Kitabı oxu: «Тринадцать правил. Книга 2»
Даурания Торн
Тринадцать правил кн. 2
Три удара
Дмитрий Ковалёв поднимался на второй этаж с сумкой, в которой лежали хлеб, полтора литра молока и упаковка сосисок, и ещё на лестнице услышал, как за левой дверью щёлкнул замок.
Тамара Ильинична всегда выходила на звук его шагов. Он даже думал иногда, что она стоит в прихожей с рукой на задвижке и ждёт, когда в подъезде хлопнет входная дверь, чтобы открыть свою на секунду раньше, чем он поравняется с площадкой.
— Дмитрий, — сказала она, выставив в проём голову с бигудями. — Ты когда ночью возвращаешься, на свою дверь не смотри.
— На какую?
— На свою. — Она поправила очки на цепочке, и цепочка звякнула о пуговицу халата. — Скажу один раз, дальше не буду. После полуночи как постучат три раза, с паузами, ты не открывай и не спрашивай, кто там.
— А если пожар?
— При пожаре стучат кулаком и орут, — сказала она. — А это стучит тихо. — Она помолчала и добавила, глядя не на него, а куда-то мимо, на его дверь: — И если спросишь, тебе ответят. Только не своим голосом.
— Чем не своим?
— Не своим, — повторила Тамара Ильинична и закрыла дверь.
Дмитрий постоял на площадке, переложил сумку в другую руку. Пакет был тяжёлый, молоко холодило ногу через целлофан.
Соседка была из тех, у кого на всё имелось правило: воду из крана не пить, лифтом не пользоваться, после одиннадцати телевизор не смотреть. Первый месяц он посмеивался, потом привык. Он снимал у неё комнату второй год, платил вовремя, и она платила тем же: не лезла, не стучала, не спрашивала, почему он возвращается так поздно и отчего у него до сих пор нет второго стула.
В коридоре пахло жареной картошкой и старым линолеумом. Три двери, три комнаты. Одна стояла запертой с осени, когда уехал дальнобойщик Володя, и в его замочную скважину Тамара Ильинична вставила спичку, чтобы никто не решил, что комната пустует.
Дмитрий открыл свою, включил свет.
Кровать, шкаф, стол у окна. На подоконнике зарядка для телефона и пепельница, которой он не пользовался, потому что бросил курить в феврале. На стене над кроватью висел календарь за прошлый год, и он всё собирался его снять, но каждый раз забывал: подходил, смотрел на цифры, и что-то в голове переключалось, и он уходил на кухню.
Он поставил чайник, нарезал хлеб, выложил сосиски на сковородку.
Пока они шипели, набрал дочь.
Варя ответила сразу, как будто держала телефон в руках. На ней была пижама с котами, на лбу блестела полоска от подушки.
— Пап, ты знаешь, у нас в классе есть Максим, он на физре сломал палец.
— Сильно?
— Не очень. Ему гипс на два пальца наложили, — Варя показала два пальца и приложила их ко лбу. — А ты когда приедешь?
— В субботу. — Дмитрий перевернул сосиски. — Утром выеду, к обеду буду.
— Точно?
— Точно.
Она помолчала, и в трубке стало слышно, как у них на кухне капает вода из крана. Потом спросила:
— Пап, а у тебя там кто?
— Где?
— У тебя. — Она смотрела не в камеру, а чуть вбок, на что-то за телефоном. — Я слышу, как у тебя кто-то дышит.
Дмитрий посмотрел на сковородку. Сосиски шипели, брызгали, и он снял их с огня.
— Это я дышу, — сказал он. — Я на кухне.
— Ага, — сказала Варя.
За её спиной появилась Ирина, в халате, с полотенцем на голове. Она ничего не сказала, только посмотрела в камеру, и Дмитрий понял, что в субботу ему напомнят про деньги на секцию. Он кивнул, хотя кивать было некому. Разговор шёл ещё минуты три: про Максима, про то, что в школе опять поменяли расписание, про кота, который свалил цветок. Потом Варя зевнула, Ирина забрала телефон, и в трубке стало тихо.
Он поел стоя, вымыл сковородку в общей ванной, где на полке над раковиной лежало семь кусков мыла, и лёг.
За окном гудел проспект. Изредка троллейбус трогался с остановки, и в его вздохе, металлическом, тяжёлом, было что-то, отчего Дмитрий каждый раз приподнимал голову и смотрел на дверь.
Он не мог бы сказать, что именно слушает. Просто за два года привык, что под этот звук в доме кто-то засыпает.
Стукнуло ровно в двенадцать.
Он даже не сразу понял, что это стук. Звук был глухой, тяжёлый, короткий, как будто в дверь ударили мешком с мукой. Дмитрий приподнялся на локте. Щель под дверью светилась желтым от коридорной лампочки.
Пауза.
Ещё три удара.
Он сел. Простыня сползла на пол, и ноги сразу озябли: из-под двери тянуло сквозняком, ровным, как из открытого окна.
Соседка, конечно. Забыла что-нибудь. Или ей стало плохо. Или проверяет, пришёл ли он, и сейчас спросит через дверь про молоко.
Он открыл рот, чтобы сказать «Тамара Ильинична, вы?», и вспомнил, как она поправила очки на цепочке.
«Даже шёпотом не спрашивай».
Стало смешно и противно одновременно. Он сидел на кровати в трусах и майке, в комнате с сосисками и календарём за прошлый год, и боялся спросить, кто стучит, потому что семидесятилетняя женщина в бигудях сказала ему не спрашивать.
Свет он не включил.
Смотрел на дверь.
За дверью было тихо, но не так, как бывает, когда человек уходит: тишина стояла плотная, как будто там, в коридоре, кто-то стоял и наклонял голову, прислушиваясь к его дыханию.
Ещё три удара.
Медленнее, чем в первый раз, и глуше, как усталые. И в этот раз Дмитрий услышал, что звук идёт не оттуда, откуда он ждал. Не от двери.
Он шёл от стены за изголовьем. С той стороны, где за обоями была квартира соседей, а за ней — улица.
Дмитрий повернул голову.
Обои были тёмные, с мелким цветочком, и в том месте, куда он смотрел, ничего не было.
Потом за дверью что-то шаркнуло, как шаркает брезентовая куртка, когда человек поворачивается.
И в коридоре стало тихо.
Дмитрий просидел на кровати ещё минуты две. Потом лёг, натянул одеяло до подбородка, как в детстве, и это тоже было противно, и он сам себе пообещал утром выяснить, кто из соседей шутит.
Утром он не выяснил ничего.
На кухне на холодильнике висела записка: «Уехала к сестре, вернусь в пятницу. Воду перекрой, если что. Т.И.».
Значит, стучала не она. Ни в одной из трёх дверей не щёлкнул замок, Володина стояла запертой со спичкой в скважине.
Дмитрий оделся, вышел в коридор и стал осматривать свою дверь.
Дверь как дверь: дерматин, четыре филёнки, облупленный лак у ручки.
Он уже повернулся, чтобы идти, и заметил на стене рядом с наличником три вмятины.
Неглубокие, круглые, с гладкими краями. Он приложил пальцы: вмятины были шире его ладони, и шли на уровне груди, три подряд, на равном расстоянии друг от друга.
Он провёл ладонью по стене и остановился.
Штукатурка осыпалась не наружу, в коридор.
Она осыпалась внутрь, в паз между обоями и стеной, и обои в этом месте отошли, надулись пузырём, как их надувает вода, когда стена намокает с изнанки.
Дмитрий постоял, глядя на этот пузырь.
Потом вернулся в комнату и посмотрел на стену за изголовьем.
Там, на обоях, у самого потолка, была такая же вмятина. Одна. И она была не вдавлена, а, наоборот, выдавлена наружу, в комнату, и обои в этом месте лопнули, и из-под них торчала серая штукатурка.
Позвонил он участковому только в обед.
Участковый пришёл через два дня, в четверг, ближе к вечеру. Молодой, в куртке с капюшоном, с папкой под мышкой. Он посмотрел на вмятины в коридоре, потрогал штукатурку, поскрёб ногтем.
— Дом старый, — сказал он. — Тут стены сыпятся. У вас на кухне тоже?
— На кухне нет.
— Ну и что вы хотите? — Участковый закрыл папку. — Заявление напишете, я приму. Но, честно говоря, тут писать не на что. Соседи шумят?
— Не шумят. Стучат.
— Стучат, — повторил он. — А вы спрашивали, кто?
— Мне сказали не спрашивать.
Участковый посмотрел на него внимательно, и в этом взгляде было ровно столько же, сколько у подруги, которой рассказывают про чашки, — то есть ничего.
— Поставьте камеру, — сказал он. — Если так переживаете. Тогда хоть знать будете, что никто не ходит.
Камеру Дмитрий купил в тот же вечер, в хозяйственном, самую дешёвую, с двумя антеннами и присоской. Прилепил её в коридоре на шкаф, направил на три двери, подключил к телефону.
Вечером проверил картинку. Всё было видно: его дверь, дверь Тамары Ильиничны, запертая Володина комната со спичкой в скважине, коврик с вытертой надписью «Добро пожаловать».
Ночью стучали.
Дмитрий лежал, смотрел в потолок и считал: раз, два, три. Пауза, длинная, как вдох. Раз, два, три. Шарканье брезента.
Он не встал.
Утром он открыл запись.
На записи был пустой коридор. Серый, с шумами, с полосой света из-под его двери, и время в углу шло, шло, шло. Дмитрий прокрутил до двенадцати.
В двенадцать в коридоре ничего не произошло.
Картинка на шесть секунд рассыпалась в белый шум, потом собралась обратно: три двери, коврик, спичка.
Он пересматривал эти шесть секунд раз двадцать.
На двадцать первый он услышал звук.
В белом шуме, очень тихо, поверх треска, кто-то говорил. Дмитрий прибавил громкость до предела, приложил телефон к уху и услышал свой собственный голос.
— Кто там? — сказал его голос.
Он отнял телефон и посмотрел на него, как смотрят на вещь, которая только что сделала что-то живое.
Потом ещё раз приложил к уху.
— Кто там? — повторил голос, и после этого в записи что-то шаркнуло, как брезент, и стало тихо.
Дмитрий сидел на кровати и держал телефон в руке.
Он точно помнил, что не спрашивал. Он лежал, смотрел в потолок и считал. Он не вставал, не подходил к двери, не открывал рта.
Но на записи он спрашивал.
Он отмотал назад и стал смотреть те шесть секунд покадрово.
На третьем кадре в белом шуме, у самой его двери, появился тёмный силуэт. Он был не выше ручки, приземистый, и стоял вплотную, наклонившись к двери. На пятом кадре силуэт повернул голову.
Дальше шёл белый шум.
Дмитрий смотрел этот кадр очень долго.
Потом выключил телефон и поехал на смену.
Стучали не каждую ночь.
За месяц он насчитал одиннадцать раз: по вторникам и пятницам, иногда в воскресенье, всегда после полуночи, всегда три раза с паузами, потом ещё три и ещё, будто проверяли, слышно ли.
Дмитрий сначала вставал, подходил к двери и стоял, держась за ручку. Потом перестал вставать. Потом стал засыпать под стук, и это было хуже всего.
Он искал объяснение, потому что без объяснения жить было неудобно. Поднялся на третий этаж: там жила семья с мальчиком и две сестры, обе глухие, и никто из них ночью не вставал. Спросил сантехника, тот сказал, что в этом доме стояки гудят так, что и не такое услышишь, и пообещал посмотреть. Не посмотрел.
Дмитрий купил в хозяйственном резиновый клин, подсунул под дверь, поставил на ночь стул спинкой к ручке. Стул не помог, но со стулом спалось спокойнее.
Вмятины множились.
Они появлялись то в коридоре, то в комнате, всегда на уровне его груди, всегда по три. Однажды он нашёл три вмятины на стене у самой кровати, там, куда он упирался затылком, когда садился читать.
Штукатурка под ними осыпалась внутрь, в комнату, и он собирал её совком и выбрасывал, а на следующий день находил новую.
Тамара Ильинична вернулась в пятницу, привезла от сестры пирожки с капустой и постучала к нему сама, днём, обычным своим стуком, коротким и злым.
— Ну что, — сказала она с порога. — Открывал?
— Нет.
— И не открывай. — Она поставила на стол тарелку, накрытую полотенцем, и обвела глазами комнату. Взгляд у неё задержался на стене за кроватью, и она поджала губы. — Ты не первый, кто у меня эту комнату снимает. До тебя жил Сергей, водитель. Хороший мужик, тихий, тоже один. Полгода терпел, а потом открыл.
— Что там было?
— Я не смотрела. — Тамара Ильинична поправила очки. — Я на кухне сидела. Он открыл, постоял и закрыл. Утром вышел белый, как молоко. Сказал, что никого нет, и ещё месяц смеялся, когда я ему про стук напоминала. А потом перестал выходить из комнаты. Я ему еду под дверь ставила, как собаке, прости господи. В апреле сестра приезжала, забирала его. Он в машину садился и всё повторял: не закрывайте дверь, там темно.
Дмитрий посмотрел на пирожки. Есть расхотелось.
— А почему вы мне сразу не сказали?
— А что говорить? — Она пожала плечами. — Ты бы съехал. А мне за комнату платить чем-то надо. — Она дошла до двери, обернулась. — Только ты вот что. Не спрашивай и в глазок не смотри. Оно по голосу находит.
— По какому голосу?
— По знакомому, — сказала Тамара Ильинична.
Она вышла, и Дмитрий остался один с тарелкой пирожков.
Вечером, перед сном, он обратил внимание на стул.
Стул стоял у стола, как всегда, но теперь их было два.
Второй был точно такой же, как первый: старый, с гнутой спинкой, с потёртым сиденьем. Он стоял с другой стороны стола, ровно напротив, и был выдвинут из-под стола настолько, насколько выдвигают, когда за него садятся.
Дмитрий жил в этой комнате два года и знал, что второго стула у него нет.
Он подошёл, потрогал спинку. Стул был настоящий, тёплый, и на сиденье, там, где сидят, было вмято.
— Тамара Ильинична? — сказал он в коридор.
За дверью соседки работал телевизор.
Дмитрий взял второй стул, вынес его в коридор и поставил у стены, между своей дверью и Володиной.
Утром стул стоял в комнате, на прежнем месте, выдвинутый из-под стола.
Ночью Дмитрий проснулся от того, что на стуле кто-то сидел.
Он понял это раньше, чем открыл глаза. В комнате было тихо, но в тишине слышалось дыхание, и оно было не такое, как у человека: вдох шёл долго, с присвистом, а выдох обрывался, будто тому, кто дышал, приходилось сдерживаться, чтобы не зарычать.
И ещё скрип. Стул под ним трещал, тихо, по одной дощечке, как трещит старая мебель, когда на неё садится кто-то очень тяжёлый.
Дмитрий лежал на спине и смотрел в потолок.
Кровать стояла у стены, стул — у стола, в двух шагах. Между ними было пустое место, освещённое полосой от уличного фонаря.
На стуле сидело.
Оно было большое.
Оно сидело, ссутулившись, и всё равно было больше стула: колени торчали выше стола, плечи выходили за спинку, и голова — большая, тяжёлая, с короткой шерстью на затылке — была опущена так, что подбородок почти лежал на груди. Кожа на нём была не собачья и не человеческая, а какая-то средняя: серая, в мелких трещинах, как старая штукатурка, и в трещинах была пыль.
На нём была майка. Дмитриева майка, растянутая на плечах так, что трещал ворот.
— Спи, — сказало оно.
Голос был Дмитриев. Тот самый, каким Дмитрий говорил, когда уставал и отвечал коротко, чтобы не тратить воздуха. Только в этом голосе теперь был второй слой, низкий, как будто говорили двое: один его голосом, а другой — где-то у него в груди.
— Ты спи, — повторило оно. — Я посижу.
Дмитрий попробовал сесть. Тело не слушалось: руки лежали вдоль одеяла, ноги были ватные, и всё, что он мог, — это повернуть голову.
Он повернул.
Оно повернуло голову тоже, с задержкой в полсекунды, с какой отставала его тень.
Фонарь светил ему в лицо, и Дмитрий увидел, что лицо у него есть.
Человеческое лицо. Глаза, нос, рот — всё на месте, всё как у людей. Но посажено оно было неправильно. Глаза сидели ниже, чем надо, почти на щеках, и были они светлые, слезящиеся, как у старого пса. Нос был короткий, приплюснутый, с двумя дырами. А рот был слишком широкий и шёл почти до ушей, и когда оно заговорило, Дмитрий увидел, что зубов у него много, мелких, частых, как у рыбы, и они стоят в два ряда.
— Не смотри, — сказало оно его голосом. — Ты же не спрашивал. И не смотри.
Оно подняло руку.
Медленно, как поднимают руку, когда хотят показать, что в ней ничего нет. Рука была как лопата. Пальцы были длинные и заканчивались не ногтями, а чем-то тёмным, толстым, как обрубленные корни, и шевелились они не все сразу, а по очереди.
Дмитрий смотрел на эту руку, и в горле у него стало сухо.
Под кожей на шее у него что-то двигалось. Медленно, волной, туда и обратно: как будто под шкурой ходила ещё одна рука, маленькая, и искала, где выйти.
— Ты меня не бойся, — сказало оно и улыбнулось, и улыбка вышла неправильно: рот растянулся, а глаза остались такими же, светлыми и пустыми. — Я тебя не трону. Я тебя примеряю.
Оно встало.
Стул под ним хрустнул и остался стоять, а оно выпрямилось — и стало видно, какое оно большое. Голова его упёрлась в потолок, и потолок прогнулся, и с потолка посыпалась побелка. Плечи раздвинули воздух, и в комнате стало тесно, как бывает тесно, когда в маленькую комнату входит очень большой человек.
От него пахло мокрой известью, подъездом и чем-то ещё, тёплым, животным, как из пасти.
Оно сделало шаг к кровати.
Половица под ним не скрипнула, а осела, и Дмитрий услышал, как под полом что-то треснуло.
Оно остановилось у кровати и село на край. Кровать прогнулась, матрас поехал, и Дмитрий почувствовал, как его тело съезжает в сторону, к этому большому тёплому боку.
Оно взяло его за руку.
Ладонь была тёплая и сухая, как ладонь человека, только больше, и она легла на его ладонь, как ложится на детскую руку рука взрослого.
Оно держало его руку и смотрело на неё.
— Мало, — сказало оно наконец.
И сжало.
Не сильно. Так, как сжимают, чтобы проверить, крепкая ли вещь. Дмитрий услышал, как в его руке что-то хрустнуло, и боли не было — была только тяжесть, и холод, и ощущение, что рука теперь не совсем его.
— Мало, — повторило оно. — Но ничего. Я подожду.
Оно отпустило руку, встало и пошло к стене.
Не к двери. К стене за изголовьем, туда, где у самого потолка была выдавленная изнутри вмятина.
Оно не остановилось перед ней. Оно подошло вплотную и шагнуло вперёд, и стена приняла его, как принимает вода: обои потемнели, надулись, и на секунду на них проступил его силуэт, горбатый, с опущенной головой, а потом всё разгладилось, и на стене остались три вмятины.
Уже с этой стороны. Выдавленные изнутри.
Дмитрий лежал, глядя на эти вмятины, до утра.
Утром он попробовал встать и понял, что правая рука его не слушается.
Она была на месте, тёплая, тяжёлая, и он чувствовал её всю, до последнего пальца, но приказ, который он ей посылал, уходил куда-то мимо, как письмо, отправленное не по адресу. Он поднял её левой рукой, посмотрел на ладонь. На ладони был след: четыре длинных вмятины, как от пальцев, и кожа в них была серая, сухая, в мелких трещинах.
Он подошёл к стулу и потрогал сиденье. Оно было тёплое.
Он позвонил на работу и сказал, что заболел.
Начальник смены поворчал, но отпустил: на складе всегда можно было найти кого-то на подмену, а Дмитрий за два года не брал больничный ни разу.
Он просидел дома весь день. Правая рука висела вдоль тела и не слушалась, но не болела. Он пробовал шевелить пальцами, и пальцы шевелились, только не тогда, когда он хотел, а как будто сами по себе, с задержкой, как отставала его тень.
К вечеру он позвонил Ирине.
— Ты чего не едешь? — спросила она вместо «здравствуй».
— Заболел.
— Заболел, — повторила она. — В субботу?
— В субботу.
Она помолчала, и он услышал, как на её конце кто-то включил воду.
— Варя ждала, — сказала Ирина. — Она с утра в окно смотрит.
— Я приеду, как только смогу.
— Ты всегда приедешь, как только сможешь, — сказала Ирина и дала трубку дочери.
Варя не плакала. Она сказала «привет» очень спокойно, и это было хуже слёз. Он объяснял про руку, про то, что приедет в следующие выходные и останется на два дня; она слушала, а потом спросила:
— Пап, а ты меня правда любишь?
— Правда.
— А почему тогда не приезжаешь?
Он не нашёл что ответить, и Варя положила трубку.
Он сидел на кровати, держа телефон в левой руке, и смотрел на правую.
Правая лежала на одеяле, и в серых вмятинах на ладони блестела какая-то влага.
Ночью стучали.
Дмитрий лежал и считал: раз, два, три. Пауза, длинная, как вдох. Раз, два, три.
А потом за дверью сказали:
— Пап.
Он не двинулся. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как в коридоре дышит человек.
— Пап, открой, — сказал голос Вари. — Мне холодно.
Дмитрий сел.
Голос был её. Не похожий, не такой же — её, с той шепелявостью на «ш», которую она не выговаривала до семи лет и которая осталась в словах, когда она торопилась.
Он взял телефон с подоконника: половина первого, батарея девять процентов.
Набрал Ирину. Длинные гудки, потом женский голос предложил оставить сообщение. Набрал ещё раз — то же самое. Тогда он набрал домашний номер, тот, который помнил наизусть, потому что когда-то платил за него каждый месяц.
Занято.
— Пап, — сказал голос за дверью. — Ну открой.
Дмитрий посмотрел на дверь. Щель под ней светилась.
Он знал, что не откроет. Он знал это так же точно, как знал, что пол под ним — пол, а не вода. Но он всё равно встал, подошёл и взялся за ручку, и ручка под левой ладонью была холодная, а под правой — тёплая, хотя правая ничего не чувствовала.
— Пап, у тебя рука болит? — спросил голос.
Дмитрий замер.
Он никому не говорил про руку. Он даже Ирине не сказал, потому что не знал, как это объяснить. Он стоял в темноте, держась за ручку, и слушал, как за дверью кто-то переступил с ноги на ногу.
— Болит, — сказал голос. — Я знаю. Мне тоже было больно.
Дмитрий посмотрел в глазок.
Глазок был чёрный. Не мутный и не затянутый паутиной, а чёрный, как будто с той стороны на него наставили ладонь.
Но в самом низу, у края, в чёрном была щель.
В этой щели он увидел пол площадки, коврик с вытертой надписью «Добро пожаловать» и край чего-то большого, серого, стоящего на коленях. Оно стояло на коленях перед его дверью и наклонилось так низко, что головой почти касалось пола, и из-под него выползала на коврик тонкая струйка воды.
Дмитрий отшатнулся.
— Пап, — сказал голос за дверью, и теперь он был совсем близко, у самой щели. — Я замёрзла. Тут темно.
Дмитрий попятился от двери, не отрывая глаз от чёрного глазка, и сел на кровать.
За дверью помолчали.
Потом что-то шаркнуло, как шаркает брезентовая куртка, когда человек поворачивается.
И в коридоре стало тихо.
Дмитрий просидел на кровати до утра. Он не спал и не двигался, и всю ночь в комнате пахло мокрой известью и подъездом.
Утром он подошёл к двери и увидел на ней, с внутренней стороны, три вмятины.
Не снаружи. Изнутри. Металл был выдавлен в коридор, и краска на нём полопалась, и в трещинах была серая пыль.
В Тверь он всё-таки поехал, в следующие выходные.
Автобус шёл четыре часа, за окном тянулись поля с мокрым снегом, и всю дорогу Дмитрий смотрел на своё отражение в тёмном стекле и ждал, что отражение повернёт голову.
Оно не поворачивало.
Варя выбежала к подъезду в куртке нараспашку, бросилась ему на шею и повисла. Он поднял её одной рукой — правой, потому что левой было неудобно, — и почувствовал, как она отстраняется.
— Ты холодный, — сказала она и потрогала его руку. — Как из магазина.
— С мороза.
— Нет, — сказала Варя. — Не с мороза. — Она посмотрела на него внимательно, как смотрят дети, когда ещё не умеют врать. — Ты холодный, как будто тебя в холодильнике держали.
Дома у Ирины пахло борщом и стиральным порошком. Дмитрий сидел на кухне, ел, слушал, как Варя делает уроки за стеной, и на какое-то время ему стало почти хорошо. Ирина мыла посуду и говорила про секцию, про деньги, про то, что Варя ждёт его каждые выходные и перестала спрашивать, почему он не приезжает. Дмитрий кивал.
Вечером он пошёл в ванную и включил свет.
На стене, между полотенцем и зеркалом, стояла тень: его плечи, его наклон головы, руки в карманах.
Сам он стоял, опустив руки.
Он поднял руку. Тень не подняла. Она стояла и смотрела на него, и в ней было что-то новое: она была не плоской. У неё были плечи, и они чуть шевелились, как шевелятся плечи у человека, который дышит.
Дмитрий вышел из ванной, закрыл дверь и до утра просидел в кресле в гостиной, глядя на спящую Варю.
Она спала на боку, подложив ладонь под щёку, и во сне хмурилась.
Утром он сказал Ирине, что ему надо вернуться: на работе опять аврал.
Ирина ничего не ответила, только поджала губы.
Варя вышла его провожать и держала за руку до самой остановки.
— Пап, — сказала она на прощание. — А ты когда приедешь, ты стучать не будешь?
— Как стучать?
— Ну, в дверь. — Она смотрела на его руку, на правую, и не поднимала глаз. — Ты в прошлый раз стучал. Я проснулась и слышала, как ты стучишь. Три раза, потом ещё три.
Дмитрий посмотрел на неё.
— Я не стучал, — сказал он. — Я в тот день не приезжал.
— Приезжал, — сказала Варя. — Я слышала.
В автобусе он заплакал, отвернувшись к окну.
Дома он перестал спать на кровати. Расстелил на полу в коридоре, у самой входной двери, и спал там, на старом одеяле, а комната стояла пустая, с тёплым сиденьем на стуле.
Он стал брать лишние смены: на складе всегда нужно было кому-то выходить в ночь, и начальник смены был рад. Днём он спал в бытовке на ящиках, и там, при жёлтой лампе, тени были только от ящиков.
Так прошла ещё неделя.
В пятницу он вернулся в начале первого, лёг в коридоре на одеяло, укрылся курткой и выключил свет.
Из-под двери тянуло холодом.
В комнате было тихо, только капал кран на кухне, и под это капанье он почти заснул.
Потом понял, что не может шевельнуть правой рукой.
Он попробовал пошевелить пальцами. Пальцы не двигались. Ощущение было не как в отлежанной руке, которая ничего не чувствует, а наоборот: он чувствовал всё, каждый изгиб одеяла под ладонью, каждую неровность линолеума, но приказ, который он посылал руке, уходил куда-то мимо.
Дмитрий сел рывком, поднял левую руку, схватил правую за запястье, подтянул к груди. Рука была тёплая и тяжёлая, как чужая.
В комнате скрипнула половица.
Он поднялся, держась за стену, и заглянул в дверной проём.
Свет он не включал, но в комнате было видно: уличный фонарь стоял прямо напротив окна.
Тень уже не лежала на обоях. Она стояла посреди комнаты, у кровати, и была не плоской, а как он сам, только чёрная с головы до ног, без лица и без белых рук, и от неё пахло мокрой известью и подъездом.
Она стояла спокойно, чуть склонив голову набок, как человек, который ждёт, когда за ним заедут.
Дмитрий хотел крикнуть. Воздух вышел из груди, но звука не было.
И в ту же секунду правая рука, его собственная, потянулась сама, взяла с гвоздя спецовку и стала надевать её на него.
Он смотрел, как его рука застёгивает молнию. Как она суёт в карман телефон, ключи, пропуск. Как поправляет воротник, будто перед зеркалом.
Левой рукой Дмитрий попробовал перехватить правую, но правая оказалась сильнее, и он почувствовал, как она отводит его левую руку в сторону, аккуратно, без злости, как взрослый отводит руку ребёнка.
Тень шагнула к двери.
Проходя, она задела плечом Дмитрия, и он ощутил холод, тот самый, подъездный, от которого стынет зубная эмаль.
Дверь открылась и закрылась. В замке повернулся ключ.
Дмитрий остался стоять в коридоре, привалившись к стене.
Потом попробовал идти и понял, что ноги идут, но не так, как надо: правая отставала, будто он учился ходить заново.
Он добрался до двери, навалился на неё всем телом, нашарил левой рукой задвижку, но дверь была заперта снаружи ключом, а ключа у него не было.
В подъезде хлопнула входная дверь.
Он сполз по двери на пол, на одеяло, и сидел, слушая, как внизу, на первом этаже, кто-то идёт по лестнице.
Шаги были его: он узнал бы их из тысячи, тяжёлый носок, лёгкое шарканье правой.
Шаги поднялись на второй этаж, прошли мимо его двери, остановились у Тамары Ильиничны.
— Дмитрий, ты? — послышалось за дверью.
— Я, — ответил его голос. — Поздно иду, извините.
Дверь соседки закрылась.
Дмитрий сидел на полу в тёмном коридоре, прижимая к груди левую руку, которой ещё владел. Правой он уже не чувствовал совсем, как будто её отрезало по плечо, а в рукав майки вставили чужую, тёплую.
Он подождал, пока в подъезде станет совсем тихо, потом поднялся, держась за стену, и подошёл к двери.
Приложил ладонь к дерматину, холодному изнутри.
Подумал, что если сейчас постучать, то никто не откроет: соседка не откроет, потому что уже спит, а тот, кто ушёл на его смену, вернётся только к утру и откроет сам себе.
Он всё равно постучал.
Три раза, с паузами, как учили.
Потом ещё три раза, помедленнее, и стал ждать.
И за дверью, из его комнаты, где стоял второй стул с тёплым сиденьем, ему ответили.
— Кто там? — спросил его голос.
Домовой
Автобус из райцентра шёл в Заречье два раза в день, и второй, в четыре часа, был почти пустой: две женщины с сумками, парень в наушниках и Владимир Салтыков с дорожной сумкой на коленях.
В сумке лежали сменная одежда, бутылка воды и папка с документами на бабушкин дом, и всю дорогу он держал её на коленях, как держат чужого ребёнка, которого попросили подержать.
Двадцать лет он в Заречье не приезжал. В последний раз, наверное, в тот год, когда бабушка праздновала семьдесят, и он привозил ей платок и коробку конфет, а она всё норовила накормить его пирогами и спрашивала, женился ли он. Потом пошли работа, смена, семья, развод, снова работа, и двадцать лет прошли как один длинный день. В сентябре позвонила мать и сказала, что Анна Петровна умерла во сне, и вот теперь Владимир ехал продавать дом, в котором прошло его детство, потому что дочери нужны были деньги на учёбу, а дом стоял пустой и тянул с него налоги.
Деревня началась с автобусной остановки из двух сваренных труб и магазина с вывеской «Продукты».
За магазином, если повернуть направо и пройти мимо колодца, начиналась улица. Дома стояли старые, и только один был новый, кирпичный, с пластиковыми окнами. Бабушкин дом был третьим от конца, серым, с резными наличниками и крышей, которую последний раз крыли при царе.
У калитки его ждала старуха в пуховом платке, с ключом в руке.
— Владимир, что ли? — спросила она, прищурившись. — Валеркин сын?
— Владимир, — сказал он. — Здравствуйте.
— А я Нюра, соседка. Я за домом присматривала, пока он стоял. — Она говорила быстро, будто боялась, что он уйдёт, не дослушав. — Куры Анны Петровны у меня живут, не пропали. И коза. Козу я себе оставила, ты не думай, коза хорошая, но я тебе её не отдам, я её от болезней выхаживала.
— Оставьте козу себе, — сказал Владимир.
— Вот и хорошо.
Нюра отперла калитку и пропустила его вперёд, и он вошёл во двор, где всё было ниже, чем он помнил: и крыльцо, и поленница, и окна. Он вдруг понял, что запомнил этот двор с высоты своего роста, и теперь двор его не узнавал.
— Только ты это, — сказала Нюра, отпирая дверь. — Когда в дом пойдёшь, ужин ему поставь.
— Кому?
— Домовому, кому ещё.
Она вошла первой, сняла с гвоздя у печи тряпку, и за тряпкой на шестке обнаружилось блюдце. В блюдце лежал сухой, потрескавшийся ком каши, похожий на кусок глины, и рядом стоял стакан с молоком, давно превратившимся в жёлтую плёнку.
В доме пахло пылью, сухими травами под потолком и холодной золой.
— Бабка твоя его кормила, — сказала Нюра. — Каждый вечер. Хлеб, молоко, иногда кашу. И разговаривала с ним, как с человеком. Он у неё вроде как за мужика остался, когда дед помер.
Владимир посмотрел на ком каши. Он был серый, с трещинами, и в трещинах копилась пыль.
— Он что, настоящий?
Нюра поставила блюдце на стол и обильно перекрестила его.
— Ты не смейся. Он тебе печь протопил, когда Анна Петровна на той неделе болела, и воды принёс, и я сама видела, как ведро на лавке оказалось, а она лежала.
Старуха оглянулась на печь и понизила голос.
— Ты ставь ему, ставь. Только не благодари вслух и хозяином не называй. Он этого очень любит. Как назовёшь, он решит, что ты теперь его, и не отпустит.
— Ну да, — сказал Владимир.
— Вот тебе и «ну да», — обиделась Нюра. — Молодой был, не верил, и теперь не веришь. А дом старый. В старом доме без хозяина нельзя.
Она ушла, оставив его одного с сумкой и комом каши.
Дом был точно таким, каким он его помнил, и совсем другим.
На стене висели фотографии в рамках, и на одной из них, в третьем ряду, он нашёл себя, худого парня в солдатской форме. За печью было темно, и оттуда тянуло тёплым.
Владимир прошёлся по комнатам, посчитал шаги от двери до стола, как в детстве, и, сам не зная зачем, открыл заслонку.
Зола внутри была серой и рыхлой, и на ней, у самого пода, виднелись следы: три короткие полосы, будто кто-то провёл рукой.
Он затопил печь, нашёл в сенях старую кастрюлю, сварил на электроплитке жидкую кашу и вечером, когда стемнело, поставил блюдце на шесток.
Зачем он это делал, он бы не смог объяснить: просто в доме, где бабушка двадцать лет ставила еду невидимому жильцу, сделать иначе было как-то неловко.
— На, — сказал он. — Ешь.
Печь за его спиной громко вздохнула, как вздыхают в мороз дрова, когда огонь берётся с одного края. Владимир обернулся. В печи горело ровно, и тени по комнате ходили спокойные, домашние.
Ночью он спал на бабушкиной кровати, под ватным одеялом, и не проснулся ни разу.
Ему снился не то чтобы сон, а тепло: будто он мальчиком лежит на горячих кирпичах, на печи, и кто-то большой и мохнатый сидит рядом и чешет ему спину, и от этого так хорошо, что не хочется просыпаться.
Утром он не сразу понял, что его разбудило.
В доме стояла тишина, в окна светило солнце, и в этой тишине было что-то непривычно аккуратное. Ботинки, которые он с вечера бросил посреди комнаты, стояли у порога, носками к двери. Стол был вытерт. Блюдце на шестке оказалось пустым, только на дне блестела капля.
А на середине стола лежала папка с документами, которую он вчера искал до полуночи.
Владимир сел на кровати, протёр глаза. Искал он её в сумке, в бабушкином комоде, на полке за иконами, разбирал бумаги до третьего часа, а потом устал и бросил. Теперь папка лежала на столе, аккуратно, посередине, как её положили.
Он встал, подошёл, открыл. Завещание, техпаспорт, квитанции на электричество — всё на месте, разложено по порядку.
— Спасибо, хозяин, — сказал Владимир и тут же прикусил язык.
Он постоял посреди комнаты, прислушиваясь.
В доме было тихо. Только где-то за стеной, в сарае, неспокойно возились куры, и это возились они так, будто их там было в два раза больше, чем вчера.
Владимир подумал, что вчерашняя аккуратность ему померещилась: он сам мог поставить ботинки к двери, сам мог вытереть стол, а папку, наверное, задел локтем, когда искал, и она упала на стол.
Всё объяснялось, и от этого стало легче.
Он позвонил риелтору. Риелторша, женщина с усталым голосом, сказала, что покупатель есть, зовут Игорь, приедет в субботу смотреть дом, деньги наличными, торопится, потому что хочет до холодов перевезти семью.
— Дом в порядке? — спросила она.
— В порядке, — сказал Владимир, глядя на пустое блюдце.
В пятницу началось.
Сначала он заметил, что вещи стоят не так. Вышел к колодцу за водой, вернулся — табурет, который он оставил у окна, стоял у стола.
Он списал это на себя: мало ли, задумался, передвинул.
Потом пропал нож, которым он резал хлеб, и нашёлся в печи, на поду. Нож был тёплый, будто его там держали в руках.
Потом в сенях сами собой переставились ящики: те, что стояли вдоль стены, оказались посередине, как будто кто-то освобождал проход, а проходить там было некому.
В сарае было хуже всего.
Куры с утра бились о стены так, что летела труха, и не унимались до темноты. На шум пришла Нюра, заглянула в сарай и замерла.
— Ой, — сказала она.
На полу, в углу, лежала рыжая курица.
Глаз у неё был открыт, а голова повёрнута так, что клюв смотрел в потолок, будто её подняли и бросили.
— Это не я, — сказал Владимир.
— Я и не говорю, что ты. — Нюра перекрестилась. — Я тебе говорила: не благодари. Он тебя благодарным и запомнил. Теперь ты у него в долгу.
— В каком долгу?
— В таком. — Она обтёрла руки о платок. — Он ведь один живёт, домовой. Хозяина у него нет с сентября, он и рад. А ты приехал, поблагодарил, назвал хозяином. Он к тебе привязался. И теперь он тебя никуда не отпустит.
— Так, — сказал Владимир. — Нюра. Вы это серьёзно?
Нюра посмотрела на него так же, как смотрела в начале, когда спросила, Валеркин ли он сын, и ушла, ничего не ответив.
Ночью он проснулся от того, что в доме было жарко.
Печь он не топил с вечера, и зола должна была давно остыть, но от шестка шло тепло, ровное, как от больного, который лежит рядом и дышит.
Владимир лежал на спине и смотрел в потолок.
В темноте ему было отчётливо слышно, как за печью, за заслонкой, кто-то дышит. Медленно, глубоко, с хрипотцой на выдохе.
Он не стал вставать. Вставать и смотреть за заслонку ему почему-то не хотелось больше, чем жить.
Дыхание сменилось возней. Кто-то за печью повернулся с боку на бок, потом заворочался тяжело, по-стариковски.
Потом на печи, у самого края, показалась рука.
Она была длинная, в тёмной шерсти, и легла на кирпич так, как ложится рука человека, который устал и держится за край.
За ней показалась вторая.
Потом из-за печи, кряхтя, вылезло.
Оно было большое. Больше человека, но меньше того, что оно оставляло после себя в комнате: сгорбленное, широкое, с короткими ногами и длинными руками, в которых было столько же суставов, сколько у людей, и ещё один лишний — у запястья.
Шерсть на нём была не собачья и не медвежья, а какая-то домашняя, свалявшаяся, как старый войлок, и в ней застряли соломинки и перья. На голове шерсть росла клоками, а лицо было голое.
Лицо было человеческое и не человеческое сразу: плоское, широкое, с маленькими глазами, посаженными глубоко, как у птицы, и с носом, у которого не было переносицы. Рот был широкий, и в нём, когда оно заговорило, Владимир увидел зубы — не частые и мелкие, как у зверя, а редкие, жёлтые, стёртые, как у старика.
Оно село на печь, свесив ноги, и посмотрело на Владимира.
— Назови, — сказало оно.
Голос был низкий, будто шёл через толстую стену, и в нём не было злобы, только терпение, как у человека, который повторяет одно и то же в который раз.
Владимир облизнул губы. Во рту было сухо, как в золе.
— Что назвать?
— Имя.
— Какое имя?
За печью помолчали, и в этой паузе послышался вздох, такой усталый, что Владимиру стало стыдно, как будто он не понял простую просьбу.
— Любое, — сказало оно. — Кто останется.
Оно подняло руку и почесало себе бок, и в этом движении было столько обыденного, домашнего, что Владимир вдруг вспомнил сон: горячие кирпичи, и кто-то большой и мохнатый чешет ему спину.
— Ты мне спину чесал, — сказал он.
— Чесал, — согласилось оно. — Ты хороший. Ты спи, я посижу.
И оно осталось сидеть на печи.
Владимир лежал до утра, глядя в потолок, и всю ночь на печи, у самого края, сидело это, и его длинные ноги свисали в темноту, и время от времени оно шевелило пальцами.
К рассвету Владимир понял, что заслона у этого дела всего одна: назвать кого-то, и дом возьмёт его вместо него самого.
Он вспомнил слова Нюры: «Он тебя никуда не отпустит».
Вспомнил, что в субботу приедет покупатель, и в первый раз за двадцать лет обрадовался человеку, которого никогда не видел.
В ночь на субботу за печью не дышали.
Там было тихо и пусто, как в остывшей золе, и эта тишина была хуже дыхания: она ждала.
Владимир сел на кровати. В окне была темень, только у Нюры через дорогу горел свет, и её тень ходила по занавеске.
— Игорь, — сказал он.
Дом не отозвался.
— Игорь, — сказал он громче. — Покупатель. Тот, который завтра приедет. Бери его.
Прошла минута, потом другая.
Печь стояла чёрная и большая, и в ней ничего не шевельнулось.
Владимир уже решил, что ему показалось, что он больной, что надо утром ехать в район и сдавать анализы, и тут за заслонкой коротко, деловито стукнуло. Как будто там, внутри, поставили точку.
И сразу стало тепло.
Тепло пошло от печи, ровное, плотное, и в нём был запах — не золы, а мокрой шерсти и молока, и от этого запаха у Владимира закружилась голова и захотелось лечь.
Он лёг и заснул сразу, провалом, как в детстве, и проспал до десяти.
Разбудила его тишина.
Не такая, как вчера: вчера в доме было аккуратно, а сейчас было мертво. Владимир открыл глаза и увидел над собой потолок, который показался ему ближе, чем вчера.
Он попробовал сесть и не смог: поясница не гнулась, в коленях стояла тупая тяжёлая боль, какой у него не было никогда, даже после армии.
Он всё-таки сел, держась за спинку кровати, и посмотрел на свои руки.
Руки были старые.
Кожа на них висела складками, как у бабушки, когда она мыла посуду, и на тыльной стороне левой ладони лежали коричневые пятна, которых он раньше не замечал. Ногти пожелтели и стали толстыми.
Владимир хотел сказать «что за», и из горла вышел сип, короткий и сухой, будто он сорвал голос на морозе.
Он встал, дошёл до сеней, где стояло ведро с водой, и наклонился над ним.
Из ведра на него смотрел старик.
Лицо было его, только обвисшее, с провалившимися щеками, с седой щетиной на подбородке, и глаза сидели глубоко, как у птицы.
Он поднял руку, и старик в ведре поднял руку.
Он открыл рот, и старик открыл рот, и из горла вышел всё тот же сип.
Владимир сел на порог сеней и просидел так, наверное, час.
Солнце поднялось над крышей, куры в сарае молчали, как мёртвые, и в доме не было слышно ни одного звука, кроме его собственного дыхания, тяжёлого и с хрипотцой.
Потом он попробовал встать и пойти к калитке.
Ноги шли.
Он дошёл до калитки, взялся за неё, толкнул, и она открылась наружу, на улицу, где стояла лужа и ходила соседская коза.
Владимир сделал шаг и остановился.
Не потому, что не мог, а потому, что не хотелось. Тепло за спиной, от печи, тянуло его обратно, как тянет домой к горячему ужину после долгой смены.
Он постоял, глядя на лужу, и понял, что за калитку его не тянет вовсе.
Через дорогу вышла Нюра. Она несла ведро с водой, увидела его и остановилась.
Ведро качнулось, вода выплеснулась на снег.
— Господи, — сказала она. — Владимир?
Он хотел ответить, что да, это он, что ему нужно вызвать врача, что он не понимает, что с ним, и что покупателя надо предупредить, чтобы не приезжал.
Из горла вышел сип, и всё.
Нюра смотрела на него через дорогу, и лицо у неё было такое, будто она видит не человека, а то, что из-под человека вылезло.
— Он тебя взял, — сказала она тихо. — Я же говорила. Назвал хозяином, он тебя и взял.
Ведро она так и не донесла. Поставила в снег, вернулась к себе и больше из дома не выходила.
Владимир вернулся в избу, лёг на кровать и лежал, глядя на печь.
К обеду у него перестала болеть поясница, и дышать стало легче, и он понял, что стареет дальше: тело становилось лёгким и сухим, как полено, и уже мало что чувствовало.
А в доме начиналась уборка.
Сначала он не понял, что это она. Скрипнула половица, сама собой сдвинулась на место табуретка, занавеска на окне дёрнулась и легла ровнее.
Потом на шестке появилось блюдце: чистое, вымытое, и в нём каша, которую он не варил.
Он смотрел на неё со своего угла и думал о том, что каша стоит в доме, где за стол никто не садится, и это было единственное, что за день показалось ему по-настоящему страшным.
К вечеру он перестал понимать слова. Он ещё думал, что хочет сказать, но мысли доходили до горла и рассыпались, и оставался только хрип.
За час до темноты он пополз к печи.
Не шёл, а полз, потому что ноги уже плохо слушались. Он заполз за занавеску, в тёмный угол между шестком и стеной, и там, за тёплыми кирпичами, сел, подвернув под себя ноги, и прижал лицо к старому полушубку, который бабушка стелила для него.
Там было тепло. Там пахло золой и мокрой шерстью.
Из комнаты тянуло холодом, и холод был приятен, потому что он теперь шёл снаружи, а не из него.
В дверь постучали.
Игорь Сергеевич оказался крупным мужчиной лет пятидесяти, в пуховике и вязаной шапке, с лицом человека, который всю жизнь прожил в городе, но мечтал о деревне.
Он вошёл, снял шапку, огляделся и сказал:
— Хорошо у вас. Дышит дом.
Риелторша шла за ним, держа папку у груди, и всё время оглядывалась.
— Дом крепкий, — говорила она. — Печь в порядке, хозяин говорит, что топится хорошо. Крыша требует ремонта, но это в цене учтено.
— Это кто? — Игорь кивнул в угол за печью, где сидел Владимир.
Риелторша заглянула за занавеску и на секунду замерла.
— Хозяин дома, — сказала она. — Владимир Сергеевич. Он уже в возрасте, вы не обращайте внимания, он глуховат.
Игорь подошёл ближе, наклонился.
— Владимир Сергеевич! — сказал он громко и доброжелательно. — Здравствуйте. Дом у вас хороший. Я с семьёй переезжать хочу, дочка в школу пойдёт, ей простор нужен.
Владимир смотрел на него снизу вверх и хрипел.
Он поднимал руку, показывал на печь, на дверь, на свою грудь, но рука не слушалась до конца и выходила короткой, невнятной.
Игорь смотрел на него с сочувствием.
— Понимаю, — сказал он. — Жалко дом продавать. Жалко. Но вы не переживайте, я его не сломаю. Мы с женой аккуратно.
Владимир замотал головой.
— Он говорит, что дом хороший, — сказала риелторша и потянула Игоря за рукав. — Пойдёмте, я вам сарай покажу.
В сенях Игорь потрогал ящики, заглянул в сарай, где не осталось ни одной курицы, и остался доволен: сарай был сухой, с новыми досками.
Владимир слышал через стену, как он ходит, как скрипят под ним половицы, как он говорит риелторше про задаток и про то, что наличные привезёт в понедельник.
Когда они вернулись в избу, Нюра стояла на пороге с пирогом, завёрнутым в полотенце.
— Ты уж его не обижай, — сказала она Игорю, не глядя на запечье. — Он тут всю жизнь. Дом без хозяина нельзя.
— Да я разве обижу, — удивился Игорь.
Он ещё раз обошёл комнату, постучал по печи костяшками, приложил ладонь к кирпичам и кивнул, будто здоровался.
Владимир смотрел на эту ладонь и хотел крикнуть.
Он видел, как под пальцами Игоря кирпич на секунду стал тёплым, как тёплым становится лицо человека, к которому прикоснулись.
Игорь отдёрнул руку.
— Ого, — сказал он. — Топится?
— Топится, — сказала риелторша.
Игорь попрощался: с Нюрой за руку, с риелторшей кивком, а Владимиру издалека помахал рукой.
— До понедельника, Владимир Сергеевич, — сказал он. — Сделку оформим, и я перееду. Вы уж тут без меня не скучайте.
Дверь закрылась.
За окном заурчал мотор, машина развернулась, и звук уехал в сторону трассы.
Владимир сидел в своём углу, привалившись к тёплым кирпичам, и в доме было тихо.
Потом за заслонкой кто-то пошевелился.
Он слышал это очень ясно: как там, внутри, в остывшей золе, кто-то повернулся, устраиваясь поудобнее, и вздохнул.
И за печью сказали.
Голосом, который он не сразу узнал, потому что не слышал его двадцать лет: молодой, звонкий, с той самой хрипотцой, какая бывает у парня, который много курит и мало спит.
— Игорь.
Владимир замер.
— Игорь Сергеевич, — сказали за печью теми же молодыми губами, с той же ленивой улыбкой. — Приезжай. Тебя ждут.
На улице, за окном, хлопнула дверца машины.
Кто-то вышел, постоял, а потом голос Игоря, приглушённый стеклом, спросил у риелторши:
— Вы ничего не слышали?
— Что?
— Как будто позвали.
Владимир закрыл глаза и прижался щекой к полушубку. Тепло шло от кирпичей ровное и сытое, и впервые за два дня ему было совсем не холодно.
Он больше не хотел уезжать.
В воскресенье Игорь приехал с задатком.
Он вошёл шумно, в том же пуховике, с пакетом, из которого торчала бутылка вина и коробка конфет, и с порога сказал:
— Хозяин, я вам тут гостинцев привёз. И деньги, как договаривались.
Он положил на стол конверт.
— Только вы не подумайте, я не тороплю. Мне бы до холодов переехать, а там как получится.
Владимир сидел на табурете у печи.
Он смотрел на конверт, потом на Игоря, потом на свои руки, и в голове у него билась одна мысль, тяжёлая и медленная, как муха в банке: сказать. Надо сказать.
Он поднял руку и показал на печь.
— А? — Игорь обернулся к печи. — Печь хорошая. Мне мать рассказывала, что в старых домах за печкой хозяин живёт, домовой. Вы верите в это?
Владимир закивал. Так сильно, что голова мотнулась и шея хрустнула.
— Ну и я верю, — сказал Игорь и подмигнул. — Я, когда маленький был, в деревне у бабушки жил, там тоже домовой был. Я ему молоко ставил. Так он мне за это, знаете, что делал? Ножик находил, который я терял.
Игорь рассмеялся.
— Я тогда, дурак, спасибо говорил. Бабушка меня за это ругала.
Владимир открыл рот и хрипнул.
— Чего? — Игорь наклонился.
Владимир показал на стол, на бумагу, на ручку. Игорь понял, придвинул лист и вложил ему ручку в пальцы.
Рука не держала. Ручка вываливалась, дважды оставив на бумаге короткие синие крюки.
Владимир подхватил её двумя руками, как лопату, и вывел, медленно, криво, буква за буквой:
— Не.
Он передохнул, и пот выступил у него на висках.
— Надо.
Игорь смотрел через его плечо. Потом осторожно, чтобы не обидеть, забрал лист и прочитал вслух:
— «Не надо». — Он поднял глаза. — Вы это про продажу? Владимир Сергеевич, вы не думайте, я вас не выгоню. Я вам комнату в пристройке сделаю, я честно.
Владимир замотал головой так, что затылок стукнулся о наличник.
Он показал на Игоря, потом на печь, потом снова на Игоря, и горло у него уже не хрипело, а скулило, как у старой собаки, которая хочет залаяться и не может.
В избе напротив, у окна, стояла Нюра. Она всё видела. Она не вышла.
— Ладно, — сказал Игорь и убрал лист в карман. — Я вижу, вы человек пожилой. Я завтра утром с юристом приеду, документы подпишем. А вы отдохните.
Он положил гостинцы на стол, повернулся и пошёл к двери. У порога задержался.
— Владимир Сергеевич, а как вашу дочку зовут? Мне риелтор говорила, она в городе живёт.
Владимир перестал дышать.
— Ну, не хотите, не говорите, — сказал Игорь. — До завтра.
Дверь за ним закрылась.
В доме было тихо. Владимир сидел на табурете, положив руки на колени, и смотрел на конверт с деньгами, который лежал посередине стола.
За печью кто-то шевельнулся, устраиваясь удобнее.
— Хороший покупатель, — сказали оттуда молодым голосом, с той самой хрипотцой. — Разговорчивый. Дочка у него есть.
Голос помедлил и добавил уже тише, почти ласково:
— А мы с тобой, хозяин, никуда не торопимся. У нас теперь времени много.
Владимир закрыл лицо руками, и старые сухие ладони были тёплыми, как печь.
А ночью за печью разговаривали.
Он не спал, лежал в своём углу, подложив под голову рукав полушубка, и слушал, как за тонкой стенкой кирпича идут голоса.
Один был его собственный, молодой, тот, которым он когда-то кричал на весь двор. Второй был низкий, с хрипотцой, и этот второй отвечал коротко, как отвечают тому, кто старше.
— Игорь, — говорил молодой. — Жена. Дочка.
— Дочка маленькая, — отвечал низкий. — Дочка подрастёт.
— Подрастёт. Все подрастут. — Молодой засмеялся, и от этого смеха у Владимира заныло под ложечкой, потому что он помнил, как сам так смеялся, когда ему было двадцать и всё было можно. — Ты спи. Я послежу.
В доме стало тепло, как бывает только в детстве, когда топили с вечера и все спали.
Утром пришла Нюра.
Она не стучала, просто открыла дверь, поставила на шесток блюдце с кашей, рядом положила ломоть хлеба и посмотрела в угол за печью.
— Ну что, — сказала она. — Живой?
Владимир зашевелился, и из горла у него вышел не хрип, а тихое, короткое ворчание, каким старики отвечают, когда их будят ни свет ни заря.
— То-то, — сказала Нюра. — А я тебе говорила.
Она постояла, глядя на блюдце, и в её лице было что-то, чего Владимир не видел раньше: не жалость, а зависть.
— Он и меня звал, — сказала она вдруг. — В семьдесят девятом, когда муж помер. Я не пошла.
Она вытерла руки о платок.
— А теперь уж поздно. Теперь у него есть ты.
Она ушла, прикрыв за собой дверь, а Владимир выбрался из-за занавески, сел на табурет и взял блюдце.
Пальцы не держали ложку. Он подцепил кашу тремя пальцами, отправил в рот и жевал долго, беззубо, чувствуя вкус молока и соли.
За печью тихо возились, устраиваясь на день.
— Ешь, — сказали оттуда его собственным молодым голосом, ласково. — Ешь, хозяин. Понедельник скоро.
Владимир доел кашу, вытер руку о штаны и стал ждать понедельника.
Тихая вода
В воскресенье Андрей Дроздов повёз дочь на карьер.
Он работал в гараже шесть дней в неделю, с восьми до семи, и в выходной ему хотелось двух вещей: чтобы никто не звонил про запчасти и чтобы Маша не сидела весь день в телефоне.
Карьер был в сорока минутах езды, за старым асфальтовым заводом, где дорога кончалась и начиналась накатанная колея. Там когда-то брали песок, потом бросили, и яма постепенно наполнилась водой. Купаться в ней запрещалось, об этом говорила табличка, прикрученная к двум палкам и наклонившаяся набок, но табличке никто не верил: берег был вытоптан, в кустах валялись бутылки, и в жаркие дни на песке ставили машины.
Маша сидела впереди, высунув руку в окно, и ловила ветер. На ней была панамка, которую она ненавидела.
— Пап, а там правда глубоко?
— Правда.
— А ты меня за руку будешь держать?
— Буду.
— А если я заплыву далеко?
— Не заплывёшь.
Она надулась, отвернулась к окну, но через минуту уже показывала пальцем на корову за забором.
Вода в карьере была чёрной у берега и зелёной дальше, и поверх неё стояла мелкая взвесь, как пыль в солнечном луче.
Андрей расстелил на песке покрывало, воткнул зонт, который они купили в прошлом году и ни разу не использовали, и пошёл с Машей к воде. Дно под ногами было неровное: сначала песок, потом глина, потом яма. Он зашёл по грудь, держа дочь за руку, и Маша визжала, потому что вода в глубине была холодная, как из колодца.
Потом они лежали на покрывале и ели персики, и он слушал, как в кустах кто-то играет на телефоне без наушников.
Женщина пришла на берег около трёх.
Она была в длинном платье, босиком, с распущенными мокрыми волосами, будто уже купалась где-то в другом месте, и Андрей не обратил на неё внимания, пока она не зашла в воду.
Шла она спокойно, ровным шагом, не оглядываясь, и вода поднималась по платью: подол, потом бёдра, потом пояс.
— Женщина, там глубоко, — сказал он, приподнявшись на локте.
Она не обернулась.
Вода дошла ей до груди, потом до плеч, и она исчезла без всплеска, как будто дно открылось у неё под ногами.
Андрей ещё секунду смотрел, думая, что она нырнула.
Потом понял, что поверхность воды над тем местом гладкая.
Он вскочил, сказал Маше «сиди здесь» и побежал. Перед тем как прыгнуть, успел подумать, что телефон в кармане шорт, и это была последняя связная мысль на следующие несколько минут.
Вода обожгла холодом. Он плыл к тому месту, где она ушла, и когда почти достиг, она вынырнула сама, метрах в двух, лицом к нему, и снова ушла.
Он нырнул.
Под верхним слоем вода была мутная и тёмная, и в ней ничего не было видно, только зелёные пятна света. Он шарил руками, пока не наткнулся на ткань платья. Схватил. Потянул к себе.
Она не сопротивлялась. Она была тяжёлая и податливая одновременно, как мешок с мокрым песком, и он тащил её к берегу, задыхаясь, хватая ртом воздух, и всё время боялся, что не удержит.
На берегу он выволок её на мелководье.
Волосы закрывали ей лицо, платье прилипло к ногам, и от неё пахло тиной и чем-то ещё, сладким, как гниющая трава.
Андрей перевернул её на спину, расстегнул ворот, запрокинул ей голову, как учили на курсах, и начал. Тридцать нажатий, два вдоха. Он считал вслух, потому что так было проще не думать о её лице: молодое, спокойное, с подведёнными глазами, которые размылись от воды.
Под ладонями её грудь была холодная и мягкая, как рыба, и с каждым нажатием изо рта у неё выходила вода. Она шла и шла, и Андрей не понимал, откуда её столько: казалось, в этой женщине плещется целое озеро.
После второго цикла она кашлянула.
Вода вышла изо рта струйкой, потом ещё, и она открыла глаза.
Зрачки у неё были огромные, во всё лицо, как бывают у людей, которых только что вытащили с того света.
— Вы как? — спросил Андрей. — Вы меня слышите?
Она смотрела на него и улыбалась. Улыбка была не испуганная и не благодарная, а очень спокойная, будто она проснулась в своей постели и увидела знакомого.
— Дышишь, — сказала она.
Голос у неё был хриплый, с бульканьем на выдохе.
— Да, всё хорошо, — сказал он. — Сейчас скорую вызовем. Вы не вставайте.
Она села.
Он хотел её придержать, но она села легко, как будто ничего не случилось, и платье на ней потемнело от воды, а по песку под ней растекалось мокрое пятно.
Оно всё росло.
Андрей смотрел на это пятно и чувствовал, как у него холодеет спина: воды под женщиной становилось больше, чем могло поместиться в человеке.
— Мне надо обратно, — сказала она.
— Куда обратно?
— Туда.
Она встала и пошла к воде.
Андрей схватил её за руку.
Рука была холодная, мокрая, и она выскользнула из его пальцев с той же лёгкостью, с какой уходила под воду. Он рванулся за ней, поймал за плечо, и тогда она обернулась и посмотрела на него.
Во взгляде у неё было что-то такое, отчего у него опустились руки.
— Не держи, — сказала она ласково. — Ты мне уже помог.
И вошла в воду.
Он побежал за ней, но на четвёртом шаге споткнулся о подводную корягу и упал лицом в воду, хлебнул, закашлялся. Когда он поднялся, её платья уже не было видно.
Он стоял по грудь в чёрной воде, и поверхность вокруг была гладкая и зелёная.
На берегу его ждала Маша.
Она стояла босиком у самой кромки, прижимая к груди покрывало, и плакала беззвучно, потому что не умела плакать громко.
— Папа, — сказала она. — Ты весь красный.
Он вылез, замотал её в покрывало, хотя было жарко, и понёс к машине.
На берегу, метрах в двадцати, на покрывале сидела женщина с мальчиком и вытирала его полотенцем. Андрей шёл мимо и сказал, не останавливаясь:
— Там женщина тонула. Я её вытащил, а она опять ушла в воду.
Женщина подняла голову.
— Где?
— Вон там. — Он показал рукой.
Она посмотрела на воду, потом на него и придержала сына за плечо.
— Там никого не было, — сказала она спокойно. — Я всё время смотрела, у меня малой купается.
— Как не было? — сказал Андрей. — Я её на песок вытащил. Вон, — он обернулся, — вон полоса.
Полоса была. Она шла от кромки воды по песку, длинная, в две ладони шириной, и в ней блестела вода.
Только полоса была не от человека. Она была от подола: ровная, как будто по песку протащили мокрую ткань и бросили.
Солнце стояло над карьером, песок под ногами был горячий, а полоса не сохла.
Маша заплакала громче, и Андрей унёс её к машине, не оглядываясь.
Домой он приехал к вечеру, отвёз Машу к матери, сказал, что перегрелся на солнце, и обещал в следующие выходные сводить её в парк, где нет воды. Оксана посмотрела на его лицо, ничего не спросила, только забрала дочь и закрыла дверь.
В квартире было душно.
Андрей принял холодный душ, выпил таблетку от головной боли и лёг, не зажигая света. Засыпал он тяжело, как проваливался.
Проснулся от того, что ему было мокро.
Он лежал на спине, простыня под ним прилипла к телу, наволочка была сырая, и в комнате пахло тиной и мокрым песком.
Андрей сел, включил лампу.
Матрас под ним был тёмный от воды, а на полу у кровати стояла лужа, в которой отражался абажур.
Он встал. Лужа была не сплошная: от кровати к двери тянулись мокрые следы.
Два маленьких, аккуратных следа босой ноги, один за другим, как будто кто-то прошёл здесь, не торопясь, и ушёл из комнаты.
Андрей пошёл по следам.
Они вели в коридор, к входной двери, и заканчивались у порога. Дверь была заперта на два оборота, цепочка накинута.
Он вернулся в комнату, посмотрел на лужу.
В луже отражался абажур, край кровати и его собственные ноги.
А больше ничего.
Хотя в комнате, если прислушаться, было слышно, как с чего-то капает вода. Ровно, спокойно, как из неплотно закрытого крана.
Он проверил кран в ванной, бачок, трубы под раковиной. Всё было сухо.
Он вытер пол, застелил кровать, но простыню пришлось менять дважды, потому что старая была хоть выжми.
Утром он поехал на карьер.
Машина шла по колее, и он ругал себя всю дорогу: взрослый мужик, автослесарь, тридцать шесть лет, а едет на то место, где вчера вытащил из воды женщину, чтобы убедиться, что ему не померещилось.
Солнце уже припекало, песок был вытоптан, у воды стояли две машины, и на расстеленном покрывале сидели люди с термосом.
Место он узнал не сразу. Вчера он вытащил её вот тут, где песок темнее и где из воды торчит коряга. Коряга была. Мокрой полосы не было.
Он прошёл вдоль кромки в одну сторону, потом в другую. На песке оставались следы: его, Машины, чужие, сандалии и ботинки. Полосы от подола не было.
У самой воды, поодаль от людей, стоял перевёрнутый ящик, а рядом лежала удочка: бамбуковая, старая, с леской, намотанной на мотовило. Леска была короткая, и на конце её болтался пустой крючок. Ведра не было. Он присел на корточки и посмотрел: на ящике, в пыли, остались вмятина от зада и две вмятины от ног.
Андрей выпрямился и посмотрел на воду.
Вода была гладкая, зелёная, в ней отражалось небо, и далеко, у другого берега, по поверхности шли круги, ровные, один за другим, будто под водой кто-то дышал.
Он подошёл к людям с термосом и спросил про женщину, которую вчера вытащили.
Мужчина в панаме посмотрел на него и сказал, что тут каждый год кто-нибудь, а женщина с термосом добавила, что в июле в прошлом году здесь утонула молодая, приезжая, и муж у неё напился в стельку, пока она шла под воду.
— А сегодня? — спросил Андрей. — Сегодня никого не вытаскивали?
— Сегодня тихо, — сказал мужчина. — Ты чего, сам вытаскивал?
Андрей сказал, что перепутал день, и пошёл к машине.
В гараже он сел на ящик у верстака, достал телефон и набрал в поиске: «карьер утонула женщина».
Новость нашлась сразу, третьей ссылкой. Районная газета, короткая заметка: «В карьере у посёлка Песчаный утонула тридцатилетняя женщина. Тело обнаружили спустя двое суток. Следственный комитет проводит проверку».
Ни имени, ни фотографии.
Pulsuz fraqment bitdi.