Kitabı oxu: «Мы живем на Сатурне. Как помочь человеку с пограничным расстройством личности»

Редактор Любовь Любавина

Научный редактор Григорий Мисютин, клинический психолог, когнитивно-поведенческий терапевт

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры О. Улантикова, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Даша Завьялова, 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

С особенной благодарностью Денису Савельеву – первому читателю этой книги и человеку, который создал самую необычную компанию – контент-агентство TexTerra. Компанию, где каждого понимают, принимают, раскрывают – и учат делать то же самое по отношению к другим

Предисловие научного редактора

В течение многих лет я еженедельно проводил занятия с терапевтической группой клиентов, которым было трудно управлять своими эмоциями и взаимодействовать с другими людьми. Я использовал подход, который основывается на диалектической теории поведения (ДТП). Как я объяснял членам группы, умение предвидеть свои эмоции и реагировать на них, просить других о том, что вам нужно, – не дано нам от рождения. Его прививают нам родители и другие значимые люди.

Если сегодня у вас что-то не получается или вы чего-то не знаете – например, как вести себя в тех или иных ситуациях, – это не ваша вина. Это ваша возможность разобраться в том, что с вами происходит.

Хотя клиенты в группе представляли разные слои общества, у многих из них был общий диагноз: пограничное расстройство личности (ПРЛ) – состояние, для лечения которого была разработана диалектическая поведенческая терапия. В этой книге автор подробно и сквозь призму собственного опыта рассматривает то, как расстройство влияет на жизнь страдающего им человека и его близких. Можно с уверенностью сказать, что пограничное расстройство личности – один из немногих диагнозов, с которыми не всегда решаются работать даже опытные специалисты по психическому здоровью. Почти каждый клиент с ПРЛ в моей частной практике упоминает об этом во время нашей первой телефонной консультации, готовясь к неизбежному отказу.

Несмотря на то что наша диагностика вышла за рамки бинарного подхода «невротик – психотик», пограничное расстройство личности продолжает сохранять некоторые основные черты, оставшиеся со времен его возникновения в психоаналитическом контексте: потребность привязываться к другим как к переходным объектам, искаженное восприятие себя и других, страх покинутости.

На пути к корректной научной классификации специалисты стали привязываться к ряду диагнозов: сначала пограничное расстройство поместили в спектр шизофрении, позже – связали его с депрессией. Оно долгое время было «прилагательным в поисках существительного». В течение последних 45 лет ПРЛ входит в группу диагнозов, известных как расстройства личности. Клиенты с расстройствами личности, однако, обычно сообщают, что они всегда были такими. Их симптомы могут усиливаться или меняться со временем, но обычно они не могут вспомнить время, когда на их жизнь не влияло их расстройство – даже до того, как им впервые поставили диагноз.

Вопреки предположениям многих специалистов, в том числе тех, кто работает в области психического здоровья, пограничное расстройство хорошо поддается лечению, часто – с помощью диалектической поведенческой терапии или другого подхода, призванного помочь пациентам лучше понять свои эмоции и чувства, а также эмоциональную жизнь других людей.

Если сказать точнее, пациентов можно научить навыкам той жизни, которой им хочется жить. Люди с этим расстройством часто ужасно страдают, поэтому то, что выход есть, – несомненно, хорошая новость. Однако стигма, связанная с этим диагнозом, еще не преодолена.

Из всех тех, кто страдает различными расстройствами личности, именно пациенты с ПРЛ оказывают наибольшее воздействие на окружающих, и именно их состояние в наибольшей степени зависит от других людей. Думая о том, какое влияние оказывают на нас люди с пограничным расстройством личности, мы упускаем важный факт: все мы так или иначе манипулируем своим окружением и цепляемся за него – поведение, которое зачастую приписывают только людям с ПРЛ.

Я вспоминаю клиентку из моей бывшей группы ДПТ, которая часто вступала в споры с другими членами группы – обычно из-за того, что слишком полагалась на них. В моменты боли и отчаяния она надеялась на помощь одногруппников, но те неизбежно подводили ее, и она отвечала яростью, прикрывая ею более глубокое чувство обиды. Каждый раз, когда такое происходило, а это случалось часто, она пыталась повернуть обсуждавшуюся тему в сторону едва заметной критики человека, который, по ее мнению, обидел ее. Все это было совершенно прозрачно; она и многие другие пациенты не научились более тонким способам разобраться в собственных чувствах и в эмоциях и поведении других.

Я не могу отрицать, что она и другие люди с пограничным расстройством личности страдают – я видел это слишком часто, чтобы считать иначе, – но способы, с помощью которых мы представляем себе этот диагноз (например, наблюдение за подобными ситуациями), формируют наше восприятие его.

Эта книга в первую очередь позволяет лучше познакомиться с тем, как устроена жизнь человека с ПРЛ. После ее прочтения мы можем лучше понять не только людей с ПРЛ, но и себя. А в более широком смысле – научимся более внимательному и чуткому отношению к тем, кто окружает нас.

Приятного вам чтения!

Григорий Мисютин,

профессиональный клинический психолог-консультант, когнитивно-поведенческий психотерапевт, специалист по работе с пограничным

расстройством личности

Приложение научного редактора об эмоциональном интеллекте вы можете прочитать по ссылке:

https://alpinabook.ru/upload/pdf/prilozhenie_k_knige_mi_zhivem_na_saturne.docx.

Предисловие

Кто мы такие

Пациент с пограничным расстройством личности (ПРЛ) – это всегда проблемный подросток, даже если ему 20–30–40 лет; ходячая проблема, чья жизнь состоит из череды браков и разводов, новых увлечений и хобби, смены работ и специальностей, пристрастия к алкоголю и наркотикам, драк, конфликтов с законом, случайных сексуальных связей и головокружительно красивых романов.

Вам пришел на ум кто-то из знакомых или близких?¹ А может, это вы сами?

Я одна из тех, кто страдает пограничным расстройством. За 25 из своих 30 лет я испытала на себе все симптомы ПРЛ, но правильный диагноз получила только недавно. И пазл наконец сошелся.

Почему появилась эта книга

Если бы у нас, пограничных личностей, все было проще, я принимала бы медикаменты и проходила терапию, привела бы жизнь в порядок – и вам в руки никогда не попала бы эта книга.

Но расстройство полностью овладевает личностью и заставляет принимать экстравагантные и трудоемкие решения. Когда диагноз подтвердился, психотерапевт, заподозривший его, попросил меня найти другого специалиста. Без нужной квалификации нечего и думать бороться с ПРЛ.

Но моя болезнь сказала: нет, ты не будешь искать другого, тебе нужен только этот.

К сожалению, такая зацикленность на человеке тоже характерная черта пограничной личности. Я чувствовала, что другого психотерапевта я буду ненавидеть и изводить вместо того, чтобы лечиться.

Хорошая новость была в том, что я, оказывается, интуитивно уже многое знала о ПРЛ, поскольку всю жизнь пыталась помочь себе сама. Написать книгу о том, как жить и справляться с таким расстройством, показалось мне хорошим решением. Этим я могу помочь пограничным людям хотя бы немного облегчить течение болезни, а их близким – понять, что мы чувствуем и почему поступаем так, а не иначе.

Когда я присоединилась к чату взаимоподдержки пациентов, создатель чата, специалист по ПРЛ, адресно попросил меня делиться опытом: до этого мы немного общались, и он успел понять, сколько я пережила, проработала и преодолела.

Это сняло мои опасения по поводу того, нужна ли эта книга.

О чем здесь написано

Здесь я рассказываю, как почувствовала первые признаки собственного психического расстройства; что провоцировало или, наоборот, ослабляло его; как мне ставили неверные диагнозы и почему это актуально для пациентов с ПРЛ именно в России; какие способы облегчить свое состояние без медикаментов и профессиональной терапии я нашла. И, конечно, просто рассказываю о том, каково это – находиться по ту сторону от здоровых.

Свою историю я дополнила комментариями других пациентов и цитатами из научных работ, подкастов и лекций психиатров, психотерапевтов, нейрофизиологов.

Более того – я писала в разных состояниях, иногда диаметрально противоположных, и каждый раз выбирала главу, подходящую к катастрофе, происходившей «здесь и сейчас». Про расстройства пищевого поведения я рассказывала на пике компульсивного переедания или голода; про селфхарм – сразу же после того, как порезалась в приступе отчаяния; про родителей – тут же после конфликта с матерью. А когда я приходила в более-менее стабильное состояние и садилась за редактуру, то сама видела, что части написаны как будто разными людьми, – так что, надеюсь, все до единого фрагменты текста максимально точно передадут состояния, в которых бывает пограничный пациент.

В некоторых главах есть отрывки из моего реального дневника. Я не веду его постоянно, но в моменты эмоциональных потрясений записываю, что чувствую. Это тоже здорово помогло мне проиллюстрировать внутреннюю жизнь пациента с ПРЛ.

Как построена эта книга и как ее читать

Книга поделена на три части: «Тамас», «Раджас» и «Саттва».

Вообще-то я смотрю на все – в том числе на собственное расстройство – с научной точки зрения. Вы убедитесь в этом, увидев, что я постоянно ссылаюсь на исследования или хотя бы просто на авторитетные мнения.

Но в религиозных и философских текстах иногда встречаются такие удачные метафоры, что я не пренебрегаю и ими. «Тамас», «Раджас» и «Саттва» – индуистские термины, которыми обозначают качества материального. В части «Тамас» (тьма) я рассказываю о том, как начинается расстройство; часть «Раджас» (страсть) посвящена отношениям пациента и других людей; а в «Саттве» (чистота, реальность) мы, наконец, перейдем к светлым сторонам жизни с ПРЛ и поймем: все не так плохо.

Главы внутри частей «Тамас» и «Раджас» можно читать в любом порядке. Каждая из них посвящена чему-то одному – смыслу жизни, наркотикам, религии, сексуальным отношениям – и почти никак не связана с другими. Часть «Саттва» я рекомендую все-таки читать в заключение, чтобы подвести логичный итог всему написанному.

Кому будет полезна книга

Мне самой очень помогло знание того, что у меня не множество разрозненных проблем, а всего лишь одна: пограничное расстройство, которое затрагивает все сферы жизни. Значит, эта книга нужна в первую очередь самим пациентам. Увидеть, что кто-то страдает так же, как и ты, понять, что ты не «проклятый» (так о себе говорят сами пациенты), не «грязный», не «слабовольный» и не «испорченный» (так о нас думают другие), – значит испытать огромное облегчение.

Не менее интересно будет читать эту книгу и близким пациентов. Вы бы хотели знать, что чувствует ваш родитель, супруг, ребенок или друг, когда внезапно переходит от любви и спокойствия к взрыву ярости, бросает слова ненависти или вообще убегает из дома? Я рассказываю, каково это – находиться внутри такого состояния.

Родители подростков, в том числе полностью здоровых, тоже найдут здесь кое-что для себя: у взрослых пациентов с ПРЛ очень много общих черт с нормальными подростками, которые проходят этап формирования личности.

И всем, кто хочет знать, как живут «не такие» люди, пациенты с диагнозами, тоже будет интересно. В таком любопытстве нет ничего постыдного – наоборот, как раз чувство запретности и стыда рождает стигму, страх и осуждение.

С нами тоже можно дружить, работать, делить хобби и увлечения. Вы ведь по-разному общаетесь со стариками и детьми, животными и роботами, поэтами и инженерами – и с нами тоже нужно общаться немного иначе. Тогда мы сможем дарить вам в ответ положительные эмоции. А это мы умеем: вы сами увидите.

Часть I
Тамас

Все знают правила игры – все, но не ты. Инвалидация чувств и обучение эмоциональной саморегуляции

Любые наши отношения кончаются взрывом с ожогами, любое дело быстро становится ненавистным². Депрессия, наркотики, опасные выходки, беспорядочный секс, анорексия и булимия – мы проходим через что угодно, лишь бы почувствовать себя живыми, понять, кто мы, где наши личные границы и как реагировать на этот мир.

Умирать страшно, жить невыносимо.

Кафкианский кошмар: все знают правила игры под названием жизнь – все, но не ты. И подозревать это ты начинаешь уже в детстве.

Пап, я хочу умереть

– Пап, – я жестом позвала его, чтобы он пошел поговорить со мной в ванную. Туда, где мама не услышала бы. – Пап, я хочу умереть.

Отец спрашивал, что случилось, говорил, подбирая слова, о том, как они любят меня.

Но какие могут быть слова, когда твой нормальный шестилетний ребенок приходит и говорит: «Я хочу умереть»? И ты точно знаешь: он понимает, о чем говорит.

Пограничное расстройство личности, как правило, начинает проявляться в подростковом возрасте. Но есть нюанс – признаки пограничного расстройства личности у взрослого похожи на состояние, переживаемое тинейджером: чувство пустоты, импульсивность, неспособность ответить на вопрос «Кто я?», невозможность пережить расставание, нестабильные отношения, трудности с управлением гневом…

Получается портрет обычного чувствительного подростка, у которого только формируется личность. Для 12–16-летнего человека это вполне допустимые характеристики – они могут внушать легкое беспокойство, но не являются безусловным основанием для психиатрического диагноза.

Поэтому детям и подросткам ставить диагноз «пограничное расстройство» сложно, да и не очень корректно³: они естественным образом проходят период эмоциональной нестабильности⁴.

Бить тревогу надо только в том случае, если этот тревожный набор остается после пубертата (например, из-за нарушения выработки серотонина или дисфункции орбитофронтальной коры⁵, усугубляющихся вследствие неэффективного воспитания).

В 1997 г. шестилетнему ребенку, которым я была, конечно, никто не поставил бы диагноз ПРЛ. В России даже сейчас психиатры не всегда способны распознать это расстройство, о чем я пишу в отдельной главе. Тем не менее еще до школы я познакомилась и с острым желанием умереть, и с расстройством идентичности.

Первую деперсонализацию⁶ я испытала в пять лет.

Летним вечером 1996-го мы с родителями пошли провожать их друзей на железнодорожную станцию. Знаете, кого называют удобными детьми? Это такие малыши, которые сами себя занимают и ничего не натворят. Прямо как я – поэтому меня и отпустили прогуляться по платформе одну. Лето, запах остывающего асфальта, железной дороги и болот, звездное небо над головой. Эйфория.

Карманы уже переполнились камешками, стеклышками и веточками, а электричка все не приходила. Я села на кочку под фонарем и стала рассматривать то звезды, то свои руки. Странная это мысль: я существую.

И вдруг пришла паника. Что вообще значит «я есть» и «я существую»? Существую так же, как эти далекие звезды, запах болот, острые камешки у меня в карманах? Так же, как другие люди, – и они тоже чувствуют… такое?

Деперсонализацию и дереализацию иногда испытывают и здоровые люди, но относятся к ней философски и немного с любопытством. Все мы песчинки в огромном мире, и все такое. Но сейчас, когда я пишу об этом, не могу перестать плакать. Из меня выходит яд, варившийся внутри всю жизнь. Я вытираю и вытираю слезы, прижимаю ладони к лицу. И вижу себя – напуганную пятилетнюю девочку. Ночь, девочка одета в красно-желтую курточку, джинсы и белые кроссовки, она сидит под фонарем и смотрит на свои руки так, как будто по ним ползет змея. Ей страшно. Она не понимает почему – и от этого еще страшнее. Помогите ей кто-нибудь, девочка даже не может объяснить, что с ней случилось!

Страшное чувство ушло так же внезапно, как появилось. Но весь следующий год я просто не смогла совладать с этим состоянием, которое накатывало и накатывало против моей воли. Куда я попадаю, когда это приходит? Остаюсь ли я здесь? Почему в эти моменты кажется, что я все поняла, что я раскрыла главную тайну жизни: я просто не существую – и поэтому мир не может до меня достучаться?

Делиться своими переживаниями со взрослыми я не стала: это было бесполезно.

Еще относительно недавно среднестатистический россиянин имел даже более плачевное представление о расстройствах психики, чем сейчас, с еще большим недоверием относился к «докторам по мозгам» и твердо считал: у детей и подростков не может быть реальных проблем.

Конечно, в шесть лет я думала об этом совсем не в таких выражениях. Просто я знала: для взрослых то, на что нельзя показать пальцем, не существует, а значит, по их мнению, не опасно.

Постепенно, по мере того как мы взрослеем, наши родители, окружение и среда начинают регулировать нас, наши эмоции, мы постепенно тоже обучаемся это делать с помощью механизмов подражания, моделируя образцы поведения, социализируясь, усваивая новый опыт, формируя новые установки.

В какой-то момент мы обучаемся более-менее адаптироваться под окружающую среду и как-то в ней эффективно взаимодействовать и существовать.

Подкаст «ПостПсихология» Андрея Гасана. Выпуск «Пограничное расстройство личности»⁷

И я адаптировалась: скрыла свой непонятный страх, чтобы не услышать «не придумывай». Потому что умалчивать и не делиться – тоже социальный навык, и иногда он обеспечивает убежище.

Потом я поняла, что с этим чувством потери собственного «я» можно более или менее успешно бороться: нужно постоянно заниматься чем-то новым и в этом искать себя. Пока я хаотически занимаюсь той или иной деятельностью, пока я погружена в нее с головой, это чувство не подступает.

Не всегда это накрывало так страшно и сильно, как в первые разы. Иногда это было просто похоже на то, как будто стоишь на бетонных плитах под гудящей ЛЭП. Напряжение. Нереальность. Легчайшая вибрация в воздухе.

В детский сад меня не отдавали: папа работал, а я была весь день при маме… которая была постоянно занята по хозяйству. Когда она что-то готовила или убирала на кухне, а летом работала в саду, ее шестилетний ребенок рисовал, складывал кубики, склеивал, вырезал, придумывал – просто чтобы не подпускать к себе какого-то неизвестного, невидимого демона.

И ребенок устал. Так устал, что захотел умереть, лишь бы не сражаться. Потому что было невозможно словами передать взрослым, что происходит. Не было реальной опасности, на которую можно было бы показать пальцем и попросить защиты.

Прошло слишком много времени, и сейчас я не помню, чем закончился мой с папой разговор про желание умереть. Чем-то вроде «все будет хорошо». Но я ушла, радуясь тому, что говорила не с мамой. Потому что тогда «все будет хорошо» превратилось бы в «не придумывай». «Не придумывай» до сих пор звучит только голосом матери, даже когда это говорят другие люди. Это первое, что я ассоциирую со словом «мама». Второе – чувство, что сейчас меня будут за что-то ругать. Чаще даже не за то, что я делаю или не делаю, а за то, что я чувствую и думаю.

Тогда я не знала, что ненависть к «не придумывай» сохранится на всю жизнь и я не буду позволять говорить это ни мне, ни кому-либо еще. Буду защищаться и защищать от «не придумывай». Никто ничего не придумывает – если человеку кажется, что у него проблемы, значит, у него на самом деле проблемы и он нуждается в помощи.

К тридцати это правило будет выжжено каленым железом на моем сердце. Но тогда я только смутно чувствовала это и беспомощно молчала, не имея возможности выразить словами.

Что я должен чувствовать, чтобы меня любили

Два основных процесса, которые происходят в мозгу непрерывно и уравновешивают друг друга, – возбуждение и торможение. Если с первым у нас нет проблем с самого рождения, то второй частенько сбоит – именно поэтому новорожденный не в состоянии успокоиться сам.

Ребенок, если окружающие понимают, валидируют⁸ его чувства, со временем учится реагировать на стресс адекватно. Если такие навыки не сформировались, что ж… он вырастет в человека, плохо владеющего собой и долго «отходящего» от негативных эмоций. Необязательно это будет пограничная личность – все-таки диагноз «ПРЛ» предполагает и другие симптомы. Но, определенно, это очень характерная для нас черта.

Мы не умеем обуздывать свои реакции сами, и это большая беда. Мы как младенцы, которые прекращают плакать только тогда, когда доводят себя до крайнего эмоционального истощения. Именно поэтому стресс в нашей жизни – непреходящий, хронический; во-первых, мы переживаем его гораздо сильнее и острее, чем другие люди, во-вторых, он длится дольше. А после него уже приходит новый.

Все то время, за которое обычный человек успевает отдохнуть от негатива и восстановиться, мы продолжаем пребывать в аду.

Пациенты с ПРЛ, по их словам, нередко чувствуют, что если они когда-нибудь заплачут, то уже не смогут остановиться.

Марша Линехан. Когнитивно-поведенческая терапия пограничного расстройства

Сдержать эмоции до того, как они взорвутся впечатляющим «ядерным грибом», – вот на что направлена значительная часть наших сил.

В норме мы обучаемся управлять чувствами при поддержке семьи. И сейчас я скажу вам кое-что, что может вам очень не понравиться.

Родители или принимают вас безусловно, или нет. Отцы и матери, дедушки и бабушки, которым вы постоянно что-то доказываете в попытке заслужить любовь, просто не способны на нее. И наоборот, любящие люди не отворачиваются от своего ребенка, даже если он оказывается чудовищем, убийцей, маньяком, извращенцем и садистом.

Если ребенка с его чувствами приняли, если его эмоции валидируют – очень хорошо. Еще лучше, если его учат с ними справляться; но для начала хватит и принятия.

Мне понадобилось больше четверти века, чтобы уяснить: отец принимает меня всякую и будет принимать всегда, но мать не сделает этого никогда, даже если я горы сверну⁹.

Как-то раз, когда мне было лет восемь-девять, она поставила передо мной вазу с фруктами и попросила нарисовать ее. Незадолго до этого мама заходила к друзьям и видела картины их дочери, девочки на два года меня старше – та была одаренным художником и уже давно занималась живописью.

Рисунок у меня получился нормальный, даже с какими-то интуитивными светотенями. Но, конечно, не блестящим: до этого я никогда не рисовала с натуры.

– Понятно, – сказала мать. – Я просто думала, вдруг ты тоже умеешь нормально рисовать.

Сейчас, когда я оцениваю слова «вдруг ты тоже умеешь», мне хочется плакать от злости. А тогда я, привыкшая к завышенным ожиданиям со стороны матери, просто предложила: может быть, мне походить на занятия?

– Да ты бросишь, как всегда.

Туше! Ты, мама, верно подметила эту черту пограничного расстройства личности¹⁰.

Через какое-то время я по наитию нарисовала забавного белого кота, который выбрался из подвала, весь перепачканный углем.

Это был первый рисунок, который похвалила мать, – и я разорвала его пополам.

Почему? Сейчас можно только гадать. Может быть, я просто подыграла своему черно-белому мышлению, которое так характерно для пограничных личностей, а необычный поступок матери в него не вписывался. Значит, «хороший» рисунок стоило уничтожить и забыть о нем.

Но если бы я только рисовала хуже, чем другая девочка, было бы полбеды. Все остальное, к сожалению, я тоже делала не так, как хотела мать. Подростком я никак не могла одеться или накраситься таким образом, чтобы не попасть в одну из крайностей: «как шлюха» и «как тетка». Спокойно реагировать на это я не умела и пыталась что-то доказывать, мать в ответ ругалась и доводила меня до слез. Она добивала меня коронной фразой:

– Вот в детстве с тобой таких проблем не было!

Однажды к этому обвинению она добавила, что в младенчестве я плакала не переставая один-единственный раз – когда чем-то сильно болела. И это был повод для ее гордости: удобный младенец, который почти не доставляет беспокойства своими непонятными и никому не нужными эмоциями.

До момента, когда мне поставили ПРЛ и я смогла изучить его причины, должно было пройти еще много лет, но тогда мне все-таки что-то стало ясно.

Интуитивно я почувствовала, что это не я плохая, а просто моя мать не умеет справляться ни со своими эмоциями, ни с эмоциями своего ребенка. Она рассчитывала, что подросток будет оставаться такой же молчаливой замотанной в тряпки куклой, но это даже для меня было очевидным бредом.

Мысль «родители не плохие, просто не справились» может сильно облегчить коммуникацию пациента с семьей, и он из жертвы превратится в независимого наблюдателя¹¹. Например, я перестала «сотрудничать» с собственной матерью, когда она делает попытки вовлечь меня в скандал.

– Со мной это больше не работает, – с удовольствием говорю я, и она вынуждена замолчать.

Мне нравится, что некоторые миллениалы и многие зумеры сумели подняться над ошибками своих матерей и отцов – а некоторые даже пытаются им помочь. Это напоминает мне школу «для трудновоспитуемых родителей» из сказки немецкого писателя Эриха Кестнера.

– Мясник Протухлер! – вызвал Якоб. – Встаньте! Вы постоянно бьете ваших детей по затылку, верно?

– Так точно! – отвечал мясник Протухлер. – Это мои собственные, персональные дети, и ни одной собаки не касается, куда и чем я их луплю.

Эрих Кестнер. 35 мая

В эту школу попадают плохие родители, которые несправедливо наказывают своих детей, мучают их или пренебрегают ими; здесь эти взрослые сами сталкиваются с подобным отношением. Девочка Бабетта рассказывает, что попала сюда из-за мамы, которая не кормит ее: утром та еще спит, а днем и вечером уходит из дома. Теперь с мамой обращаются точно так же, а девочка жалеет ее, плачет и тайком кладет на ее ночной столик бутерброды.

Это запрещено, но Бабетта была по другую сторону – и знает, каково сейчас маме.

Пограничные личности, которые хотя бы немного работают над преодолением болезни, дорастают до невероятных высот в проявлении эмпатии¹². В чате взаимоподдержки пациентов с ПРЛ я вижу безумно длинные диалоги, где кто-то один просит помощи, а два-три человека отвечают ему, главным образом даже не советуя, а убеждая, что понимают и принимают его чувства¹³.

Конечно, я участвую в таких диалогах и сама; я могу потратить целый час на одно только старательное убеждение, что мне понятны чужие страхи, опасения, проблемы – и дальше помощь советом как таковая уже не нужна.

Мы успокаиваемся только благодаря мысли, что кто-то действительно способен ощутить нашу боль. Потому что раньше мы такого не знали. Никогда.

«В семье был запрет на проявление чувств» – так часто говорят о детстве пациентов с пограничным расстройством личности. Как и прочие семейные запреты, традиции и ритуалы, такие штуки настолько плотно встраиваются в жизнь, что их не выделяешь как что-то особенное и тем более не умеешь назвать.

Ребенок учится отыскивать именно в окружении ориентиры, которые подскажут, как следует мыслить, чувствовать и действовать.

Марша Линехан. Когнитивно-поведенческая терапия пограничного расстройства

Я не сразу сообразила, что дома нельзя делиться эмоциями: получишь в ответ ушат грязи. Мне приходилось открывать эту истину по частям.

Например, классе в восьмом я рассказала родителям, что плакала над фильмом, и мне объяснили, что «вообще-то нервы лечить надо». Стало понятно: слезами сопереживания делиться нельзя. Но может, еще какими-то эмоциями можно? И я пробовала снова и снова. Пробовала так настойчиво, что сейчас сомневаюсь в собственных умственных способностях: пожалуй, к старшим классам-то можно было уже бы все понять и прекратить попытки.

Тем не менее в эту закрытую дверь я иногда стучалась даже после двадцати.

Больше и яростнее всего осуждалось проявление чувств на людях. «Что люди подумают!» – универсальная формула, которая по волшебству должна была пресекать слезы, смех и даже просто недовольное выражение лица.

В итоге, когда человек с пограничным расстройством личности вырастает, он вообще не понимает, что на самом деле чувствует и чего хочет. В одном интервью¹⁴ девушка с ПРЛ очень точно отметила: каждый день и даже несколько раз в день ты меняешься и не можешь вспомнить, каким был буквально только что.

Это чистая правда, и из-за этого особенно сложно продолжать заниматься каким-либо делом. Почему я это вообще начал? Что за незнакомая личность решила: «О, я буду рисовать / кататься на лыжах / изучать иностранный язык / играть на гитаре» – и быстро накупила всяких инструментов и книг, которые спустя день уже не нужны?

Сон буквально стирает нашу личность; хотя, бывает, «перезагрузка» случается и днем – без видимых причин.

Мне понадобилось много времени, чтобы научиться выстраивать хотя бы какую-то линию преемственности между вчерашней и сегодняшней личностями. Это не всегда мне удается, но кое-какой алгоритм я нащупала методом проб и ошибок.

В фильме Барри Левинсона «Сфера» (1998) есть отличный эпизод, когда герои садятся в спасательную капсулу, но не могут нажать на кнопку пуска, так как им кажется, что они все еще в затонувшем космическом корабле. Они надевают скафандры, бегут по коридорам, садятся в капсулу и… снова оказываются на корабле. «Не вижу кнопку!» – кричит герой Дастина Хоффмана, хотя прекрасно знает, что на самом деле все трое сидят в капсуле, а кнопка перед ними.

И я говорю себе: нужная кнопка передо мной. А все, что я чувствую и вижу, – неправда, бред, иллюзия. На самом-то деле я хочу дописать книгу или, например, закончить уборку, а мое нежелание просто морок, навеянный болезнью.

Здесь есть один тонкий, неоднозначный и неприятный момент.

Недоверие к своим чувствам – вынужденная мера, на которую идут пациенты с ПРЛ: благодаря ей в жизни появляется хоть какая-то стабильность. На то, чтобы все-таки принимать свои эмоции и при этом осваивать новые навыки и модели решения проблем, ориентирована диалектико-поведенческая терапия. Правда, о ней я не буду рассказывать – личного опыта применения этой терапии у меня нет, но большинство психотерапевтов и пациентов отзываются о ней положительно.

Неприятие ребенка таким, каков он есть, идет рука об руку с гиперопекой.

Я не встречала исследований, где гиперопеку напрямую связывали бы с ПРЛ, а вот в личных разговорах с другими пациентами такие связи подмечаю часто. Кроме откровенно заброшенных детей, встречаются и такие, как я, – над которыми тряслись и кому не позволяли сделать что-то самостоятельно.

Гиперопека тоже своего рода эмоциональное насилие, пренебрежение чувствами и желаниями. Не ходи туда, не делай этого, тебе это не нужно, не трогай – сам(а) сделаю. Вместо того чтобы познавать мир и делать ошибки, ребенок послушно следует чувствам родителей и учится не иметь своих.

По крайней мере у меня это так и сработало. А потом, как и в жизни многих гиперопекаемых детей, маятник резко качнуло в другую сторону: почему ты такая несамостоятельная, почему у тебя нет своего мнения?

Потому что нельзя в один момент научиться быть отдельной личностью и управлять своими эмоциями, если до сих пор думал родительской головой и чувствовал родительским сердцем.

Я едва вступаю в жизнь, а уже благодаря тебе не верю ни в кого и ни во что. «Тот, кто не верит в Отца моего, не войдет в царствие небесное». Тот, кто не верит в мать свою, не войдет в царствие земное. Любая вера кажется мне обманом, всякая власть – сущим бедствием, всякая нежность – расчетливостью. ‹…› Я существую, я живу, я нападаю, я разрушаю. Я мыслю – значит, я противоречу.

Эрве Базен. Змея в кулаке

Сейчас мне 30. Но до сих пор я настолько не доверяю себе, что иногда, например, в поезде думаю: «Так, мне же ничего не нужно делать, я просто еду? Другие люди тоже, как и я, просто зашли в вагон и просто сидят, мне ничего не нужно делать дополнительно – и я приеду туда, куда мне надо? Я правильно еду, так же, как другие, – или нет?»

Это очень тяжело. Но я делаю ставку на ум, а не на чувства. Ум говорит: все хорошо, кнопка прямо перед тобой, а твои сомнения – морок болезни.

Нарисуй мне барашка

В семь лет к страху и непониманию себя добавилась еще одна беда – школа. С учебой у меня не было никаких проблем, но время между уроками было перенасыщено стрессом. Я не обладала вообще никакими навыками общения с другими детьми – только гуляла во дворе с девочкой из соседнего подъезда.

И, конечно, со своей запуганностью и отсутствием социализации я сразу стала изгоем в классе. Наверное, это было такое же естественное явление, как то, что утром встает солнце.

О детях, которые позже становятся пограничными взрослыми, известно не так много. Но мне запала в душу одна фраза из англоязычной статьи: «Эти дети требуют больше внимания». А по факту уставшие и заработавшиеся учителя часто уделяют внимание только гиперактивным детям. Тихим же они просто радуются, не всегда распознавая у них проблемы.

Впрочем, иначе и не получается, когда в классе 32 ребенка.

Сильнейшее облегчение этой эмоциональной боли я получила, научившись бегло читать. У меня появилось занятие, которое спасало от всего. От реального мира – и от того чужого, в который он иногда превращался из-за деперсонализации.

Я ходила в библиотеку и брала сразу по три-четыре книги на неделю. Дома читала то, что хотя бы отдаленно могла понять, вплоть до увесистой книги по ведению подсобного хозяйства. У бабушки – советскую энциклопедию для подростков и Библию с дореформенной орфографией. В гостях у бабушкиной сестры – современную детскую энциклопедию, греческие, римские и шумерские мифы. Все вперемешку, безо всякой системы, так же хаотично, как это потом укладывалось в моей голове.

Ничего – только бы не пустота, в которой приходилось оставаться наедине с собой.

Тогда я еще могла читать одну книгу с начала до конца – но скоро хаос и беспокойство в моей голове выросли так, что мне пришлось хвататься сразу за несколько, постоянно переключаясь с одной на другую. Так происходит до сих пор, хотя в последние месяцы, уже получив диагноз и зная врага в лицо, я стараюсь перевоспитать себя, не бросать книгу (или что-нибудь другое) при появлении любого внешнего раздражителя.

Я учусь регулировать свое беспокойство – делаю то, что надо было сделать четверть века назад.

Сейчас колесо «психпросвета» медленно, но верно набирает обороты. А в конце девяностых и начале нулевых дети еще считались априори здоровыми, если просто «хорошо кушали» и «учились на отлично». С этим у меня проблем не было – но в остальном…

Будь у меня ребенок, который вел бы себя подобно мне в младших классах, я бы, наверное, наведалась с ним к специалисту.

Меня до безумия пугал окружающий мир. В школе надо мной смеялись из-за моей замкнутости, в раздевалке толкали и бросали на пол мою сумку со сменкой, в библиотеке я не могла взять учебники, потому что стеснялась отстаивать место в очереди. Пережив несколько часов отчаяния в школе, я приходила домой – вернее, меня приводили – и полностью погружалась в чтение.

Можно привести в пример семью, в которой очень энергичные, смелые, рискованные родители. Там рождается девочка – застенчивая, очень скромная, которой сложно взаимодействовать с людьми. Когда она приходит в детский сад или школу, ей очень сложно общаться с кем-то, она не устанавливает ни с кем никаких контактов и даже, может быть, в какой-то момент начинает подвергаться нападкам, насмешкам или травле со стороны своих сверстников.

Родители говорят – да ладно, просто возьми себя в руки и дай им сдачи. ‹…› Но такие навыки совершенно не подходят этой девочке, потому что у нее нет внутренней способности и биологической основы или она не является достаточной для того, чтобы вот так с ходу взять и использовать этот совет.

Из-за этого неэффективного совета ребенок может чувствовать себя все в большей степени изолированным, непонятым, беспомощным, это состояние отчаяния может начать расти, и степень стеснения и стыда может начать расти, а родители начинают изумляться, почему она ведет себя все более и более странно.

Дмитрий Пушкарев. Запись выступления «Пограничное расстройство личности» на YouTube-канале Ресурсного центра ПРЛ¹⁵

Безопасно и понятно было только в книгах, потому что писатель заботился о читателе и все объяснял. Можно было сколько угодно перечитывать описание героев, их реплики, возвращаться к ранним событиям и вновь переживать их – и на меня за это никто не кричал, не толкал и не обижал.

Еще я рисовала, и почти всегда одно и то же – собственную комнату, о которой мечтала. Мы жили втроем в однокомнатной квартире, забитой тяжелой советской мебелью с хрусталем и книгами; если где-то оставалось место, туда вставали мешки с крупами и макаронами – эхо голодных времен. Так росли многие поколения, в том числе немало моих сверстников, и вряд ли кто будет спорить, что в подобной обстановке сложно уяснить, что такое личное пространство и где твои личные границы.

Все мои рисунки были как под копирку: множество мелких предметов по краям листа и огромное пустое пространство в центре. Сейчас я знаю, что так делают дети с тревожностью и низкой самооценкой, а тогда мне в голову не приходило, что можно рисовать иначе.

– Штампуешь одно и то же, – иногда говорила мать, поглядывая на мое однообразное творчество, и снова возвращалась к своим делам.

Еще одна фраза, под которую я выросла.

Тогда я рисовала еще одну комнату – точно такую же. Это была своеобразная медитация: пока я водила фломастерами по бумаге, мне казалось, что я создаю себе настоящее личное пространство. Но дорисованная до конца комната оставалась на листе, а не воплощалась в реальности – и работа начиналась заново.

Так выглядела посильная самотерапия первоклассника.

Отрывок из дневника, март 2014-го:

«Ко мне на занятия английским языком привели шестилетнего мальчика с легкой формой аутизма. Ему нужен даже не язык, а социализация. Почему ко мне? Потому что все странные, трудные, необычные и нетипичные – для меня "свои", и я для них "своя". Девочка с синдромом дефицита внимания и гиперактивности, старенькая бабушка, которая половину не видит и не слышит, "слишком умный" пятиклассник, которого родители стараются спихнуть учителям, а учителя – родителям.

Все заброшенные, непонятые, отверженные – и только мой новенький, кажется, получает родительскую любовь и внимание. Папа с мамой, приводящие его на занятие неизменно вдвоем, – спокойные, красивые, улыбчивые люди.

А мальчик – точь-в-точь Маленький принц. Даже одет, как мне кажется, похоже: в синие брючки, такую же курточку и красный пуловер. Только взгляд у него не такой любопытный; он почти не смотрит на меня, а когда смотрит – то как будто на комнатный цветок.

В такие моменты я интуитивно чуть скашиваю глаза, чтобы он сам мог решить, смотрю я на него или нет.

Я не специалист по работе с особенными детьми (и взрослыми тоже). Но почти каждый раз мне чудом удается поймать волну. С Маленьким принцем это тоже получается, хотя и реже: он вдруг начинает смотреть на меня как самый обычный мальчик и охотно отвечать на вопросы. Словно распрямляется пружина, которую я терпеливо заводила несколькими занятиями раньше.

На каждом уроке, затаив дыхание, я жду, что Маленький принц вот-вот скажет:

– Нарисуй мне барашка…

В столе у меня лежит новенькая коробка с карандашами».

О своих нарисованных комнатах я вспомнила, когда читала «Как сторителлинг сделал нас людьми» Джонатана Готшалла. Оказывается, такой уход в себя – не только тревожный симптом, но и одновременно средство спасения. Автор пишет¹⁶, что у обычных людей чуть завышенная самооценка, а у людей в депрессии нет иллюзий – и им необходимо сознательно идти на самообман: рассказать самому себе историю, создать собственный мир, чтобы почувствовать себя лучше.

Я делаю так и сейчас – спустя более чем 20 лет. До сих пор я не говорила об этом никому, ни одной живой душе, но сегодня думаю, что этим следует поделиться: как минимум затем, чтобы кто-то не чувствовал себя «ненормальным» и одиноким, если делает так же.

У меня есть воображаемое безопасное место: побережье северного моря. Недалеко от воды стоит чум, а в нем – женщина и ребенок в люльке. Когда мне нужно позаботиться о себе, пожалеть себя, я «прихожу» сюда: здесь я одновременно и дитя, и мать. Эта картина не меняется уже второй десяток лет; даже розовый закат, который неизменно мерцает над побережьем, не превращается в ночь и не сменяется рассветом. И это всегда будет так, потому что мне так хочется.

Постоянство, которого у меня нет в реальном мире, я всегда могу найти здесь.

Безусловное принятие. Духовный опыт, секты и психоактивные вещества

Американский психолог, создатель диалектической поведенческой терапии Марша Линехан отмечает¹⁷, что пациенты с ПРЛ «восприимчивы к духовному опыту». Когда это процитировали в одной из групп поддержки людей с пограничным расстройством личности, в комментариях иронично заметили: «Конечно, восприимчивы – иначе крыша может вообще отлететь».

От этого замечания я немного загрустила. Конечно, если это действительно кому-то помогает – здорово. Но на мне это не сработало.

Знаете, как высокий человек неосознанно сутулится, если вокруг него только люди низкого роста? Я вела себя примерно так же. Даже если я чувствовала, что преобладающая точка зрения слишком узка для меня, я все равно подчинялась ей, надеясь войти в состояние потока. Мне было жизненно необходимо встроиться в какое-то общество с правилами и рамками.

ПРЛ временно позволяло мне это, а потом дергало поводок: пойдем, мы здесь уже все знаем и во всем разочаровались – поищем что-то посущественнее. В итоге мое расстройство пережевало и выплюнуло любой духовный опыт, который только может предложить этот мир: от религии и идеологии до психоактивных веществ и алкоголя.

Верую, ибо абсурдно

Мир «мистического и непознанного», увы, похож на интернет: что бы вы там ни искали, обязательно найдете. При этом чаще всего рационального зерна там не будет, конечно, но даже временная поддержка может оказаться критично важной.

Я попыталась примерить на себя с десяток религиозных систем, при этом не отказываясь полностью от научного подхода. Он всегда был для меня самым верным и безопасным, но до конца все-таки не удовлетворял – и вот почему.

Религия дает крайне простые ответы на самые критичные для пациента с ПРЛ вопросы: «Кто я?», «Что я должен чувствовать?», «Как мне реагировать?». Вне религии, например в науке, приходится кропотливо разбираться в сложных вещах, и оказывается, что все твои эмоции, реакции, проблемы и отношения – не божественный замысел, а результат химических процессов. Иногда этот процесс можно (хотя и с трудом) контролировать, иногда – нельзя.

Это шокирует и вызывает протест.

Примерно по тем же причинам, то есть из-за простых ответов на сложные вопросы, религия остается популярной даже среди тех, кто не болен ПРЛ. Просто беспокойства «обычных» людей выкручены у нас до максимума; в остальном их природа ничем не отличается. И здоровому, и пограничному мозгу нравятся простые ответы.

Но безусловное принятие любых религиозных догм тоже вызывало у меня протест. Поэтому, например, оказавшись в кругу политеистов, я даже различных божеств видела как концентрацию идей.

На моей первой татуировке, которая относится как раз к тому времени, изображен Чернобог – он воплощает отрицание всего, даже самого себя. Получилось вполне символично; до постановки диагноза «ПРЛ» оставались годы, а я уже подошла к характерной для пациентов мысли – «меня нет, я невозможна и неприемлема».

Как-то из-за татуировок меня остановил наряд патрульно-постовой службы. Два сотрудника, оба, кажется, младше меня, спросили, не состою ли я в какой-нибудь секте, и потребовали показать документы. С каменным психопатическим лицом я объяснила: понятия не имею, что именно набито на моей коже.

– Да все сейчас так делают. Стильно, модно, молодежно.

Я знала, что ответ поставит их в тупик, – и он поставил. Настолько, что никто из них даже и не взглянул в мой паспорт. На это я и рассчитывала: тогда я не догадывалась, что у меня ПРЛ, но о способности «считать» человека за секунду давно знала. Это, кстати, один из самых неожиданных подарков от пограничного расстройства, и мы к нему еще вернемся.

В то время мне вообще частенько приходилось общаться с сотрудниками правоохранительных органов, и каждый раз это происходило примерно так: внешне спокойно, но с чувством острого кайфа внутри. Что вы мне сделаете, раз я формально ничего не нарушаю? А случались эти эпизоды и из-за татуировок, и из-за символики радикальных идеологий, и просто из-за того, что я была в гуще протестной толпы.

– Зачем в Москву приехали? – спросил как-то полицейский, увидев в паспорте мою подмосковную прописку.

– Гуляю.

Он протянул мне паспорт.

– Много вас тут… гуляющих.

– А я не с ними, – ответила я и окинула взглядом толпу из пяти-шести сотен людей.

И это была чистая правда. Не веря в то, что протесты могут что-то изменить, я все равно лезла в эту толпу – здесь была жизнь, здесь люди были объединены чем-то общим, и я страстно хотела побыть среди них.

Пограничной личности особо притягательными кажутся культовые группы, сулящие безусловное принятие, структурированные социальные рамки и четко очерченные пределы идентичности.

Джерольд Крейсман, Хэл Страус. Я ненавижу тебя, только не бросай меня: Пограничные личности и как их понять

Любая идеология в итоге оказывалась какой-то мелкой возней, приправленной политикой, – и я снова обращалась к мистическому, испытывая при этом отчаянный стыд: ведь я же человек с научным мышлением, я не верю в божественный замысел!..

Но мне очень этого хотелось. Мне было все равно, откуда придет рука помощи.

Шаманская болезнь¹⁸, например, иногда объясняется наличием эпилептического очага, иногда – шизофренией или истерией (это устаревший в психиатрии термин, но по отношению к шаманской болезни встречается¹⁹ именно такая формулировка). В то время мне как раз ошибочно диагностировали шизофрению. Если это так сложно лечить в традиционных обществах, думала я, значит, с этим справляются немедицинскими методами – и усаживалась за изучение вопроса. Как-то раз я даже говорила с учеником настоящего шамана, и он, не зная о моем диагнозе, предположил у меня ту самую шаманскую болезнь.

Я дошла до такой степени отчаяния, что почти поверила – и это при всей моей страстной приверженности науке. Простые ответы в какой-то момент перевесили доводы здравого смысла, жизнь заворачивалась внутрь себя, в какую-то безнадежную спираль.

Но и это не давало мне крепкой и устойчивой надежды на постоянную поддержку. Я пыталась подружить научное и первобытное мышление, синицу в руке и журавля в небе, но они взаимно ослабляли друг друга. Жизнь человека с пограничным расстройством – и без того непреходящие тревоги, сомнения, неуверенность в реальности себя и мира. И попытки сочетать несочетаемое только добавляли неопределенности.

Что мне действительно помогло в психотерапевтическом смысле – так это некоторые положения буддизма. Правда, и к нему я рекомендую подходить максимально критично и хотя бы на первых порах не читать ни откровенно религиозных восточных текстов, ни интерпретаций от западных «учителей». Сам буддизм правильнее расценивать как философскую, а не религиозную систему, но течения внутри него различаются очень сильно и могут иметь радикальный характер. Это, пожалуй, не то, что нужно для пациента с пограничным расстройством личности.

Максимально нейтральными и подходящими для читателя, у которого нет цели обрести религию, я считаю книги Мингьюра Ринпоче. Это современный и очень остроумный монах, который в простых метафорах объясняет работу мозга, а еще неплохо знает менталитет западного человека. Популярный буддизм в его трактовке работает как успокоительное.

Мне, например, очень нравится следующее его сравнение: способность распознавать чувства – это обезьяна, которая крушит дом (наш ум). Такой метафорический и немного сказочный заход помогает понять природу эмоций и частично утихомирить эту беспокойную мартышку в своей голове.

Для пациентов с ПРЛ это особенно важно. Мы подозрительно относимся к своим чувствам, не всегда умеем правильно их интерпретировать и валидировать, а уж контролировать – это часто кажется чем-то на грани фантастики. С ярким образом, который можно хотя бы визуализировать, справиться уже гораздо проще, чем с чем-то абстрактным внутри своей головы.

Впрочем, ни на буддизме, ни на любой другой религиозной или философской системе я не настаиваю. Больше того: как человек, примеривший на себя несколько таких систем, а также радикальных идеологий, не имеющих отношения к духовному опыту, я советовала бы пользоваться ими только как временными костылями. Или, на крайний случай, полезным развлечением для ума.

Надежное облегчение дает только трезвое и научное понимание происходящего. Кроме того, само по себе пограничное расстройство личности обладает такой мощью, что, скорее всего, сотрет из жизни пациента любую идеологию, религию или зависимость – если, конечно, последние не успеют раньше прикончить его.

Так, например, мое пограничное расстройство инициировало алкогольную зависимость, которой впоследствии и положило конец – просто благодаря тому, что алкоголь перестал дарить сильные ощущения.

Среди бутылок

Психиатр, подтвердивший мой диагноз, сказал, что проблемы с алкоголем встречаются по большей части у пациентов-мужчин. Тем не менее в эту ловушку я тоже угодила – и просуществовала в ней три года.

Как написал в чате поддержки кто-то из пациентов с ПРЛ, «обжила яму и даже обои там поклеила».

В студенческие годы, конечно, выпивают многие: по пятницам и выходным, иногда после занятий или вместо них. Я доучилась практически до конца первого курса, не прогуливая и не притрагиваясь к алкоголю, а потом получила сотрясение мозга – и сразу после шести недель больничного вошла в трехлетний алкогольный угар.

После сотрясения меня не покидало какое-то особенно угнетенное состояние, но оказалось, что оно прекрасно снимается выпивкой. Сначала я пила только с подругой, потом стала приносить пиво или коктейли домой, на вечер и даже на ночь.

К середине второго курса я посещала примерно четверть занятий, но на экзамены исправно приходила: еще немного пьяная или с похмелья, в косухе на одну тонкую футболку в мороз. Просилась сдавать первой, чтобы уйти домой допивать и досыпать.

– Даш, ты хоть знаешь, что мы сегодня сдаем? – спрашивали у меня одногруппники.

Я честно отвечала, что не знаю и мне без разницы: если мне знаком вопрос из билета, я ведь все равно на него отвечу. И отвечала. За все время учебы я ни разу не получила на экзамене ниже четверки.

Потому что пограничную личность не может утопить никто и ничто – только она сама.

Более половины стационарных пациентов с ПРЛ также злоупотребляют наркотиками или алкоголем. Алкоголь и наркотики могут свидетельствовать о злости, желании себя наказать, об импульсивности, о стремлении к эмоциональному возбуждению или о попытках справиться с одиночеством.

Джерольд Крейсман, Хэл Страус. Я ненавижу тебя, только не бросай меня: Пограничные личности и как их понять

Алкоголь, как мне казалось, вдыхал в меня любовь к жизни. А еще с ним я чувствовала себя гораздо бодрее и храбрее – и это было весьма кстати для скандалов и конфликтов. Некоторые ребята даже брали меня в компанию только из-за того, что я устраивала публичные шоу.

Например, на третьем курсе нам нужно было пройти медкомиссию в соседнем городе. На обратной дороге мы попали в перерыв между электричками; за это время я успела где-то напиться – не до беспамятства, но до определенной степени куража. Когда поезд подошел, оказалось, что он перегружен, и нам пришлось ехать в тамбуре.

Уставшая и пьяная, я села прямо на заплеванный пол и начала веселить толпу каким-то бесконечным стендапом. По-моему, смеялись больше надо мной, чем над моими шутками. Было жарко, и я сунула пустую банку из-под пива между дверьми – видела, что так делают мужчины, чтобы в тамбур проникал свежий воздух. Правда, тонкий алюминий выдержал только одну остановку, и банку внезапно сдавило как раз тогда, когда я хотела ее поймать. Я успела повернуть ладонь боком.

Девушки завизжали: им показалось, что мне переломало пальцы.

Тут же в тамбур вышли две тетки. Они были в гражданском, но я сразу поняла, что это полицейские – есть в них что-то особенное. Около меня уже стояло новое пиво, и тетки первым делом показали на него:

– Девушка, банку уберите. И пройдемте-ка с нами.

Я убрала. Скорее всего, меня приняли за несовершеннолетнюю; оно и понятно, мне было всего девятнадцать.

– Окей. Но я никуда с вами не пойду.

– А вы на учете не состоите? – спросила одна из теток.

– Нет.

И тут мне в голову пришла гениальная идея: я вспомнила, что еду с медкомиссии. Театральным жестом доставая документы и стараясь не смеяться, я сказала:

– Вот, посмотрите: у меня даже справка от психиатра есть, что я нормальная.

В тамбуре грохнул смех, а тетки молча зашли обратно в вагон. Я кайфовала от внимания. Меня любили, меня хотели видеть – пусть даже благодаря таким жалким и смешным вещам. Это было неважно.

На пике дружбы со спиртным я уже не всегда просыпалась дома. Впрочем, бывало и такое: утро заставало меня одетую и обутую, лежащую на полу в коридоре. Но иногда я по несколько часов спала на улице – в заброшенном здании, на лавке, на стройке. Пьяных, как известно, что-то бережет, и я не только была цела и невредима, но даже ни разу не потеряла ключи, деньги или телефон.

И это был ребенок из полной, благополучной, непьющей семьи.

Примерно в то время от меня первый раз из-за алкоголя отказались друзья. Я случайно узнала, что они встречались без меня, и тогда мне прямо объяснили, в чем дело:

– С нами были приличные люди. А ты хватала зажженные сигареты и зажигалки, тушила о свои руки и настаивала, что прикуривать нужно только от твоих спичек.

Этого я не помнила. Зато помнила, что проснулась тогда утром, плотно спеленутая ватным одеялом, – ребята не нашли другого способа обезопасить и меня, и себя.

Я не любитель самодиагнозов, но то, что случилось со мной в какой-то момент, я бы уверенно назвала дранкорексией²⁰. Тогда у меня случилось очередное обострение расстройства пищевого поведения (о нем будет отдельная большая глава), я снова страстно захотела избавиться от пары десятков килограммов, но бросать пить все-таки не желала. И половину, если не больше, калорий набирала алкоголем: смешивала водку с сиропом и иногда что-то ела, совсем немного. Из-за постоянного опьянения я много спала, поэтому энергии мне почти не требовалось.

Как и все прочее, дранкорексия не продержалась в моей жизни слишком долго: примерно, мне кажется, полгода. За это время я успела похудеть до своего минимального веса.

Всего же среди банок и бутылок я провела три года и как-то ухитрилась не забросить учебу; впрочем, требования к посещаемости и успеваемости у нас были не очень высокие. И вдруг тяга к выпивке прекратилась – так же резко, как началась. Тогда я просто решила, что мне надоело, но сейчас оцениваю это как проявление страшной мощи пограничного расстройства: оно победило даже химическую зависимость. А ведь у женщин она особенно сильна.

Болезнь просто сказала: хватит, алкоголизм скучен, давай найдем что-нибудь подрайвовее.

Именно поэтому сегодня я считаю, что пограничные личности в состоянии побороть тягу к спиртному и наркотикам, перерасти любую религию и идеологию – пусть и благодаря новой мании. Расстройство встраивается в нашу личность и крадет большую ее часть, но ему приходится и отдавать нам собственную силу и неуязвимость; постоянное желание чего-то нового и грандиозного не дает нам увязнуть в каких-то мелких страстишках и стать рабом чего-то одного.

К тому моменту, когда я познакомилась с грибами и травой, я была полностью чистой в плане алкогольной зависимости.

Дисклеймер: дальше речь пойдет о том, что я употребляла только растительные наркотики, но и они (как вы увидите) способны только навредить человеку. Эту часть я включаю именно для того, чтобы показать разрушительное влияние «веществ» на организм и психику человека.

Почему именно растительные наркотики? Потому что синтетика казалась и до сих пор кажется мне какой-то особенно грязной. Сейчас я знаю, что и в еде, и в наркотиках граница между «химическим» и «натуральным» весьма условна – из химических веществ состоит абсолютно все²¹.

Период с «веществами» пришелся уже на время, когда я оставила преподавание и работала на производстве. Это имело свои плюсы: после второй смены можно было уйти на всю ночь в лес – потому что употреблять в квартире казалось как-то не комильфо и вообще несерьезно, – потом один день отходить, а второй посвящать отдыху и делам.

Употребляя подобные вещества, человек добровольно не столько подписывается на удовольствие, сколько обрекает себя на неопределенность и страх. Например, бывало, что я шла одна в зимний лес, там употребляла – а потом до позднего вечера не могла найти дорогу обратно. У меня душа в пятки уходила, в частности от того, что навигатор посылал меня туда, где не было моих следов: значит, под воздействием грибов я делала огромные крюки, сама того не замечая.

Чувство потери контроля – совсем не то, к чему стремятся пациенты с ПРЛ. Но я с каким-то упорством продолжала биться об эту стену. Химической зависимостью, наверное, это все-таки не являлось, но суть была гораздо хуже: каждый раз казалось, что вот сейчас, благодаря этому сухому кусочку гриба, мне откроется какой-то потаенный смысл жизни.

Смешно.

Религиозные и идеологические метания, алкоголизм, употребление наркотиков – все на самом деле было попытками заполнить ужасающую пустоту. Это чувство определяет всю жизнь пациентов с пограничным расстройством личности, и именно оно толкает нас на все новые и новые опасные приключения.

Говорят, бывших алкоголиков и наркоманов не бывает. А если и бывают – то это мы, пограничные личности; в поисках новых ощущений мы способны избавиться даже от серьезных зависимостей, потому что нам наскучивают и они.

Мы движемся вперед и вперед, в безумной погоне за четким ответом на вопрос: «В чем смысл всего? В чем мой смысл?»

Какой еще смысл жизни?

Почему-то среди нормисов²² (если они не философы по специальности) считается предосудительным говорить о смысле жизни. Он кажется предметом обсуждения подростков, неловкой для серьезных людей темой.

Но все наши попытки понять, кто мы, найти действительно стоящее занятие, зацепиться за кого-то интересного и начать «отражать» его – это, по сути, и есть поиск смысла жизни. Да, точно такой же, как у подростков. Мы ведь и есть проблемные тинейджеры.

Но практически любые решения, которые предлагают нам «взрослые», вызывают у нас эмоциональную боль, непонимание и агрессию.

– Какой еще смысл жизни? Живи как все!

Мы не такие, «как все». И по одной только этой причине мы не можем жить «как все». Наш живой и беспокойный ум частенько размышляет о том, что находится чуть дальше завтрашнего дня и даже дальше нашей собственной смерти. Нам кажется, что не стоит прикладывать усилий, чтобы делать что-то в этой жизни, которая все равно не имеет глобального смысла. Человечество все равно когда-то погибнет – какой вклад ни сделай в его наследие, все бесполезно, все зря!..

– У каждого свой смысл жизни.

Эти ответом нам предлагают, по сути, взять на себя ответственность за целую философскую категорию и – самое неприятное – за свою жизнь. А сделать это, когда у тебя нет собственной личности, практически невозможно: какой из смыслов мне сделать «своим», если мое «я» сегодня отражает одного человека, завтра другого, а послезавтра третьего?..

– Смысл жизни в том, чтобы жить.

И этот вариант не подходит. Он только усиливает наше хроническое чувство пустоты – та самая проблема, которая провоцирует появление остальных симптомов. Для нас это звучит как «смысла нет». Пожалуй, я назвала бы такого рода ответ худшим для человека с пограничным расстройством.

Я решила вопрос о поиске смысла жизни своеобразно – так, как это могут сделать только личности с пограничным расстройством: объединила все смыслы, которые когда-либо предлагали науки, религии и философские системы. Получился довольно простой ответ.

Смысл и цель в том, чтобы научиться не страдать самому и спасти от страдания других.

Страдание заложено в нашей биологии; только потребность решить какой-то конфликт побуждает нас к деятельности. На таких конфликтах завязаны буквально все наши желания: утолить голод, избежать опасности, доказать свое превосходство, оставить потомство, удовлетворить любопытство. Да, и это тоже: ведь поисковое поведение, которое в нас запрограммированно, направлено на обнаружение ресурсов.

Даже изучение физики далеких звезд и экзопланет – в каком-то смысле тоже решение беспокоящих нас биологических проблем: не стоит ли опасаться, что на наши ресурсы кто-то покусится, – и не найдем ли мы там ресурсов для себя?

Человек с пограничным расстройством поступает в этом смысле ровно так же, как и другие люди, только импульсивнее: например, чтобы получить признание (а это тоже потребность), мы готовы горы свернуть²³. Вкладываясь всеми силами в удовлетворение собственных сиюминутных потребностей, пациенты с ПРЛ истощают запасы своих сил гораздо быстрее, чем окружающие.

Можно себе представить наш мозг как арену конкуренции центров разных биологических потребностей. ‹…› Это такие информационные сущности, которые действительно друг с другом все время конкурируют. Они не дружная упряжка лошадей, которая везет нас в счастливое будущее, а «лебедь, рак и щука», которые тянут в разные стороны и в каждый момент времени выясняют, кто важнее.

Вячеслав Дубынин. Мозг как арена конкуренции разных потребностей²⁴

Мы послушно идем за той потребностью, которая здесь и сейчас удовлетворена меньше всего; за той, которая подает самый сильный сигнал бедствия. Например, если мы голодны, но одновременно что-то угрожает нашей жизни, сначала придется что-то решить со вторым вопросом. Ведь если мы погибнем, уже некому будет удовлетворять чувство голода.

Получается, цель – просто постоянно «выходить в ноль», гасить одну потребность и передавать управление другой. Иначе говоря, избавляться от страдания.

И это буквально научно обоснованный смысл жизни.

Но если много тысяч лет назад у нас были только биологические потребности, то с формированием современного мозга и эволюцией общественного строя потребности усложнились. А значит, усложнились и способы их удовлетворения. Теперь недостаточно найти того, у кого можно отобрать еду, и проблему «выключения» страдания следует искать сообща. Идти на компромиссы. Учитывать чужие потребности разного плана – биологического, психического, социального.

Людей интересуют только люди²⁵, и это нормально. Больше того: мы делаем друг друга людьми – никакой эволюции у одиночек не было бы. Поэтому и решать свои проблемы отдельно от других уже невозможно. И для меня эта истина укладывается в одну короткую фразу, которую легко держать в голове:

Ни одно живое существо не хочет страдать.

Лама Дзонгсар Джамьянг Кхьенце Норбу Ринпоче. Отчего вы не буддист

Почему я говорю, что именно личность с пограничным расстройством легко может подружить в своей голове науку и философскую систему, близкую к религиозной?²⁶ Потому что мы в каком-то смысле уникальны: наш любопытный и беспокойный пограничный мозг постоянно что-то узнает и исследует, а гиперчувствительность вынуждает активно искать способ прекратить страдание.

Но не страдать – это чертовски трудно, возмутитесь вы. Ведь это буквально совет «просто не грусти» при настоящей депрессии.

Все верно: я уже писала, что вся наша биология завязана на страдании, и я совсем не отрицаю, что не страдать – трудно. И уж точно не советую «не грустить»: меня саму приводят в ярость подобные рекомендации. Я хочу лишь сказать, что решение сложной задачи – прекратить страдание – может само по себе стать достойным смыслом, ведь это буквально вызов нашей природе.

А сложное, непонятное и такое, что «не для всех», – конек людей с пограничным расстройством личности.

Когда я писала эту книгу, то проводила опрос в группе помощи пациентам с ПРЛ. В качестве одного из ответов на вопрос «Что вам помогает справляться с расстройством?» я предложила фразу «Понимание того, что со мной происходит» – и именно она получила больше 80 % голосов. Если вы человек с пограничным расстройством, то, скорее всего, согласитесь с тем, что огромное облегчение вам принес сам факт правильной постановки диагноза и понимание того, что вы не одиноки, что ваше расстройство изучается.

Осознанность спасает от ада непонимания того, кто я, что со мной и почему я хочу это, а не то.

Нам, почти не ограниченным никакими рамками и системами, в каком-то плане легче других окинуть взглядом все, что человек узнал сам про себя, и извлечь из этого пользу. Понимая, почему нас бросает в крайности и нам хочется всего и сразу, что происходит на нашей арене борьбы разных потребностей, откуда происходит это страдание, мы можем хотя бы в какой-то степени взять ситуацию под контроль.

Так что пациент с ПРЛ точно не монстр. Это, скорее, супергерой, запертый в теле человека и способный позаботиться не только о себе, но и о других. Помочь не страдать другим – отдельная сложная задача, но и ее нужно обязательно решать.

Знаете, что считается началом цивилизации?

Не приручение огня и собаки, не переход от собирательства к производству пищи, а забота о других – причем не о потомстве. Тогда, на заре формирования современного мозга, нас не так одолевали психические расстройства (по крайней мере в нынешнем понимании), поэтому «другими» были только старики и больные, но сейчас я бы включила сюда и людей с психическими расстройствами. Если мы хотим считать себя разумным видом, то обязаны заботиться о других.

Только не забывайте расхожую мудрость: кислородную маску нужно надеть сначала на себя, иначе вы просто не сможете помочь другим.

Недаром говорят: «Вы не можете налить из пустой чашки: сначала позаботьтесь о себе». Это хороший, здоровый эгоизм. Как-то подруга спросила меня, насколько мне плохо по шкале от одного до десяти, и я ответила, что я в шаге от суицида. В этом состоянии я и не собиралась проявлять заботу о других – это было бы смешно и бесполезно.

Я была в аду. И я дала клятву: если я отсюда выберусь, я вернусь и вытащу остальных.

Марша Линехан. Интервью The New York Times от 23 июня 2011 г.²⁷ Перевод Владимира Снигура

Почему мне больно? Почему я сам делаю больно другим? Почему я так отчаянно ищу поддержки и одобрения? Почему мне хочется проявлять агрессию? На все эти вопросы есть вполне обоснованные нашей биологией ответы. Но, если мы не будем слепо идти за мгновенно возникающими потребностями и импульсами, если мы возьмемся за решение этой труднейшей задачи, нам гарантированно станет легче.

Кажется, неплохой смысл?