. Почему время не может остановиться?

Опускаюсь в бабушкино кресло и едва сдерживаюсь от незапланированных рыданий – такое же мягкое, как раньше. Внутри все замерзает, и я гоню непрошеные мысли прочь. Голову заполняет тянущая боль, и я закидываю в себя несколько таблеток. На языке расползается горечь, я запиваю ее горячим чаем.

Огонь гудит в трубе, и я нехотя осматриваюсь. С тех пор как бабушки не стало, я редко заглядывала в зал, но сегодня мне предстоит провести там первую ночь. Неуютно ежусь и делаю большой глоток, стараясь согреться изнутри. Холодные пальцы сжимают кружку, и я только перехватываю ее поудобнее.

В углу зала когда-то стояла старая кованая кровать. На ней спала бабушка. А потом ее свалила болезнь, и я подолгу сидела возле ее койки. Дядька же все отмахивался, мол, у него работа, семья, дети.

«Ты, Машка, молодая – управишься. Если деньги нужны будут, звони. А вообще, лучше бы няньку нанять: с такой болезнью никогда не знаешь, сколько времени человеку отпущено».

А я ухаживала за ней так же, как когда-то она за мной. Теперь весь дом пропитан ее тенью.

Когда щеки ввалились, а кости проступили под тонкой кожей, я впервые по-настоящему задумалась о хрупкости человека. Казалось, одно неверное движение – и она сломается. Я приносила воду, кормила, пыталась говорить о чем-то обыденном, отвлекать от тяжелых мыслей, но ее взгляд уже проходил сквозь меня. Все чаще ей мерещились призраки прошлого: покойный муж, внук, сестры.

Тогда я много думала о том, что ждет нас после смерти. Есть ли ад или рай? Больно ли прощаться с жизнью? Я смотрела в ее блеклые, еще осмысленные глаза и… не находила слов. До какой же степени безумен должен быть создатель, если наделил своих детей сознанием – заставил их понимать собственную тленность и с каждым мигом отсчитывать путь к смерти.

Хрупкая, почти прозрачная фигура в слишком больших одеялах и подушках с каким-то детским выражением лица до сих пор приходит ко мне во сне. Мы, как раньше, болтаем о всякой ерунде. Порой засидимся, и ее сухая немощная рука касается моего запястья – мол, иди: живым – живое, мертвым – мертвое.

Стук в окно выбил меня из мыслей и заставил усомниться в собственном рассудке. Почудилось? Сердце забилось быстрее, и к горлу подступила тошнота. Я замерла, прислушиваясь. Стук повторился уже настойчивее. По коже пробежал холодок. Кто это может быть?

Бросаю взгляд на часы – половина восьмого.

За окном уже стемнело, и хоть я не из пугливых, все равно в холод бросило. Это все мысли о бабке и ее кончине. Недаром говорят, на ночь глядя страшилки не смотреть и о дурном не думать.

Я все детство провела в этой деревне. Ночью бегала в туалет на улицу: тогда биогоршка в доме не стояло. С местными детишками в бане вызывали пиковую даму. На праздники гадали на женихов. Даже за русалками ходила в ночь на Ивана Купалу. Но короткий путь от кресла до окна кажется непреодолимым. Тело словно налилось свинцом, ноги подкашиваются, и мозг упрямо отказывается работать.

– Кто? – голос предательски дрожит, обнажая все мои страхи. А если не ответят, что делать?

– Машка, это ты? – Шумно выдыхаю, слыша живой голос. – А я смотрю, кто-то в дом Никитичны заехал. Дым из трубы валит. Думаю, дай схожу погляжу. Машины нет, не может же это Мишка быть.

Резко отдергиваю занавеску и вижу старую знакомую женщину. В серой шали, в смешной шапочке на голове и в длинной куртке. К ночи земля начинает отдавать свое тепло, собранное за целый день. Близится зима.

– Баба Римма?

– Она самая! Чай не померла пока. Щас, погоди, я дом обойду!

Баба Римма жила напротив и, сколько себя помню, всегда казалась мне старой. Она неуклюже отворила обитую ватой дверь и переступила порог. В кухне запахло октябрьским холодом и дымом.

– Проходите, не разувайтесь. Я завтра мыть пол буду.

Старуха мягко улыбнулась и развела руками.

– Машка, красотка-то какая стала! Сколько мы с тобой не виделись? Год, два? Дядька твой, Мишка, по первой заехивал сюда, а тебя совсем не видать было! Хотя, вишь, и он перестал ездить. Ба, дом-то в какое запустение пришел… жалко. Никитична столько сил в него вкладывала. Помнишь? Ни пылинки не было.

Я пожала плечами и поставила чайник на плиту. Римма прошла к столу и уселась на табуретку. Я пошарилась в чемодане и выставила на стол конфеты. В одном из шкафчиков нашла покрытое пылью варенье, протерла и откупорила крышку. Угощать к чаю – традиция нашей семьи.

– Как вы тут поживали? – Бабушка всегда учила: если сосед заглянул, поговори. Может, что новое разузнаешь, а если нет – хоть уши о сплетни погреешь.

Старушка улыбнулась своим беззубым ртом и окунула ложечку в персиковое варенье.

– Да живем потихоньку. Детишки все давно в город сбежали: кто замуж повыходил, кто женился. Вон у Алки из крайнего дома внук родился. Весь в Антошку пошел – глазастый, курчавенький. Тимур Викторович помер в прошлом году, помнишь такого? Он еще к Никитичне свататься ходил. – Я улыбнулась, вспоминая его полевые цветы на крыльце и корзинки с грибами. А ему что, корову пастись повел, лукошко набрал. – Его дом на продажу выставили. Да только кому он нужен. Молодежи сейчас чего – город подавай. Никто не хочет землей заниматься.

Чайник звонко засвистел. От горячего пара в кухне стало заметно теплее.

– Ну скажете тоже, – я разлила чай по кружкам и поставила на стол. – Чай с мятой. Если не понравится, могу дать пакетики.

– Ишь, в них же один мусор! Вы такие в городе своем пьете? – старушка фыркнула, обхватила ладонями кружку и с удовольствием прихлебнула. Всегда поражало это умение стариков пить кипяток.

– Кто как. Я по старинке люблю. – Я устроилась напротив, глядя, как неровный свет выделяет морщины на лице старушки. – Вообще, я с вами не соглашусь. Сейчас наоборот, молодые ищут жилье подальше от города. Устали от плохого воздуха и вечной гонки. Так что глядишь – и сюда вернутся.

– Ой, ну может, городские-то и да, но куда им сюда. Не верю я в это. Деревня вымирает. Вымирает! – старушка недовольно нахмурилась и вздохнула. – Ты лучше расскажи, чегось пожаловала-то?

– В наследство вступила.

– Да ты что?! Светка тебе дом завещала? Аль никто больше не захотел эту старую рухлядь тянуть?

– И то и другое.

– И надолго ты, Машка?

Я помешала чай ложечкой, наблюдая, как растворяется сахар на дне.

– Надеюсь, что да.

– Вот те раз… – Старуха прищурилась и притихла, словно размышляла. – Да на кой тебе это надо-то? Бабка твоя тут жила, наверное, свои причины были, а ты городская. Огород, что ль, пахать будешь? Всю красоту свою в землю похоронишь.

Лампочка под потолком мигнула, и я недовольно подняла глаза. Завтра обязательно зайду в сельпо за новой. Нет, атмосферно, конечно, но так и глаза сломать недолго.

– Ну огородом, может, заниматься и не буду, а дом в порядок приведу. Цветы в палисаднике высажу, курочек-дурочек заведу.

Старушка тяжело вздохнула и встала из-за стола. И что-то в ее движениях было резкое, странное, но спросить я не решилась. Мало ли что у бабульки в голове. Ее это дело, меня не касается.

– Засиделась я, Машулька, домой пора, – старушка посмотрела на часы, – мы тут рано спать ложимся. Хочешь тут жить, следуй правилам. А то знаешь, по ночам всякое бывает. Закрывай двери на засов. После двенадцати в окна не гляди.

– Что, из соседних сел воришки повадились? – Я улыбнулась. Забота старших всегда казалась мне милой. Ну что я, маленькая, что ли, не знаю, что дверь на ночь нужно запирать?

– Да всякое бывает.

Я проводила старушку до калитки. Уличный фонарь подрагивал в ночи, отбрасывая зыбкие тени и навевая легкую жуть. Но разве это может меня напугать? Вот если бы кто-то постучал в окно – вот тогда да, страшно. Я усмехнулась собственным мыслям и, фыркнув, закрыла калитку на щеколду. Ну испугалась, не выспалась, напридумывала. Бывает же!

В траве стрекотали сверчки, какие-то жуки шуршали в темноте, мошкара сбилась вокруг лампочки на крыльце. Свежий прохладный воздух наполнял легкие, и я вдохнула его глубже. Ощущение, словно впервые за много лет вырвалась из бесконечной гонки жизни. Никакой работы, бесконечных отчетов, дурацких звонков. Только тишина деревенской улицы и редкий лай собак вдалеке.

Дверь глухо хлопнула. Засов лязгнул и гулко встал в паз. И вот я снова осталась одна. На кухне часы ритмично отсчитывали секунды. Когда-то на этой стене висели старинные часы с кукушкой и грузиками. Кукушку я так ни разу не видела, но они всегда мне нравились. Я встала посреди комнаты, прислушиваясь к дыханию дома. Ветер посвистывал в щелях, в печи негромко шуршал огонь. Нужно постелить постель, а во сколько я усну – дело десятое

Шаркая чунями не по размеру, неторопливо вошла в зал. На секунду задержалась в дверях, разглядывая угол, где раньше стояла бабушкина кровать. Она всегда казалась особенной – высокая, с коваными узорами, будто из другого времени. В детстве я любила прыгать на ней, как на батуте.

Стоило разложить диван – пружины откликнулись жалобным скрипом. Внутри оказались нетронутые вакуумные пакеты с чистым бельем и одеялом – ба всегда была аккуратисткой. И вот спустя годы я все еще пользуюсь ее заботой. Вдыхаю запах знакомого порошка из разорванной упаковки. Белая простыня кажется неестественно чистой в пыльной старой комнате.

«Машенька, проветри перед сном, а то голова разболится…» – вспоминаю бабушкины слова и зеваю так широко, что глаза слезятся.

Ага, бабуль… только не сегодня. Я еле стою на ногах. Завтра… все завтра…

Достилаю постель уже с полусонными глазами. Торопливо переодеваюсь, выключаю свет. В темноте комната кажется чужой. Крепко зажмуриваю глаза, как в детстве, и незаметно для себя погружаюсь в сон.

Половицы скрипят от неторопливых шагов. Пахнет кашей и ромашковым чаем. Что-то хрустит над ухом. Запах бабушкиных духов витает в воздухе. Я улыбаюсь и с легкой негой открываю глаза.

И встречает меня тьма.

4

Слишком глубоко заснула, забылась и поверила в наваждение. Воздух тяжелый, липкий, давит на грудь. Я нехотя пытаюсь подняться, но движения даются с трудом. Ненавижу хорошие сны, после них остается такое дурное послевкусие и разочарование, что лучше б их не было вовсе.

В поисках одеяла упираюсь рукой в стену. Что за чепуха? Ведь с этой стороны должна быть пустота. Переворачиваюсь – ну и жесткий же этот диван, надо заменить, уже пружины в спину врезаются. Пытаюсь разглядеть хоть что-то, но темнота до боли режет глаза. Лезу под подушку и лишь путаюсь в собственных распущенных волосах. Еще и подушку выбросила, пока спала? Сокрушенно вздыхаю, я же полы еще не мыла, жалко чистую наволочку-то. Резко дергаюсь и локтем больно врезаюсь в преграду над собой. Сердце останавливается. Это… что?

Медленно дрожащими руками ощупываю пространство вокруг. Дерево. Сухое, шершавое, цепляется за кожу, под ноготь что-то больно вонзается. Резкая боль пронзает палец, и я непроизвольно втягиваю воздух сквозь зубы.

Сердце бешено заходится в спешке, грудь все сильнее что-то сдавливает, и я ловлю губами воздух от невозможности дышать. Ночнушка прилипает к коже. Палец пульсирует от нескончаемого дискомфорта, слюна становится соленой.

Это сон. Всего лишь сон.

Хрип рвется из груди, я колочу в деревянные доски, не в силах остановиться или мыслить здраво. Сыплется пыль, на зубах скрипит земля. Руки ломит от боли. Грудь разрывает удушье. По щекам катятся горячие слезы.

И вдруг совсем рядом, у самого уха – едва слышный, леденящий кровь шепот:

«Будут кости мои твоей периной, а кожа станет вторым плащом…»

Я замираю. Холод сковывает тело, волосы на затылке встают дыбом и… ночь оборачивается утром…

Яркий солнечный свет заглядывал в окна, и легкий сквозняк теребил занавеску. Я судорожно вдыхала кислород, обнимая собственные плечи ладонями. Мне понадобилось какое-то время прийти в себя и успокоиться, а главное – убедиться в том, что все это очередной кошмар. До жути реалистичный, но такое бывает. Родители всегда говорили, что у меня слишком сильное воображение – вот и сны яркие. Да. Все так. Всему виной впечатлительность.

С каменным сердцем поднялась с постели и замерла, заметив на побеленном потолке небольшую проломленную дырку. Решив, что это дело будущей меня, на автопилоте вышла в кухню и поставила чайник. Разогрела сковороду и разбила яйца. Желток с нерожденным цыпленком шлепнулся на дно сковороды, разбрызгивая раскаленное масло. Меня скрутило от тошноты, будто все нутро выворачивалось наизнанку. Схватившись за край столешницы, я зажмурилась, но перед глазами продолжали вспыхивать образы ночного кошмара. Запах жареного яйца смешивался с маслом, и клянусь, я услышала жалобный стон. В горле встал ком, я едва успела отшатнуться, прежде чем вырвало прямо в раковину. Желудок свело судорогой. С трудом вытерев рот, я все-таки повернулась к плите. В сковороде тихо скворчала обычная яичница. Масло пузырилось, белок уже схватился. Я до сих пор сплю?

Включаю кран, ледяная вода обжигает ладони, стекает по пальцам и смывает липкий пот с лица. Я опираюсь о раковину, смотрю на свое отражение – бледное, с красными глазами и спутанными волосами. Вытягиваю руку поближе к свету. На коже чуть ниже запястья расплывается темный синяк. Но хуже всего палец: под ногтем черная заноза. Осторожно касаюсь ее – резкая боль.

Где-то должен быть пинцет.

Сжимаю зубы, пальцы дрожат – вытаскиваю занозу из-под ногтя. Соленая слюна наполняет рот, слезы катятся по щекам. Надо промыть спиртом. В серванте у бабки всегда стояла бутылка водки, после похорон ее так никто и не тронул. Открываю покосившиеся дверцы, онемевшими пальцами переставляю пыльные банки. Вот оно. Наливаю водку в стакан и опускаю разодранный палец. Жжет.

Впечатлительная ты больно, Машка. Не надо было ехать сюда. Отдала бы тетка это наследство. Да жалко бабкины труды. Любила она этот дом. Да и чего греха таить, и я любила. Словно если его продать, то кусок души вырвать. А пока дом стоит, то и бабушка будто остается. Это ведь наш дом.

Да, сейчас тут неуютно и, если честно, стремно и мрачно. Так дело не в доме же, а во мне. Приведу дом в порядок и мысли на место поставлю.

– Ладно, надо развеяться, сходить за продуктами, подышать воздухом, – проговариваю вслух, возвращая себя в реальность. Голос звучит хрипло, словно и правда всю ночь горланила. Вот почему нужно выйти, проветрить голову. Какой там был совет от врача? Больше на свежем воздухе бывать.

Натягиваю тяжелый кардиган, мягкие шерстяные лосины. Поглубже засовываю в карманы деньги и ключи и уже у самой двери оборачиваюсь к зеркалу. На меня смотрит незнакомая женщина – с потухшим взглядом и темными кругами под глазами. Не такой я представляла себя в двадцать семь лет. Рядом, почти над ухом, слышится тихое дыхание. Осматриваюсь – пусто. Сердце пропускает удар, и тело деревенеет. Интересно, а галлюцинации – это синдром болезни? Ну да, что-то передавливает, вот и с ума схожу уже. По инерции бросаю зеркалу: «Еще увидимся» и торопливо выхожу за дверь.

Бабка учила здороваться и прощаться с домом и своим отражением. Так никакое зло внутрь не проникнет, а беда обойдет стороной. Никогда в это не верила, но береженого бог бережет.

На улице Римма Андреевна собирает листву. Я прячу усталость за улыбкой и машу старушке.

– Здравствуйте, баб Рим! Будете сегодня жечь листву?

– Да надо бы. Ты это куда?

– В центр, в магазин. Прогуляюсь. Молоко, яйца куплю.

– Ну давай. – Женщина осторожно скользит взглядом мне за спину. Губы у нее сжимаются в тонкую линию. – Чет плохо выглядишь, плохо спала, что ли?

– А, да, первый раз за столько лет в бабкином доме сплю. Вот и кошмары снятся.

– Да-а? – протягивает старушка. – Ну, в ведьмином доме кошмары – самое лучшее, что с людьми бывает-то.

– В каком доме? – Улыбка сама собой натягивается на лицо.

– А ты чо ж, не слыхала, что ль? Никитичну ведьмой считали. Но ты в голову не бери, мало ль чего деревенские наговорят.

– А почему так говорили?

– Да пока бабка твоя была жива, ничего никто не сказывал, – старуха пожимает плечами, поправляет платок на голове. – Хорошая баба была. Здесь помогала, там. Колдуны, знаешь ли, добром не отличаются. А бабка твоя ничего плохого не делала. Бывало, раз – да от хвори словом вылечит. Хошь – верь, хошь – не верь. В соседнем селе вон колдун хаживал. Вот от него доброго слова не жди. Мимолетное прикосновение хворь нацепливает. То болячку подхватишь, то теленок загнется от не пойми чего, то у коровы молоко пропадет. А у нас, пока Никитична жила, ничего такого не было. – Женщина три раза плюнула через плечо и перекрестилась.

– А почему тогда ведьмой считали ее, раз не было?

– Дык ну колдун сам говорил. А еще дом этот, страшный, жуть! Пока бабка твоя жива была, вроде и ниче так, а после смерти ерундистика всякая твориться начала с ним.

– Какая же это?

– Ой, – старуха скривилась и махнула рукой, подзывая сделать шаг поближе, и заговорщически продолжила: – Сосед ваш, Павел Иваныч, в том году через огород домой пройти хотел. Поздно шел, темно было. Смотрит – баба в белом стоит, мертвенные руки тянет. Он как давай бежать – и через железку опрокинулся. Полгода ногу лечил. Всю залечил, а боль продолжается. Врачи говорят, фантомная. Да и кошки в вашем саду черные только сидят. Цветные стороной обходят. То куры дохнут аккурат перед вашими воротами. То вороны кричат, заливаются. А ты приехала – и дом стих. – Она бросает на меня внимательный взгляд, – Ты будь осторожнее, девочка. Бабка хоть ведьмой была, наверняка дар передала тебе, значится, знаешь, что с силами злыми делать. Но все равно…

Ветер продувает насквозь, я плотнее кутаюсь в кардиган и улыбаюсь. Вот вроде пугаться должна, а так смешно, что на сердце весело становится. В деревнях и не такое придумают – дай бог девять классов за плечами, остальное житейский опыт.

– Баб Рим, да она в церквях пропадала! Дом весь свечами заставлен был. Какая ведьма? Просто любила сказки да людей поучать.

– Не веришь?

Я приобнимаю старушку за плечо и смеюсь:

– Уж кто-кто, а моя бабка точно не ведьма. И дом просто старый. Я над ним поколдую, строителей вызову, огород приберу – и все. Ладно, я пошла.

Соседка какое-то время смотрела на меня, а потом снова взялась за грабли.

Ха! Ведьма. Если бы она и правда колдовала, жили бы мы куда лучше. И мама с отцом в аварию не попали бы. И рака у бабки не было бы. И я… тоже не заболела бы. Может, ведьмы и платят несчастьями за счастье, но могла бы бабуля нам что-то хорошее наколдовать. Мне мужа хорошего, например. А то попадаются одни придурки.

Золотое солнце греет пожухлую траву, и я подставляю ему свое лицо. Калоши глухо стучат по сухой земле, а я осматриваюсь по сторонам. Вот здесь когда-то мы с ребятами играли и через заборчик воровали боярышник. Тетя Нина злилась, ругалась, бывало, с веником выбегала, а мы врассыпную. Чего с детей взять? Нас четверо было: Антошка, Максимка, Вера и я. И вот, баб Римма сказала, у Антошки уже сын родился. Странно так… ведь были такими маленькими и дурными, а теперь взрослые, со своими семьями.

Я кивнула мужику, что колотил калитку у дома, когда-то принадлежавшего бабушкиным знакомым. Как же их звали-то? На языке вертится, а вспомнить не могу. Хорошая была пара, всегда пирожками угощали. И еще коза у них жила – с именем, как у меня. До чего же это бесило в детстве! И вредная такая! Пару раз бодалась.

Мужчина недовольно проводил меня взглядом. Ну да, чего я хотела? Для них я чужая.

От когда-то знакомой улицы осталась лишь память. Я шла мимо покосившихся заборов и одряхлевших стен деревянных домиков – и не узнавала их. Будто не я тут росла, а кто-то другой. Вон у тети Лиды огород бурьяном зарос. А когда-то огород стоял чистый – ни травинки. Вот кого ведьмой стоило бы назвать. У моей бабки по сравнению – лес густой!

Никогда еще эта деревня не казалась мне такой тихой.

На самом деле я всегда надеялась, что однажды приеду сюда со своей семьей. Бабушка испечет пирогов, посадит нас за стол, расскажет сказку какую, поддержит добрым словом. Многое изменилось. Я погрузилась с головой в работу, надеялась, что карьера закроет пустоту в сердце и подарит новые смыслы. Мне так хотелось что-то значить в глазах начальства, вырасти, не бояться говорить прямо. Я думала, что вот-вот – и… что?

Правда ли я верила, что успехи в карьере перекроют острую нехватку тепла в жизни? Я же просто нуждалась в своем гнезде, где меня бы принимали и ценили. Как когда-то принимала бабушка.

Мои пространные и заунывные раздумья прервал телефонный звонок. Карман завибрировал так резко, что я вздрогнула. Молча приложила трубку к уху и услышала знакомый голос:

– Алло. Ты куда пропала? На работе сказали, что уволилась одним днем. Что случилось? Тебе что-то плохое сказали врачи?

Это Анька, подружка со времен универа. Ну и шебутная она у меня. Ей сейчас расскажи все, точно примчится, шороху наведет. Но не нужна она мне сейчас. Сейчас никто не нужен.

– Да нет, – я постаралась придать голосу легкости, – просто решила, что если не сейчас, то уже никогда. Сама же знаешь, коллектив у меня был, мягко говоря, токсичный, а начальница… вообще грымза. А я в деревне.

– А-а-а, ясно, – протянула на той стороне подружка. – А врач? Что он сказал?

– Знаешь, деревня совсем не такая, какой я ее помнила. И дом… правду говорят, что мы помним только то, что хотим. Ты бы видела, сколько нужно будет чинить. Понятия не имею, как тут бабка справлялась зимой. Я, скорее всего, не осилю это все…

– Все настолько плохо?

– Ой, ну денег нужно будет вложить много, залезу в сбережения. Ты представляешь, там в потолке дырка.

– Чего? Откуда там дырка? Да и бог с этой дыркой, я про больницу. Никогда не поверю, что ты уехала к черту на рога только для того, чтобы восстановить бабкино наследие.

Я осмотрелась и встала на перекрестке. Дорога вела через небольшое поле мимо кладбища. В детстве мы ужасно боялись этого места и пробегали с ребятишками наперегонки. Сейчас будет как-то уже не по статусу бежать.

– На самом деле именно из-за этого. Ань, как думаешь, они за нами наблюдают с того света?

– Кто? – Я всмотрелась в неровные рядки могильных крестов и плит. Где-то там большая часть моей семьи. Не ходила к ним с самых похорон… – Маш, – тихий вздох в трубке, – ты там совсем двинулась, что ли? Хочешь, приеду к тебе в твое село?

Я натужно засмеялась и продолжила путь.

– Нет, просто в магазин иду мимо кладбища. Помнишь, я рассказывала, что оно у нас на краю улицы? Вот посмотрела сейчас и задумалась: если к родным на могилку схожу, они будут рады? Вдруг они уже несколько лет ждут, а я стремаюсь?

– На тебя так старый дом повлиял, что ли?

– Да многое на меня повлияло, Ань. Диагноз не страшный, жить, наверное, буду. Отдохну, наберусь сил, дом отмою и вернусь в город. Ты не переживай. Дай мне время. Давай представим, что это пинок под зад от вселенной, чтобы начать новую главу в жизни.

Аня шумно вздохнула и чем-то зашуршала.

– Ладно, – сказала она тихо, – если что, звони.

– Конечно.

Под ногами тихо шелестела трава, ветер мягко подталкивал в спину, и в целом погода радовала. Но где-то внутри уже шевелилась тревога. Все время казалось, кто-то наблюдает, взглядом сверлит лопатки, провожает каждый шаг. Я резко обернулась – тишина. Конечно, в этой забытой богом деревушке никому нет дела до какой-то приезжей. Да и кто тут остался? Старики да алкаши.

Наступившая после звонка тишина показалась неестественной. Вроде бы жужжат мухи, шелестят на ветру березовые листья, колышется трава. Солнце ласково греет, будто собирает последние теплые лучи, и все поле заливается золотом. Но отсутствие людей, даже случайного голоса или далекого смеха, будит тревогу. Даже птицы будто притихли. Возникает странное ощущение, что я осталась одна во всем мире – посреди заброшенного кладбища и одинокого поля, где ветхие домишки уже давно опустели, а их история закончилась вместе с последними звучными шагами на крыльце… хочется верить, что грузчика, а не похоронщика.

И я не могу понять, приятно мне или страшно. Хочется то ли разрыдаться, то ли расхохотаться от этой обреченности и тоски. Сердце бьется часто, гонимое внутренним ужасом: что, если я действительно осталась одна? что, если все это очередной кошмар?

Погрузившись в собственные образы и отгоняя неприятные мысли, я вышла на щебеночную дорогу. Не прошло и пяти минут, как впереди показалась местная церквушка и крошечный рыночек с магазинчиками.

Лица продавцов как отдельный вид искусства: недовольные, заостренные, уставшие. Улыбаются через не хочу, провожают взглядом. Всегда ли здесь так было или это я изменилась и теперь вижу их иначе? Кто-то за прилавком прячет руки в фартук, кто-то опускает глаза, делая вид, что раскладывает товар, но ощущение, будто каждый из них знает обо мне больше, чем я сама.

Уж не знаю, потому ли это, что все село до сих пор считает мою бабушку ведьмой, или я просто накручиваю себя, но чувство странное, неприятное. Хочется поскорее закончить с покупками и вернуться домой.

Я обошла прилавки, быстро набирая нужное: хлеб, крупу, молоко, яйца и мелочевку – всегда к месту на кухне и в доме, – несколько свечей на случай отключения электричества, сладости, муку. Бабушка учила меня печь пироги в печке – обязательно нужно попробовать.

Уже расплачиваясь, услышала тихий шепот местных теток. Они стояли совсем близко, и я была уверена, хотели, чтобы я их услышала.

– Эта-то, что ли?

– Ага. Сразу видно, городская.

– Это ее бабка помирала несколько дней?

– Ой, ты и такое слышала?

– У нас деревня маленькая, к соседям на чай заглядывать будешь – тоже много чего узнаешь.

– А чего помирала так долго? Болезнь какая?

– Кто-то говорит, болезнь, но знающие говорят, что потому что колдовала она всю жизнь. Душа к дьяволу отходить не хотела.

– Да ты что! А эта такая же, что ли?

Женщины покосились в мою сторону, а я как посмотрела на них злобно, слегка сощурившись и поджав губы, – так сразу отвернулись и зашушукались еще тише. Что уж они там обо мне наговорили, я не знаю, но собой была довольна. Нечего сплетни распускать, особенно о тех, о ком болтаете. Коше́лки.

Возвращаясь назад, я размышляла о мирском. Например, почему людям так нравится сплетничать и ерунду выдумывать. Или с чего лучше начать хлопотать по дому. До зимы нужно многое переделать: вымыть полы, очистить окна от паутины, собрать листву во дворе. Заодно проверить дыру в потолке, залатать на трещины, заделать щели, не умереть от разрыва сосуда. Еще заказать дров на зиму. И от мышей избавиться, а они здесь точно водятся, сколько дом пустовал. Может, даже кошку у соседки одолжить. Или приблудную какую прикормить, чем не бартер: я ей еду и ночлег, она мне – покой от грызунов. И зимой ей будет где перекантоваться. Главное, не привязываться, и все. Конечно, можно и соседке завещать ее, но это когда она еще появится. Вдруг и не приживется.

Но сейчас дело за другим, сейчас мне казалось, что моя первая задача сделать так, чтобы дом меня принял.

Ветер лизнул холодом шею, и кожа покрылась мелкими мурашками, словно против шерсти погладили. Я вынырнула из раздумий и обнаружилась в ста метрах от дома. И кладбище успела пройти, и засохшее озеро, в котором в детстве ловила головастиков. Задумалась глубоко. Баба Римма уже закончила уборку территории. Только небольшая лиственная куча осталась.

Мой дом смотрел на меня пустыми темными окнами-глазницами. Старые березы спускали свои тяжелые ветви на крышу дома и тихонечко барабанили по иссохшим бревнам. Я неторопливо прошлась. Глубоко вдохнула осенний воздух и распахнула калитку.

«Это мой дом. Моя обитель».

«Твоя ли?» – прошуршало в мыслях, но я не придала значения. А зря.

Сделав еще пару шагов к крыльцу, я обомлела. Все крыльцо измазано чем-то красным.

Подошла ближе.

Резкий характерный тяжелый запах железа ударил в нос. Желудок неприятно содрогнулся. На крыльце лежала коза. Судя по всему, мертвая. Ее глотка была перерезана, все деревянное крыльцо пропиталось вязкой, немного заветренной кровью. Повсюду летали жирные мухи. Я бросила мешок с покупками и не сдержала рвотный порыв. Кровь была везде: на траве, на ступенях, на стенах. А глаза бедной козы были вырезаны.

Стук в висках.

Звенящий шум в ушах.

Кто это мог сделать? Нужно позвать кого-то на помощь? Вызвать полицию? И что я скажу? Что вообще делают в подобных ситуациях?

На негнущихся ногах я ринулась к соседскому дому. Не помня себя, долбила кулаками в запертую дверь, и как назло – никого. Куда подевалась соседка? Солнечное небо закрыли тучи. Ветер усилился, трепля волосы и душу.

Собачий лай. Вой. Рев.

Один. Ноль. Два. На экране телефона. Холодные трясущиеся пальцы. Долгие гудки. Не отвечают.

Один. Ноль. Два.

– Алло? Полиция?

– Что у вас случилось?

– Кто-то разрезал на моем крыльце козу. Все в крови. Приезжайте, пожалуйста.

Голос чужой, рваный, писклявый, нервный.

– Что? Вас не слышно.

– Я не знаю, что нужно делать. У меня на крыльце коза. Мертвая.

– Это розыгрыш?

Гнев. Короткие гудки.

Чертова глушь!

Горло дерет от вони. Мухи лезут в глаза животного. Синий язык свисает из застывшей челюсти.

Один. Ноль. Два.

– Мне нужна помощь!

– Где вы сейчас?

5

…Полиция приехала скоро, но смысла в ней особого не было. Мужчина в форме недовольно морщился и выспрашивал: кто мне мог желать зла? как давно я приехала? были ли какие дрязги с соседями? Спрашивали округу, баб Римму. Она, кстати, явилась из ниоткуда и на мои расспросы лишь пожимала плечами. Не слышала. Но я ломилась. Я точно ломилась, даже руки оббила. Только ни синяков от кошмарной ночи, ни облупившейся краски с соседского дома нигде не осталось.

А черные мухи кружили над нами. Садились на щеки. Лезли в ноздри и глаза.

Как во сне я убирала крыльцо, оставляя разводы грязной тряпкой. Не помню точно, но кажется, полицейский оттащил труп животного к навозной яме. Да там и бросил. А козу бы похоронить нормально. Засыпать землей. Она же не виновата… А еще вонять будет.

***

Дорогая бабушка, неделя минула с того происшествия. Я обратилась за помощью. Психолог советует отпустить все свои печали и наконец высказать обиды. Вот и решила написать тебе.

Дикие псины растащили мертвую плоть.

Разорвали в клочья, оставив лишь потроха и черных мух. Теперь, когда слышу жужжание, борюсь с тошнотой. Кажется, никогда больше не смогу смотреть на «милых» козочек на полях. Сразу перед глазами всплывает картина той… на крыльце.

Как личинки копошатся в черном рту и глазницах. Какой смрад стоит на весь двор. В носу периодически всплывает тот запах.

Баб Римма сказала, что это детвора из центра подшутить хотела. Сказала, дом ведьмин. А я городская. Точно испугаюсь.

Ну и нравы у местных. Вандализм какой-то.

Теперь раз в несколько дней случается всякое: то куриные головы у калитки найду, то подушку у окна в иглах оставят. Недавно на злополучном крыльце земля лежала. Даже думать не хочу откуда. Уверена, не с огорода принесли.

За что мне это? Что я сделала?

…ты правда была ведьмой?

***

Я закрыла тетрадь и вышла во двор.

Каждый раз, переступая порог, чувствую вонь. И от этой вони меня передергивает. Кровь просочилась в щели, а вымыть я ее так и не смогла. Сколько хлорки перевела впустую, пальцы содрала – и все без толку.

Когда-то я любила это крыльцо. В летние дни играла на нем, воображая себя героиней волшебной сказки. Мне представлялось, будто домик наш стоит на опушке леса. Тогда крыльцо было застекленным. На подоконниках стояли разные банки с сушеными травами, а под потолком – осиные гнезда. Осы кусали больно и часто, поэтому, перед тем как обуть галоши, приходилось проверять, нет ли кого внутри.

А бабушка сидела под лиственницей в кресле и что-то записывала в блокнот.

Интересно, сохранился ли он в старых сундуках? Тетки ведь все разобрали, растащили вещи, как сороки сокровища. Но старый блокнот им точно был не нужен. Зачем он им?

Недолго думая, я направилась в сарай. Там среди пыли, опилок и земли стояли те самые сундуки – остатки чужой жизни. Прикасаться к ним не хотелось – словно бередить старые раны, словно потрошить душу. Но сегодня не до сантиментов. Возможно, брала свое усталость и слишком много несказанных вопросов. Я была уверена: разворошить старые тряпки – меньшее из зол.

«Ищи глубже…» – шепчет странный голос в голове. Я едва касаюсь пальцами деревянной крышки – по шее бегут мурашки.

Не оборачиваюсь.

Что-то сухое и холодное скользит по спине. Я готова поклясться, что слышу дыхание.

Резко вдыхаю, оборачиваюсь. Никого.

– Бабушка? – понимаю, что это бред, но голос срывается почти на крик. – Если это ты, перестань меня пугать… Лучше помоги докопаться до истины.

Тишина.

Сердце гулко бьется, но я упрямо стараюсь держать мысли в узде. Это всего лишь нервы: усталость, выгорание, воспоминания, череда неудач. Сама себя накручиваю.

И все же пальцы дрожат, когда снова касаюсь крышки. Неприятное чувство, что я под наблюдением, усиливается, во рту пересохло. Чтобы заглушить тревогу, начинаю нарочно шуметь: шаркаю ногами по земле, звякаю замком, резко откидываю крышку.

Скрип ржавых петель. Запах пыли и лежалых тряпок. Нервно ворошу вещи, стараясь не думать о том, что кое-что еще может пригодиться: рыжий шерстяной шарф, пуговицы, мотки пряжи. Чего добру пропадать? Опускаюсь ниже, осторожно разгребая старье. Взгляд цепляется за плотный сверток из бархатной ткани, сложенный в несколько слоев, и сердце неприятно сжимается. Не выдержав нарастающего напряжения, боясь даже моргнуть, хватаю сверток и почти бегом несусь в дом.

Если все продолжится в том же духе, я сорвусь, вернусь в город.

Сойду с ума окончательно.

Уже на кухне, облокотившись спиной о старую, обитую ватой дверь, перевожу дыхание. Огонь в печи негромко трещит, понемногу успокаивая. Прислушиваюсь к собственному дыханию, отсчитываю секунды, крепко сжимая в руках находку.

Немного погодя подхожу к столу, с шумом отодвигаю деревянный стул и выкладываю тканевый сверток на скатерть. Как я и думала – бабушкин блокнот. Но почему он так завернут? Что может быть настолько важным внутри? Мысли ворохом носятся в голове, сбивая с толку и предлагая самые странные, нереалистичные варианты.

Я провожу пальцами по потемневшему переплету и чувствую, как ком подкатывает к горлу. Страницы мягко шуршат под пальцами, открывая до боли знакомый почерк. Пузатые гласные и заостренные согласные буковки ровно бегут по строчкам. Красиво. Я по сравнению с бабушкой пишу как курица лапой. Так и не научилась. Сердце болезненно сжимается: так она когда-то писала мне записки в школу.

Перелистываю. Здесь аккуратно записанные рецепты пирогов и настоек. Мелкие заметки о посадках и заботе о растениях. Какие-то замеры с пометками и зарисовки. Мысли. Странные рисунки, словно взятые из моих снов. Отдельные фразы.

«Она когда-нибудь узнает».

«Вувер».

«Это наша работа».

Чем ближе к концу блокнота, тем меньше узнаю почерк: ровные пузатые буквы вдруг клонятся набок, вытягиваются, скачут неровно, путаются, спотыкаясь. Уже не могу разобрать ни слова.

Искала ответы – нашла лишь новые вопросы. Раздраженно захлопываю блокнот, и из корешка выпадает тонко сложенный, пожелтевший лист бумаги.

«Письмо тебе, кровиночка моя. Знала я, ведала, умная ты – сыщешь блокнот мой меж хламу, не пройдешь мимо. Не стереги ты Вувера, не твоя то стезя. Я не кликала к тебе ведьмин дар, не звала на караул. Вувер – древнее лихо, худшее, что таится под этим домом. Держим его мы медью да словом тайным, чтоб не поднялся. Но коли я сгину – не пытайся стать на мой след. Отдай все земле, беги прочь и забудь. Лихо то ищет новые уши да руки, чтоб освободиться. Не давайся ему, внученька. Пущай лучше род наш сгинет, сила в землю уйдет, только ты живи, не дай древнему выйти».

Это что еще за ерундистика?

Буквы бабкины, слог похож, но о чем это она? И строчки такие, словно правда знала, что письмо найдет адресата. Бред какой-то.

Я отложила блокнот и уткнулась себе в ладони. Мерно тикали часы, жужжала электрическая лампочка под потолком. Тихо стучали ветви о крышу. Не знаю, сколько бы так сидела, если бы не услышала тяжелые шаги совсем близко.

Спокойно потерла лицо и открыла глаза. Очередные слуховые галлюцинации, наверное, вызванные раздутыми сосудами в черепной коробке.

Да ведь?..

В полуметре от меня стоит женщина в лохмотьях. Некогда белое платье измазано грязью, лицо бледное. Большие впалые глаза неотрывно впиваются в меня, а улыбка становится все шире, оголяя полугнилые, но все еще острые зубы. На голове проплешины, но остатки длинных черных волос спутаны в колтуны.

Она склоняет голову набок, растягивая рот, словно пытается что-то сказать. Тело ее подрагивает, рябит, будто изображение в старом телевизоре. Я крепко зажмуриваю глаза, списывая видение на игру больного воображения. Но она не исчезает – напротив, словно насмехаясь, делает шаг ко мне. Тянет костлявую, обтянутую потрескавшейся кожей руку к моему лицу. Касается щеки. Я, будто парализованная, едва дышу и не моргаю.

От нее веет сырой землей и плесенью.

Снаружи скрипит старая дверь сарая, я нервно вздрагиваю, но существо даже не оборачивается, его взгляд впивается глубже, будто пытается вывернуть мою душу наизнанку.

И я снова слышу жуткий шепот. Волосы на затылке встают дыбом.

«Будут кости мои твоей периной. Станет кожа моя твоим плащом.

Кровь моя обернется водою и исполнит твои заветные…»

Каждое слово проникает под кожу холодными иглами, расползается по венам. Воздух густеет, и я почти физически ощущаю, как начинает сводить грудь от удушья. Только теперь замечаю, как костлявые пальцы все крепче сжимаются на моем горле.

– Чего тебе нужно?

«Ты» – потусторонний шепот. Большие выпуклые глаза не моргая следят за моими попытками сделать вдох.

В ушах начинает звенеть, а перед глазами пляшут пятна, как вдруг громоздкая дверь с грохотом распахивается настежь. Холодный воздух проникает в кухню, и я резко делаю глубокий вдох. На пороге стоит баба Римма. Старушка угрюмо смотрит на меня и всплескивает руками. За ней с ней стоит худенький, но очень высокий мужик. Видимо, их появление спугнуло мертвую женщину. А может, ее и не было вовсе.

– Машка, ты что, спишь? Я стучала тебе в окно и, если бы не свет, не зашла бы.

Я хрипло дышу, жадно глотая воздух. Тело мелко трясет. Слезы сами катятся из глаз. Кажется, даже челюсть подрагивает, я не в силах вымолвить ни слова.

– Ох! – Старушка подбегает ко мне. – Ты дверь прикрой, – это мужику. – Кошмар снова приснился? – снова мне. – Дыши, милая. Сергей, чайник поставь, он на плите, разберешься. Смотри, как бедняжка напугана.

Дрожащими пальцами цепляюсь за ее теплые плечи, мысленно благодаря всех богов за ее приход. Если бы не она… что тогда? Правда бы умерла? А если все это и правда сон, наваждение? Жалобно всхлипываю и утыкаюсь носом в пышную грудь баб Риммы. Потом разберусь.

Свист чайника возвращает меня в реальность. Неизвестный Сергей ловко, почти по-хозяйски достает из серванта чашки, разливает кипяток, кидает заварку. Ставит чайник на стол и садится напротив. Только теперь разглядываю его: не молодой и не стрый, лет сорока, не меньше. Щуплый, костлявый. Волосы жиденькие, светлые. А глаза… холодные.

– Успокоилась? – спрашивает баб Римма.

Я киваю и осторожно отодвигаю бабушкин блокнот, прикрывая странную записку.

– Вот и хорошо. Бывает такое: приснится что-то дурное, и реальность с вымыслом путаешь. Это потому, что под вечер уснула… всегда так, – женщина громко прихлебывает из чашки и продолжает: – Чего мы пришли-то. Это Сергей Петрович. Он не из нашего села. Из Владимировки. Я все думала о том, что с тобой творится. Про проделки эти, детворы-то. Про разговоры наши о ведьмах. О кошмарах твоих. Да и выглядишь ты, ток не обижайся, дурно. Решила, если я тебе на этом свете не помогу, то там, – старуха мельком глянула в потолок, – Никитична мне покоя не даст. Дружили мы ведь, знаешь. Не дай бог во сне припрется. А мне помирать пока рано. В общем, про колдуна тебе рассказывала. Это колдун.

– От которого добра нечего ждать? – Кажется, я начала приходить в себя.

– Ну… – бабка сжала губы.

Ну да, такой подставы она явно от меня не ожидала. А мне словно жизненно необходимо дать мозгам разрядку: наговорить глупостей, отвлечься. Да и как я могу с полной серьезностью к этому относиться…. Не могу же, да?

– Это не тот. Это его подмастерье… или как там…

– Учениками мы зовемся, – колдун недовольно нахмурился. Все это время его взгляд неотрывно наблюдал за мной.

– Ну вот, да.

Наступила короткая пауза. Я постучала ногтем по чашке, еще раз окинула взглядом мужика и задумалась. Вот вроде не верю я во всю эту чушь… а горло все-таки саднит, и шея горит там, где сомкнулись призрачные пальцы. Сказать «да» и слушать дальше значит признать, что я не придумала это. Но с другой стороны, с ума ведь сходят в одиночку. А нас здесь трое…

– А как колдунами становятся?

Ладно… пусть для начала расскажет свою сказку. Вдруг и правда поможет от напасти избавиться? Моя старая знакомая всегда говорила: «Если мне могут помочь – какая разница, черт это будет или бог».

Колдун скривил губы в намеке на улыбку. Я едва не закатила глаза. Какой же он все-таки карикатурный. Сразу не заметила, а ведь сидит в черном пальто до пола и не снимает, хоть у меня тут тепло – даже баб Римма куртку на крючок повесила.

– Тебе мою историю рассказать или в общем?

– Можно и свою.

– Долго колдуна выпрашивал взять в ученики. Несколько месяцев по дому помогал, поганки собирал, в лес сопровождал. А потом он меня в баню отправил посреди ночи. Сказал, если приду в двенадцать, то собаку там встречу. Собака была черная, словно из печи вылезшая. Пасть раззявила, и я в нее залез, а вылез уже со способностями.

Я удивленно уставилась на соседку:

– Баб Римм, он не колдун. Он алкаш.

Старуха громко захохотала, а колдун насупился.

– Не веришь, смотрю. А так оно и было.

– Какой собаке в пасть залезть можно? Что за чушь?

– Призрачной.

Сказал как отрезал. Снова повисло молчание. Баб Римма положила мне на руку свою ладонь и кивнула на колдуна:

– Выслушай его. Мы многого не знаем, а он ближе всех к этому. Ему есть что сказать.

– Ладно, говорите, раз есть что.

Сергей Петрович из Владимировки скрестил руки на груди и задрал подбородок.

– Тебе кошмары снятся. Задыхаешься поди. Бывает, привидится всякое, да? – Я недоверчиво кивнула. – Когда мы вошли, сразу почувствовал: здесь что-то нечисто. В одно мгновение стало неуютно, захотелось убраться отсюда, будто невидимая сила гонит меня. Я и теперь ее чувствую… – он на секунду замолчал, нахмурился. – Слушает, падла, наблюдает.

Баб Римма огляделась и тихонько перекрестилась.

– Верно Римма Денисовна делает, – колдун дернул плечами, будто хотел стряхнуть с себя дурные мысли. – Единственный верный способ от нечисти избавиться – дом освятить, в церковь сходить, ведьминский дух из дома выкурить. Здесь все ведьмой провоняло.

– А вы разве не из одной мистической печи вылезли? Колдуны от ведьм отличаются?

– Да ты что такое говоришь? Конечно отличаются, – Сергей Петрович обиженно хмыкнул. – Силы у нас абсолютно разные. Покровители разные. И мы разные. А ты, я смотрю… бабкиной силы не унаследовала? Вот и мучаешься теперь.

– Почему мучаюсь?

– В чем-то мы с векшицами похожи. Сила – и дар, и проклятие. В тебе дыра большая. Место пустует, гадость всякую собирает.

Я задумчиво провела ладонью по скатерти, разглаживая невидимые складки, приводя мысли в порядок.

– А вы… знаете, кто такой Вувер?

Баб Римма ойкнула и уронила на стол чашку. Черная жидкость тонкой змейкой потекла по скатерти и впиталась в ткань. Колдун замер, не мигая, потом громко забарабанил костяшками пальцев по столу.

– Кто ж не знает… – голос его стал ниже, почти шепотом. – Здесь все знают.

Я протянула соседке тряпку, чтобы промокнуть лужу. Ничего, потом уберу.

6

– О Вувере говорят в разных краях: где-то зовут его убыр, где-то упырь – но все эти имена лишь попытки назвать то, чему нет имени. Вувер – не мертвец и не дух. Он древний хтонический ужас, корнями уходящий в те времена, когда наши прадеды кланялись идолам и приносили жертвы богам.

В разные поры он принимал разные облики. Когда-то один из них явился и сюда: скот гонял, людей душил, деревню морил. Все чахло и пустело, покуда векшицы не сумели запереть тварь под своим домом, связав ее кровью рода и охраняя веками, чтоб не выползла наружу.

Говорят, Вувер пьет кровь, садится по ночам на грудь и прижимает к постели, навлекая удушье и сонные параличи. Ночные кошмары, внезапная слабость – все это его следы. Но жить он может лишь с хозяином, живым человеком, из которого будет тянуть силы, за плечами которого будет прятаться, чьими жизненными силами станет кормиться.

Единственный верный способ похоронить Вувера – освятить землю, вымолить ее молитвами, вытравить звонким колоколом и пролить святую воду. Иначе он непременно отыщет дорогу назад.

Колдун поведал все, что знал. Его рассказ был похож на какую-то страшную байку, но я поверила. Слишком много всего сходится. Бабка держала Вувера взаперти, а когда померла, хранителя не стало. Мне силу не передала, да и не говорила никогда об этом. Я сидела, слушала скрип стула под собой и чувствовала кожей, как что-то наблюдает за нами сквозь щели старого дома. Запах земли заставлял мое сердце биться чаще.

– Ночуй у меня, – твердо сказала баб Римма. – А утром в церковь пойдем.

Я не стала спорить. После пережитого ужаса мысль остаться один на один с призраком казалась безумием.

Мы заперли двери и, попрощавшись с Сергеем Петровичем, отправились к соседке. Черные окна смотрели нам вслед. И я знала: она там. Таращит немигающие глазищи и скалит зубы. Но сегодня я не стану ее пищей. Я выживу ее из дома и останусь в нем жить. Сколько мне там еще предначертано. Высажу цветы в саду. Буду печь шарлотку по осени. Может, даже замуж выскочу.

Ночь у бабы Риммы была тревожной. Казалось бы, тут безопасно, но сон не шел ни в какую. Каждый шорох за окном вызвал беспокойство. Я лежала на жесткой кровати, уставившись в потемневший потолок, и ловила себя на мысли, что прислушиваюсь к чужому дыханию. Я сознательно не хотела смотреть в окна и ждала рассвета, как спасения.

Разные мысли лезли.

В записке было сказано что-то про медь, но колдун о ней ни слова не упомянул. Оно и понятно: откуда ему знать, как ведьмы когда-то запечатывали древнюю тварь.

Я судорожно перебирала в голове, где могла хотя бы видеть эту медь. В старом комоде только нитки да иголки. Может, какие пуговицы… но их забрали тетушки. В шкафу одни тряпки. А вдруг мы ее выбросили?

Жаль, нет потустороннего телефона, чтобы позвонить бабуле. Вот бы как в кино: «Алло, бабушка? Прости, что тревожу, но у меня важное дело. Помнишь хтонь, которая, оказывается, жила вместе с нами в твоем старом деревенском доме? Так вот, кажется, за пару лет, пока тебя не было, она решила выбраться наружу и теперь кошмарит меня. Я бы сбежала в город, но на днях пересмотрела приоритеты и хочу создать домашний уют, как у тебя. Не подскажешь, о какой меди говорилось в послании? И как у тебя там дела? Скучаю».

Несколько раз мне чудилось, что дверь тихо скрипнула, будто ее приоткрыли. Я крепче сжимала одеяло и старалась не шевелиться. Перед глазами снова всплывала страшная призрачная рожа и слова колдуна: древний, ненасытный, сидящий на груди, пьющий кровь. Даже здесь я чувствовала на себе чужой взгляд.

Под утро сон все же сморил меня, и я провалилась в небытие.

7

Улица встретила нас утренней туманной дымкой, стелющейся по иссушенной траве и пустым дворам. Я куталась в шерстяной свитер, и впервые за долгое время на душе стало легче. Внутри робко теплилась надежда.

Я втянула холодный воздух носом. В тишине слышался хруст подмерзшей травы под ногами, где-то кричал петух. При свете дня пугающие окна моего дома выглядели теперь обычно, ничем не отличаясь от других. Вчерашние кошмары начали казаться всего лишь игрой воображения. Баб Римма шла рядом, держа сумку под мышкой. Сегодня она принарядилась: надела новенькую осеннюю курточку и сапоги. Это мне все равно, что обо мне думают местные, но для нее такие вещи имеют значение.

Не помню, чтобы хоть когда-нибудь заходила в местную церковь. Здесь, конечно, отпевали деда и родителей, но сама я внутрь так и не попала. На старости лет бабушка стала очень набожной: покупала свечи в приходском киоске, расставила иконы по углам кухни, перед смертью читала молитвы. Все никак не укладывается в голове, что она могла быть ведьмой. Казалось ведь, ведовство и церковь – вещи несовместимые…

Мы с баб Риммой шагали по утоптанной деревенской дороге, в обход кладбища через центральную улицу.

– Не люблю мимо ходить, – бросила она мне, заворачивая в проулок между домами.

Я не возражала. Здесь дорога ровнее, хоть и менее живописная.

– Батюшка у нас человек строгий, но положительный, – она продолжила: – Уж не знаю, как ему про бабку твою да про духа этого сказать, что к роду вашему прицепился, но он поможет, точно. Вон Сережа ведь говорил, надо молитвы читать, воды святой набрать, колокольный звон послушать. Мы как раз на утренние песни попадем – это и душу очистит, и силы даст. Если хочешь, поставь свечку за то, чтобы дом твой от злых сил освободился. И обязательно попроси батюшку избу со всех сторон окурить.

Улица, на которую мы вышли, просыпалась рано. Из печных труб кое-где уже валил дым. Кто-то возился с листвой в палисаднике, кто-то развешивал стираное белье во дворе. Редкие собаки лениво следили за нами из-за ворот. Баб Римма шагала уверенно, сапоги глухо топали по мерзлой земле. Немного погодя мы вышли на асфальтированную дорогу. Деревянные домишки начали сменяться большими кирпичными – здесь живут те, кто побогаче, это сразу бросается в глаза. Помню, раньше поговаривали, что на улице у Волги стоит особняк какого-то депутата, даже с отдельным домиком для горничной и садовника. Когда мы были маленькими, нам жуть как хотелось взглянуть на него хотя бы одним глазком. Я невольно улыбнулась своим воспоминаниям.

За поворотом дорога пошла в горку, и сквозь утреннюю дымку впереди вырисовывался величественный силуэт церкви. Золото пузатых куполов мягко отражало осеннее солнце.

– Вот мы и пришли, – хрипло заметила баб Римма: дорога до центра давалась ей нелегко.

За высокими железными воротами раскинулся небольшой, но ухоженный сад с цветами, скамейками и деревьями. Мы прошли по ровной мостовой к главному входу. Деревянные двери были приоткрыты.

Переступив порог, я будто попала в другой мир – тихий, наполненный светом и запахом ладана. Начались песнопения.

Первые ноты едва различимо разливались под сводами, мелодия медленно набирала силу, становясь стройной и величавой. Две группы певчих, стоящие по разные стороны алтаря, пели попеременно. Их голоса то сливались, то перекатывались один к другому, заполняя пространство так, что казалось, сами стены откликались эхом.

Чем дольше я слушала, тем сильнее меня начинало трясти, а к горлу подкатывал ком. Эмоции смешивались в единую массу, и я едва сдерживала слезы от обиды, тоски, разочарования и тревоги. Песни, казалось, пронимали меня насквозь, и я стыдилась новых, неизвестных мне чувств и эмоций.

Свечи дрожали, коптя воздух, и их пламя чуть подрагивало. Столбы света, пробиваясь через высокие окна, рассекали прозрачную дымку и подсвечивали позолоченную утварь. Все это зрелище напомнило мне иллюстрации из детской Библии, которую я листала совсем маленькой. Пылинки кружились в лучах, замедляя ход времени.

И когда пространство поплыло перед глазами, я даже не заметила, что что-то пошло не так. Падая на холодный камень, я чувствовала, как легкость пробирает насквозь, тревоги отступают, впуская в сердце теплый свет.

8

Очнулась я уже в местном лазарете. Кто меня сюда дотащил, не знаю, но тело болело так, словно меня волокли за руки и ноги, временами роняя на щебенчатую дорогу. Палата оказалась на три койки, застеленные чистыми, но давно уже не белыми простынями. Над кроватями висели иконы в потемневших деревянных рамках. Тишина гробовая. В церкви, честно говоря, мне понравилось больше.

Я попыталась подняться с кушетки, но резкая боль пронзила голову, будто тысяча иголок воткнулось в виски. Мир поплыл, и я рухнула обратно. Скрип пружин разорвал тишину, и в палату торопливо вбежала молоденькая белокурая девушка.

– Мария Андреевна, вы очнулись? – ее голос звучал взволнованно.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. Так боль казалась терпимее.

– Ваша бабушка сказала, что вы в последнее время мучитесь кошмарами и, возможно, потеряли сознание от недосыпа. Это так? – Бабушкой она, видимо, назвала баб Римму. Объяснять – себе дороже.

– Ну… типа того.

– Голова болит?

– Жуть как. И кажется, меня сейчас вырвет.

Девушка вытаращила глаза и выбежала за дверь. Не прошло и минуты, как возле моей койки стояло небольшое ведерко, а рядом на стуле сидел местный врач.

– Анатолий Ильич Захаров, врач, – представился седой дедушка в толстых очках, которые, казалось, держались лишь на его большом носу.

– Приятно, – простонала я, прикрывая глаза рукой от света.

– Расскажите-ка, милочка, что с вами происходит?

– Да ничего, – на секунду я помедлила, но он врач, ему нужно знать правду. – Аневризма. – Я попыталась усмехнуться, но получилось слабо.

– Давно плохо спите?

– Неделю. Или больше.

– Насколько болит голова от одного до десяти?

– Восемь.

– А обычно болит? – Анатолий Ильич сдвинул очки к кончику носа, глядя поверх оправы.

– Постоянно. – Я закрыла глаза.

– Насколько?

– Ну… пять.

– А сюда чего приехали?

– Воздухом дышать, – я попыталась улыбнуться, но это действие отозвалось жуткой болью.

– Поезжайте домой, милочка, – врач шумно выдохнул. – Я много всего повидал. Вам нужно делать операцию. Судя по всему, становится хуже. Рассказать, что будет, если не займетесь здоровьем?

– Не надо, обойдусь. – Я приоткрыла один глаз и хмуро уставилась на дедка.

– Сосуд в голове? – Он наклонил голову набок, разглядывая меня. Нехотя кивнула. – Когда он разорвется, произойдет внутричерепное кровоизлияние. Боль станет настолько яркой, что потемнеет в глазах. Может случиться инсульт. Или непрекращающаяся рвота, потеря сознания… появится острое желание самой вскрыть голову, лишь бы избавиться от боли.

Я покосилась на деда, морщась.

– А вы точно врач?

– Напугал? – Анатолий Ильич слегка пожал плечами и поднял руки ладонями вверх. – А что поделать, если по-другому никто не слушает? Вероятнее всего, скоро начнутся галлюцинации, если еще нет. И слуховые и визуальные. Не доводите себя до трясучки, прекратите себя мучать.

Мне дали выпить аспирин, и когда боль слегка утихла, отпустили домой.

Я шла по знакомой улице, чувствуя, как холод пробирается под свитер. Каждое движение отдавалось болью в теле и голове. Осеннее солнце больше не дарило надежду, мир погрузился в болото. Отпуск закончился, пора на операционный стол.

Шаги давались тяжело, будто ноги налились свинцом. В груди все сжалось. Вернуться в город… Звучит как поражение. Снова стены съемной квартиры, шум автобусов за окном и одинаковые серые дни. Что меня там ждет? Дождливые будни белого воротничка, витамин D на завтрак, овсяная каша на воде и погоня за совершенством. Отчеты, бумажки, пробки. Бессмысленные свидания. Холод пустой постели.

Не то чтобы здесь было намного лучше, но я чувствую, что смогла бы… Работа на удаленке, утренний кофе в турке, туманные рассветы. В конце концов, собака!

Чертов ведьмин род.

Чертова пустота внутри.

Чертов злой дух!

Я шла, волоча за собой груз разочарования. Остановилась. Подняла голову к небу. От хорошей погоды не осталось и следа, набежали тучи. Может, если бы бабушка была здесь, она знала бы, что делать. Может, сказала бы что-то жизнеутверждающее. Без нее все, как обычно, рушится.

Скрипнула калитка. Кладбищенские ворота раскачивал ветер. Пора проведать родных. Кажется, заждались.

Сопровождаемая тишиной и странным умиротворением земли усопших, я вошла в обитель вечного сна. Проходя мимо старых памятников и накренившихся крестов, невольно задумалась о быстротечности дней. Странно, но именно здесь, в деревне, чаще всего приходят мысли о том, как незаметно утекает время. Оно тянется медленно, почти незаметно, но стоит лишь обратить внимание – и назад дороги уже нет. Видишь трещины на мраморе, мох на истлевшем дереве, сухие цветы на забытых могилах.

На ветвях сидят вороны – молчаливые и томные, их глаза-пуговицы следят за каждым шагом. Трава тихо шуршит под ногами. Ветер стих, словно прислушиваясь к моим мыслям.

Приблизившись к небольшому холмику с кованой оградкой, я остановилась. Скромный крест, черно-белая фотография, а на табличке – родные имена. Вот бабушка. Сбоку – дед, чуть дальше – матушка и отец. Вся семья в сборе. Лежит всего в нескольких квадратных метрах. Звучит почти комично.

«Ну привет, родные. Давно я к вам не приходила. Все дела были, заботы какие-то. Казалось, все успеется… а вот как вышло. Если бы не болезнь, еще несколько лет не навещала бы вас. Есть и хорошее: быть может, скоро к вам в гости отправлюсь. А может, и нет. Как там ты, мамуль, говорила? „Сам не посмеешься – никто не посмеется“, да?

На самом деле даже не знаю, что вам сказать.

У нас в доме поселилась хтонь. А в моей голове – опухоль. А еще оказалось, что бабушка наша ведьмой была. Мам, ты знала? Ты тоже была? Или как я – непосвященная? Знаешь, обидно до ужаса. Я думала, в нашей семье нет секретов. Могла бы и рассказать. Да, я бы сочла тебя безумной. Да, не поверила бы. Но тогда это сказала бы мне ты, а не какая-то соседка или колдун.

Вы вообще представляете, с чем я сейчас сталкиваюсь? Я, похоже, доверилась колдуну. А кому верить, если собственный разум и тело тебя подводят?

Мне бы хотелось сказать, что я шучу и совсем не верю в суеверия и тот бред, что несу сейчас, но… Я ее видела. И это не было сном. Хоть баб Римма и говорила обратное. Когда они вошли, то существо исчезло. Но я чувствовала его присутствие. Словно те жуткие огромные глаза все продолжали следить, а длинные костлявые руки – тянуться к моей шее.

Горло до сих пор болит. А я храбрюсь. И только здесь могу выговориться, признаться. Отчасти и потому, что вы ничего не сможете мне ответить.

Это какое-то безумие.

Записка еще твоя, бабушка, сбивает с толку. Я не могу уехать. Не хочу. Любая нормальная бы давно сбежала, но…

Это все, что у меня осталось».

Холодный ветер рванул в лицо и растрепал волосы. Я судорожно вздохнула и присела на корточки. Искусственные листья на вечнозеленом венке трепетали на воздухе. За два года краска немного потеряла свой насыщенный цвет.

Я помню, что в день бабулиных похорон собралась небольшая процессия. Дядя с женой взяли на себя все приготовления. Приехали только близкие, хотя у бабушки было много добрых друзей и знакомых.

В тот день было невозможно холодно и пасмурно. Словно всю краску высосали из этого мира. Словно ушел самый яркий и светлый человек на планете. Два суровых, пропитых мужика копали ледяную землю. Потом несли гроб через всю улицу. А мы шли следом. Тетки горько плакали. Но мне почему-то их слезы казались фальшивыми. Я слышала, что во многих семьях до сих пор принято приглашать плакальщиц, но у нас такое сочли бы неуважением к покойному. Свои слезомойницы присутствуют. Бабушка всегда говорила: «Слезы – вода: хочешь – плачь, хочешь – нет, каждый чувствует по-своему».

Кстати, я в тот день не проронила ни слезинки.

Мне было стыдно.

Несколько месяцев я ухаживала за бабушкой: меняла подгузники, купала, мазала пролежни, слушала воспоминания о молодости. Просыпалась посреди ночи от жалобных криков. Делала уколы. И со стороны я была прилежной внучкой. Но внутри… как будто что-то сломалось. Все счастливые фрагменты памяти смешались в тяжелую серую массу, в которой я начала утопать. Истории из прошлого лишь раздражали. Редкие шутки казались глупыми, а мысли… неправильными.

Наверное, в жизни каждого из нас происходит переломный момент. Я его почувствовала, когда проснулась на заре и несколько минут лежала в тишине и прислушивалась к бабушкиному дыханию. А когда услышала тихие посапывания… расстроилась.

До сих пор ненавижу себя за это. Уж два года прошло, а я ни разу не позволила себе об этом вспоминать. Закапывала глубоко внутри, надеялась, что забудется. Я даже оправдания себе не искала. И вот только сегодня, сидя на сухой могиле, я могу себе признаться во всем.

Может быть, именно поэтому не хочу так просто отказываться от дома?

Провела ладонью по холодной земле.

– Я так скучаю… – голос дрогнул, а глаза начало жечь.

Шмыгнула носом, отгоняя непрошеные слезы. И уже собралась возвращаться домой, как краем глаза заметила что-то металлическое, торчащее из земли. Это оказалась старая увесистая монета. Удивительно, почти не потемнела. Поверхность сохранила золотисто-розовый отблеск. По краю – какие-то старорусские буквы.

«Вот это находка», – подумала я и вспомнила слова из записки: «Держим его мы медью да словом тайным».

– Медь! – вырвалось у меня.

Так-так-так… Мыслим рационально. Не может же бабушка с того света мне помогать, верно? С другой стороны – почему бы и нет? Вокруг такая чертовщина творится, что уже ничему не удивишься. Может быть и такое.

Или нет.

Или…

Я резко вскочила и сунула монету в карман. В глазах потемнело, и мне пришлось опереться на оградку. Тишина кладбища оглушала. Становилось холоднее. В груди неприятно ныло, словно отчаяние и надежда смешивались в единую массу и растекались под кожей ядом. Пальцами касаясь в кармане тяжелой монеты, я решила двигаться дальше.

Это мой дом. Уже даже не бабушкин, а мой. В городе меня ждет тоска, а здесь… кошмар наяву. Но свой. Пора встретиться лицом к лицу с ужасом и разобраться, чего ему от меня нужно. Бабки больше нет – вали на здоровье. Я скоро помру, толку хтони от меня?

Ветер усилился, и я ускорила шаг, поражаясь собственной решимости.

9

Замедлившись у дома, я крепче сжала монету и ступила во двор. Теплый от руки металл наполнял меня странной уверенностью.

В темных окнах мерцали силуэты деревьев из палисадника. Яблоня низко склонила ветви, едва коснувшись моей макушки. В этом прикосновении было что-то теплое и ласковое. Под ногами хрустели сухие листья.

Подойдя ближе, я заметила на крыльце сверток – церковные свечи, перемотанные жгутом, а под ними записка:

«Машенька, не могла тебя в больнице ждать, сама понимаешь – дела. Надеюсь, чувствуешь себя хорошо. Я купила свечей и потолковала с батюшкой. Он выдал тебе молитву от злого духа. Прочти ее перед входом в дом. Убережет. Разожги свечи.

Святую воду занесу позже. Побоялась оставлять здесь, вдруг испортится. Если что, приходи ночевать.

Перечитывай вслух перед сном и утром, как проснешься».

Ниже были слова молитвы.

Почерк неровный, странные загогулины на буквах – видно, торопилась. Ей тоже здесь не по себе.

– Спасибо, баб Римм, – зачем-то проговорила вслух и взяла в руки свечи.

Солнце уже клонилось к закату. Я отворила дверь в сени и достала старые спички, надеясь, что не иссохлись. Несколько раз чиркнула впустую, но все же смогла поджечь фитиль. И вот когда приготовления были закончены, на миг замялась, чувствуя себя глупо.

– Не дрейфь!

Сначала слова не слушались. Голос дрожал. Звуки застревали в горле. Я словно заново училась читать. Но чем дальше, тем легче давались буквы. Странная, необъяснимая тяжесть постепенно отступала, дыхание становилось ровнее. И когда уже молитва закончилась, по сердцу разлилось тепло. Я глубоко вздохнула и всмотрелась в дрожащий танец огонька, не замечая, как горячий воск медленно стекает по пальцам.

Боясь гасить свечу, осторожно шагнула в полумрак. Тревожное ощущение чужого присутствия, что мучило несколько недель, пропало. Меня встретил старый родной дом.

Я оставила свечу гореть на кухонном столе и затопила печь. Впервые за долгое время я не чувствовала этого сковывающего страха. Спокойно приготовила простой ужин. Накрыла стол. Посмотрела несколько передач по телевизору. В какой-то момент мне даже стало казаться, что ничего и не было. Я выдумала себе кошмар и сама же в него поверила. Ну не может простая свеча и молитва кардинально изменить положение дел!

Я где-то читала, что многим больным молитвы часто помогают избавиться от кошмаров и наваждений. В казалось бы обычных строчках кроется огромная сила. Возможно, это так. Подготовив постель, я еще какое-то время почитала книжку и блаженно уснула.

Мне снилась бабушка. Она сидела в нашем дворе на своем излюбленном кресле под лиственницей. Солнце тепло пригревало, мне было десять. Я варила бурду из песка, поганок и травы в небольшой кастрюльке рядом у крыльца. Пчелы лениво кружили над ромашками в саду. Неподалеку пионы раскинули свои громадные головы, а зеленые жуки посверкивали в их пышных листьях.

Бабуля неторопливо поднялась и подошла ближе. Ее мягкие руки легко касались моих волос, а я, увлеченная игрой, лишь отмахивалась.

– Не мешай, ба. Я варю суп.

– С чем он будет? – Родной мягкий голос.

– С подорожником. Ты говорила, у тебя болят колени. Если такой поесть, сразу все колени пройдут.

– Уж прям все?

– Да.

Я быстро крутила деревянную треснутую ложку в грязевой каше.

– Можно еще лаванды добавить, только чуть-чуть. Знаешь же, что мама твоя ее любит. Нехорошо будет, если сорвем всю и ей не останется.

Бабушка присела рядом, на ступеньку крыльца.

– Зачем лаванда?

– Она дарует покой и исцеление, отгоняет дурные мысли. Очень полезный цветок. Мой любимый. – Я повернула голову в сторону палисадника. Над ровным строем лаванды кружили бабочки. – Посадишь такой в саду?

«Каша» громко булькнула, и я вернулась к вареву, так и не ответив. Бабушка мягко улыбнулась и снова потрепала меня по макушке. А после положила на мой импровизированный стол из бревна медную монетку.

– Чего это?

– Откуп.

– Какой еще откуп?

Бабушка промолчала, а я взяла в свои руки железяку, подняла к солнцу и широко улыбнулась тому, как бликуют лучи. Красиво.

Проснулась с первыми лучами солнца, еще до петухов. Давно мне не снилось ничего хорошего. В приподнятом настроении я поднялась с постели, но резкий удар боли пронзил виски, и мир перевернулся. Я осела на край кровати, едва не сползая на пол.

– Да что ж это такое… – выдохнула я, цепляясь пальцами за одеяло. – Монстра из дома выгоню, а сама тут же сдохну. И в чем смысл?

Перед глазами все поплыло. Бабушка во сне просила посадить лаванду – значит, мне кровь из носу нужно дожить хотя бы до весны. Еще бы летом за цветами ухаживать… Черт!

В ушах зазвенело, свет начал блекнуть. И я потеряла сознание.

Очнулась я, лежа на полу. Громко тикали часы, отзываясь болью в затылке. А надо мной на четвереньках стояла она – Вувер. Костлявые пальцы перебирали мои волосы, а тонкие губы растягивались в жуткой ухмылке. Я оцепенела. Тело пробил холодный пот. Воздух стал тяжелым, и каждый вдох отзывался во мне хрипом. Сущность, не мигая, склонила голову набок, ее шея хрустнула. Руки оставили волосы. Она придвинулась ближе. Усмешка исчезла. Губы опустились вниз, и искаженное лицо существа вдруг приобрело болезненную, почти человеческую печаль.

Я попыталась отодвинуться – бесполезно. Тело не слушалось. Узкие зрачки забегали в глубине впалых глаз, и раздался загробный шепот, вызывающий озноб.

«Будут кости мои… станет кожа моя… кровь моя… желания твои… Я тебя спас-с-су…»

Шепот застревал в черепе.

«Ты же жаждешь спас-с-стись».

Испытывая дикий ужас, я начала неистово мотать головой, но движения получались медленными, словно в вязкой тине. Хрип и странный, скулеж вырывался из моего горла. И если бы так не драло глотку, я бы никогда не поверила, что эти звуки принадлежат мне.

– Уходи! – наконец отчаянно сорвалось с губ, но густой воздух словно проглотил звук.

Существо не шелохнулось. Оно лишь продолжило нависать надо мной и смотреть в глаза. Его желтые белки покрыла тонкая сетка капилляров, зрачки залило кровью. И шепот снова заполнил пространство, проник под кожу:

«Будут кости мои… станет кожа моя… кровь моя… желания твои…»

Я зажмурилась.

– Прекрати! – Обжигающие слезы покатились по щекам. – Оставь меня!

Я почувствовала, как существо отстранилось, и вновь открыла глаза. Его лицо как будто стало еще бледнее, зрачки замерли в одной точке.

«Обмен, – прошептала Вувер отдаленнее. – Я исполню твои мечты. Ты отпустишь меня. И все, чего ты жаждешь, станет твоим».

Она приподнялась, сползая с меня. Освобождая мое тело от невидимого плена.

«Ты. Нужна. Живой».

Я резко отползла к стене и, дрожа, уставилась на чудовищную гостью. Тонкая, костлявая – ни живая ни мертвая. Выпуклые белки поблескивали в глубоких черных впадинах глаз. Острые зубы блестели в предрассветном мареве.

И вдруг закралась безумная мысль. Если бы не болезнь, если бы не отчаяние, я бы никогда даже не допустила подобного. Но что, если свечи и молитвы действительно ее напугали? Может, она признает поражение и чувствует себя в западне?

– Как ты поможешь? – выдохнула я.

«Излечу».

– Это не то, чего я хочу.

«Будет дом. Полная чаша. Семья. Быт. Палисадник с цветами».

– Чего ты хочешь взамен?

«Кровь…»

– Мою?

«Звериную».

– Как той козы?

Вувер кивнула, глядя исподлобья.

– И больше не станешь являться мне во сне?

«В тебе воля бабкина. Я тебе подчинюсь».

– Что ты от меня хочешь?

«Обряд».

– Сначала докажи, что не врешь.

Вувер недовольно оскалилась, и ее силуэт растаял в воздухе.

Я еще долго сидела на холодном полу, обхватив себя руками и всматриваясь в то место, где стояла сущность. Я правда решила пойти на сделку с монстром? Даже если на моей стороне ведьминский род, медная монета и бабушкин дух, с каких пор я настолько сильно поверила в себя? Маша, что с тобой? Еще месяц назад ты тряслась от звонка начальницы, а теперь планируешь обыграть древнее зло?

Но так было всегда. Если бабушка вставала на мою сторону, я со всем была готова справиться.

С трудом поднялась – ноги подкашивались, руки тряслись. Натянула шерстяные лосины, какой-то свитер и машинально отправилась заваривать кофе. Ужасы ужасами, а кофе по расписанию.

Я поставила чайник, но потом не раздумывая достала кофейник – нужен был настоящий вкус, горький и крепкий, чтобы прогнать липкий страх. Стараясь не смотреть на оставленную на столе свечу, насыпала молотый кофе, налила воду. Когда яркий аромат начал наполнять кухню, сердце немного оттаяло.

Стрелки часов медленно приближались к девяти. Раньше в такую рань меня было не разбудить, а тут – смотрите-ка: кофе уже готов и сна ни в одном глазу. Злые хтонические сущности – лучшие будильники. Надо идею кому-нибудь продать.

Я уселась за стол и только поднесла кружку к губам, как зазвонил телефон. Резкий звук словно разорвал пространство, окончательно возвращая меня в реальность. До этого будто находилась в каком-то наваждении.

– Алло?

– Мария Андреевна? – женский голос звучал осторожно. – Вас беспокоит ваш лечащий врач, Анна Ивановна Коропольцева. Вам нужно сегодня же явиться к нам и провериться. Кажется… возникла путаница с вашими анализами.

Я резко сделала глоток, и горячий кофе обжег язык. Удивляться и пугаться сил уже не осталось.

– Не совсем понимаю… – Я отставила кружку и взглянула на экран телефона, не веря в происходящее.

– Мне очень жаль, – голос врача стал мягче. – Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Если окажется, что все так, как я думаю, вам не о чем беспокоиться и ваши головные боли можно будет попробовать лечить мильгаммой…

– Вы хотите сказать, что могли ошибиться с диагнозом?

– Все так. Мария Андреевна, мне очень жаль. Это ужасная оплошность с нашей стороны. Пожалуйста, приезжайте – нам нужно все перепроверить.

Я положила трубку на стол и тихо выдохнула. Поверить не могу… Они правда перепутали анализы или так магия работает? Может, колдун не врал и вправду в собачью пасть залезал? Кому расскажи – не поверят.

Днем случилась еще одна странность.

Соседка с берега реки пожаловала и принесла груш. Я, конечно, знала, что добрососедство подразумевает делиться излишками, но не с кем попало же. Мы поболтали о чудесной осенней погоде, обсудили мои планы на будущее и пожелали друг другу хорошего дня.

После ее ухода я решила заняться домом. Мне здесь еще жить. Протерла полы, стряхнула пыль. Достала из старых сундуков красивые покрывала, выбила во дворе и украсила комнату. Написала список покупок для дома и запланировала поездку в город. Ближе к обеду решила побаловать себя и испекла грушевый пирог. Сладкий аромат быстро наполнил дом уютом, а мое сердце радостью. А под вечер я закуталась в теплую кофту и вышла во двор жечь собранные накануне листья.

Огонь тихо потрескивал. В воздухе стоял запах дыма и прелой листвы, а где-то глубоко внутри меня разгоралось еще скромное, но уже уловимое желание жить. Руки и спина подмерзали на холодном воздухе, а лицо облизывало тепло костра. Удивительное чувство покоя – словно я наконец на своем месте, там, где и должна быть.

Уже за ужином мне пришло неожиданное сообщение от старого знакомого с работы. Он поинтересовался, все ли у меня в порядке, и предложил встретиться. А ведь он мне всегда нравился.

Я согласилась на встречу в кафе на следующей неделе – и в тот же миг передо мной снова возникла она. Вувер стояла у двери и широко улыбалась.

– Это все ты? – По телу пробежал холодок.

«Стану кожей… твоими костями… желаниями».

Шепот монстра звучал в голове, и не было от него никакой возможности скрыться.

– И что, теперь я буду жить счастливо?

«Больше. Отплати».

– Когда?

Вувер повернула разлагающуюся голову к окну. Там стемнело. Из-за туч выглянула луна.

«В полночь. Распахни все двери, окна настежь. Убей новорожденного телка́ на родной земле. Омойся венозной кровью, пока он еще дышит, и прочти заговор…»

– Где я возьму новорожденного теленка?

Сущность хитро прищурилась, и ее оскал стал еще более кровожадным.

«Через дорогу. Я слышу его сердце».

Я прикинула про себя: у бабы Риммы ведь корова есть… Неужели речь про ее теленка? С одной стороны, не дело это ночью лезть в чужой двор. С другой – ее коровник недалеко, можно тихо пройти. Да и когда запечатаю монстра, соседка только похвалит. Она столько раз выручала меня и теперь наверняка поймет.

– Договор.

Несмотря на всю решимость, которую я пыталась удержать внутри, тело все равно пробила мелкая дрожь. Пришлось приложить немало усилий, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Вувер странно покосилась на меня и вновь растворилась в воздухе. Но я ощущала ее присутствие – казалось, жуткие глазищи следят из каждой щели, а костлявое тело притаилось в тенях.

Еще некоторое время я сидела за столом, бездумно листая ленту мессенджера, лишь бы унять нарастающее беспокойство. Время еще было. Чай остыл, и кажется, я так к нему не притронулась. Часы нервно щелкнули, и я наконец поднялась, чтобы собираться.

В моих вещах ничего белого не нашлось, поэтому первым делом я полезла в бабушкин шкаф. Петли скрипнули, и тяжелая дверца чуть подалась вперед. В нос ударил терпкий запах нафталина – бабушка всегда прятала его среди вещей, чтобы моль не заводилась. Забавно, какое старомодное средство. Среди полотенец, каких-то тряпок и простыней я откопала белую ночную сорочку. На улице холодно, но если все сделать быстро, замерзнуть не успею.

– Так, Маша, ты справишься, – тихо сказала я себе.

На веранде среди садовых инструментов под граблями и лопатой я отыскала серп. Все должно выглядеть убедительно. Подняла его и осторожно провела пальцем по холодной дуге металла. Острие чуть притуплено – нестрашно. То, что нужно.

Вернувшись в дом, я наспех переоделась и распустила волосы. Натянула сапоги на босые ноги, накинула куртку и на миг прикрыла глаза. В кармане лежала теплая на ощупь монета. Я погасила свет, распахнула окна и двери. На пороге задержалась, удивляясь легкости в теле – целый день без боли, с неожиданным приливом сил.

– Ладно… – выдохнула я, крепче сжимая серп.

И шагнула в ночь.

Дорога до соседского дома казалась бесконечной. Мысли роились в голове, не давая покоя. Холодная трава цеплялась за икры, оставляя царапины и будто кусая кожу. Ветер пробирал до костей. Стоило хоть на миг подумать о том, чтобы повернуть назад, как в висках возникало тяжелое, гнетущее давление. Дух напоминал о нашей сделке.

Я стиснула зубы и упрямо зашагала дальше. Знакомой тропинкой миновала калитку, вошла во двор. В ночной темноте все выглядело чужим и неприветливым. И правда, в теплом сене тихо сопел теленок. Корова приоткрыла глаза и уставилась на меня пустым, почти стеклянным взглядом. Странная, гробовая тишина окутывала двор.

Я тихо вывела теленка за собой, уводя к себе домой. Мысленно обещая его матери вернуть его в целости и сохранности, когда ритуал закончится. Теленок шел неохотно: упирался, фыркал, скользил копытцами по земле. Я тянула за веревку, стараясь не шуметь, но сердце чудовищно грохотало о ребра.

Луна скользнула из-за туч, осветив теленка и мои бледные руки. Он дрогнул и тихо замычал. Я взмолилась, чтобы нас никто не услышал, – и кажется, удача была на моей стороне.

Мы пробрались по знакомым тропинкам, пересекли палисадник, миновали открытые двери дома. Со стороны это выглядело зловеще и жутко, и я невольно поежилась, успокаивая себя лишь мыслью, что скоро этот кошмар закончится. Мы вышли в заросший бурьяном огород.

Ну, кажется, все еще родная земля. Пора приступать.

Я привязала малыша к толстому дикому деревцу. Сунула руку в карман и сжала монету в кулаке. Стянула с себя куртку, скинула сапоги и встала босыми ногами на холодную землю. В лунном свете моя ночнушка казалась ослепительно-белой, а кожа – такой же бледной, как у Вувера.

Рядом появилась бледная тень. Она оскалила белоснежные зубы и мерзко захихикала.

«Дава-а-ай», – протянул монстр.

Я резко выдохнула и начала читать. Лицо Вувера исказила гримаса ужаса, когда она расслышала мои слова. Это была молитва.

– Что ты делаешь?! – взвизгнула Вувер.

Я почти кричала, выставив вперед медную монетку. Чем тверже становился мой голос, тем сильнее извивался дух. Ее глаза едва не выкатывались из орбит, из огромного рта текли слюни. Бледная кожа трескалась, обнажая косточки. Дрожь, сопровождавшая меня все это время, отступила, а тело наполнилось силой и яростью.

– Это мой дом, чудовище! – выкрикнула я. – Хочешь жить со мной – катись в свое заточение!

Я резко шагнула к мерцающему монстру и со всего размаху шлепнула монетой по ее бледному уродливому лицу.

«Мы держим его медью и словом тайным…» – вновь всплыло в голове.

Вувер застыла. Из глубины тощего, полусгнившего тела Вувера разнесся странный рокот. Существо затряслось и подняло голову. На глазах блеснули две одинаковые медные монеты с непонятными мне древнерусскими словами. Вувер качнулась, словно тряпичная безжизненная кукла. И когда я уже подумала, что победила, ее губы растянулись в неестественной широкой улыбке, расползаясь до самых ушей.

В мертвой тишине я слышала, как хрустят кости, рвется истлевшая кожа и клацают зубы.

Я ошиблась.

– Я принимаю твою плату, – проскрипел истеричный голос.

– Но как?.. – парализованная ужасом, я выдавила из себя.

Вувер лишь оскалилась.

И я все поняла. На протяжении всего времени я лишь следовала чужому сценарию, заранее продуманному плану, как послушный бычок на веревочке. Любая попытка изменить судьбу была обычной строчкой в давно написанной истории.

…И мир погрузился во мрак.

Последнее, что я слышала, – мерзкий, чудовищный смех Вувера и чавкающие звуки крови.

Доверчивая дура.

***

Лунный свет стелился по черной земле, рождая зыбкие тени под деревьями и высокой сухой травой. Ветер выл протяжно, играя ржавыми трубами и шурша старыми листьями. Он продувал пустой дом. Распахнутые настежь окна изредка гулко хлопали ставнями.

Посреди заднего двора стояла девушка. Ветер трепал ее волосы. По лицу, рукам и телу стекала черная густая кровь. У бледных босых ног лежал молодой теленок, жестоко растерзанный словно диким зверем.

Девушка негромко хохотала, запрокинув голову. Ее белоснежные острые зубы сверкали во тьме. Казалось, сама ночь затаила дыхание в ее присутствии.

Спустя каких-то пять лет деревня сгинула окончательно. Мор унес весь скот, земля истощилась и перестала плодоносить. Старики улеглись в земле, а молодые переехали в город или поселок. Но в соседних селах и по сей день все еще вспоминают жуткую девушку, что бродит по ночам под лунным светом и приходит в кошмарах, предлагая сделку.