Kitabı oxu: «Папа римский и война: Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера»

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Вячеслав Ионов

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Аксёнова, Татьяна Редькина

Верстальщик: Александр Абрамов

Источники иллюстраций: Getty Images, Legion Media, ТАСС, Библиотека Конгресса

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by David I. Kertzer

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Вверху – Пий XII благословляет паству после своей коронации, Рим, площадь Святого Петра, март 1939 г. (Legion Media); внизу – Гитлер и Муссолини, Рим, май 1938 г. (Getty Images).

Посвящается памяти моего отца Морриса Керцера и моего тестя Джейкоба Даны, капеллана и врача соответственно (во время боевых действий американских сухопутных сил в период Второй мировой войны), а также их праправнучке – маленькой Соль

Действующие лица

Папа и церковь

ПИЙ XII (ЭУДЖЕНИО ПАЧЕЛЛИ) (1876–1958). Сын и внук известных деятелей Ватикана (впрочем, принадлежавших к числу светских, а не церковных фигур). Пачелли, отличавшийся хрупким здоровьем, но весьма высоким интеллектом, не служил ни приходским священником, ни епархиальным епископом, однако сразу же после рукоположения поступил на работу в Государственный секретариат Ватикана¹. С 1917 по 1929 г. служил апостольским нунцием в Германии, благодаря чему приобрел глубокие познания об этой стране. В 1929 г. Пий XI сделал его кардиналом, а в 1930-м – государственным секретарем Ватикана. Всегда осторожный, испытывающий дискомфорт при общении с многопартийными правительствами, он, став папой в 1939 г., тут же попытался наладить пошатнувшиеся отношения Ватикана с Муссолини и Гитлером.

БОРГОНЬИНИ ДУКА, ФРАНЧЕСКО (1884–1954). Всю свою жизнь этот священнослужитель провел в Риме. Был назначен первым ватиканским нунцием в Италии после подписания Латеранских соглашений 1929 г.² Оставался на этом посту в течение всей войны и на протяжении нескольких лет после ее окончания. Мало знал о происходящем в «большом мире» и не был любознательным, однако стал одним из ключевых эмиссаров Пия XII, помогавших Ватикану поддерживать отношения с итальянским фашистским режимом. Боргоньини постоянно вел лоббистскую деятельность по поручению понтифика. Совместно с иезуитом Такки Вентури убеждал фашистские власти не распространять на крещеных евреев действие драконовских расовых законов.

МАЛЬОНЕ, ЛУИДЖИ (1877–1944). Благодаря своему интеллекту и энергии этот неаполитанец из бедной семьи пробился наверх, получив образование в элитной римской школе для духовенства, готовящей ватиканских дипломатов. Служил нунцием в Швейцарии, а затем, с середины 1920-х до середины 1930-х гг., нунцием во Франции. Его сделали кардиналом в 1935 г., и вскоре он стал одним из главных претендентов на место понтифика, хотя конклав в итоге все-таки избрал папой Пачелли. Пий XII назначил Мальоне государственным секретарем, но между ними так и не установились теплые отношения. Общительный, но осторожный в высказываниях Мальоне пользовался популярностью среди иностранных послов в Ватикане (которые встречались с ним каждую пятницу). Пий XII критически относился к посту государственного секретаря, что стало очевидно, когда после смерти Мальоне он решил вообще не назначать преемника на эту должность.

МОНТИНИ, ДЖОВАННИ БАТТИСТА (1897–1978). Происходил из католического семейства, игравшего заметную роль в жизни Северной Италии. Его отец являлся членом парламента от католической Народной партии (пока Муссолини не распустил ее). В 1937 г. был назначен заместителем государственного секретаря по общим вопросам (это один из двух главных заместителей в Государственном секретариате Ватикана). Пост государственного секретаря тогда занимал кардинал Пачелли. Баттиста оставался на этой должности и после того, как Пачелли избрали понтификом. Сметливый, отличающийся утонченными манерами, но почти лишенный мирского опыта, он был фаворитом Пия XII. Впоследствии сам стал папой – Павлом VI.

ОРСЕНИГО, ЧЕЗАРЕ (1873–1946). Миланский священник без международного опыта и почти без познаний о «большом мире». Тем не менее в 1920-е гг. он был назначен нунцием в Нидерландах, а затем в Венгрии. В 1930 г. сменил Эудженио Пачелли на посту нунция в Германии. Человек ограниченного ума, восхищавшийся Гитлером, он пытался продемонстрировать нацистским чиновникам сочувствие к их «делу» и в то же время добиться от них более благосклонного отношения к церкви.

ПАЧЕЛЛИ, ЭУДЖЕНИО – см. Пий XII.

ПИЙ XI (АКИЛЛЕ РАТТИ) (1857–1939). Будучи архиепископом миланским, был избран папой в 1922 г. – в том же году, когда фашистский марш на Рим вынудил короля назначить Муссолини премьер-министром. Отметив, что пути Господни неисповедимы, он счел Муссолини именно тем человеком, который мог бы помочь итальянской церкви восстановить многие привилегии, утраченные в предшествующее столетие. Но к концу жизни стал сожалеть обо всем, что он сделал для укрепления власти дуче в Италии. Больше всего его отвращало то, что Муссолини с распростертыми объятиями принял Гитлера, которого сам папа презирал как врага церкви и пропагандиста языческой идеологии.

ВЕНТУРИ, ПЬЕТРО ТАККИ (1861–1956). Видный римский иезуит, с 1918 по 1940 г. – ректор (настоятель) главной иезуитской церкви Рима. Стал для Пия XII неофициальным посредником при общении с Муссолини вскоре после прихода того к власти; регулярно встречался с диктатором для передачи просьб понтифика. Хотя в годы войны иезуит не так часто виделся с Муссолини, Пий XII нередко пользовался для передачи просьб услугами Такки Вентури, у которого была обширная сеть контактов с руководителями итальянского фашистского режима. В частности, папа неоднократно пытался спасти крещеных евреев от антисемитской кампании, развернутой в стране.

ТАРДИНИ, ДОМЕНИКО (1888–1961). Происходил из скромной римской семьи. Почти всю жизнь прослужил в Государственном секретариате Ватикана. В 1935 г. был назначен заместителем государственного секретаря по общим делам, в 1937 г. – секретарем Римской курии³ по чрезвычайным церковным делам. В последующие годы делил с Джованни Монтини две важнейшие должности при государственном секретаре. В годы войны папа регулярно обращался к этому острому на язык и сообразительному чиновнику с просьбами подготовить справку по тому или иному вопросу и высказать свое мнение. Тардини не доверял ни немцам, ни союзникам.

Муссолини и итальянский фашистский режим

МУССОЛИНИ, БЕНИТО (1883–1945). Когда-то входил в число радикальных социалистов, а вообще был самым настоящим конъюнктурщиком – человеком, готовым схватиться за любую выгодную возможность. Рано осознал, что, заручившись поддержкой Ватикана, можно сильно продвинуться в воплощении своих амбиций. Предложил церкви целый ряд привилегий; кульминацией этого процесса стало подписание в 1929 г. Латеранских соглашений, которые привели к появлению независимого города-государства Ватикана и положили конец разделению церкви и государства в Италии. В результате официальный Ватикан объявил Муссолини посланцем Провидения. Но в конце 1930-х гг. все более активная поддержка нацистской Германии настроила Пия XII против него. Дуче хвалился Гитлеру, что знает, как держать папу в узде, сам же понтифик надеялся, что итальянский диктатор убедит фюрера помириться с церковью. На фоне нарастания проблем в годы Второй мировой войны Муссолини постоянно давил на Пия XII, принуждая его не предпринимать ничего такого, что повредило бы делу гитлеровской коалиции.

АЛЬФИЕРИ, ДИНО (1886–1966). В 1924 г. был избран в парламент по списку кандидатов от фашистской партии. Попав во власть, постепенно пробивался наверх. В ноябре 1939 г. Муссолини назначил Альфиери (в то время министра пропаганды) преемником Бонифацио Пиньятти на посту итальянского посла при Святом престоле. Через несколько месяцев Муссолини решил, что ему нужен в Берлине посол, более дружелюбно относящийся к нацистам, и назначил на эту должность Альфиери. Во время последней встречи с Альфиери перед отбытием того в Германию папа решил через Дино передать Гитлеру личное послание, но затем передумал и попросил не передавать его.

АТТОЛИКО, БЕРНАРДО (1880–1942). Южанин, профессиональный дипломат, Аттолико женился на представительнице «черной аристократии» – римской элиты, имевшей тесную связь с папами. После службы в качестве посла в Бразилии и Советском Союзе в 1935 г. был направлен послом в Германию. Аттолико не был другом нацистов и пытался отговорить Муссолини от вступления в войну на стороне гитлеровской коалиции. В 1940 г. он поменялся постами с Альфиери и до самой смерти (в начале 1942 г.) верой и правдой служил послом дуче в Ватикане. Аттолико был предан фашистскому режиму (что вообще типично для многих тогдашних членов итальянского дипломатического корпуса), а после вступления Италии в войну делал все для предотвращения критики идеалов гитлеровской коалиции со стороны Ватикана.

БУФФАРИНИ, ГВИДО (1895–1945). Этот румяный толстяк-коротышка, которого вполне можно назвать самым оборотистым членом правительства Муссолини, был одним из наиболее коррумпированных правительственных чиновников. В число его приработков входил процветающий бизнес по фальсификации приходских книг с целью «превращения» некрещеных евреев в католиков и их спасения от расистских законов, за исполнением которых он должен был надзирать. Фактически являясь министром внутренних дел в правительстве Муссолини (формально этот пост занимал сам дуче), Буффарини приветствовал избрание кардинала Пачелли на папский престол, заметив, что «именно такой папа сейчас и нужен». После смещения Муссолини служил (уже официально) министром внутренних дел в марионеточной Итальянской социальной республике, управлявшейся нацистским режимом.

ЧИАНО, ГАЛЕАЦЦО (1903–1944). Его отец был министром одного из первых фашистских правительств Италии. Сын получил от него по наследству титул графа, впрочем, пожалованный отцу совсем недавно. Галеаццо стремительно поднялся на вершину власти при фашистском режиме во многом благодаря женитьбе на Эдде, дочери Муссолини, в 1930 г. В 1936 г. был назначен министром иностранных дел в возрасте 33 лет. Оставался самым перспективным наследником своего тестя на протяжении еще нескольких лет. Очень старался не утратить расположения понтифика, поэтому регулярно заявлял папским эмиссарам о глубине своей католической веры и позиционировал себя как союзник папы в его попытках не допустить ввязывания Муссолини в войну. В 1943 г. недолго прослужил послом дуче в Ватикане, но вскоре был расстрелян фашистским режимом.

ФАРИНАЧЧИ, РОБЕРТО (1892–1945). Один из первых видных итальянских фашистов, «босс» северного города Кремона, член Большого фашистского совета с 1922 г. Именовал себя самым фашистским фашистом и наиболее пылким поклонником Гитлера. Муссолини неоднократно использовал Фариначчи и его антиклерикальную газету Il Regime Fascista как своего рода кнут, чтобы заставить папу не отклоняться от «линии партии». Стал живым воплощением того, что понтифик считал «дурным крылом» фашистской партии.

ГУАРИЛЬЯ, РАФФАЭЛЕ (1889–1970). Кардинал Мальоне пришел в восторг, узнав о том, что Муссолини назначил Гуарилью (до этого итальянского посла во Франции) на должность посла Италии при Святом престоле после кончины Аттолико в начале 1942 г. Кардинал считал Гуарилью, земляка-неаполитанца, своим другом. Позже в том же 1942 г. Гуарилья понял, что страны гитлеровской коалиции, вероятно, проиграют в войне, и стал искать выход – как для себя лично, так и для Италии. В начале 1943 г. он был направлен послом в Турцию. Вернувшись в июле (уже после свержения Муссолини), недолгое время побыл министром иностранных дел Италии и провел множество тайных вечерних встреч с кардиналом Мальоне, поскольку итальянское правительство оказалось тогда перед серьезной дилеммой.

МУССОЛИНИ, РАКЕЛЕ (1890–1979). Вышедшая из бедной крестьянской семьи, жена Муссолини всегда чувствовала себя неуютно среди претенциозной роскоши итальянской элиты, к которой принадлежал и муж ее дочери. По словам этой дочери, жена Муссолини «как раз и была настоящим диктатором в нашей семье», презирала молодую любовницу мужа, но оставалась его непоколебимой защитницей.

МУССОЛИНИ, ЭДДА (1910–1995). Любимый ребенок Муссолини, больше всего напоминавший отца. Эта упрямая и независимая девочка поначалу с энтузиазмом отнеслась к Гитлеру и к вступлению Италии в войну на стороне гитлеровской коалиции. Но после того, как арестовали и казнили ее мужа Галеаццо Чиано, она пошла против отца.

ПЕТАЧЧИ, КЛАРА (1912–1945). Клара, дочь ватиканского врача, еще в школьные годы стала посылать Муссолини письма, уверяя дуче в своей преданности. Их роман по-настоящему развернулся в 1936 г., после того как Клара развелась с другим человеком после двух лет замужества. У Клары постепенно появилось какое-то патологическое увлечение Беном, как она его называла. Страсть оказалась взаимной: Муссолини часто названивал ей по десятку раз на дню и ожидал ее ежедневных посещений в специальной комнате, выделенной в палаццо Венеция. Со временем Клара начала давать диктатору политические советы, тем самым укрепляя некоторые худшие инстинкты Муссолини.

ПИНЬЯТТИ, БОНИФАЦИО (1877–1957). Работал итальянским послом в Аргентине и во Франции, а в 1935 г. был назначен послом при Святом престоле. Подобно многим профессиональным дипломатам, совершил переход от служения парламентской демократии к обслуживанию диктатуры без видимых затруднений. Вплоть до своей отставки в 1940 г. делал все возможное, чтобы способствовать сотрудничеству папы с итальянским фашистским режимом.

Гитлер и Третий рейх

ГИТЛЕР, АДОЛЬФ (1889–1945). С тех самых пор, как в 1922 г. Муссолини поднялся на вершину власти, Гитлер считал итальянского диктатора примером для подражания. Эта особая привязанность сохранялась всю войну: боевые части фюрера неоднократно спасали итальянскую армию от катастрофы, а после свержения Муссолини вызволили дуче из горной тюрьмы и сделали его марионеточным лидером нового фашистского режима на севере Италии. Гитлер, католик по рождению, не питал симпатии ни к церкви, ни к католическому духовенству, однако в избрании Пия XII видел возможность сгладить ту напряженность, которой отличались отношения Третьего рейха с предыдущим папой, Пием XI.

ВАЙЦЗЕККЕР, ЭРНСТ ФОН (1882–1951). «Типичный пример немецкого чиновника старой школы XIX в.», по словам заместителя госсекретаря США. Этот выходец из германской аристократической семьи был в 1938 г. назначен статс-секретарем по международным делам, т. е. вторым лицом в Министерстве иностранных дел Третьего рейха, которое тогда возглавлял Риббентроп. Там он верно служил Гитлеру в первые годы войны. Весной 1943 г. был направлен послом в Ватикан. К нему с симпатией относился папа, полагавшийся на его помощь в вопросах защиты Ватикана (особенно на протяжении девятимесячной оккупации Рима немецкими войсками). Более того, власти Ватикана считали его образцовым представителем «хорошей стороны» нацистского режима. По окончании войны его судили в Нюрнберге за военные преступления. Суд признал его виновным, невзирая на ходатайство Ватикана в его защиту.

ГЕССЕН, ФИЛИПП ФОН (1895–1980). Представитель одного из самых видных аристократических семейств Германии (его дедом был германский император, его прабабушкой – британская королева Виктория), принц Гессенский в 1925 г. женился на принцессе Мафальде, дочери короля Виктора Эммануила, а пять лет спустя вступил в ряды штурмовиков нацистской партии. Вскоре после того, как в 1933 г. Гитлер пришел к власти, был назначен главой своей провинции. Как один из ближайших соратников Гитлера, стал личным эмиссаром фюрера, осуществлявшим контакты с Муссолини. После того как Пий XII занял папский престол, Гитлер обратился к фон Гессену, чтобы тот провел с понтификом серию тайных встреч в Ватикане. Эти закулисные переговоры лишь недавно стали достоянием гласности.

РИББЕНТРОП, ИОАХИМ ФОН (1893–1946). Бывший виноторговец, фанатичный нацист, стал министром иностранных дел Германии в 1938 г. Пробыл на этом посту до конца войны. «Из всех, с кем мне довелось встречаться в жизни, я мало к кому относился с большей неприязнью», – отмечал заместитель госсекретаря США после их встречи в 1940 г. Постоянно пропагандируя «добродетели» войны и с неустанным бахвальством заявляя о неизбежности победы Германии, он не питал симпатии к церкви, однако все-таки нанес визит папе всего через несколько месяцев после того, как Германия развязала войну.

Итальянская королевская семья

ВИКТОР ЭММАНУИЛ III (1869–1947). Названный в честь деда, основателя Итальянского королевства, этот король, принадлежавший к Савойской династии, всю жизнь страдал комплексом неполноценности из-за небольшого роста. Как и Муссолини, отличался глубокой мизантропией. При всем своем уме и хорошей информированности был слабоволен и чрезмерно педантичен. Долгое время он потворствовал дуче и не спешил действовать, когда война стала развиваться не в пользу гитлеровской коалиции, и лишь отмахивался от все более настойчивых просьб занять место дуче на посту главы правительства и вывести Италию из войны.

МАФАЛЬДА САВОЙСКАЯ (1902–1944). Вторая дочь короля Виктора Эммануила III. В 1925 г. вышла замуж за принца Филиппа фон Гессена и затем постоянно курсировала между Италией и Германией, где ее муж стал видным деятелем нацистского режима и конфидентом Гитлера. Для нее это закончилось не очень хорошо.

МАРИЯ ЖОЗЕ БЕЛЬГИЙСКАЯ (1906–2001). Дочь и сестра бельгийских королей. В 1930 г. вышла замуж за Умберто, единственного сына короля Италии. Женщина твердых убеждений, неуютно чувствовавшая себя в условиях ограничений, налагаемых и ее положением, и полом, она сформировала независимый кружок друзей, куда входили многие видные итальянские интеллектуалы. Постепенно в нем становилось все больше недовольных фашистским режимом. Она была в числе первых влиятельных итальянцев, которые обратились к Ватикану за помощью в отстранении Муссолини от власти и выводе Италии из войны, но мало чего добилась.

Предисловие

В марте 1939 г., когда мир неудержимо катился к новой катастрофической войне, кардиналы Римско-католической церкви собрались для избрания очередного понтифика. Человек, которого они выбрали, стал одним из самых противоречивых пап в истории церкви. Одни хотят причислить его к лику святых, другие считают злодеем. До сих пор не утихают ожесточенные споры по поводу отношений папы Пия XII с германским нацистским и итальянским фашистским режимами и по поводу его деятельности во время Второй мировой войны. Критики обвиняют его в том, что он питал слабость к диктатурам и испытывал неприязнь к евреям, указывая на решение никак не откликаться на происходившее при нем уничтожение шести миллионов евреев в процессе холокоста. По их словам, Муссолини и Гитлер увидели, что его весьма легко запугать и что он предпочитает удобство принципам. Защитники же Пия XII рисуют совсем иную картину, представляя этого церковного деятеля исполненным высочайших добродетелей. По их мнению, это был человек редкой храбрости, который, оказавшись перед лицом угрозы похищения и даже убийства, героически отстаивал свои идеалы перед нацистами и их сподвижниками – итальянскими фашистами. Согласно этой точке зрения, папа не был безразличным к судьбе европейских евреев, а, напротив, неустанно работал во имя их спасения, и его труды принесли немало пользы.

Предшествующие исследования, посвященные Второй мировой войне, проливают свет на некоторые из этих вопросов и дают более сложную картину, позволяя не впадать ни в ту, ни в другую крайность. Но в этом пазле долгое время не хватало одного из ключевых элементов. Ватиканские архивы, подробно освещающие деятельность папы и окружавших его прелатов на протяжении войны, были засекречены после кончины Пия XII в 1958 г. Всех последующих пап настоятельно призывали открыть эти архивы, и наконец папа Франциск решил рассекретить материалы, касающиеся периода правления Пия XII. С марта 2020 г. они стали доступными для исследователей. Теперь можно поведать миру более полную историю противоречивой деятельности папы во время войны. Не менее важно и то, что сейчас можно рассказать и о том мощнейшем давлении, под которым он принимал свои сомнительные решения.

Эта книга как раз и предлагает читателю первый всеобъемлющий рассказ о тех событиях, основанный на материалах недавно открывшихся архивов. Проводя подготовительные изыскания, я перелопатил тысячи страниц документов, наиболее детально отражающих решения, которые Пию XII столько раз приходилось принимать в 1939–1945 гг. Многие из этих материалов представляют собой внутренние служебные записки, подготовленные по просьбе папы, размышлявшего, как лучше реагировать на стремление нацистов уничтожить европейских евреев, а также на требования Муссолини, пытавшегося заставить церковь активнее поддерживать гитлеровскую коалицию в развязанной войне. В число других документов входят отчеты папских нунциев, а также многих руководителей церкви стран Европы, оккупированных нацистами. В них сообщается о тех зверствах, свидетелями которых стали их авторы, и даются рекомендации по поводу того, какие действия следовало бы предпринять папе.

Ватиканские архивы, конечно, очень помогли представить картину происходящего, показанную на этих страницах, но если бы мы опирались лишь на них, то получился бы односторонний и неполный рассказ. Чтобы собрать воедино полную историю событий во всей ее драматичности, потребовалось привлечь колоссальный массив отчетов, переписки и прочих материалов, хранящихся в других исторических архивах – в Италии, Германии, Франции, Соединенных Штатах и Великобритании. Многие из этих материалов также стали доступны исследователям лишь в последние годы, после завершения долгого процесса рассекречивания правительственных документов. В числе этих бумаг – отчеты, которые послы Муссолини и Гитлера в Ватикане регулярно посылали своим правительствам, а также отчеты британских, французских и американских дипломатических представителей, аккредитованных при Святом престоле. Эти документы, показывающие жизнь Ватикана изнутри, в совокупности дают практически ежедневную хронику той драмы, которая разворачивалась здесь с первых дней войны и до самого ее конца. Дополнительные оттенки картине придают донесения множества шпионов Бенито Муссолини, действовавших в Ватикане, которые регулярно поставляли диктатору сведения об интригах, предательствах и конфликтах, бушевавших там на протяжении военных лет. Я пользовался схожими сведениями от тогдашних информаторов, когда писал книгу «Папа римский и Муссолини» (The Pope and Mussolini) – одну из моих предыдущих работ, посвященную Пию XI (предшественнику Пия XII) и подъему фашизма в Европе в предвоенные годы.

Хотя фигура Пия XII находится в центре той драмы, которую я здесь рассматриваю, настоящая книга предлагает новый взгляд не только на то, как папа и Ватикан жили во время войны, но и на то, как вся Италия переживала войну. Пий XII был римлянином, почти все кардиналы Римской курии были итальянцами, и как епископ Рима папа имел особую власть над итальянской церковью. Как он сочетал свою публичную позицию нейтралитета с руководством итальянским духовенством, которое с таким энтузиазмом поддерживало войну, ведущуюся странами гитлеровской коалиции? Это станет ясно на последующих страницах. Как итальянские клирики, принадлежавшие к католической церкви, призывали всех добропорядочных католиков сражаться на стороне Гитлера, несмотря на то что нацистский режим зачастую вызывал у этих церковников серьезную тревогу? Об этом я тоже расскажу. Чтобы лучше понять происходившее, необходимо осмыслить причудливые взаимоотношения двух людей, которые – с точки зрения итальянцев – стояли над всеми прочими, ярко выделяясь на их фоне. Конечно же, речь идет о Муссолини и папе. Итальянский диктатор во многом зависел от понтифика (нужно было гарантировать, что церковь поддержит войну), но и у Пия XII имелись причины стараться не утратить расположения дуче.

Те, кто потрясен драмой и трагедией Второй мировой, всегда особо выделяют ряд мировых лидеров: Гитлера, Муссолини, Черчилля, Рузвельта, Сталина. Однако есть все основания включить в эту группу еще одного человека. В раздираемой войной Европе папа римский обладал уникальным статусом. И на Европейском континенте, и за его пределами многие считали понтифика человеком, чей пост наделяет его непререкаемым нравственным авторитетом. Многие из тех, кто хотел отвратить войну, видели в нем последнюю надежду. А когда война все-таки началась, многим казалось, что именно папа поможет положить ей конец. Итальянцы считали его единственной в стране авторитетной фигурой, не зависящей от фашистского режима: они полагали, что лишь он обладает харизмой, сравнимой с харизмой Муссолини.

Итак, перед вами рассказ (порой шокирующий и зачастую вызывающий удивление) о папе римском, которому выпало жить в мире, раздираемом войной, который опасался за будущее руководимой им церкви и чувствовал, что обязан осудить злодеев. События, описываемые здесь, представляют не только драматичную главу из истории Римско-католической церкви, но и важную (и доселе уясненную нами лишь частично) главу из истории Второй мировой войны в целом. Не исключено также, что этот рассказ содержит уроки, которые пригодятся современному миру.

Пролог

Искореженный крест

Второго мая 1938 г. из Берлина выехали три спецпоезда с сотнями немецких дипломатов, правительственных чиновников, вождей нацистской партии, сотрудников служб безопасности и журналистов. Вся эта свита сопровождала фюрера в ходе его первого (и, как оказалось, последнего) визита в Рим. В вагонах расположились виднейшие деятели Третьего рейха, в том числе Иоахим фон Риббентроп, Йозеф Геббельс, Рудольф Гесс, Генрих Гиммлер и Ганс Франк⁴. В Берлине остался лишь Герман Геринг, которому поручили руководить правительством в отсутствие остальных заправил рейха. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, человек, положивший начало фашизму за два десятка лет до этого, настаивал на такой поездке: ему очень хотелось отплатить благодарностью за свой визит в Германию прошедшей осенью, когда Гитлер собрал в его честь огромные восторженные толпы.

Для фюрера этот весенний визит начался с разочарования. Он предполагал, что его будет вести через рукоплещущие толпы тот самый человек, которого он с давних пор считал образцом для подражания. Но по прибытии в Рим фюрер оказался в богато изукрашенном конном экипаже рядом с маленьким робким королем Италии. «Они что же, не слыхали про изобретение повозки с мотором?» – язвительно замечал Гитлер позже. Неприязнь Гитлера к слабовольному седоусому монарху была под стать столь же сильной ответной неприязни со стороны короля Виктора Эммануила III, считавшего немецкого лидера умственно отсталым наркоманом. Но главой государства был король, а не Муссолини, поэтому протокол требовал, чтобы канцлера Германии принимали в королевском Квиринальском дворце – гигантском строении, возведенном в XVI в. папой Григорием XIII на самом высоком из римских холмов. Гитлер счел, что это какое-то унылое место, очень напоминающее непомерно огромную лавку древностей. Принимавшая его там вместе с мужем итальянская королева Елена была заметно выше августейшего супруга. Фюрер, известный женоненавистник, отметил, что она весьма смахивает на «одного из тамошних конногвардейцев».

Лишь в конце своего шестидневного визита Гитлер смог в полной мере насладиться местными достопримечательностями – когда отправился во Флоренцию, свой любимый итальянский город, оставив короля с королевой в Риме. Вскоре после того, как туда же прибыл поезд Муссолини, фюрера и его свиту перевели на 16-й путь флорентийского вокзала, пышно украшенный цветами, немецкими и итальянскими флагами, большими знаменами с золотистыми изображениями фашистских фасций⁵. Воодушевляющие звуки «Deutschland über alles»⁶ и «Giovinezza» – гимна итальянской фашистской партии – смешались с ревом эскадрильи итальянских истребителей, пролетевших на бреющем полете. Два улыбающихся диктатора расположились на заднем сиденье открытого автомобиля и в окружении почетного эскорта полицейских на мотоциклах двинулись по улицам в сторону дворца Питти. Небольшая армия архитекторов, инженеров и художников несколько месяцев трудилась, украшая город к этому событию. Из окон домов, мимо которых проезжали дуче и фюрер, свисали десятки тысяч флагов с красно-черной свастикой, перемежавшихся красно-бело-зелеными итальянскими флагами. Стоял прекрасный весенний день, по всей Тоскане объявили выходной, и 350 000 человек вышли на улицы, надеясь хоть одним глазком увидеть двух великих людей, хотя итальянцы явно отдавали предпочтение своему дуче. Тысячи солдат и чернорубашечников (бойцов вооруженных отрядов Национальной фашистской партии) выстроились вдоль тротуаров, сдерживая натиск толпы. Присутствовали также сотни полицейских, в том числе один отряд, специально привезенный из Рима, а также полторы тысячи карабинеров из других районов. После осмотра шикарной коллекции произведений искусства в огромном дворце эпохи Возрождения (Муссолини, которому вечно не хватало терпения на экскурсии по музеям, не стал присоединяться к Гитлеру) моторизованная процессия возобновила движение. Два диктатора остановились перед своеобразным храмом, посвященным памяти одного тосканского мученика, отдавшего жизнь фашистскому делу, после чего поднялись на близлежащий холм, чтобы Гитлер насладился открывающимся видом.

Почетный гость, конечно, понятия не имел о кое-каких затруднениях, предшествовавших торжественному обеду, который прошел этим вечером в палаццо Медичи–Риккарди. Этот дворец, выдержанный в «сельском» стиле, в XV в. выстроили из серого камня (авгитового андезина) по распоряжению Козимо де Медичи: он разместил здесь свое семейство. Теперь дворец использовался для других целей. Как сообщалось в депеше тогдашнего американского консула во Флоренции, четырем приглашенным женского пола в последний момент велели не являться: местные фашистские власти обнаружили, что они имеют еврейское происхождение, и предпочли воздержаться от действий, которые могли оскорбить высоких немецких гостей. В консульском донесении уточнялось, что в конце концов было внесено последнее изменение в список приглашенных: «Одна дама весьма убедительно протестовала, доказывая, что она не еврейка, поэтому в ее случае требование не посещать данный обед было отозвано».

После трапезы два диктатора снова пустились в путь: им предстояло посетить Teatro Comunale, где давали оперу Верди «Симон Бокканегра». После оперы, уже поздно вечером, они посмотрели военный парад, устроенный в их честь, со световым шоу (как мы сказали бы сегодня), представлявшим две громадные сверкающие искрами надписи «Фюрер» и «Дуче». Затем диктаторы вернулись на вокзал, где Гитлера ждал поезд. Стоя на платформе и произнося слова прощания, два мужчины с трудом сдерживали эмоции. «Теперь, – заявил Муссолини, – никакая сила не сумеет разделить нас». Глаза фюрера увлажнились⁷.

Пока дуче с фюрером красовались перед итальянскими толпами, папа кипел гневом. Хрупкий 80-летний старик, которому оставалось жить меньше года, Пий XI (в первые годы пребывания на Святом престоле даже помогавший Муссолини упрочить диктатуру) теперь испытывал все более острую тревогу, наблюдая, как дуче все сильнее сближается с нацистским режимом. В последние месяцы папа все громче осуждал нападки нацистов на католическую церковь в Германии и их попытки создать своего рода языческую религию крови и земли с Гитлером в качестве нового божества. Посещая Рим, главы государств обычно являлись на прием к папе, однако Пий XI ясно дал понять: он удостоит фюрера аудиенции, лишь если тот пообещает изменить курс в сфере отношений с церковью. Но немецкий диктатор отказался сделать это.

Чтобы продемонстрировать свое недовольство визитом Гитлера, Пий XI заранее покинул Рим, обосновавшись в папском дворце Кастель-Гандольфо, расположенном неподалеку от Рима, в Альбанских горах. Он приказал закрыть музеи Ватикана и распорядился об отключении ночной подсветки города-государства. Обращаясь к группе новобрачных, явившихся за папским благословением, как раз когда Гитлер находился в Риме, папа отступил от банальностей, обычных в таких случаях, и заявил, что его удручает открытое прославление свастики в столице мирового католицизма. Он заметил, что свастика – «знак креста, но отнюдь не Креста Христова»⁸.

Для Муссолини, которому долгое время удавалось сохранять вполне продуктивные отношения с Ватиканом, фигура папы Пия XI становилась все более проблемной. Диктатор понимал, что ему будет не так-то просто заручиться поддержкой итальянцев (не самых больших любителей немцев с их одержимостью идеей превосходства арийской расы) в отношении его альянса с Гитлером, а тут еще папа норовит подорвать его позиции. При жизни Пия XI у дуче почти не было надежды на какое-то облегчение по этой части. Однако папская критика нацистов беспокоила многих ватиканских подчиненных понтифика, опасавшихся, как бы это не поставило под удар привилегированное положение католической церкви в фашистской Италии. Самым влиятельным среди этих прелатов был государственный секретарь Ватикана – кардинал Эудженио Пачелли, занимавший в ватиканской иерархии вторую ступеньку после папы. Этого человека многие прочили в преемники Пия XI, чья кончина, как все понимали, не за горами.

Сам Пачелли не питал особой любви ни к Гитлеру, ни вообще к нацистам. Вскоре после того, как фюрер пришел к власти в 1933 г., Пачелли, стремясь защитить интересы своей церкви в Германии, успешно завершил переговоры с германской стороной и добился заключения конкордата с фюрером⁹. Это соглашение стало триумфом для Гитлера, чье восхождение на вершину власти восприняли со скепсисом и тревогой многие мировые лидеры, которые всеми силами старались изолировать его. Теперь же его новоиспеченный режим мог похваляться признанием самого папы. Но для Ватикана этот конкордат оказался в лучшем случае мимолетной договоренностью. Вскоре стало очевидно, что Гитлер не соблюдает его условий, более того, он методично ослабляет влияние церкви в Германии. Кардинала Пачелли не устраивали такие результаты, он был ими недоволен, однако полагал, что если настроить фюрера против своей церкви, то это лишь ухудшит положение. Кроме того, Пачелли рассматривал Германию как самый прочный бастион, оберегающий Европу от коммунизма, который он считал величайшим врагом церкви. Кардинал рассуждал так: если осудить альянс Муссолини с Гитлером, это отвернет дуче от Ватикана. Более перспективный путь – стараться не вызывать недовольства дуче и при этом пользоваться его тесными связями с Гитлером, чтобы убедить того помириться с церковью¹⁰.

Прелаты, окружавшие Пия XI, опасались последствий, к которым могла привести готовность папы откровенно высказываться о зле нацизма, а Муссолини все больше тревожили донесения его посла при Святом престоле, а также многочисленных шпионов, которыми он наводнил Ватикан. В конце 1938 г. диктатор узнал, что папа тайно работает над очередной энцикликой (посланием, обращенным к католикам всего мира) и что в ней он выступит с осуждением расизма и антисемитизма. Еще более тревожили дуче сообщения о намерении Пия XI воспользоваться своим предстоящим обращением ко всем епископам Италии, чтобы заклеймить то обожание, которое дуче питает к нацистской Германии.

Итальянскому диктатору явно хотелось, чтобы Пий XI поскорее умер.

Часть первая. Тучи войны сгущаются

Глава 1
Смерть папы

Эудженио Пачелли сидел в кресле возле простой латунной кровати, глядя, как папа, некогда такой крепкий, с трудом дышит под кислородной маской, закрывающей его усохшее лицо. Стояла глухая ночь, и, хотя кардинал Пачелли, государственный секретарь Ватикана, привык спать мало, он все-таки решил спуститься в свои покои, занимавшие два этажа в огромном Апостольском дворце, чтобы хоть немного отдохнуть. Но уже в 4:00 его разбудило известие об ухудшении состояния папы. Он поспешил возвратиться в аскетическую спальню понтифика. Пот градом катился по бледному лицу папы, мучительно хватавшего ртом воздух. Кардинал опустился на колени и попросил благословения у умирающего¹¹.

Это происходило ранним утром 10 февраля 1939 г. Для Пачелли, которому папа некогда вручил кардинальскую шапку, а затем сделал наиболее влиятельным лицом в католической церкви после самого себя, это было зрелище, исполненное великой печали. Но предаваться печали было некогда. В ближайшее время его ждала масса дел: папа назначил Пачелли еще и камерленго¹², так что теперь именно он должен был проследить, чтобы все шло как полагается, пока кардиналы не изберут преемника Пия XI¹³.

Отношения Пачелли с папой были тесными, однако не особенно теплыми. Это были две крайне непохожие личности: возможно, отчасти именно поэтому Пий XI так высоко ценил Пачелли. Папа отличался несдержанным нравом и вечно норовил откровенно высказать свои мысли, причем зачастую казалось, что он совершенно не боится мнения других. В этом отношении он во многом зависел от дисциплинированного, дипломатичного Пачелли, который умел утихомиривать воды, взбаламученные понтификом.

Государственный секретарь Ватикана оказался между молотом и наковальней. Его помощи искали не только послы Муссолини и Гитлера, но и многие высокопоставленные церковные деятели, которых беспокоило, что в столь почтенном возрасте папа становится безрассудным. Однако верный своим должностным обязанностям и обетам кардинал должен был исполнять те предписания, которые давал ему папа. Так или иначе, он находил способы смягчить наиболее язвительные замечания папы об итальянском и германском режиме¹⁴.

Будучи опытным дипломатом, Пачелли, несмотря на природную застенчивость, получал огромное удовлетворение, колеся по миру: прежде ни один государственный секретарь Ватикана не совершал столько официальных поездок. При этом он с удовольствием встречался не только с церковной верхушкой, но и с политическими деятелями светских правительств, а осенью 1936 г. стал первым государственным секретарем Ватикана, посетившим Соединенные Штаты. Пачелли разъезжал по стране целых два месяца. Он получил почетные степени в нескольких американских католических университетах, преодолел тысячи миль по воздуху ради посещения самых разных уголков США и наконец встретился с американским президентом.

В следующем году кардинал стал почетным гостем на церемонии освящения нового собора во Франции и воспользовался случаем, чтобы встретиться с французским президентом и премьер-министром. Недели через две после того, как Гитлер посетил Рим в мае 1938 г., Пачелли вновь покинул Италию. На сей раз он отправился в Будапешт, где его ждали на Евхаристическом конгрессе¹⁵ как основного докладчика. И повсюду кардинал нес с собой одно и то же послание: мир пребывает в кризисе. Мир отвернулся от Креста Христова. Мир может спастись, лишь возвратившись в лоно церкви¹⁶.

Пий XI любил стукнуть кулаком по столу, громогласно порицая тех иностранных послов, чьи страны вызвали его недовольство, а Пачелли стремился расположить к себе зарубежных дипломатов, подчеркивая не разногласия, а то, в чем позиция иностранных представителей и их государств сходится с позицией Ватикана. Он чувствовал потребность показывать, что примет к сведению их жалобы и нарекания, но всячески демонстрировал, что испытывает при этом скорее грусть, нежели гнев.

Поначалу, после прихода Гитлера к власти в 1933 г., отношения между ним и Пием XI были довольно многообещающими. Папа и в самом деле возлагал на него определенные надежды, впечатлившись его антикоммунистической позицией. Пачелли, прослуживший 12 лет нунцием (папским послом) в Германии и хорошо знавший страну, в то время отмечал: хотя Гитлер – явно весьма талантливый агитатор, еще предстоит понять, является ли он «сдержанным человеком».

Со своей стороны, новый вождь Германии очень хотел, чтобы церковь прекратила поддерживать католическую Партию центра¹⁷ – самую крупную немарксистскую партию страны, стоявшую у него на пути. Он сделал ряд примирительных жестов, пообещав защищать религиозное образование и сохранить привилегии церкви в немецком обществе. Именно на фоне этих заверений епископы Германии стали поддерживать политику нового главы правительства, а Партии центра позволили умереть. Именно в свете такого понимания ситуации был подписан (в ватиканском кабинете Пачелли всего через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти) новый конкордат между Германией и Святым престолом. Это соглашение невероятно подняло уровень доверия к Гитлеру как внутри страны, так и на международной арене, что особо подчеркнул несколько лет спустя сам папский нунций в Берлине, беседуя со статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии: «Для меня не представляется возможным, чтобы синьор Гитлер забыл о том, как всего через семь месяцев после его прихода к власти, когда недоверие и враждебность окружали его внутри страны и за границей, Святой престол протянул ему руку и благодаря своему колоссальному духовному авторитету внес огромный вклад в усиление веры в него и в укрепление его престижа». Муссолини в своей типичной манере заявил, что соглашение заключили благодаря ему: мол, это он снабдил Гитлера удачным «рецептом», позволяющим понравиться Ватикану¹⁸.

Гитлер с давних пор считал дуче образцом для подражания – «ролевой моделью», как сказали бы сегодня. На одном мюнхенском митинге 1922 г., всего через несколько дней после того, как Муссолини стал премьер-министром Италии, Гитлера (в ту пору он был лишь одним из многих экстремистских претендентов на внимание со стороны светил немецкого политического небосклона) представили как «германского Муссолини». Британский историк Ян Кершоу, автор биографических трудов о Гитлере, отмечает: «Это стало символическим моментом. По сути, именно тогда последователи Гитлера основали культ фюрера». На протяжении нескольких последующих лет, когда Гитлер еще только замышлял свой взлет к вершинам власти, он держал у себя в кабинете бюст Муссолини. «Такие люди, как Муссолини, рождаются раз в тысячу лет», – заявил он в 1934 г. после того, как впервые встретился с дуче. Вняв настояниям папы, Муссолини воспользовался этой встречей с Гитлером в Венеции, чтобы дать фюреру совет: лучше не ссориться с церковью¹⁹.

После этой беседы с Гитлером дуче написал Пию XI о том, что он сказал фюреру. Он предпочел умолчать (как сам признался своему послу при Святом престоле) «об идиотских высказываниях Гитлера в отношении принадлежности Иисуса Христа к еврейской расе и т. п.». Важно было то, что ближе к концу разговора Гитлер ясно дал понять: он не желает религиозной войны. Папа и кардинал Пачелли еще много раз будут просить дуче обратиться к Гитлеру от их имени, но это была первая просьба такого рода²⁰.

Надежды Пия XI на немецкого диктатора продержались недолго. Вскоре нацисты начали заменять католические церковно-приходские школы государственными, запрещать молодежные католические группы и ограничивать церковную деятельность собственно священными обрядами. Один из информаторов в Ватикане отмечал в конце 1934 г.: «Папа питает сильную антипатию к Гитлеру. Если бы не Пачелли, который пытается сбалансировать ситуацию, Государственный секретариат был бы еще менее терпим по отношению к нему»²¹.

Пачелли тоже потерял терпение в отношении Гитлера, когда в 1935 г. фюрер организовал показательные процессы над большим количеством представителей римско-католического духовенства: они обвинялись в разных сексуальных и финансовых преступлениях. Епископы Германии призывали папу вмешаться и выпустить энциклику с заявлением, что Гитлер не соблюдает условия конкордата. Кардинал Пачелли, опасаясь настроить фюрера против Ватикана, советовал папе не выступать с публичным протестом такого рода, но Пий XI все-таки пошел на это. В Вербное воскресенье, 21 марта 1937 г., епископы и рядовые священнослужители по всему рейху огласили перед своей паствой папскую энциклику под названием Mit brennender Sorge («С глубокой тревогой»). Это стало шокирующим поворотом событий в стране, где любая критика нацистского режима влекла за собой риск суровых ответных мер. Как нетрудно догадаться, Гитлер пришел в ярость. Его возмутили не только нападки папы, но и способность понтифика организовать тайное распространение текста энциклики и его чтение в церквях по всему Германскому рейху.

В марте 1938 г. Гитлер оккупировал Австрию. В том же месяце произошел аншлюс – она была аннексирована Третьим рейхом, то есть включена в его состав. Это несколько смутило Муссолини, считавшего Австрию чем-то вроде итальянского протектората, буфера между Италией и могучим германским государством. Более того, фюрер проинформировал дуче о вторжении всего за несколько часов до начала операции. На другой день Гитлер торжественно въехал в Вену под звон церковных колоколов: об этой детали лично распорядился венский архиепископ.

Под властью Гитлера оказались новые миллионы католиков, и папа с его государственным секретарем стали еще более настойчиво просить Муссолини о помощи. Через пять дней после въезда Гитлера в Вену кардинал Пачелли написал Муссолини о благодарности «за ваше умиротворяющее влияние на синьора Гитлера, канцлера Германского рейха, и за вмешательство, направленное против продолжения политики религиозных преследований в Германии»²².

Гитлер относился к Муссолини с немалым уважением, которое еще больше усилилось, когда (вскоре после визита фюрера в Италию весной 1938 г.) дуче объявил о своей новой «расовой» политике. Вскоре Муссолини представил первый из итальянских законов, направленных против евреев и очень напоминавших те, которые тремя годами раньше Гитлер ввел в Германии. «После того как Италия стала проводить новую политику в отношении еврейского вопроса, дух нашей коалиции достиг самого полного воплощения», – отмечал Гитлер²³.

В шестую годовщину своего прихода к власти, 30 января 1939 г., фюрер выступил с обращением к германскому рейхстагу. На протяжении 80 минут он вещал своим громким, пронзительным голосом перед битком набитым залом, то и дело сдабривая речь ироническими замечаниями. Темы были привычные: он превозносил триумфы прошедшего года (рейх расширился в результате захвата чехословацких Судет и всей Австрии) и хвалился тем, что немецкий народ горячо поддерживает нацистский режим. Он осудил попытки иностранных государств вмешаться в то, как рейх обращается с евреями. (Всего за два месяца до этого по стране прокатился ужасающий еврейский погром – та самая Хрустальная ночь, во время которой пострадало множество евреев, проживавших в Германии.) Затем Гитлер обратился к вопросу церквей.

Итальянский посол в Берлине, присутствовавший на выступлении, сообщал, что в этот момент Гитлер заговорил довольно-таки извиняющимся тоном. «Он явно порицал "политизированное духовенство", – писал посол в своем отчете, – но в очередной раз заверил, что правительство национал-социалистов намеревается оставить церкви в покое». Он также подчеркнул, что рейх ежегодно предоставляет им крупную субсидию. Впрочем, Гитлер не смог удержаться от шпильки в адрес католической церкви, высказав «замечания по поводу педерастии и половых извращений среди части церковников».

В последней части своей речи Гитлер обратился к международной политике и особо отметил ту дружбу, которая связывает фашистскую Италию и нацистскую Германию, с большой похвалой отозвавшись о достижениях дуче. Посол сообщал, что затем фюрер «ясно, четко и недвусмысленно заявил: если кто-либо развяжет войну против Италии, этому агрессору придется иметь дело и с Германией». Эти слова, как отмечал дипломат, «вызвали зримый и весьма горячий энтузиазм у депутатов и публики». В своей депеше, направленной в Рим, посол Италии (сам относившийся к Гитлеру без особой симпатии) добавлял как бы в утешение:

Эта речь, затрагивавшая широкий круг вопросов, показалась мне хорошо выстроенной и хорошо сформулированной. По сути, она выглядела довольно умеренной, особенно если учесть личность данного оратора и его предыдущие выступления. Если не считать еврейского вопроса (он высказал явное намерение разделаться с ним раз и навсегда), на протяжении выступления Гитлер не проявил неумеренности ни в чем. Что касается Церкви, можно сказать, что он антиклерикален, однако не антирелигиозен… Фюрер практически ничего не говорил о войне, упомянув о ней лишь в связи с защитой Италии. Напротив, он неоднократно говорил о мире²⁴.

Шесть недель спустя гитлеровские войска вторглись в Чехословакию и захватили Прагу. «Ударная волна» от этого события разошлась почти по всему миру. В те несколько недель, отделявших выступление фюрера от вторжения, прошла церемония коронации нового папы.

Муссолини назначен премьер-министром в 1922-м – в том же году, когда Пий XI стал папой римским. В то время у понтифика были все основания для скептицизма по отношению к новому наглому 39-летнему главе правительства. Прежде Муссолини принадлежал к числу видных радикальных социалистов и антиклерикалов. Лишь незадолго до того, как стать премьером, он заявил о своей поддержке церкви. В последующие несколько лет его отношения с церковью значительно улучшились, и в 1929 г. Пий XI подписал роковой договор с диктатором – Латеранские соглашения. В обмен на поддержку католичеством его режима Муссолини соглашался положить конец отделению церкви от государства в Италии, придать Ватикану статус суверенного государства, управляемого папой, и даровать церкви политические полномочия, которых у нее не было уже много десятилетий²⁵.

Но папа не питал иллюзий в отношении религиозных воззрений самого Муссолини. Отца итальянского фашизма ни разу не видели на воскресной службе, не говоря уже о причастии или соблюдении других церковных обрядов. И хотя это, судя по всему, не вызывало у папы особого беспокойства, в последние годы его тревожило растущее высокомерие Муссолини. Казалось, дуче все больше считает себя своего рода божеством, полагая, что роль церкви – служить его интересам. Больше всего папу настораживал тот энтузиазм, с которым Муссолини отнесся к Гитлеру – человеку, которого Пий XI считал пророком языческой религии крови и земли.

Таким образом, между папой и дуче неминуемо должны были возникнуть разногласия. И хотя, как сообщал в Берлин немецкий посол в июле 1937 г., кардинал Пачелли делал все возможное, чтобы обуздать порывы Пия XI, он «не сумел убедить стареющего, упрямого и вспыльчивого папу проявлять больше осторожности и сдержанности в своих речах». Год спустя, когда Муссолини обнародовал свою новую «расовую» политику, папа отступил от заготовленного текста на очередной аудиенции и спросил, почему Муссолини считает необходимым подражать нацистам. Это замечание привело в ярость ранимого итальянского диктатора²⁶.

В декабре 1938 г. посол дуче в Ватикане сообщал, что недавно возникшие разногласия с фашистским режимом вызывают у папы депрессию и гнев. Говоря о Муссолини с ближайшими прелатами, понтифик часто давал волю гневу. Посол вспоминал: «Папа грозился, что перед смертью сделает что-то такое, что Италия запомнит надолго». Возможно, предполагал он, папа выпустит «энциклику против фашизма – может быть, даже официальное осуждение фашизма»²⁷.

В начале января 1939 г. посол получил подтверждение, что папа вот-вот выпустит энциклику, осуждающую расизм. Он обратился к кардиналу Пачелли и его заместителю, чтобы выяснить, правдивы ли подобные предположения. Они отрицали это, но дипломата не убедили их слова. «Пока ситуация не прояснилась, я не исключаю, что документ, осуждающий тоталитарные государства, действительно готовится», – писал он²⁸.

Папа был болен и страдал от депрессии, а вот Муссолини в это время чувствовал себя очень неплохо. Итальянский диктатор вернулся 5 января к делам после двухнедельного отпуска и, как был в лыжном костюме, в середине дня встретился с американским послом Уильямом Филлипсом в своем просторном, похожем на пещеру кабинете в палаццо Венеция – дворце XV в. Это помещение (названное Залом карты мира – когда-то одну из его стен украшала гигантская мозаичная карта) имело 18 м в длину и 15 м в ширину, потолок, украшенный фресками, высотой 12 м и мраморный пол, затейливо инкрустированный геометрическими орнаментами и другими изображениями.

На протяжении всей встречи Галеаццо Чиано, 35-летний зять Муссолини и его министр иностранных дел, безмолвно стоял рядом с диктатором. Филлипсу он показался кем-то вроде «отлично вымуштрованного лакея»²⁹. Сын одного из министров фашистского правительства раннего периода, он в 1930 г. женился на любимом отпрыске Муссолини – его своевольной дочери Эдде.

Поначалу трудно было относиться к Чиано серьезно. Многие считали его просто избалованным сынком фашистского аристократического семейства, мужем дочери дуче, ограждаемым от всех тягот жизни. Когда Филлипс впервые увидел Чиано (вскоре после того, как тот стал министром иностранных дел), этот молодой аристократ не произвел на него особого впечатления. Дипломат сообщил тогда президенту Рузвельту, что Чиано свободно говорит по-английски и отличается несомненной обходительностью, однако этот пухлый тип с пушком на щеках выглядит «по-мальчишески, просто до изумления», а его набриолиненная шевелюра «зализана назад в типично итальянской манере». Более того, казалось, его больше интересует преследование женщин в гольф-клубе, чем серьезные дела³⁰.

Встретившись с Муссолини в первые дни нового года, американский посол застал диктатора в хорошем расположении духа, однако дипломат предвидел грядущие трудности. Филлипс привез письмо от президента Рузвельта, в котором тот предлагал дуче в свете преследований, которым евреи подвергались в Германии и во многих других странах Европы, совместно учредить для них отдельное государство где-нибудь в Восточной Африке. Рузвельт предполагал отвести под эти цели часть Эфиопского нагорья на юге итальянской колонии (Эфиопии) и севере британской колонии (Кении). Дуче, к удивлению Филлипса, прервал его и заявил о своей острой неприязни к евреям: мол, они лишены лояльности к странам своего проживания и к тому же являются проводниками финансового мошенничества. Кроме того, они, по словам диктатора, совершенно не способны к ассимиляции с какой-либо другой «расой». Евреям вообще нет места в Европе, заявил Муссолини американцу, и рано или поздно их всех придется изгнать оттуда. Но он отверг идею позволить евреям обосноваться в Эфиопии и заметил, что для этого лучше подходит Россия или Северная Америка: и там и там есть обширные пространства, заселенные весьма слабо³¹.

Из того же коридора, по которому нужно было пройти, чтобы попасть в кабинет дуче, открывался вход в Зодиакальный зал (где на небесно-голубом потолке были нарисованы астрономические символы и узоры). Именно там в дневные часы, почти ежедневно, дожидалась дуче Клара Петаччи, 26-летняя любовница диктатора: она ждала его появления и очередного любовного акта. Хотя у Муссолини было в жизни много любовниц (которые родили ему порядочное количество детей), Клара стала для него чем-то особенным. И не только потому, что она была гораздо моложе него. Его страсть к ней приобрела прямо-таки патологический характер, а Клара отвечала ему еще более пылкой страстью.

Клара так и не окончила школу и мало видела мир за пределами Италии, но эта дочь одного из ватиканских врачей отличалась впечатляющей энергией. Благодаря упорству она сумела обратить на себя внимание дуче, а затем и завоевать его сердце. Ее не смущал тот факт, что за два года до этого она обвенчалась с другим, причем обряд бракосочетания проводил один из самых видных кардиналов католической церкви, после чего молодых благословил сам папа. В 1936 г. Клара закрутила роман с Муссолини. К началу следующего года она практически ежедневно виделась с ним или разговаривала по телефону, а кроме того, на протяжении нескольких лет вносила в свой дневник практически каждое слово, которое он говорил ей. Всякий раз, когда у них случался секс, она отмечала это в дневнике подчеркнутым словом si (да). Ее девические затеи (рисование, моделирование одежды, игра на скрипке, сочинение стихов) отступили на второй план на фоне страсти к любовнику, который был на четыре месяца старше ее отца.

У себя дома, на вилле Торлония³², Муссолини жил под присмотром своей жены Ракеле, ведущей домашнее хозяйство и державшей кур и свиней на заднем дворе. Дочь бедных крестьян, живших в родном городе Муссолини, она познакомилась со своим будущим мужем, когда ей было всего семь лет от роду. На следующий год после смерти отца девочки мать Ракеле заставила ее бросить школу и отдала в горничные. В 1910 г. (ей было тогда 20 лет) Ракеле родила Эдду, первую из пяти детей четы Муссолини. Впрочем, пара долгое время не связывала себя официально узами брака: Ракеле твердо придерживалась антиклерикальных убеждений своей юности и неохотно согласилась на церковное освящение своего союза с Бенито лишь через 15 лет. Она сторонилась салонов красоты и не пользовалась косметикой, имела всего два скромных пальто, сама мыла посуду после семейной трапезы и отказывалась появляться на официальных государственных мероприятиях. И тем не менее, по словам ее старшей дочери, она «как раз и была настоящим диктатором в нашей семье». Хотя Муссолини, сохраняя верность приличиям, каждый вечер возвращался домой, вне дома он вел совершенно иную любовную жизнь³³.

После завоевания Эфиопии в 1936 г. и заявления о том, что по прошествии двух тысячелетий Рим опять стал хозяином империи, Муссолини все больше считал себя непогрешимым. Теперь он мечтал о более великих завоеваниях. «Будем же двигаться дальше – к океану», – призвал он Большой фашистский совет в начале февраля 1939 г. на очередном заседании. По его словам, Италии нужно было «вырваться из своей средиземноморской темницы». Тщеславный Муссолини не желал, чтобы его видели в очках для чтения, поэтому (подобно Гитлеру – и по той же причине) распорядился, чтобы тексты его речей печатали на специальной пишущей машинке с литерами втрое больше обычного размера. Возможно, чувствуя, что у некоторых фашистских воротил его замашки вызывают тревогу, он добавил, что не планирует военных действий в ближайшее время³⁴.

Муссолини никогда не чувствовал себя комфортно при общении со священнослужителями. Хотя прежде он признавал пользу поддержки Ватикана в Италии, львиную долю населения которой составляли католики, теперь горько жаловался на недавние едкие реплики папы. Он понимал, что итальянцев нелегко будет убедить принять нацистскую Германию с распростертыми объятиями. История недоверия итальянцев к Германии была весьма долгой, и ситуацию усугубляла последняя Великая война³⁵, где два государства сражались на противоположных сторонах. Кроме того, большинство итальянцев не принимали нацистскую идеологию превосходства арийской расы. Муссолини не мог позволить, чтобы церковь противилась его планам.

Волна критики в адрес Германии, выплеснувшаяся на страницы ватиканской ежедневной газеты в первые недели 1939 г., привела Муссолини в ярость. Одна из типичных в этом смысле статей, напечатанных в L'Osservatore Romano, сообщала о недавнем закрытии 180 католических школ в одном из регионов страны. Далее перечислялись другие области рейха, которые совершенно лишились католических школ, в частности это касалось недавно захваченной Австрии. В начале февраля на первой полосе того же издания появилась еще более жесткая статья, где перечислялись предпринимаемые нацистами меры, направленные на подрыв влияния церкви. «Они хотят воспрепятствовать католической жизни, обескровить ее, – возмущался автор статьи. – Еще больше они хотят сокрушить Католическую церковь… и даже искоренить само христианство, дабы насадить веру, которая не имеет абсолютно ничего общего с… верой христианской». Хотя Ватикан пытался делать вид, что L'Osservatore Romano не является официальным органом Святого престола, мало кто принимал такие заверения всерьез. На самом деле работу этого издания внимательно контролировал ватиканский Государственный секретариат и лично папа³⁶.

Бонифацио Пиньятти, посол Муссолини в Ватикане, отправился 22 января в Апостольский дворец, чтобы высказать жалобы по этому поводу. В своем отчете, отправленном по результатам встречи, Пиньятти выражал обеспокоенность, что нападки Ватикана на Германию могут ослабить энтузиазм итальянцев в отношении их собственного фашистского режима. По его словам, проблема заключалась в самом папе, так как «ни один прелат, даже самый высокопоставленный, не осмеливается противиться понтифику». Пиньятти замечал: «Как я уже неоднократно писал, лишь новый понтификат сможет занять иную, более примирительную позицию по расовому вопросу». Прелаты, окружавшие папу, и сами все больше беспокоились о возможных последствиях его вспышек гнева. «Святой отец всегда крайне раздражителен, – писал тогда же в одной из служебных записок монсеньор Тардини, заместитель Пачелли в ватиканском Государственном секретариате. – Он снова повторил мне, что Муссолини – это farceur [фигляр], который "со мной ведет себя грубо и двулично". И добавил: "Я уже многим это говорил, так что он сам об этом осведомлен"». Тардини не знал, что и делать: «К сожалению, это правда. Папа и в самом деле многим выражал такое мнение. Чиано сказал нунцию, что папа… говорит слишком много»³⁷.

В отличие от многих слухов, циркулировавших в Ватикане, молва о том, что Пий XI втайне готовит энциклику, осуждающую нацистский расизм и антисемитизм, основывалась на фактах. После визита Гитлера в Рим, состоявшегося весной 1938 г., папа решил, что сейчас необходимо официальное заявление как раз такого рода. Но он беспокоился, что кардинал Пачелли и другие высокопоставленные прелаты Ватикана будут отговаривать его от такого шага. В результате он обратился за помощью в составлении проекта энциклики к стороннему лицу – американскому иезуиту Джону Лафаржу. Тот был известен своей работой по противостоянию расизму в Соединенных Штатах. Лафарж отправил проект текста главе своего ордена в сентябре 1938 г., ожидая, что тот в ближайшие дни переправит его папе. Однако Влодзимеж Ледуховский, глава Общества Иисуса и ярый антисемит, сделал все возможное для того, чтобы воспрепятствовать этому. Проект энциклики оказался на столе у Пия XI лишь в середине января с сопроводительной запиской, в которой предводитель иезуитов призывал папу отказаться от этой затеи³⁸.

Папа собирался нанести еще один удар по итальянской увлеченности нацистской Германией. Он пригласил в Рим всех итальянских епископов (их было тогда свыше трех сотен) – чтобы 11 февраля 1939 г. отметить 10-ю годовщину подписания Латеранских соглашений. Именно там, в соборе Святого Петра, папа намеревался выступить с речью, которая, как он полагал, вполне могла стать его последним посланием. Когда Пий XI угрожал сказать нечто такое, что запомнится надолго, он имел в виду именно это. И именно поэтому Муссолини так нервничал.

Понтифик молился, чтобы Господь дал ему время донести это послание до епископов и до всего мира. Но силы его оставили, и 6 февраля он уже был прикован к постели. Его дозволялось посещать лишь врачам и кардиналу Пачелли. Неуклонное ухудшение здоровья папы и столь же неуклонное усиление его раздражительности создавали напряженную атмосферу, которая, судя по всему, очень угнетала Пачелли. Кардинал убеждал занедужившего папу отложить празднование годовщины, но Пий XI отказался внять его совету. Беспокоясь, что его ослабевший голос не будет слышен в гигантском соборе Святого Петра, он распорядился, чтобы ватиканская типография размножила его тезисы для епископов³⁹.

«Папа умер, – записал 10 февраля в своем дневнике Галеаццо Чиано, зять Муссолини и его министр иностранных дел. – Эта новость совершенно не тронула дуче». Более того, услышав о кончине папы, Муссолини не сдержал усмешку. «Наконец-то он ушел! – сказал он своему сыну Бруно. – Упрямый старик мертв». Кончина папы была как нельзя кстати для дуче: папа умер накануне того дня, когда он должен был выступить с тем самым обращением, которого так страшился Муссолини. Позже некоторые даже подозревали, что дуче нашел способ ускорить уход понтифика в мир иной⁴⁰.

Хотя дуче втайне злорадствовал, официальная реакция фашистского правительства на это прискорбное событие была самой уважительной: следовало поддерживать образ глубоко католического фашистского государства. На этот день было намечено очередное заседание Большого фашистского совета, но его отложили в знак скорби о кончине понтифика. Совет выпустил заявление, которое собственная газета Ватикана поместила на видное место (на первой полосе, рядом с другими материалами о смерти папы):

Большой фашистский совет почтительно воздает дань уважения памяти понтифика Пия XI, жаждавшего примирения Церкви и итальянского государства, великого события, которое после 60 лет бесплодных попыток разрешило Римский вопрос⁴¹ благодаря Латеранским соглашениям, а посредством конкордата утвердило сотрудничество между государством и Церковью, призванное гарантировать фашистско-католическое единство итальянского народа⁴².

В фашистской печати появилось несметное множество статей, где о почившем папе писали с огромным почтением. Даже Il Regime Fascista, наиболее антиклерикальная среди основных итальянских газет, заполнила свои страницы хвалами папе. Материал, помещенный на первой полосе одного из номеров, заканчивался такими словами: «Пока за пределами Италии объединенные силы большевизма, иудаизма и масонства, врагов религии, Иисуса и мира во всем мире пытаются спровоцировать войну, католический и фашистский народ Италии скорбит о кончине этого папы, великого примирителя и миротворца»⁴³.

Как министр иностранных дел, Чиано дал распоряжение послам приспустить флаг на итальянских посольствах за рубежом. Сам Чиано отправился в тот вечер в Сикстинскую капеллу, где его ожидал кардинал Пачелли. Пока они вдвоем стояли у изножья высокого помоста, где под балдахином покоилось тело папы, Пачелли воспользовался случаем, чтобы поговорить с зятем Муссолини об отношениях церкви и государства. Эта беседа оставила Чиано в убеждении, что теперь, после смерти Пия XI, альянс между фашистским режимом и церковью начнет укрепляться. Затем эти два плакальщика, не отходя друг от друга, опустились на колени, почти соприкасаясь плечами, обратившись лицом к телу папы. За этим действом наблюдала целая толпа прелатов и аристократов. Фотограф ватиканской газеты запечатлел эту картину: пухлый зять Муссолини в расшитом золотом министерском кителе, с темными волосами, зачесанными назад, складывает перед собой руки в почтительной молитве. Рядом с ним проделывает то же самое худощавый лысеющий 62-летний Пачелли, в очках, в церковном облачении, частью которого является длинная алая мантия⁴⁴.

В эти выходные итальянские кардиналы и епископы собрались в Риме не для того, чтобы услышать, как папа порицает расизм и симпатии Италии к нацистской Германии, а для того, чтобы оплакать его кончину. Муссолини поначалу не хотел принимать участия в погребальных церемониях, но зять настаивал, что его отсутствие может повредить их делу на предстоящем конклаве. Он подчеркивал, что Ватикан ожидает от диктатора знаков уважения. Чиано отмечал в дневнике: «Дуче вечно обижен на церковь». В конце концов Муссолини согласился посетить одну из заупокойных церемоний, назначенную на следующую неделю⁴⁵.

Через два дня после смерти понтифика Муссолини, по-прежнему беспокоясь о той речи, с которой папа собирался обратиться к епископам, приказал своему послу в Ватикане выяснить, сохранились ли копии этого текста. На другое утро посол отправился к кардиналу Пачелли, который подтвердил, что напечатаны несколько сотен экземпляров. Дипломат отметил, что распространение последнего послания умершего папы было бы не лучшей идеей. Пачелли согласился – и велел ватиканской типографии уничтожить все отпечатанные копии. Вице-директор типографского управления Ватикана заверил кардинала, что лично проследит за их уничтожением и постарается, как он выразился, не оставить «ни единой запятой» из той речи, над которой Пий XI трудился накануне смерти⁴⁶.

Глава 2
Конклав

Через неделю после смерти папы послы Муссолини и Гитлера при Святом престоле встретились, чтобы выработать совместную стратегию. Бонифацио Пиньятти, 61-летнего посла Италии, опытного дипломата, в Ватикане считали ревностным католиком. Он готов был сделать все возможное, чтобы новым папой стал иерарх, сочувствующий фашистскому режиму⁴⁷. Его немецкий коллега Диего фон Берген настойчиво стремился к улучшению отношений между Ватиканом и Третьим рейхом с тех самых пор, как Гитлер пришел к власти. Берген уже поговорил с кардиналом Пачелли, который хотел, чтобы Гитлер знал о его желании восстановить гармоничные отношения между Германией и Святым престолом. Как утверждал Берген, если конклав изберет Пачелли, тот будет, без сомнения, делать все, что в его силах, для достижения согласия с Германией и, скорее всего, преуспеет в этом⁴⁸.

День конклава близился, и два посольства продолжали лоббистскую работу среди кардиналов, подталкивая их к избранию Пачелли. Итальянский посол отправил своего ближайшего подчиненного встретиться с Фрицем Менсхаузеном, вторым человеком в посольстве Германии. Менсхаузен «неоднократно настаивал на кандидатуре Пачелли в качестве папы», сообщал итальянский посол и добавлял: «Это стало бы оптимальным решением для Германии, а кроме того, возможно, позволило бы разрядить напряженность в отношениях между Святым престолом и рейхом». Итальянский посол считал, что немецкие кардиналы, скорее всего, поддержат избрание Пачелли. Если за него решат проголосовать и французские, то другие иностранные кардиналы тоже к ним присоединятся. Правда, было не так ясно, как поведут себя итальянские кардиналы, составлявшие большинство в Священной коллегии. «Они винили кардинала-камерленго [Пачелли] в слабохарактерности, в том, что он слишком склонен уступать давлению». По мнению итальянского посла, «это было довольно обоснованное беспокойство»⁴⁹.

Кардинал Пачелли председательствует в Апостольской палате, февраль 1939 г.

На другой день, за 48 часов до начала конклава, два посла снова встретились, чтобы, так сказать, сверить часы. Берген рассказал о своих встречах с немецкими кардиналами, которые заверили его, что займут «примирительную» позицию. Один из них уже трижды встречался с Пачелли, который выражал и желание наладить отношения между Ватиканом и Германским рейхом, и заинтересованность в том, чтобы стать понтификом. Пиньятти сообщал: «Теперь мне очевидно, что его избранию будут противиться именно итальянские кардиналы, среди которых он не пользуется особой симпатией»⁵⁰.

В дни накануне конклава кардинал Пачелли также встретился с французским кардиналом Альфредом Бодрийяром. Преодолев некоторое замешательство, Пачелли откровенно заявил о своих шансах. «В конечном счете он станет примирителем», – записал Бодрийяр в дневнике. Единственной помехой на этом пути среди французских кардиналов-избирателей оставался самый молодой из них – 54-летний Эжен Тиссеран, единственный кардинал Римской курии с явно антифашистскими настроениями и к тому же единственный неитальянский кардинал в центральном аппарате католической церкви. Этот могучий пышнобородый иерарх заявил французскому послу, что у Пачелли, несомненно, есть достоинства, ибо это человек немалой культуры, обладающий неплохими дипломатическими способностями, но он слишком слаб, его слишком легко запугать и сломить. Французский посол считал, что Тиссеран – «до некоторой степени enfant terrible⁵¹ в группе наших кардиналов, поскольку он утомляет своими остротами и внезапным высказыванием непререкаемых суждений», причем дипломату казалось, что Тиссеран испытывает «личную неприязнь к государственному секретарю»⁵².

В былые времена конклавы проводились в течение нескольких дней после смерти папы, поэтому неитальянские кардиналы зачастую прибывали слишком поздно и не успевали проголосовать. На сей раз, чтобы им было удобно, был установлен довольно длительный период между кончиной Пия XI и созывом конклава (более двух с половиной недель). Конклав должен был начаться 1 марта. Впрочем, не всем нравилась такая отсрочка: бесконечные политические интриги вокруг избрания нового папы многие воспринимали с неодобрением. Это в значительной степени касалось череды полусекретных закулисных встреч зарубежных дипломатов с теми кардиналами, которые принадлежали к числу их соотечественников. «Надо затворить кардиналов в какой-нибудь келье, едва они прибудут на конклав, и заставить их с утра до вечера читать молитвы», – шутил папский нунций в Лиссабоне⁵³.

Церемония открытия конклава началась с утренней мессы в капелле Паолина, расположенной в Апостольском дворце⁵⁴. Здесь, среди массивных стен, украшенных фресками, в том числе двумя шедеврами Микеланджело, секретарь службы латинских писем, обычно отвечающий за подготовку латиноязычной корреспонденции папы, ледяным монотонным голосом прочел проповедь, показавшуюся слушателям бесконечной. Днем кардиналы (каждый в сопровождении того или иного римского аристократа в качестве почетного эскорта) проследовали в Сикстинскую капеллу. Там вдоль каждой стороны знаменитого святилища капеллы (также украшенного фресками) были заранее установлены снабженные балдахинами столики для 62 выборщиков. (В последнюю минуту в помещение ворвался бостонский кардинал Уильям О'Коннелл.) На каждом столике имелись чернильница, ручка, чистые бюллетени, палочка красного сургуча, спички и свеча⁵⁵.

Собственно голосование началось на следующее утро. Для избрания нового папы требовалось большинство в две трети голосов. В ходе первого раунда голосования кардинал Пачелли набрал 32 голоса; за ним с большим отрывом следовали Элиа Далла Коста, архиепископ Флорентийский (девять голосов), и Луиджи Мальоне, бывший папский нунций во Франции (семь голосов). Пачелли завоевал поддержку значительного большинства выборщиков-неитальянцев, однако за него проголосовало меньшинство его соотечественников. Посол Франции считал: если Пачелли не получит необходимые две трети голосов в одном из первых двух раундов, его кандидатура отойдет на задний план и выберут какого-то другого кардинала. И вот начали вскрывать и оглашать бюллетени во втором раунде. Имя Пачелли произнесли 40 раз. Но ему все равно не хватало двух голосов. Несмотря на предсказание посла, Пачелли слишком близко подошел к заветному рубежу, чтобы его кандидатуру отклонили. В середине того же дня, уже в третьем раунде голосования, в 17:00, 48 кардиналов обмакнули перо в чернильницу, чтобы вывести на бюллетене имя Пачелли.

Затем по традиции к Пачелли приблизился кардинал-дьякон с вопросом о том, согласен ли тот служить. По наблюдениям кардинала Бодрийяра, тот дал свое согласие «серьезно, достойно и благочестиво, однако не мог сделать вид, будто он, пусть и с трепетом, не желал этого уже долгое время». Снаружи, на площади, толпа, видя, как из трубы Апостольского дворца поднимается белый дым, радостно кричала: «Il Papa è fatto!» («Папа избран!»). Полчаса спустя кардинал-дьякон в сопровождении служителей в черном одеянии вышел на балкон над громадной парадной дверью собора, обращенной к безбрежной площади. Звучным голосом (усиленным громкоговорителями) он произнес традиционные слова «Habemus Papam!» («У нас есть папа!»). Он на латыни возвестил толпе собравшихся, что кардиналы избрали папой Эудженио Пачелли, который выбрал себе имя Пий XII. Затем на балкон вышел высокий, худощавый человек, уже облаченный в белую мантию. Перед ним шел прелат, несущий огромный крест. Вокруг теснились другие кардиналы, а также швейцарские гвардейцы. Десятки тысяч верующих, столпившихся на площади Святого Петра, опустились на колени, а новый понтифик простер над ними руку, осеняя их своим благословением⁵⁶.

К моменту избрания нового папы та подчеркнуто-подчиненная роль, которую он играл при Пие XI, и примиренчество заставляли многих воспринимать его как фигуру слабую. Еще примерно за два года до этого конклава испанский посол в Ватикане отмечал: «Пачелли не является реальным противовесом Пию XI, так как совершенно лишен воли и характера. Он даже не обладает таким уж острым умом». В свою очередь, поверенный в делах британского посольства, характеризуя кардинала как «человека хорошего, благочестивого, не лишенного интеллекта», добавлял, что «его основная функция, в сущности, заключается в том, чтобы подчиняться приказам». Сходное мнение высказывал пожилой французский кардинал Бодрийяр, признавшийся в дневнике в 1938 г., что «Пачелли, невзирая на свои выдающиеся достоинства, похоже, не наделен ни особенно сильным умом, ни особенно сильной волей»⁵⁷.

Перед своим избранием Пачелли девять лет прослужил государственным секретарем и потому во многом отождествлялся с его предшественником на папском престоле. Но эти два человека весьма отличались друг от друга и по биографии, и по характеру. Пий XI родился в скромной североитальянской семье: его отец был управляющим на текстильной фабрике. Пачелли же происходил из так называемой черной аристократии – римской элиты, прочно связанной с папами еще с тех времен, когда они руководили Папской областью (небольшими раздробленными государствами на территории будущей объединенной Италии) в качестве королей-пап. Его дед по отцовской линии в 1848 г. бежал из Рима вместе с Пием IX, когда римская революция вынудила папу отправиться в изгнание, а затем, после их возвращения, он помогал создавать ватиканскую ежедневную газету L'Osservatore Romano. Отец Пачелли, глава коллегии ватиканских адвокатов, два десятка лет был членом городского совета Рима, представляя его консервативное католическое крыло.

Эудженио родился в Риме в 1876 г. Этот хрупкий очкастый мальчик больше любил играть на скрипке, чем общаться с другими детьми. Окончив римскую семинарию, он (благодаря не только своим талантам, но и семейным связям) получил место в Государственном секретариате Ватикана. Там он быстро поднимался по карьерной лестнице и в 1911 г. стал заместителем государственного секретаря. В 1917 г. папа Бенедикт XV лично руководил церемонией возведения Пачелли в сан епископа, проходившей в Сикстинской капелле. Уже через несколько дней, впервые переселившись из родительского дома, новоиспеченный 41-летний епископ сел на поезд, идущий в Мюнхен: его назначили нунцием в Баварии.

Именно в Мюнхене в жизни Пачелли появилась женщина, но речь тут вовсе не идет о чем-то романтическом. Паскалина Ленерт, 23-летняя немецкая монахиня, седьмой (из двенадцати) ребенок баварского почтальона, стала экономкой в его мюнхенском хозяйстве. С той поры (включая последующие годы, когда Пачелли привез ее в Рим для управления уже его ватиканским домом) ее присутствие порождало неумолкающие слухи. Когда Паскалина Ленерт взяла в свои руки бразды домашнего правления (казалось, она вездесуща в своем черном монашеском облачении), некоторые сочли ее женщиной «трудной», однако для Пачелли она оказалась незаменимой помощницей. Вначале ей доверили следить за своевременностью уборки, готовки и стирки, но в дальнейшем она стала единственной постоянно присутствующей в жизни Пачелли женщиной, которая следит за тем, чтобы все и всегда было по его вкусу, дает советы и старается оградить от всего неприятного. Ее горячее желание защищать своего работодателя (вкупе с глубоким обожанием: впоследствии она развернула целую кампанию, добиваясь его канонизации, то есть официального признания святым) весьма ценил сам ее благодетель, однако многие смотрели на это косо, досадуя, что женщина имеет такое влияние в самом сердце Ватикана⁵⁸.

В Мюнхене Пачелли стал свидетелем подъема национал-социалистического движения и первых шагов Адольфа Гитлера в качестве его харизматичного лидера: именно в этом городе располагалась штаб-квартира будущего фюрера. Пачелли находился почти в центре событий, когда в 1923 г. Гитлер, вдохновленный успехом прошлогоднего марша на Рим, организованного Муссолини, устроил свой Пивной путч. Это была попытка свергнуть баварское правительство – первый этап осуществления плана низвержения национального правительства (впрочем, план не отличался продуманностью). Хотя переворот потерпел фиаско, этот эпизод лишь увеличил заметность и популярность Гитлера. Немаловажно и то, что его тюремное заключение (он получил срок за попытку переворота) позволило ему вчерне набросать текст «Майн кампф»⁵⁹. В 1925-м, в том же году, когда был опубликован этот манифест, Пачелли переехал из Мюнхена в Берлин, чтобы занять пост папского нунция уже при правительстве Германии.

На протяжении десятка с лишним лет, проведенных в Германии, Пачелли вполне непринужденно общался с представителями католиков-консерваторов, принадлежавшими к высшим классам немецкого общества. Его высокая, худощавая фигура в черной сутане и красной епископской мантии привлекала внимание. «У него лицо аскета, – писала немецкая журналистка, видевшая Пачелли в 1927 г., – с чертами, словно вырезанными из камня. Улыбка на этом лице появляется лишь изредка». Впечатляли и его темные глаза, увеличенные линзами очков. Он излучал спокойное достоинство, обладал хорошими языковыми способностями и, прожив много лет в Германии, великолепно говорил по-немецки⁶⁰.

В своей комфортабельной берлинской резиденции Пачелли часто устраивал приемы, которые посещали представители немецкой элиты, в том числе президент Германии Пауль фон Гинденбург и члены правительства страны. Самого Пачелли часто приглашали на такие же мероприятия. Его ценили за способность со знанием дела рассуждать на разнообразные темы (от истории и международной политики до теологии) и за умение легко переходить с одного языка на другой, давая очередной блистательно-остроумный ответ. Хотя он не отличался атлетизмом и с неохотой отрывался от работы, когда выпадала возможность, Пачелли с удовольствием совершал конные прогулки по эберсвальдским лесам, раскинувшимся неподалеку, возвращаясь к одному из своих любимых в детстве видов досуга. Видя, как много радости это ему доставляет и как редко удается отвлечься от обязанностей нунция, один заботливый благотворитель подарил ему электрического коня, который имитировал галоп. В Берлине нунций регулярно взгромождался на него, а позже он захватил этот тренажер с собой в Рим, но там редко пользовался им. В своих воспоминаниях сестра Паскалина отмечает: «Будучи государственным секретарем, а затем папой, он пользовался им от силы десяток раз – не потому, что ему не нравилось это устройство, а просто из-за того, что не хватало времени на такие упражнения»⁶¹.

Пачелли вернулся в Рим в конце 1929 г., когда Пий XI наградил его красной кардинальской шапкой и затем назначил государственным секретарем Ватикана. Сестра Паскалина последовала за ним. Пачелли попросил ее обставить новые покои в Апостольском дворце точно так же, как у него было в Берлине. Она распорядилась, чтобы из Германии переправили его книжные шкафы и любимые книги, а также рабочий стол, который ему некогда подарили немецкие епископы; к столу была прикреплена серебряная табличка с выгравированными именами дарителей⁶².

В последующие девять лет папа Пий XI и Пачелли являли собой странную пару: темпераментный понтифик, славящийся прямотой высказываний, могучая фигура, грудь колесом, – и почти болезненно худой, спокойный, тихий Пачелли, человек огромного самообладания, искусный дипломат. Пачелли отличался от папы еще и тем, что всегда заранее составлял полный текст выступлений, не доверяя своей способности импровизировать на основе конспективных заметок (что частенько проделывал папа). Впрочем, он обладал великолепной памятью и нередко произносил речи без бумажки: как он выражался, слова при этом скользят по странице, которую он мысленно держит перед глазами⁶³.

В сообщении об избрании папы Пия XII посол Муссолини в Ватикане Пиньятти объяснял, что такому результату «способствовало поведение кардинала Пачелли перед началом конклава, который ясно дал понять: хотя он в точности исполнял распоряжения Пия XI, у него имеются собственные взгляды и они не во всем совпадают с направлением, избранным предыдущим понтификом, особенно в последние годы»⁶⁴. Чиано, министр иностранных дел Италии, как явствует из его дневника, тоже с удовлетворением принял новость об избрании Пачелли. Он вспоминает свой разговор с кардиналом, когда они готовились опуститься на колени, чтобы помолиться у тела покойного папы: «Он явно был настроен примирительно. Похоже, за прошедшее [после смерти папы] время он успел улучшить отношения с Германией. Более того, Пиньятти не далее как вчера заметил: именно этого кардинала предпочитают немцы [в качестве будущего папы]». На следующий день после выборов уже Муссолини выразил удовлетворение этой новостью, со своим обычным высокомерием добавив, что намерен дать новоизбранному папе кое-какие советы «насчет того, как с пользой управлять Церковью»⁶⁵.

Фашистская пресса с глубоким одобрением высказалась о событии. Corriere della Sera, ведущая газета страны, посвятила выборам три первые полосы, причем в статье на первой странице провозглашалось: «Фашистская Италия взирает на нового папу с уверенностью и симпатией». На другой день Роберто Фариначчи, один из виднейших членов Большого фашистского совета (помимо прочего, в этом совете он активнее всех выступал за союз Италии с нацистской Германией), опубликовал ликующую редакционную статью в своей собственной газете Il Regime Fascista⁶⁶.

После своего первого появления на публике в качестве папы (на балконе, выходящем на площадь Святого Петра) новонареченный Пий XII, воодушевленный, но вымотанный, вернулся в свои ватиканские покои. Там его ожидала сестра Паскалина и еще две немецкие монахини – они помогали ей вести его хозяйство. Увидев их теперь, в конце исторического дня, этот человек, славившийся способностью обуздывать свои чувства, наконец несколько ослабил оборону. Монахини пришли в восторг. Всхлипывая от радости, они повалились на колени, чтобы поцеловать кольцо рыбака⁶⁷, только что надетое на палец его правой руки. Видя это, он не мог сдержать слез, затуманивших его глаза под очками. Он несколько смущенно опустил взгляд на свою новенькую белую мантию. «Только поглядите, как они меня нарядили», – шутливо заметил он, обращаясь к женщине, которая верно служила ему столько лет. Но папа отличался высочайшей самодисциплиной, поэтому позволил себе расслабиться лишь на несколько мгновений. Ему предстояло заняться срочными делами, в частности передать важное послание⁶⁸.

Номер газеты Il Regime Fascista от 3 марта 1939 г.

Глава 3
Взывая к фюреру

Через два дня после своего избрания, 4 марта 1939 г., Пий XII попросил немецкого посла встретиться с ним на следующее утро. Гитлер уже направил новому папе поздравительную телеграмму. Пию XII не требовалось иного повода, чтобы тут же обратиться к самому насущному пункту своей повестки. Католическая печать Италии тоже ухватилась за послание Гитлера, превознося эту депешу как явный знак того, что фюрер хочет совместно с новым папой налаживать отношения между церковью и рейхом⁶⁹.

Начиная беседу с 66-летним Диего фон Бергеном, понтифик (это был его первый разговор с иностранным дипломатом в качестве папы) попросил дипломата поблагодарить фюрера за добрые пожелания. Спеша развеять предположения о его потенциальных предубеждениях в отношении германской формы власти, папа процитировал фразу из речи, которую он годом раньше произнес на Евхаристическом конгрессе в Будапеште: «Не дело Церкви занимать какую-либо сторону в преходящих мирских вопросах и в отношениях различных систем, которые могут возникать в попытке преодолеть важнейшие проблемы настоящего»⁷⁰.

На другой день Пий XII написал Гитлеру послание с выражением надежды, что в качестве папы сумеет восстановить гармоничные отношения между церковью и германским рейхом. Одновременно он распорядился, чтобы ватиканская газета L'Osservatore Romano прекратила критику немецкого правительства. Казалось, вот-вот забрезжит новая эра взаимоотношений между Ватиканом и Третьим рейхом⁷¹.

Добиваясь, чтобы его кандидатуру поддержали французские кардиналы, Пачелли обещал назначить кардинала Луиджи Мальоне, бывшего папского нунция в Париже, своим государственным секретарем. Лысеющий 62-летний Мальоне был невысоким коренастым человеком с добродушным лицом и глубокой ямкой на подбородке. Он пользовался популярностью среди зарубежных дипломатов в Ватикане: все знали его доброжелательность, чувство юмора и характерное хихиканье. Родившись в небогатой семье в небольшом городке под Неаполем, он рано остался без отца. Несмотря на это, его приняли в Академию церковной аристократии – римскую «учебную площадку» для ватиканского дипломатического корпуса. В начале 1920-х он служил нунцием в Швейцарии. В 1926 г. его перевели во Францию, где Мальоне прослужил нунцием еще десяток дет, прежде чем вернуться в Рим.

В конфиденциальной справке, подготовленной итальянским посольством при Святом престоле, сообщалось: «Кардинал Мальоне – человек безупречной духовной жизни и безграничной культуры. Его ум открыт пониманию потребностей современности. Это человек, проявляющий огромный такт в отношениях с окружающими, особенно в дипломатической сфере. Спокойный, склонный к размышлению, он в придачу к другим ценным качествам обладает немалым благоразумием в государственных делах и в практических вопросах». Чиано описывал нового государственного секретаря Ватикана как «южанина, полного таланта и нравственной силы», которому «невзирая на церковное образование, нелегко обуздывать порывы своей экспансивной натуры». И Чиано, и немецкий посол Берген видели в нем человека, с которым можно работать⁷².

Кардинал Луиджи Мальоне

В воскресенье, 12 марта 1939 г., 50 000 человек еще перед рассветом заполнили собор Святого Петра. Итальянские военные и полицейские наводнили площадь и прилегающие улицы, где собралась еще более значительная толпа верующих и просто любопытствующих. В это же утро несколько позже процессия, состоящая из членов королевской семьи, глав правительств, иностранных министров (представлявших 36 стран), кардиналов, епископов, глав религиозных конгрегаций и других видных представителей церкви, начала медленное движение в святилище. Среди них был и Галеаццо Чиано, представлявший итальянское правительство. Президент Рузвельт направил для участия в церемонии Джозефа Кеннеди, одного из самых видных католиков США, отца будущего американского президента.

Наконец появился папа. Под звуки серебряных труб его внесли в собор на папском sedia gestatoria – специальном переносном троне-паланкине. Понтифика окутывали изящно расшитые белые одеяния, а на голове громоздилась высокая белая митра. В атриуме процессия ненадолго остановилась, чтобы настоятель собора мог воздать положенные почести папе, поцеловав его ступню. Когда величественно движущаяся процессия с огромной свитой папских служителей, одетых в средневековые облачения, вступила в главный неф, толпа собравшихся разразилась рукоплесканиями. Папа с бледным лицом медленно махал рукой в белой перчатке, вновь и вновь повторяя жест благословения.

После должных церемоний гости начали покидать храм. Широкие ступени собора Святого Петра скоро заполнились важными фигурами, для которых заранее зарезервировали места с лучшим видом на главную церемонию коронации, которая еще не началась. Из церкви вышла длинная вереница епископов, в мантиях и белых митрах, а также представители вооруженных сил Ватикана со своими папскими знаменами. Выйдя на площадь, папские войска обменялись воинским салютом с итальянскими армейскими формированиями, дожидавшимися снаружи. После того как оркестр Палатинской гвардии Ватикана⁷³ закончил исполнять папский гимн, оркестр карабинеров (национальной полиции Италии, подчинявшейся командованию вооруженных сил страны) грянул «Королевский марш», за которым последовал бодрый фашистский гимн Giovinezza.

К тому времени взгляды всех собравшихся сосредоточились на богато украшенном балконе (над центральным входом в собор), где пока пустовал золотой папский трон, покрытый алым бархатом, под балдахином из того же материала. Затем на балкон вышел новый папа – под звуки труб и под восторженный рев толпы внизу. Стоя у балюстрады, он в благословляющем жесте поднял руку, после чего повернулся, чтобы взойти на трон: это была кульминация церемонии. Сняв митру с головы папы, кардинал-дьякон заменил ее тяжелой трехъярусной папской тиарой, украшенной драгоценными камнями. Затем Пий XII поднялся и, воздев правую руку к небу, прочел торжественное благословение Urbi et Orbi⁷⁴, обращенное к Риму и ко всему миру⁷⁵.

Лишь после двух часов дня папа наконец сумел вернуться в свои покои. Он ел в одиночестве, в своей приватной столовой (это впоследствии вошло у него в привычку). По словам сестры Паскалины, те маленькие канарейки, клетку с которыми он держал рядом во время приема пищи, в тот славный день особенно хорошо пели. Папа, всегда чутко улавливавший настроение своих птичек, прервал трапезу, чтобы открыть дверцу и выпустить их. Канарейки перелетели на стол и на пустые стулья, продолжая составлять ему компанию, пока он не закончил есть. Затем он по одной водворил их обратно в клетку (причем каждая перед этим садилась ему на палец) и закрыл дверцу⁷⁶.

Коронация Пия XII, 12 марта 1939 г.

Пий XII ценил пунктуальность и жил согласно заведенному распорядку. Каждое утро он вставал в 6:15, хотя зачастую ложился лишь в 1:00 или позже, но все равно, вечно страдая бессонницей, спал плохо. Одеваясь, он любил настроить приемник на какую-нибудь зарубежную станцию: ему очень хотелось поддерживать свой уровень владения английским и французским. В его спальне, расположенной на верхнем этаже Апостольского дворца, имелось два окна, которые выходили на площадь Святого Петра. Комната была обставлена просто: обычная латунная кровать, небольшое зеркало, рабочий стол красного дерева, живописное изображение Пресвятой Девы. Прямо-таки влюбленный в технологические новинки, он обожал электробритву, которую ему подарили во время поездки по Соединенным Штатам; иногда во время бритья на его свободной руке сидела канарейка. В 7:00 он направлялся в личную часовню, где опускался на колени перед алтарем, чтобы помолиться. Надев облачение, папа служил обедню в окружении «домашних» монахинь и священников, после чего переходил в приватную столовую, где его ожидали кофе и сладкая булочка. Хотя за столом он ел один, его секретари сидели неподалеку и передавали ему последние депеши. После завтрака он спускался на лифте: его кабинет находился двумя этажами ниже. В кабинете папа читал наиболее срочную корреспонденцию, после чего монсеньор (священнослужитель, который выполнял роль мажордома) вручал ему список аудиенций на день. Как правило, его деловые встречи начинались с государственного секретаря или одного из двух заместителей последнего: чиновник входил с портфелем, набитым дипломатическими бумагами. Затем следовали кардиналы, возглавляющие многообразные конгрегации в сердце Римской курии, центрального правительства Святого престола.

Тем светским лицам, которые удостаивались личной аудиенции у папы, требовалось одеваться официально: так, женщинам предписывалось облачаться в длинное черное платье и покрывать голову длинной черной вуалью. Для более массовых аудиенций папа часто избирал Климентинский зал, чьи высокие стены покрывают фрески и фризы эпохи Возрождения, потолок украшен фреской «Прославление святого Климента» работы Джованни Альберти, а пол покрыт узорчатым мрамором. Когда звук трубы возвещал о появлении папы, все опускались на колени. Папа проходил мимо собравшихся, простирая руку, чтобы посетители могли поцеловать его кольцо. Затем он занимал место на скромном троне, установленном на небольшом возвышении. Произнеся несколько замечаний, он благословлял посетителей, подходивших к нему группами.

После этих аудиенций папа отправлялся на скромный обед (по сути, ланч), часто состоявший из рисового супа, а также рыбы или яиц с овощами и фруктами. Во время обеда его секретарь сидел неподалеку, зачитывая телеграммы и важные доклады или же под диктовку записывая за папой. Радио при этом передавало новости. На столе стояли одно-два блюдца с кормом для папских птиц, временно выпущенных из клетки. Гретхен, белая канарейка, любимица папы, иногда словно бы дразнила его (по крайней мере так казалось сестре Паскалине): она садилась ему на темя и дергала клювом тонкие пряди темных волос на почти лысой голове.

Отобедав, папа отдыхал, а затем отправлялся на дневную прогулку. В бытность государственным секретарем он обзавелся привычкой совершать долгие прогулки по территории виллы Боргезе, раскинувшейся на другом берегу Тибра. Но теперь, когда он стал папой, о них пришлось забыть (это была лишь одна из тех жертв, которые потребовалось принести на посту понтифика). Теперь в дневные часы его каждый день поджидал у Апостольского дворца черный седан, на котором он за две минуты доезжал до Ватиканских садов. Там папа предавался быстрой ходьбе, успевая за час сделать шесть кругов. За ним на почтительном расстоянии следовал кто-нибудь из Дворянской гвардии⁷⁷. Затем понтифик садился в поджидающий автомобиль, чтобы совершить краткую поездку обратно.

После возвращения в часовню для чтения требника папа, уже под вечер, встречался с двумя своими секретарями (оба принадлежали к числу немецких иезуитов) или с другими лицами, которым требовалось переговорить с ним по срочному делу. В отличие от своего предшественника, который отказывался пользоваться телефоном, Пий XII не чурался его. Сидя за своим большим столом из орехового дерева, украшенным белой статуэткой Христа и распятием, он часто очень бойко настукивал что-нибудь на американской пишущей машинке. Перед основным обедом папа вызывал одного из двух заместителей государственного секретаря, чтобы дать распоряжения и подписанные документы. (Папа бережно приподнимал белый рукав сутаны, прежде чем окунуть перо в чернильницу.) В восемь вечера папа в одиночестве вкушал скудный ужин. За едой он просматривал газеты и слушал радио. Во время трапезы он редко пил вино, ограничиваясь небольшим бокалом бордо лишь в тех случаях, когда болел и это соответствовало рекомендациям врача. Снова посетив свою молельню (для вечерних молитв), папа допоздна работал в личных покоях, набрасывая своим аккуратным, изящным почерком тексты речей, с которыми намеревался выступить в ближайшие дни⁷⁸.

Хотя начало Второй мировой войны обычно датируют 1 сентября 1939 г., когда немецкие войска вторглись в Польшу, можно с уверенностью сказать, что она началась уже через два дня после коронации Пия XII – 14 марта 1939 г., когда германская армия вступила в Чехословакию и через день оккупировала Прагу. Меньше чем за полгода до этого, на конференции в Мюнхене, где Муссолини изображал себя главным посредником, казалось, что мир в Европе удалось сохранить. В обмен на обязательства Гитлера воздержаться от дальнейшей агрессии Британия и Франция согласились с захватом Судетской области – региона на западе Чехословакии, большинство жителей которого говорили по-немецки. Теперь Германия маршировала по остальной территории страны, и стало ясно, что слова Гитлера оказались пустыми обещаниями⁷⁹.

И все это происходило, когда новый папа пытался умилостивить фюрера, чтобы ослабить притеснения, которым подвергалась церковь в Германии. Нападение Германии на Чехословакию стало для Пия XII первым испытанием и во многих смыслах оказалось провозвестником будущих событий. Посол Гитлера в Ватикане уведомил Берлин о том, что папу призывают выразить протест против вторжения. Дипломат отмечал: к счастью, «папа твердо отказался удовлетворить такие требования. Он дал понять своему окружению, что не видит причин вмешиваться в исторические процессы, к которым церковь не испытывает интереса с политической точки зрения»⁸⁰.

С первых дней пребывания на папском престоле Пий XII решил, что лучше всего действовать осторожно. Он стремился поддерживать взаимовыгодное сотрудничество церкви с фашистским правительством Италии и был готов достичь взаимопонимания с нацистской Германией. Но при этом ему приходилось стараться не настроить против себя верующих католиков других стран, особенно живущих в США, от финансовой поддержки которых зависел Ватикан⁸¹. Его главная цель состояла в сохранении церкви и, таким образом, защитить ее ниспосланную свыше миссию по спасению душ человеческих.

В центре этой папской стратегии лежало решение относиться терпимо к католическим иерархам всех стран в том, что касалось поддержки ими собственных правительств и их политики, включая ведение войн. Действуя таким образом, церковь могла сохранять хорошие отношения с властями в любой точке мира независимо от политического характера до тех пор, пока они поддерживают институциональные интересы церкви. Но, как вскоре показали события, такой подход имел свои недостатки и ставил папу в неловкое положение, когда он пытался представить себя духовным лидером, а не просто руководителем огромной международной организации. Его метод создавал особенно большие неудобства в самой Италии, поскольку папа являлся не только церковным лидером католиков всего мира, но и главой национального епископата.

Через считаные месяцы после его избрания война разразилась всерьез, и понтифик очень осторожно составлял свои замечания, чтобы каждой из двух воюющих сторон казалось, что он поддерживает именно ее. Это было видно уже по его первой речи: на следующий день после избрания папа выступил в Сикстинской капелле с широко освещавшимся обращением. Позиционируя себя как апостола мира на планете, над которой нависла угроза войны, он превозносил мир как «высокий небесный дар, коего жаждут все добрые души», как «плод милосердия и справедливости». Это сочетание призывов к миру и той характерной оговорки, согласно которой истинный мир непременно должна сопровождать «справедливость», стало постоянной линией в его речах на протяжении последующих месяцев и даже лет. Такой взгляд очень походил на позицию Гитлера и Муссолини, которые с давних пор жаловались, что Версальский договор, положивший конец Великой войне, не мог привести к подлинному мирному сосуществованию, так как, по их заявлению, не был справедливым.

Передавая тезисы папы, итальянские газеты (от суперфашистской Il Regime Fascista до центристской Corriere della Sera) заверяли читателя, что идея нового понтифика о «мире в сочетании со справедливостью» отражает ту, которую дуче до этого высказал с балкона палаццо Венеция: «концепцию, составляющую сущность политики фашистской, католической Италии, концепцию, противоположную идее "мира через запугивание", которую продвигают плутократические государства»⁸².

Через три дня после немецкого вторжения в Чехословакию, 18 марта, лимузин итальянского министра иностранных дел въехал в боковые ворота Ватикана и проследовал в один из внутренних дворов – Сан-Дамасо. Когда Галеаццо Чиано вышел из машины, его приветствовал почетный караул Палатинской гвардии, что побудило его вскинуть руку в фашистском салюте. Затем папский maestro di camera⁸³ и несколько швейцарских гвардейцев сопроводили Чиано вверх по лестнице – в личную библиотеку Пия XII. Там эти два высокопоставленных лица провели полчаса за беседой. В последний раз они встречались в день смерти Пия XI, когда, опустившись на колени, молились у тела усопшего понтифика.

Римляне пренебрежительно называли Чиано «дучелино» («маленький дуче»). И в самом деле, Чиано, казалось, пытается подражать своему тестю. Он то и дело принимал картинные позы, уперев руки в бока, выпятив подбородок и разговаривая отрывистыми фразами. Но такие позы казались смешными из-за его пухлости, общего мальчишеского облика, высокого гнусавого голоса и походки, характерной для страдающего плоскостопием.

Несмотря на попытки походить на Муссолини, которые он время от времени предпринимал, Чиано был почти полной его противоположностью – демонстрируя все признаки своего элитарного буржуазного воспитания и свою неопытность по части политического (и не только) бандитизма. Французский посол в Италии считал молодого министра иностранных дел воплощением умеренного фашизма, человеком, который с омерзением относится ко всем этим антиклерикальным «ультрас», адептам насилия, – к этим радикалам фашистского движения, печально знаменитым тем, что избивали оппонентов дубинками и с нескрываемым восторгом заливали им в глотку касторовое масло. Для Чиано великое достоинство фашизма состояло в том, что он (по его мнению) соединял в гармоничное целое основные властные центры страны: промышленников, церковь, военных и монархию. Именно при такой разновидности фашизма папа должен был ощущать себя комфортнее всего⁸⁴.

Для этой встречи с Чиано в Апостольском дворце папа приготовил насущный вопрос, который ему очень хотелось обсудить. «Итальянское католическое действие» (всеохватывающая, словно сеть капилляров, церковная организация мирян) долгое время служила камнем преткновения в отношениях между его предшественником и Муссолини. Разделенная на самостоятельные организации для мальчиков и девочек, студентов университетов, мужчин и женщин, она имела отделения в приходах по всей стране, и каждое такое отделение находилось под контролем местного духовенства. «Вам надо лишь следовать советам и наставлениям, которые поступают сверху», – как-то раз объяснил Пий XI группе лидеров «Католического действия». Это была самая дорогая его сердцу церковная организация: он считал, что она поставляет мирских «пехотинцев» для рехристианизации итальянского общества. Но дуче, запретивший все народные организации вне фашистского контроля, всегда недолюбливал эти группы и подозревал, что они укрывают противников режима. Львиную долю своего гнева он обрушил на кардинала Джузеппе Пиццардо, координатора ватиканского филиала «Католического действия». Но диктатор не мог убедить Пия XI снять его с этой должности. Теперь же, полный готовности преодолеть напряженность между церковью и властью, возникшую в последние месяцы жизни его предшественника, новый понтифик сообщил Чиано, что снимет Пиццардо с этого поста и даст строгие указания «Католическому действию» ограничить свою деятельность чисто религиозной сферой. Чиано не мог принести своему тестю более приятную новость⁸⁵.

Отец Такки Вентури не ожидал, что его вызовет к себе Муссолини. Когда понтификом был Пий XI, этот иезуит (ныне уже 77-летний) служил личным эмиссаром папы при дуче, и ему пришлось более сотни раз передавать просьбы папы, обращенные к диктатору. Благодаря своей разветвленной сети контактов среди ключевых министров правительства и чинов полиции он был неоценимым сотрудником для папы. Редакционная статья в одной из ежедневных фашистских газет того времени выражает удивление вездесущности Такки Вентури, смешивая похвалу с сарказмом: «Это что-то невероятное. У него в сутках 60 часов. Он участвует во всем… Сейчас он в приемной какого-нибудь министра центрального правительства, через мгновение взбегает по лестнице армейского штаба и вот уже пишет рекомендательные письма, угнездившись за своим рабочим столом… Сегодня его слава в Италии поистине беспредельна»⁸⁶. Но после того, как в последние месяцы папского правления в отношениях между дуче и Пием XI усилилось напряжение, Муссолини стал избегать этого иезуита, и их регулярные встречи прекратились.

Теперь же Муссолини вызвал Такки Вентури в надежде возобновить его роль посредника в отношениях с понтификом⁸⁷. В списке просьб, которые диктатор планировал направить папе, первым пунктом значилась помощь в испанском вопросе. Франко завершал успешную войну, призванную ликвидировать левацкое правительство Испании, и, по словам Муссолини, нужно было сделать так, чтобы испанская католическая церковь оказала ему мощную поддержку. Далее в списке стояла Хорватия: итальянский диктатор опасался, что Гитлер положил на нее глаз. Дуче сообщил иезуиту: папа должен убедить хорватских церковников-католиков ясно продемонстрировать, что их симпатии лежат на стороне Италии, а не Германии. Третьим пунктом повестки стала Латинская Америка. Муссолини пояснил, что Соединенные Штаты пытаются ослабить «латиноамериканское католическое мировоззрение» путем «распространения протестантизма». Важно сделать так, чтобы латиноамериканское духовенство боролось с американским влиянием и побуждало свои правительства укреплять связи с фашистской Италией.

Наконец, Муссолини желал уведомить папу о том, как он ценит его решение реорганизовать «Итальянское католическое действие». После того как это удастся сделать, гармонию между Ватиканом и режимом можно будет восстановить в полной мере.

Обрисовав то, что он хотел бы получить от Пия XII, Муссолини поинтересовался, есть ли что-то такое, что новый папа хотел бы получить от него самого. Да, отвечал Такки Вентури, кое-что есть. И иезуит показал дуче документ, текст которого понтифик одобрил во время их встречи, состоявшейся несколькими днями раньше⁸⁸. Папа был недоволен, что антисемитские расовые законы, обнародованные в последние несколько месяцев, используются против тех, кого церковь считает католиками, а не евреями. Он хотел «добиться, чтобы все отпрыски смешанных браков, прошедшие крещение в младенчестве и воспитанные в христианском духе, официально считались арийцами». Иезуит объяснил диктатору, что такие новообращенные благодаря своему крещению «становятся детьми церкви, как и любые христиане арийского происхождения».

Затем папский эмиссар вкратце описал те направления, по которым папа предлагал внести поправки в расовые законы. Читая список предлагаемых изменений, дуче комментировал каждый пункт. Он заметил, что, может быть, удастся что-то сделать по поводу закона, запрещающего крещеным евреям нанимать христиан в качестве домашней прислуги. И, возможно, удастся поспособствовать тому, чтобы крещеным евреям/еврейкам, помолвленным с католичками/католиками до того, как законы вступили в действие, все-таки позволили заключить этот брак. Что же касается остальных предложений папы, проговорил Муссолини, складывая листки и помещая их в папку, лежавшую на столе, то он передаст их специальной комиссии по надзору за выполнением расовых законов.

По мнению Такки Вентури, встреча прошла вполне успешно. На его взгляд, «период недоверия, когда обе стороны постоянно донимали друг друга шпильками и язвительными замечаниями, что весьма омрачило последние месяцы славного правления новопреставленного блаженной памяти Пия XI, подошел к концу»⁸⁹.

Папе очень хотелось начать отношения с итальянским диктатором на позитивной ноте, и он отреагировал быстро. Он тут же отозвался на самое настоятельное из требований Муссолини, направив личную телеграмму генералу Франко с благословением и хвалой Господа за «победу католической Испании». В ответной депеше Франко выразил благодарность за папскую похвалу того, что сам он называл «полной победой, достигнутой нашими войсками в их героическом крестовом походе против врагов религии, отечества и христианской цивилизации». Оба послания широко освещались в католической печати. Две недели спустя папа продолжил действовать в этом направлении, лично выступив на «Радио Ватикана» с обращением к испанскому народу. В нем понтифик превозносил победу Франко и восхвалял «весьма достойные христианские чувства» испанского диктатора. Кроме того, была устроена особая благодарственная месса по случаю победы Франко – в историческом иезуитском храме Рима, соборе Святейшего Имени Иисуса. Эту службу почтил своим присутствием новый государственный секретарь Ватикана – кардинал Мальоне⁹⁰.

Кампания против итальянских евреев, развязанная итальянским фашистским режимом в предыдущем году, в сознании папы никогда не отодвигалась на периферию. Если у него и возникало искушение на время забыть о ней, то отец Такки Вентури не позволял сделать этого. Именно объявление Муссолини о начале своей «расовой» кампании в июле 1938 г. вызвало резкий рост напряженности в отношениях между дуче и Пием XI. В последующие месяцы правительство Италии ввело целый ряд жестких антисемитских мер. Евреям-неитальянцам предписывалось покинуть страну. Еврейским детям запрещалось посещать государственные школы Италии. Были уволены все учителя и университетские преподаватели еврейского происхождения. Евреев вышвырнули с военной и государственной службы. Отныне им запрещалось работать в банках и страховых компаниях, владеть крупным бизнесом или большой фермой, а также нанимать домашнюю прислугу христианского вероисповедания.

Чтобы убедить итальянцев в пользе этой антисемитской кампании (для многих она подозрительно попахивала попытками дуче снискать расположение фюрера), режим очень старался подчеркивать разительное сходство между новыми законами и теми мерами, которые папы на протяжении столетий принимали в отношении евреев, проживающих в Папской области⁹¹. Более того, фашисты даже бахвалились, что они обращаются с евреями мягче, нежели папы былых времен. В конце концов, они же не загоняют евреев в какие-нибудь гетто – и не подражают былым папам, требуя, чтобы евреи носили на одежде особую метку.

В первые месяцы понтификата Пия XII законы, запрещавшие евреям многих профессий (врачам, адвокатам и т. п.) иметь христианских клиентов или пациентов, стали еще более суровыми. Крошечное, но зажиточное еврейское население Италии (немногим больше 40 000 человек), сосредоточенное главным образом в крупных городах центра и севера страны, загоняли в нищету. Пожалуй, еще хуже было то, что пропаганда властей клеймила евреев как «бич» христиан, называя их врагами государства и добиваясь их социальной изоляции. Теперь многие христиане даже перестали здороваться с друзьями и соседями, если те были евреями.

Пий XII ничего не предпринимал для того, чтобы отмежеваться от этой долгой церковной демонизации евреев, не говоря уже о том, чтобы высказать сожаление. Передовая статья апрельского номера иезуитского журнала La Civiltà Cattolica за 1939 г. (перед публикацией все материалы издания должен был утвердить государственный секретарь Ватикана) дает некоторое представление о том, какие взгляды преобладали в тогдашнем Ватикане. Близилась Пасха, и журнал разъяснял: важно не забывать, что «евреи, маскирующие свою ненависть к Христу… не просто являются действующими лицами в драме, уходящей в глубину веков. Они возрождаются в новом обличье и вновь выходят на сцену, играя огромную роль во всех преследованиях, которые время от времени обрушиваются на Церковь. Именно они – верные подражатели всех посланцев антицерковных сил, прилежные прихожане самых воинственных синагог сатаны». Далее статья клеймила евреев как алчных, исполненных похоти предателей и трусов⁹².

С учетом отношения церкви к крещеным евреям и использования итальянским фашистским государством определенных католических документов для определения того, кто «ариец», а кто нет, многим евреям казалось, что крещение – их единственная надежда, если они хотят избежать разорения⁹³. В частности, это касалось евреев, вступивших в брак с католиками. Пример – Эмилио Фоа, занимавший высокую должность в одной из туринских фирм. Летом 1938 г., после того как режим объявил о своей новой национальной политике, Фоа стал опасаться по вполне веским причинам, что в Италии вот-вот введут драконовские законы против евреев, и решил креститься. «Моя дорогая, – писал он своей жене-католичке по имени Лина, – в газетах ты прочтешь о том, что происходит. Никто не может сказать наверняка, что случится завтра с точки зрения религии. Поэтому я решил пройти обращение. Мой долг – защищать твое будущее и будущее наших детей». Однако, как и во многих подобных случаях, религиозное обращение Фоа, произошедшее в последнюю минуту, не спасло его от увольнения, и в конце концов он остался без единого гроша. В мае 1939 г., меньше чем через год после крещения Эмилио, его 18-летний сын Джорджо обнаружил отца лежащим в луже крови в кабинете, с пистолетом в руке и пулей в голове. Эмилио оставил Лине записку: «Моя дорогая жена, я покидаю тебя. Тем самым я спасаю свою семью. Иначе вам пришлось бы жить в бедности. А благодаря страховым выплатам… у вас будет значительный доход… Не осуждай меня. Любите друг друга и вспоминайте обо мне»⁹⁴.

Глава 4
Миротворец

«Итальянский народ готов встать под ружье, – провозгласил дуче в своей речи в конце марта 1939 г., – ибо, подобно всем молодым народам, он не страшится битв и уверен в победе». Несмотря на то что над Европой сгущались тучи войны, мало кто принял всерьез его заявление. Так, американский посол счел, что это лишь пустое сотрясение воздуха. «Никто здесь не верит, что для достижения своей цели он готов нанести удар именно в военном смысле, – сообщал дипломат Рузвельту, – поскольку хорошо известно, что Италия не готова к войне». Более того, добавлял он, «итальянский народ резко против того, чтобы его втягивали в войну»⁹⁵.

Но иллюзии посла вскоре развеялись. Муссолини стремился продемонстрировать, что его фашистский режим принадлежит к той же «лиге», что и режим его нацистского партнера, и спешил предъявить собственные притязания на Балканы, прежде чем Гитлер успеет водрузить там свой флаг. Поэтому диктатор распорядился, чтобы итальянские части пересекли Адриатику и захватили обнищавшую Албанию. В Страстную пятницу, 7 апреля, 387 итальянских боевых самолетов и 170 кораблей атаковали беззащитную страну. В ее четырех портах высадились 22 000 итальянских солдат.

Уже через несколько дней в Албании создали марионеточное правительство, покорное воле Италии. На трагикомической церемонии в римском королевском дворце 16 апреля Виктор Эммануил III добавил к своим многочисленным официальным титулам еще один – «король Албании». Монарх всегда стеснялся своего роста (едва превышавшего 150 см), теперь же он оказался лицом к лицу с группой рослых албанцев, вызванных для того, чтобы придать этому фарсу видимость легитимности. Чиано описывает, как Виктор Эммануил поднялся, чтобы принять корону: «Король отвечает неуверенным, дрожащим голосом. Он явно не оратор, производящий впечатление на аудиторию, а эти албанцы, суровые горцы, прирожденные воины, пусть и несколько усмирены обстановкой, с изумлением глядят на коротышку, восседающего на громадном золотом кресле»⁹⁶.

Католическая пресса присоединилась к хору, превозносившему это вторжение. «Все основные центры Албании заняты блистательными итальянскими войсками», «Албания освобождена от позорного рабства» – вот лишь два заголовка из ежедневной католической газеты, выходившей в Милане. А римская католическая газета опубликовала текст хвалебной телеграммы, которую один итальянский епископ направил диктатору в связи со вторжением. Но в целом в Италии было мало признаков общественного энтузиазма по данному поводу. Хотя американский посол осуждал этот акт неспровоцированной агрессии, он твердо держался позиции, которую транслировал Рузвельту последнее время. Он не сомневался, что Италия не планирует большой войны. Впрочем, у него проскакивали и нотки предостережения: «Все мы признаём, что Муссолини ведет чрезвычайно опасную игру»⁹⁷.

Хотя папа не проявил особого интереса к вторжению Италии в Албанию, его беспокоили нарастающие противоречия в отношениях между Италией и Францией. Незадолго до этого Муссолини стал требовать, чтобы Франция уступила Италии некоторые из своих колоний, расположенных на севере Африки. В апреле Мальоне, государственный секретарь Ватикана, неоднократно вызывал к себе итальянского посла, чтобы поделиться озабоченностью папы и призвать стороны к урегулированию разногласий мирным путем⁹⁸.

С момента восшествия на папский престол Пий XII мечтал играть роль миротворца. Такие же амбиции проявлял один из его предшественников – Бенедикт XV, находившийся на престоле в годы Первой мировой войны. Бенедикту не удалось осуществить эти мечты, что очень омрачило воспоминания о его понтификате. Теперь же миру в Европе угрожали два источника напряженности – между Германией и Польшей, а также между Италией и Францией. Пий задумал созвать международную мирную конференцию. Но он решил вначале проконсультироваться с Муссолини и отправил к диктатору отца Такки Вентури, чтобы тот посмотрел, как дуче отнесется к такой идее.

Их встреча состоялась 1 мая. Иезуита интересовало, как дуче отнесется к тому, что понтифик направит послание пяти державам (Франции, Германии, Англии, Италии и Польше), призвав их мирно разрешить свои противоречия на подобной конференции. Папа, добавлял посредник, не хотел бы предпринимать ничего такого, что вызвало бы неудовольствие дуче, и начнет действовать, лишь если тот одобрит его инициативу. Муссолини ответил, что подумает, и попросил посланца зайти к нему завтра.

Вечером следующего дня дуче сообщил Такки Вентури, что готов принять участие в мирной конференции такого рода, однако рекомендует папе прозондировать позицию других правительств, прежде чем заявлять о своей инициативе во всеуслышание. Довольный реакцией Муссолини, папа быстро отправил телеграммы своим нунциям в Париже, Берлине и Варшаве, а также своему представителю в Лондоне⁹⁹.

Откликнувшись на последовавшую просьбу о встрече, которую направил ему монсеньор Чезаре Орсениго, папский нунций в Германии, Гитлер вызвал его в свое роскошное горное поместье близ Зальцбурга. Едва нунций объяснил причину визита, как Гитлер, который, по словам Орсениго, «слушал весьма почтительно», «тут же, словно это было первым, что пришло ему в голову, выразил благодарность Его Святейшеству за внимание и интерес и попросил меня передать Святому Отцу эти чувства».

Когда нунций закончил разъяснять предложение папы, немецкий диктатор ответил, что, прежде чем официально отреагировать, он должен обсудить вопрос со своим итальянским партнером. Затем Гитлер «почти в духе простого дружеского разговора добавил: "Впрочем, я не вижу никакой опасности войны. Я ее не вижу в случае Италии и Франции, потому что Муссолини требует… Тунис, Суэцкий канал и Джибути, а на мой взгляд, это вполне разумные требования, и я их полностью поддерживаю. Сами по себе они не могут привести к войне – лишь к переговорам"». Кроме того, Гитлер заметил, что он не видит причин, по которым спор Германии с Польшей непременно должен привести к войне.

После часовой беседы Гитлер пригласил нунция в соседнюю комнату – выпить чаю. С обсуждением официальных вопросов было покончено, и Гитлер стал восхищенно рассказывать о том, как в прошлом году посещал Италию. Фюрер заметил, что красота итальянского искусства несравненна. И что стране повезло не только с искусством, ведь у нее к тому же есть дуче и фашизм. Не будь Муссолини (продолжал Гитлер), коммунисты стерли бы в порошок все сокровища итальянского искусства, как они недавно поступили в Испании. Муссолини, по его словам, заслуживает похвал всей Европы: если бы он не проложил для нее путь, континент сейчас стал бы одной огромной большевистской империей. Наконец немецкий диктатор снова обратился к теме Ватикана, выразив удовлетворение тем, что папа хорошо говорит по-немецки. Он сожалеет лишь (добавил фюрер, когда чаепитие уже близилось к концу), что во время своего недавнего визита так и не смог посетить собор Святого Петра.

«Один мудрец, – отвечал нунций, – некогда заметил: хорошо не видеть всего, что желаешь увидеть. Тогда даже в преклонные годы останется что-то такое, чего будешь с нетерпением ожидать»¹⁰⁰.

Между тем предложение папы провести мирную конференцию породило бурный обмен депешами между Лондоном и Парижем. Британцы, склонные согласиться с инициативой понтифика, предложили провести два раунда переговоров, один из которых касался бы Германии и Польши, другой – Франции и Италии. Но французы с опаской отнеслись к такому варианту. Министры французского правительства утверждали: все факты говорят о том, что папа предварительно обсудил свою инициативу с итальянским фашистским правительством, стремясь продвинуть территориальные требования Муссолини. Во Франции опасались, что итальянцы в ходе переговоров подобного рода воспользуются своими привилегированными отношениями с Ватиканом¹⁰¹.

Пока шли эти консультации, Иоахим фон Риббентроп, 46-летний министр иностранных дел Германии, сел на поезд, идущий в Милан, – чтобы встретиться со своим итальянским визави. На этой встрече Чиано передал ему слова Муссолини, которые тот сказал нунцию несколькими днями ранее: дуче не намерен выносить свои разногласия с Францией на какую-либо конференцию, организованную под эгидой папы. Два министра иностранных дел сошлись во мнении, что нужно поблагодарить понтифика за его усилия, но попросить воздержаться от дальнейших шагов в этом направлении¹⁰².

Через несколько дней последовал официальный ответ властей Германии папе. Статс-секретарь Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер передал нунцию решение Гитлера. Немецкий дипломат объявил ему: перспективы успеха кажутся фюреру недостаточными для того, чтобы оправдать проведение конференции в том виде, в каком это представляется папе. Реакция Орсениго на эту новость отчасти показывает, какого рода эмиссара папа держал в Берлине на протяжении всей войны. «Нунций, – вспоминал Вайцзеккер, – больше никогда не поднимал этот вопрос и лишь заметил в ответ на одно из моих высказываний, что и он не совсем понимает, какие сообщения, требующие срочных действий, Ватикан мог получить, чтобы организовать такой демарш»¹⁰³.

Стремление Пия XII играть заметную роль в международных делах беспокоило Муссолини. С его точки зрения, уж если Ватикан и играет какую-то политическую роль, то она должна ограничиваться усилиями, направленными на поддержку его режима. К тому же дуче не хотел укрепления авторитета папы и полагал, что в Италии хватает места лишь для одной героической фигуры. Пусть уж лучше папа и дальше молится в своей часовне.

Дуче был недоволен этим protagonismo¹⁰⁴ папы, и его недовольство еще больше усилилось в середине мая, когда Пий XII обнародовал свои планы возглавить официальную процессию, направляющуюся из Ватикана в собор Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме – через центр Рима. Этот старинный ритуал символизировал вступление новоизбранного папы в права епископа Рима. Внушительный древний храм начал строиться еще в IV в. и служил резиденцией для многих первых пап. Собственно институт папства и его претензии на власть над католической церковью всего мира коренятся в роли папы как римского первосвященника, а кафедра епископа Рима находилась как раз в Латеране.

Пий XII на своем sedia gestatoria, 1 мая 1939 г.

Дуче же полагал: чем меньше папа выбирается за пределы ватиканских стен, тем лучше. Темпераментного диктатора приводили в особую ярость папские публичные мероприятия в Риме, где папа мог собирать такие же и даже более многочисленные толпы верных сторонников, как и сам дуче. Предшественник нынешнего папы совершал такое путешествие в латеранский собор в закрытом автомобиле, который ехал с приличной скоростью, а прибыв на место, оставался внутри церкви. Но у Пия XII было на уме нечто совершенно иное, и слова эмиссара Муссолини, пытавшегося отговорить понтифика от такой затеи, не возымели действия.

Когда настал день шествия, из Ватикана выехала длинная вереница машин в сопровождении вооруженных швейцарских гвардейцев. Папа расположился на заднем сиденье медленно движущегося открытого автомобиля, а толпы, выстроившиеся на тротуарах, восторженно приветствовали понтифика. Оказавшись возле собора, понтифик уселся на свое переносное кресло sedia gestatoria, и его пронесли по гигантской площади перед собором, огибая массивный египетский обелиск в центре. Вместе с ним шествовала впечатляющая процессия папских прелатов в сопровождении членов Дворянской гвардии в яркой форме с обнаженными церемониальными саблями. Рядом шла горстка палатинских гвардейцев, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками.

«Могу предсказать, – сообщал итальянский посол, описывая это действо, – что Пий XII будет хвататься за любую возможность выбраться за пределы Ватикана. При всем своем аскетизме он не чужд известной помпезности, которая, как он считает, подобает римскому понтифику. Более того, как римлянин до мозга костей, нынешний папа, несомненно, ищет популярности, особенно среди своих соотечественников – граждан Италии. Если мы это допустим, то будем слишком часто лицезреть Пия XII на улицах Рима и, вероятно, в других крупных городах королевства»¹⁰⁵.

Диего фон Берген, немецкий коллега итальянского посла, в стремлении разрядить напряженность в отношениях между Ватиканом и Берлином продолжал направлять в Берлин донесения о прогерманских взглядах папы. И первые месяцы нового понтификата принесли явный результат. Папа 20 апреля дал указание своему благожелательно относящемуся к Гитлеру нунцию в Берлине лично передать фюреру поздравления с днем рождения. В тот же день колокола католических храмов Германии торжественно звонили, а священники и прихожане молились о том, чтобы Господь благословил фюрера¹⁰⁶.

«Папа Пий XII, – писал Берген в середине мая, – желает войти в историю как "Великий папа"… как посланец мира, опирающийся на идеалы справедливости, как фигура, которая принесет мир всему человечеству». Как полагал посол, наиболее важную цель папа видел в преодолении разногласий, которые возникли у церкви с властями Италии и Германии. По словам дипломата, хотя отношения Ватикана с итальянским фашистским правительством сильно ухудшились в последние месяцы понтификата Пия XI, этот кризис, по счастью, миновал «благодаря величайшей готовности к компромиссам, продемонстрированной обеими сторонами». Да, взгляды папы на Германию были не такими простыми, как его взгляды на Италию, однако Пий XII «открыто заявил… что он "любит Германию" и горячо надеется на то, что с нами удастся как можно раньше заключить мир». А чтобы достичь этой цели, новый папа «готов идти на уступки с далекоидущими последствиями, если только не будет угрозы жизненно важным интересам Церкви и догматическим принципам»¹⁰⁷.

И в самом деле, при новом понтифике отношения между Ватиканом и фашистским режимом Италии значительно улучшились. В конце мая Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, входивший в число ключевых фигур Большого фашистского совета, встретился с папой. В недавнем пасхальном радиообращении Боттаи подчеркивал значимость религиозного компонента недавно объявленной правительством новой государственной школьной политики. Сделав особый упор на те меры, которые фашистский режим принимает для сохранения принципов католического образования в государственных школах, Боттаи заявил, что эти принципы теперь будут закреплены в новой школьной хартии страны. Италия, провозгласил он, рассматривает «христианское обучение в рамках католической традиции как основу и высшую точку народного образования». Он также пообещал, что при содействии Ватикана распространит католическое религиозное образование и на учащихся средней школы (прежде оно касалось лишь начальной школы)¹⁰⁸.

Встречаясь с Пием XII, фашистский вождь радовался контрасту с его предшественником, которого дуче также не раз посещал. Хотя новый папа принимал его в той же комнате, выглядела она совсем по-другому. Во времена Пия XI, отмечал Боттаи в дневнике, здесь царил «живописный хаос из мебели, украшений, безделушек, бумаг, газет и книг». Теперь же все здесь находилось в безупречном порядке. Кроме того, новый папа переставил рабочий стол, перешедший к нему от предшественника. У Пия XI он располагался между двумя окнами так, что солнечный свет словно омывал плечи понтифика. Новый папа поставил стол у стены справа, если смотреть от входа. Прежде стол был завален всякой всячиной, теперь все с него убрали, оставив лишь несколько самых необходимых вещей. «Мгновенно возникает впечатление, что сидящий за этим столом человек хорошо знает свое "дело", – подмечал фашистский министр. – …Пий XII сразу же вызывает у посетителя ощущение, что перед ним провидец, который без устали трудится, тщательно взвешивает каждое свое слово и знает, чего он хочет добиться, как, где и когда»¹⁰⁹.

Лично наблюдавшие за новым папой видели в нем необычное сочетание: это был аскет, который поглощен международными новостями и ежедневно засиживается за работой далеко за полночь, но при этом в приватной обстановке своей спальни радуется, когда ему на плечо вспархивает канарейка. Этот человек чувствовал себя неуютно в присутствии толпы, однако, судя по всему, никогда не уставал обращаться к толпам с тщательно подготовленными речами по едва ли не всем мыслимым предметам. Он никогда не пропускал часовую прогулку по Ватиканским садам, но редко отрывал взгляд от бумаг, чтобы полюбоваться окружающими видами. Этот человек, чью природную отстраненность многие принимали за холодность, умел быть и весьма обаятельным. Мягкий и застенчивый по темпераменту, Пий XII при этом явно упивался величием своей должности и был полон готовности играть роль Господнего посланца мира на земле¹¹⁰.

Теперь в Риме было два человека, возвышавшихся над всеми прочими, два человека, на которых итальянцы взирали с почтительным обожанием. Несмотря на предчувствия войны, сомнения насчет союза с Германией и вопросы о кампании против итальянских евреев (которая казалась неизбежной), популярность Муссолини, судя по всему, не пострадала. В конце мая посол Филлипс докладывал Рузвельту, что дуче продолжает воодушевлять толпы. Отрывистую речь диктатора, как и прежде, перемежали емкие энергичные фразы, военные метафоры и обращения к теме веры и жертвенности. Филлипс предупреждал Рузвельта: нет никакой надежды, что итальянцы пойдут против своего диктатора¹¹¹.

Несмотря на заверения Гитлера, Пий XII все больше беспокоился, что требование Германии к Польше вернуть Данциг может стать поводом к войне. В Данциге проживало около 400 000 человек, подавляющее большинство – этнические немцы. По условиям Версальского договора в результате Первой мировой войны Западная Пруссия (регион Германии, находящийся у ее восточных границ) отходила к Польше – государству, которое тогда как раз было воссоздано. Восточная Пруссия, еще один регион Германии, оказывалась отрезанной от остальной страны. Портовый город Данциг, расположенный на балтийском побережье Западной Пруссии, получил особый статус под защитой Лиги Наций, но сохранил тесные связи с Польшей. Утрата Данцига и Западной Пруссии привела к подъему волны националистической обиды в Германии. Теперь же, после того как рейх поглотил Австрию и Судетскую область, складывалось впечатление, что Германия готовится вернуть себе этот регион.

Чиано и Риббентроп встретились 22 мая 1939 г. в Берлине, где в ходе запечатленной на многочисленных фотографиях церемонии подписали Стальной пакт и тем самым официально заключили союз между Италией и Германией. Это побудило папу написать личное послание дуче с горячим пожеланием, чтобы тот «употребил свое огромное влияние на канцлера Гитлера и на германское правительство и добился мирного решения данцигского вопроса»¹¹².

После подписания Стального пакта, Берлин, 22 мая 1939 г. Слева направо в первом ряду: Бернардо Аттолико, Герман Геринг, Адольф Гитлер, Галеаццо Чиано, Иоахим фон Риббентроп

Между тем дуче направил Гитлеру куда менее пацифистское послание: «Война между плутократическими, а следовательно, своекорыстными консервативными странами и бедными густонаселенными странами неизбежна»¹¹³.

Папа узнал о мрачном предсказании Муссолини после того, как снова отправил своего посланца-иезуита к диктатору, чтобы убедить последнего сделать все возможное для предотвращения войны. Такки Вентури встретился с Муссолини в палаццо Венеция через две недели после подписания Стального пакта. На другой день он послал папе отчет: Муссолини выслушал переданную ему мольбу папы «с ледяной холодностью, не произнося ни слова». Поведение диктатора привело иезуита в замешательство. Визитер спросил:

– Но, значит, Ваше превосходительство считает, что война неизбежна?

– Безусловно, – отвечал дуче¹¹⁴.

Глава 5
«Пожалуйста, не говорите мне про евреев»

Когда в 1937 г. британское правительство направило Фрэнсиса д'Арси Осборна, 51-летнего профессионального дипломата, посланником в Ватикан¹¹⁵, оно не ожидало от него многого. Этот протестант представлял страну, у которой не было официальных дипломатических отношений с Ватиканом, так что положение Осборна не выглядело особенно многообещающим. Но он прочно обосновался в Риме, 10 лет представлял Британию при Святом престоле и ни разу не покидал Вечный город более чем на несколько недель. Собственно, он и сейчас там остается: его тело покоится на римском протестантском кладбище.

Осборн происходил из аристократического семейства и позже унаследовал титул герцога Лидского. Этот высокий и стройный холостяк, постепенно теряющий шевелюру, тяготел к формальности обращения, типичной для его класса: grand gentilhomme¹¹⁶ (как назовет его французский посол), человек немного чопорный, но в целом очаровательный и общительный. Денег у него было немного, но при этом он обладал экстравагантными вкусами – любил изящную одежду, выдержанное вино, виски, а также отличную мебель и великолепное столовое серебро. Встречаясь с папой или с кардиналом Мальоне, он говорил по-французски (все трое свободно владели этим языком). С двумя заместителями Мальоне он общался по-итальянски. Принадлежащий к англиканской «высокой церкви»¹¹⁷, Осборн был очарован архитектурными чудесами Ватикана, пышными обрядами, величием самого Рима.

При этом Осборн представлял британскую аристократию и в другом отношении. Речь идет о его терпимости в отношении итальянского фашизма и презрении к коммунизму и евреям. Это видно по его ранним депешам, отправляемым из Рима в Лондон. «Методы Коминтерна, – отмечал он в 1937 г., – в значительной степени разработаны благодаря блестящей выдумке, сметливости и разрушительным склонностям евреев в сочетании с семито-азиатским фанатизмом русских. Первые обрабатывают интеллектуалов, вторые же – массу, состоящую из неудачников». В следующем году в своем отчете, направленном британскому министру иностранных дел, он заявлял, что Ленин во многом полагался на «сметливость, циничную приспособляемость и безнравственную изобретательность евреев»¹¹⁸.

Как-то раз, в начале июля 1939 г., во время раскручивания кризиса вокруг Данцига, Осборн покинул свою прелестную резиденцию (откуда открывался вид на бескрайний парк «Вилла Боргезе») и дошел до Апостольского дворца Ватикана. Он явился туда с предупреждением от своего правительства. Предупреждение гласило: итальянцы заблуждаются, если думают, будто британцы станут сидеть сложа руки, глядя, как немцы захватывают Данциг. Захват Данцига будет означать войну. Когда Осборн отбыл, кардинал Мальоне вызвал итальянского посла и попросил его передать британское послание не только Муссолини, но и немцам¹¹⁹.

Ни одной из потенциальных жертв агрессии гитлеровской коалиции не нравились попытки папы втянуться в переговоры об урегулировании их разногласий. В конце июня американский посол в Варшаве сообщил о том, с каким ужасом в верхних эшелонах польской католической церкви воспринимают прогерманскую (по их мнению) позицию папы. Их страшила его готовность пожертвовать Польшей, чтобы защитить католическую церковь Германии. Между тем в ходе очередного посещения Парижа Франсуа Шарль-Ру, французский посол в Ватикане, жаловался тамошнему папскому нунцию, какой контраст он наблюдает между отношением нового папы к державам гитлеровской коалиции и отношением к ним его предшественника. Посол отметил, что с момента избрания Пия XII громкие жалобы Ватикана на обращение немецких властей с католической церковью страны резко сошли на нет.

Нунций не замедлил известить папу о высказываниях французского посла, а заодно и о других тревожных новостях. Он писал, что уже некоторое время «наблюдаются перемены в отношении к Святому престолу во французском общественном мнении, не исключая и определенные католические круги, где такой процесс также заметен. Уже раздаются жалобы на то, что Святой Отец не высказался по поводу бомбардировки Албании, произошедшей в Страстную пятницу». Это недовольство, докладывал он, растет по мере того, как во французских газетах появляются новые и новые сообщения о несостоявшейся мирной инициативе папы, которую пресса преподносила как задуманную в угоду тоталитарным государствам¹²⁰.

Когда французский посол вернулся в Рим, его вызвал к себе папа. Шарль-Ру едва успел сесть, как понтифик удивил его такими словами:

– Итак, я слышал, вы мною недовольны!

Посол на время лишился дара речи.

– Да-да, мне это хорошо известно, – настаивал понтифик.

Шарль-Ру решил высказаться откровенно. У французов, пояснил он, сложилось впечатление, что политика папы идет вразрез с подходом его предшественника.

Вовсе нет, возразил папа. Да, его методы – немного иные, но французам необходимо понять, что (после захвата Германией как Австрии, так и некоторых областей Чехословакии) в границах рейха теперь живут 40 млн католиков. И ему приходится вести себя осторожно, чтобы не сделать ничего такого, что может ухудшить положение этих людей.

«Если имеется какой-то шанс облегчить их тяготы, долг папы – постараться воспользоваться такой возможностью, разве нет?» – спросил понтифик.

Папа признавал, что пока результаты его усилий, возможно, приносят разочарование. Ситуация с религией в Германии не меняется, хотя в ней наметились кое-какие просветы: например, отношение к церкви в германской прессе в целом улучшилось. В любом случае нельзя сказать, будто он хоть в чем-то верит Гитлеру. Эта вера давно подорвана из-за того, что фюрер не стал соблюдать условия конкордата, который сам папа, еще в бытность свою государственным секретарем Ватикана, вырабатывал в ходе переговоров вскоре после того, как Гитлер пришел к власти¹²¹.

Французский посол ответил, что для папы было бы безрассудством предлагать Гитлеру какие-либо дальнейшие уступки.

Его собеседник не стал с этим спорить и сменил тему разговора. Если война все-таки разразится, следует учитывать, что Германия обладает огромной военной мощью, отметил папа.

Как и Франция с Британией, возразил посол.

Что касается Италии, заявил папа, завершая аудиенцию, то у него такое впечатление, что итальянский народ не одобряет прогерманские тенденции в политике своих властей, хотя он мало влияет на эту политику¹²².

Если французского посла разочаровал явный, на его взгляд, уклон папы в сторону тоталитарных стран, то в середине июля он вместе со своим правительством обеспокоился еще больше, когда папа решил отозвать официальное осуждение его предшественником французской организации Action Française. Ватикан 13 годами ранее поместил газету этого антисемитского католико-монархического движения в свой «Индекс запрещенных книг» – список изданий и публикаций, которые не должен читать добропорядочный католик. Сообщая Чиано о таком решении Пия XII, итальянский посол увязал его с «глубокой симпатией, я бы даже сказал, почти слабостью [нового папы] к знати». Новый понтификат, заключал он, «постепенно обретает свои характерные черты, не имеющие ничего общего с чертами предшествующего»¹²³.

С избранием Пачелли папой римским у Муссолини пропала необходимость беспокоиться об одном вопросе – о возможном папском протесте по поводу кампании, развернутой диктатором против итальянских евреев, которых начали вытеснять из школ и университетов страны, лишать работы. Папа не стал критиковать расовые законы, устно или письменно, ни в 1939-м, ни в последующие годы, когда они оставались в силе.

Хотя папа публично не проявлял признаков недовольства антисемитской кампанией, он продолжал заступаться за католиков из числа крещеных евреев и детей евреев. «Эти несчастные, будучи католиками, являются детьми Христовыми, – настаивал папский эмиссар-иезуит, – и они обладают теми же правами и обязанностями, что и все прочие католики». И если церковь не придет им на помощь, это может «заронить в их души искру сомнения, показать, что Церковь оставила их, и они проклянут день своего обращения или, хуже того, совершат акт отступничества в надежде, пусть и иллюзорной, что им окажут действенную помощь иудеи»¹²⁴.

При Муссолини главным чиновником, руководившим кампанией против евреев, был 44-летний Гвидо Буффарини-Гвиди, заместитель министра внутренних дел Италии. (Муссолини оставил пост министра за собой.) Все префекты¹²⁵ и полицейские Италии подчинялись Буффарини, так что он обладал колоссальной властью. Этого коренастого, румяного человека, весьма хитроумного и вероломного, в немецком посольстве в Ватикане считали самым талантливым фашистом Италии. По слухам, Муссолини говорил о нем так: «Буффарини – такой лжец, что никто не дерзнет поверить даже ничтожному проценту из всего, что он произносит». И тем не менее диктатор доверял ему управление повседневными государственными делами¹²⁶.

Буффарини старался извлекать максимум выгоды из своего служебного положения. Так, он обзавелся побочным бизнесом, предлагая поддельные свидетельства о принадлежности к католичеству отдельным евреям (за приличную цену), а кроме того, у него была налажена фабрикация фальшивых приходских записей о крещении. За определенную мзду его чиновники «обнаруживали», что ребенок, рожденный матерью-католичкой от еврея, на самом деле является плодом внебрачной связи матери с любовником-католиком, не принадлежащим к числу евреев. Такие дети обретали статус чистокровных арийцев, то есть «чистых» католиков¹²⁷.

В конце августа монсеньор Боргоньини, папский нунций в Италии, был направлен к Буффарини, чтобы передать тому очередную жалобу папы на обращение властей с крещеными евреями. Едва войдя в кабинет замминистра, нунций так и опешил, увидев на стене табличку: «Пожалуйста, не говорите мне про евреев». И в самом деле, когда нунций все-таки рискнул поднять этот вопрос, Буффарини прервал его на полуслове: «Сейчас не время. Как вы знаете, международная синагога в своих усилиях по разжиганию войны противостоит Италии».

Нунций возразил: «Но ведь именно из-за того, что мы сейчас на грани войны, многие крещеные евреи, которых сейчас изгнали из армии, готовы сражаться за Италию, могу вас в этом уверить. Так что я бы предложил вам изменить дату 1 октября 1938 г. [крещение, принятое после этой даты, уже не освобождало итальянских евреев от действия расовых законов] на, скажем, 31 декабря 1939 г.». По его словам, новая дата предоставит «еврею возможность искупления путем крещения, после чего он сможет стать солдатом и защищать свою страну. Тогда вы, увидев, как он рискует своей жизнью, уже не сможете подозревать, будто эти люди совершают религиозное обращение лишь по эгоистическим мотивам».

Замминистра не пошел ни на какие уступки, но пообещал: если станет ясно, что война и в самом деле вот-вот грянет, он (возможно) рассмотрит это предложение¹²⁸.

В середине теплого августовского дня Чиано отдыхал на пляже в Остии, неподалеку от Рима, когда прибыл помощник, доставивший ему послание. Министр иностранных дел Германии хотел встретиться с ним в Австрии – уже на следующий день. Чиано поспешил в Рим, чтобы предупредить своего тестя и подготовиться к поездке.

В Зальцбурге итальянца ждал автомобиль. Чиано отвезли в Шлосс-Фушль – роскошную летнюю резиденцию Риббентропа, расположенную на берегу озера, в 26 км от Зальцбурга. Это был замок XV в., некогда выстроенный зальцбургским принцем-архиепископом. Для визита Чиано надел свою изящную военную форму – и испытал некоторое замешательство, увидев, что немецкий министр иностранных дел принимает его в повседневной гражданской одежде. Ощущение дискомфорта лишь усилилось, когда Риббентроп, приветствовавший визитера ледяным тоном, объявил, что вызвал его с целью проинформировать о намерении Гитлера «безжалостно уничтожить Польшу». Министр иностранных дел Германии пренебрежительно отмахнулся от протестов Чиано, пытавшегося объяснить, что это еще сильнее разожжет конфликт в Европе. В конечном счете, по его словам, ни Британия, ни Франция не рискнут затевать войну по этому поводу.

Обзаведясь новым пристанищем в районе Зальцбурга, Риббентроп последовал примеру многих гитлеровских министров: если они желали видеть Гитлера в летние месяцы, то нужно было находиться в этих краях. Незадолго до этого Гитлер устроил себе горное прибежище неподалеку – в Оберзальцберге, на германской стороне былой границы с Австрией. За несколько лет первоначальное здание сильно расширили. Теперь это был огромный комплекс посреди гор, получивший название Бергхоф: настоящий дворец, в котором все было приспособлено для нужд требовательного диктатора. На другой день после своей неловкой встречи с немецким министром иностранных дел Чиано отправился туда, чтобы увидеться с Гитлером.

Фюрер разговаривал с Чиано, стоя перед большой настенной картой Европы. По его словам, Германия, эта великая держава, не может и дальше терпеть польские провокации, иначе она утратит авторитет. Однако, заверял он, масштаб боевых действий будет довольно ограниченным. Да, когда-нибудь появится необходимость сразиться с западными демократиями, но этот день пока еще маячит где-то в будущем.

Чиано ответил, что надеется на правоту фюрера. Но затем признался, что не уверен в возможности ограничить войну малой территорией и обеспокоен неготовностью Италии броситься в пожар общеевропейского конфликта. После недавней эфиопской войны и последовавшей за ней поддержки Италией франкистской революции в Испании запасы военного сырья в стране совершенно истощены. Он перечислил другие уязвимые стороны Италии, которые обнажатся, если грянет полномасштабная война: промышленные центры страны сосредоточены на севере, что делает их легкой мишенью для авианалетов; ее африканские владения защищены слабо; кроме того, во Франции работает около миллиона итальянцев. Чиано даже упомянул, что Муссолини возлагает большие надежды на проведение в 1942 г. очередной всемирной ярмарки в Риме (чтобы отметить 20-летнюю годовщину своего режима) и что масштабное строительство в рамках подготовки к мероприятию уже началось.

Ни один из этих аргументов не произвел впечатления на Гитлера. Фюрер заявил, что если он окажется неправ и вторжение в Польшу спровоцирует более масштабную войну, то так тому и быть. Даже хорошо, что эту войну можно будет вести, пока они с дуче еще молоды¹²⁹.

Глава 6
Нацистский принц

В августе 1939 г., заканчивая разработку планов по вторжению в Польшу, Гитлер параллельно вел переговоры с Пием XII, причем настолько секретные, что о них не знал даже посол Германии при Святом престоле. Содержание этих переговоров, начатых вскоре после того, как Пачелли стал папой, стало достоянием гласности недавно, в результате рассекречивания ватиканских архивов Пия XII. И Гитлер, и папа были заинтересованы в том, чтобы больше никто не знал об этих переговорах. Ватикан старательно оберегал эту тайну в течение многих лет после смерти Пия XII. Выпуская в 1965–1981 гг. огромное 12-томное собрание документов Святого престола, касающихся Второй мировой войны (оно и по сей день считается главным официальным источником информации о деятельности Ватикана во время войны), четыре редактора-иезуита старательно вымарывали из текста все отсылки к этим закулисным встречам¹³⁰.

Ключевым игроком на этих переговорах был 36-летний принц Филипп фон Гессен, который являлся зятем итальянского короля Виктора Эммануила – он женился на его дочери, принцессе Мафальде, в 1925 г. Этот брак был частью аристократической традиции: младший брат Филиппа женился на греческой принцессе Софии, а ее собственный брат Филипп позже стал герцогом Эдинбургским. Не многие аристократы Германии могли похвастаться более знатным происхождением, чем Филипп фон Гессен, чьим дедом был германский император Фридрих III, а прабабушкой – британская королева Виктория. Филипп был человеком среднего роста, со светлыми, стремительно редеющими волосами. Он коротко стригся и зачесывал волосы строго назад. В альманахе германских аристократов, вышедшем в 1941 г., его фотография занимает целую страницу. Он снят в профиль, в темной нацистской форме, и большая нашивка со свастикой на его левом рукаве так и бросается в глаза.

Этот нацистский принц знал, как хранить секреты. Ухаживая за Мафальдой в начале 1920-х, он позаботился, чтобы его тайная любовная связь с английским поэтом Зигфридом Сассуном никогда не выплыла на свет, как и другие гомосексуальные похождения¹³¹.

Не прошло и пяти лет с момента бракосочетания, как муж Мафальды вступил в ряды СА – штурмовиков нацистской партии – и облачился в их форму, включавшую и печально знаменитую коричневую рубашку. Трудно сказать, как Мафальда отнеслась к тому, что ее муж воспылал страстью к идеям Гитлера. Некоторые историки утверждают, что нацисты вызывали у нее отвращение. Так или иначе, она сохраняла верность мужу и воспитывала их четырех детей. В конечном итоге ей пришлось заплатить за это высокую цену: фюрер жестоко обошелся с ней и ее мужем, когда в 1943 г. итальянский король обратился против дуче. Годом позже принцесса Мафальда умерла ужасной смертью в концлагере Бухенвальд и была похоронена под простой табличкой с лаконичной надписью «Eine unbekannte Frau» – «Неизвестная женщина». Ей был тогда 41 год¹³².

Но все это произошло через несколько лет. Придя к власти в 1933 г., Гитлер наградил фон Гессена, пожаловав ему губернаторство в родной прусской провинции Гессен-Нассау. Хотя в первые годы брака фон Гессен проживал главным образом в Италии, теперь он проводил основную часть времени в Германии. Наряду с другими весьма заметными и глубоко консервативными аристократами он оказался значимой фигурой для диктатора, так как наделял нацистский режим своего рода легитимностью, обеспечивая Третьему рейху связь с немецкими традициями. Как отмечает один из главных немецких биографов Гитлера, в период с 1938 по 1940 г. Филипп (вместе с Альбертом Шпеером) был «самым близким другом Гитлера из тех, с кем тот поддерживал отношения по большей части неполитического толка». Немногие могли похвастаться таким же легким доступом к фюреру, как у принца, – он служил для Гитлера не только тайным посредником в отношениях с итальянским правительством и королевским семейством Италии, но и советником по вопросам приобретения произведений итальянского искусства¹³³.

Для сохранения секретности переговоры между фон Гессеном и папой нужно было организовать через неофициальные каналы. Обходной путь, который не раз использовался в следующие два года, предполагал взаимодействие через довольно сомнительную личность – друга принца Умберто (брата Мафальды и будущего короля Италии). На еще одного участника схемы, Раффаэле Травальини, обладателя полезных связей в Ватикане, имелось секретное полицейское досье, которое велось еще с 1931 г. и характеризовало его как интригана и карьериста. Травальини родился в 1900 г., сражался на полях Первой мировой, в 1922 г. вступил в фашистскую партию. Некоторое время он подвизался в качестве журналиста, а в 1927 г. его назначили вице-консулом Италии в Иерусалиме благодаря, по его собственному замечанию, умению «пользоваться скромными связями в Ватикане и познаниями в церковных вопросах». В 1931 г., вернувшись в Италию, он получил место в фашистском бюрократическом аппарате и привлек внимание шефа полиции, который заподозрил его в шпионаже в пользу Ватикана. «Травальини, – докладывал один из полицейских информаторов в 1933 г., – это человек, который много разъезжает, имеет легкий доступ к ватиканским кругам и хорошо там известен… Возможно, Травальини ведет двойную игру (если он действительно один из наших агентов) с нами и с Ватиканом»¹³⁴.

Принц Филипп фон Гессен и принцесса Мафальда, 8 июня 1939 г., Гессен-Нассау, Германия

Травальини не только принадлежал к числу рьяных фашистов, но и был активным участником сети церковных социальных связей, охватывающей и Ватикан. Всего через неделю после избрания нового папы, 9 марта 1939 г., он написал кардиналу Лоренцо Лаури, члену Римской курии, бывшему нунцию в Перу, а затем в Польше. Близость Лаури к новому папе подчеркивается тем, что Пий XII в этом же году назначил его камерленго – то есть именно он должен был управлять Ватиканом в случае смерти папы до избрания нового. Это письмо, как и все последующие послания кардиналу, Травальини писал на официальных бланках Мальтийского ордена – католической религиозной организации рыцарского образца. Начиная с июня на этих бланках появилось обозначение его должности: специальный представитель Мальтийского ордена в Германии.

В первом из этих писем (сейчас они хранятся в архиве Государственного секретариата Ватикана) Травальини извещал кардинала, что недавно вернулся из поездки в Германию, где ему удалось успешно защитить активы Мальтийского ордена, находящиеся в рейхе. Он отмечал, что этому способствовали некоторые крупные нацистские чиновники. Также он указывал, что во время пребывания в Германии «многие видные деятели рейха и партии осаждали меня вопросами о новом Святом Отце». И он объяснял им, какая эта удача для Третьего рейха – то, что папой избрали именно Пачелли¹³⁵.

После избрания Пачелли прошло всего несколько недель, когда Гитлер вызвал фон Гессена к себе. Новый папа явно очень стремился поскорее оставить в прошлом непростые отношения Ватикана с национал-социалистическим режимом, и Гитлер, предварительно обсудив вопрос с Германом Герингом, решил изучить возможность сделки. На его взгляд, на роль эмиссара лучше всего подходил фон Гессен, услугами которого (как неофициального посредника при контактах с Муссолини) он уже пользовался. Фюрер велел фон Гессену выяснить, сумеет ли тот устроить секретную встречу с папой, чтобы начать обсуждения.

И вот в середине апреля, в воскресенье, всего через месяц после того, как Пачелли стал папой, принц фон Гессен пригласил Травальини в римскую резиденцию итальянских королей. Там он объяснил, что Гитлер попросил его инициировать переговоры с новым понтификом, минуя обычные дипломатические каналы. И добавил, что обращается к Травальини, поскольку знает о его контактах в высших кругах Ватикана. Воодушевленный Травальини сразу же сообщил кардиналу Лаури о просьбе Гитлера и попросил у него помощи в организации встречи фон Гессена с папой¹³⁶.

Папа изъявил согласие – и впервые встретился с гитлеровским эмиссаром 11 мая. Чтобы обеспечить соблюдение секретности, он пошел на весьма необычный шаг: провел эту встречу в квартире кардинала Мальоне. Понтифик и фон Гессен говорили друг с другом по-немецки, хотя принц, немало лет проживший в Италии, владел и итальянским. В ватиканских архивах хранится отчет об их беседе, представленный именно на немецком языке¹³⁷.

Поприветствовав фон Гессена, папа извлек копию письма, которое он направил Гитлеру вскоре после своего избрания два месяца назад, зачитал вслух свое послание, а затем огласил ответ Гитлера.

«В своем письме я проявил большое понимание, и ответ рейхсканцлера был весьма любезным, – отметил папа, завершив чтение. – Но с тех пор ситуация значительно ухудшилась». В качестве примера он привел закрытие католических школ и семинарий, издание книг с нападками на церковь и папство, урезание государственного финансирования церкви в Австрии. Он заверил принца, что желает достичь согласия с рейхом и готов идти на компромиссы, пока ему позволяет совесть, «но, чтобы это произошло, прежде всего необходимо прекратить притеснения… Я уверен, что если удастся восстановить мир между церковью и государством, то все будут довольны. Народ Германии един в своей любви к отечеству. Как только мы придем к миру, католики будут самыми лояльными гражданами германского государства».

Фон Гессен разъяснил, что национал-социалисты расколоты на процерковную и антицерковную фракции, которые «находятся в жесткой оппозиции по отношению друг к другу». По его словам, если церковь ограничится церковными вопросами и не станет вмешиваться в политику, то процерковная фракция сможет взять верх.

Церковь, отвечал папа, вовсе не заинтересована в том, чтобы втягиваться в партийную политику. «Взгляните на Италию. Здесь тоже авторитарное правительство. И тем не менее Церковь может печься о религиозном просвещении детей и молодежи… Никто здесь не настроен антигермански. Мы любим Германию. И если Германия – великая и могущественная держава, нас это только радует. И мы не выступаем против каких-либо форм правления, если только при них католики могут жить в соответствии с принципами своей религии».

Фон Гессен осведомился, готов ли папа письменно подтвердить твердое намерение церкви оставаться вне политики.

Проблема состоит в том, отозвался Пий XII, уходя от прямого ответа на вопрос, что называть «политикой». Например, религиозное просвещение детей и молодежи не должно считаться вопросом политическим.

Затем фон Гессен затронул еще один болезненный вопрос в отношениях между Ватиканом и рейхом – широко освещавшиеся в прессе суды над немецкими священниками по поводу их «морального облика». Сотни священнослужителей обвинялись в преступлениях сексуального характера, в том числе в насилии над детьми. «Такие ошибки случаются везде, – заметил папа. – Некоторые остаются тайной, другими же спешат воспользоваться разного рода силы. Когда нам сообщают о таких случаях, мы сразу же вмешиваемся. Притом очень сурово. При наличии взаимной доброй воли мы можем исправить положение, когда речь идет о подобных вопросах… Как я уже говорил, такие инциденты, особенно в Церкви, прискорбны и не должны происходить. Когда они все-таки случаются, Церковь реагирует незамедлительно».

Годом раньше Государственный секретариат, тогда еще под управлением кардинала Пачелли, и в самом деле незамедлительно реагировал на такие случаи: сегодня это ясно из рассекреченных архивов Ватикана. В одной из папок, озаглавленной «Вена. Приказ сжечь все архивные материалы, касающиеся проявлений безнравственности среди монахов и священнослужителей», описывается решение на фоне происходящего полицейского расследования об уничтожении всех церковных документов, фиксирующих эпизоды сексуального насилия со стороны австрийского католического духовенства¹³⁸. Прежде историки по большей части не рассматривали данные таких полицейских расследований сексуального насилия духовенства над несовершеннолетними при национал-социалистическом режиме, считая это лишь свидетельством антикатолической позиции режима. Вполне вероятно, что подобные преследования церковников мотивировались попытками оказать давление на церковь. Однако церковь оказалась уязвимой к такого рода шантажу не на пустом месте. Тот факт, что Ватикан никогда не открывал для исследователей собственные материалы, касающиеся случаев сексуального насилия со стороны священнослужителей, не позволял историкам выяснить, как с такими случаями разбирались в действительности. Лишь через много лет после войны немецкие церковные власти, уступив давлению общественности, распорядились провести расследование случаев сексуального насилия, но оно касалось исключительно послевоенных десятилетий. Удалось выявить тысячи подобных инцидентов, в основном связанных с насилием над мальчиками младше 13 лет. Однако история такого насилия в предшествующие десятилетия остается неизвестной и по большей части неисследованной¹³⁹.

На протяжении встречи с папой фон Гессен неоднократно выражал опасения, что сведения о ней просочатся наружу. «Никто не знает, что мы ведем эту беседу, – заверил его понтифик. – Даже моим ближайшим помощникам об этом неизвестно»¹⁴⁰.

После разговора фон Гессен вернулся в Берлин, чтобы передать Гитлеру слова папы. Через три недели, вновь приехав в Рим, фон Гессен вызвал Травальини в королевский дворец и, в свою очередь, пересказал ему слова Гитлера (такая схема со временем стала для них стандартной). Травальини же изложил эту информацию в письме кардиналу Лаури, которое тот затем переслал папе.

Это послание начиналось так: «Фюрер весьма удовлетворен секретным обсуждением, которое принц провел с Его Святейшеством вечером 11 мая 1939 г. … После данной встречи состоялся ряд разговоров в Берлине с участием фюрера, а также Геринга и Риббентропа». В результате:

а) встреча папы с фон Гессеном изменила отношение Риббентропа к достижению соглашения между рейхом и Ватиканом: прежде министр был настроен против такого соглашения, теперь же он его поддерживает;

б) с 25 мая немецкой прессе предписано прекратить нападки на католическую религию и католических священников Германии и впредь положительно отзываться о них при каждом удобном случае;

в) Гитлер призвал региональных чиновников отправлять ему доклады о религиозной ситуации в их регионах, чтобы он мог проводить содержательные переговоры по тем вопросам, которые беспокоят Ватикан;

г) принято решение отправить принца Филиппа в Рим с почтительным посланием, адресованным Святому Отцу; помимо добрых пожеланий, в нем будет содержаться ряд конкретных предложений. Цель – инициировать официальные контакты по соответствующим дипломатическим каналам для достижения согласия.

Далее в письме фон Гессена подчеркивалось, какое большое значение Гитлер придает секретности переговоров и гарантиям того, что никакие сведения о них не появятся в официальных дипломатических каналах связи Святого престола и Германии. Если об этих закулисных переговорах станет известно общественности, возникнут ожидания в отношении заключения сделки, которая в конце концов может оказаться невозможной. Для Гитлера такие приватные контакты с папой могли восприниматься как проявление слабости. До достижения соглашения с папой Гитлер не видел никакой пользы в разглашении информации о его инициативе¹⁴¹.

На протяжении всего лета 1939 г., готовя вторжение в Польшу, Гитлер продолжал использовать этот канал и поддерживать надежду Пия XII на достижение соглашения, которое могло бы положить начало эпохе гармоничных взаимоотношений между Ватиканом и Третьим рейхом. В начале июля папа получил новое сообщение через кардинала Лаури. Как выяснилось, принц Филипп во время своего краткого визита в Италию (он приехал на одно из свадебных торжеств королевской семьи) снова вызвал Травальини в королевский дворец, чтобы передать ему очередное послание фюрера. На встрече с Гитлером, состоявшейся несколькими днями ранее, фон Гессен осведомился, готовы ли предложения для папы. По итогам встречи принц сообщал, что фюрер «сейчас расположен к примирению», но «приносит свои извинения за то, что на фоне нынешней международной обстановки, крайне деликатной, он пока не сумел в должной мере изучить текущие сложные проблемы католической церкви в рейхе и подготовить конкретные предложения Святому Отцу». Однако, добавлял фон Гессен, лично он убежден, что столь желанный религиозный мир может быть достигнут. Он отмечал, что надеется вскоре вернуться в Рим для встречи с папой¹⁴².

Очередная тайная встреча фон Гессена с понтификом состоялась в следующем месяце (менее чем через неделю после нее войска фюрера вторглись в Польшу). Встрече предшествовал отправленный папе 21 августа длинный воодушевляющий отчет, который Травальини снова передал через кардинала Лаури. Как обычно, Травальини не удержался от самовосхваления. Он известил понтифика, что недавно вернулся из Германии, где лоббировал интересы Ватикана перед нацистской верхушкой, уверяя представителей рейха, что «папа Пачелли – это их папа». Фон Гессен, сообщал он, хочет, чтобы Пий XII знал: мало того, что Гитлер приказал прессе прекратить критику церкви, так он еще для создания подходящей атмосферы для достижения согласия с Ватиканом немного дистанцировал идеологию рейха от взглядов Альфреда Розенберга, одного из главных антиклерикальных теоретиков нацизма. «Теперь, – писал Травальини, – проблема находится исключительно в руках фюрера и фон Риббентропа»¹⁴³.

«Полчаса назад, – докладывал Травальини три дня спустя в очередном письме кардиналу Лаури, – Его Королевское Высочество принц Филипп фон Гессен прибыл из Германии с чрезвычайно срочными посланиями фюрера, адресованными Святому отцу. Полагаю, мы наконец подошли к официальному началу переговоров. Завтра вечером (самое позднее – в субботу) принц должен будет снова покинуть страну после встречи со Святым Отцом». Далее Травальини просил инструкций насчет того, каким образом устроить эту новую встречу. Он отмечал, что принц будет использовать тот же псевдоним, что и в прошлый раз: «маркиз Турри». Переправляя папе письмо Травальини, кардинал подчеркивал в сопроводительной записке, что фон Гессен прибыл в Рим «по распоряжению фюрера, чтобы снова провести секретные переговоры по известным вопросам лично с Вашим Святейшеством»¹⁴⁴.

Подробный рассказ об этой следующей встрече фон Гессена с папой, которая прошла в резиденции Кастель-Гандольфо, содержится в немецкоязычных материалах, которые хранятся в недавно рассекреченных архивах Государственного секретариата Ватикана. Эти материалы носят название «Секретная аудиенция Его Королевского Высочества принца Филиппа фон Гессена [у папы римского], 26 августа 1939 г., суббота, 18:00». В них подробно описывается встреча, которая прошла меньше чем за неделю до того, как Гитлер отправил немецкие войска в Польшу, тем самым положив начало Второй мировой войне.

Немецкий принц (это уже входило у него в привычку) начал с сообщения о том, что Гитлер хотел бы заверить папу в своем «самом горячем желании» восстановить мирные отношения с церковью. Фюрер, говорил фон Гессен, не верит, что их раскалывают какие-либо «серьезные проблемы». Затем принц, не обращая внимания на явное противоречие, сообщил, что, по мнению Гитлера, есть две «серьезнейшие проблемы», которые необходимо разрешить для достижения соглашения: это «расовый вопрос» и вмешательство духовенства во внутреннюю политику Германии (фюреру представлялось, что такое вмешательство действительно имеет место). Гитлер считал, что первого из этих препятствий к достижению соглашения, пресловутого «расового вопроса», можно «избежать», продолжая новую папскую политику по сохранению молчания относительно данной проблемы. Таким образом, для окончательного заключения соглашения требуется достичь взаимопонимания по той роли, которую должно играть католическое духовенство Германии.

В ответ папа первым делом попросил передать фюреру благодарность за его теплое приветствие. Понтифик заявил, что он тоже хотел бы видеть, как церковь заключает достойное соглашение, которое обеспечит религиозный мир в рейхе. Что же касается озабоченности Гитлера в отношении политической активности германского духовенства, то здесь нет оснований для тревоги, так как у церкви отсутствуют причины вмешиваться в партийную политику.

Фюрер, отвечал принц, убежден, что их переговоры вполне могут привести к выработке нового конкордата с Германией, который включит в себя и Австрию, ведь теперь она тоже часть рейха.

«Мы будем с самым горячим энтузиазмом ратовать за достижение достойного религиозного мира», – пообещал папа.

Подобный мир, заверил понтифика принц, «и в самом деле отвечает глубинным чаяниям фюрера. Он надеется увидеться с Вашим Святейшеством, когда вернется в Рим с официальными целями». Фюрер рассчитывал, что к этому моменту уже предоставил папе целый ряд позиций, по которым можно было бы продвинуть переговоры вперед. К сожалению, «возникло русское дело», которое отвлекло Гитлера от этого предмета. Фон Гессену не потребовалось разъяснять папе, что это такое: речь шла о пакте о ненападении между Германией и Советским Союзом. Его подписали в Москве за три дня до этого, и о нем уже сообщила пресса. Но переговоры с папой, уверял немецкий принц, по-прежнему представляют чрезвычайный интерес для фюрера. Именно поэтому Гитлер приказал ему совершить эту поездку в Рим. Однако все участники переговоров понимали, что все следует делать с соблюдением секретности во избежание «враждебного влияния» тех, кто всячески старается помешать заключению соглашения между Пием XII и фюрером.

Как сказал папа, безусловно, есть те, кому не понравилось бы заключение подобного мира, однако Гитлеру не следует беспокоиться о соблюдении конфиденциальности со стороны Ватикана. «Secretum¹⁴⁵ – священная для нас вещь», – провозгласил понтифик.

Ближе к концу встречи фон Гессен, хотя и был протестантом, попросил у понтифика позволения преподнести папе небольшое изваяние Мадонны «в память об этом знаменательном дне». Это было подходящее приношение, так как Пий XII давно с особым преклонением относился к Пресвятой Деве. Папа дал согласие, отметив, что весьма ценит жест немецкого принца¹⁴⁶.

В следующий раз Пий XII встретился с гитлеровским эмиссаром через два месяца. К тому времени мир сильно изменился – началась страшная новая война.

Глава 7
В попытке сохранить лицо

«Мы здесь находимся в очень непонятной ситуации, – писал посол Уильям Филлипс президенту Рузвельту 18 августа 1939 г., – и в мертвом затишье, свойственном середине августа в Риме, чувствуется общая тревога». С тех пор как Чиано вернулся из Зальцбурга, Филлипс безуспешно пытался встретиться с ним, чтобы выяснить, почему Гитлер так срочно вызывал его к себе. «Говорят, что папа серьезно обеспокоен», – добавлял Филлипс в письме президенту¹⁴⁷.

Муссолини продолжал демонстрировать самоуверенность, если не сказать сумасбродство. Однако диктатора немного смущали те сомнения, которые его генералы испытывали в отношении боеготовности итальянских войск, а также донесения о том, что итальянский народ без особого энтузиазма относится к возможности ввязывания в войну. Перепады настроения, которыми дуче и прежде страдал, становились все более частыми. Раздраженный утверждением одной лондонской газеты, что итальянские военные не готовы воевать, он дал волю гневу, разговаривая с зятем. По его словам, раньше он считал, что Италии лучше сохранять нейтралитет, но теперь склоняется к вступлению в войну на стороне Германии. «Иначе, – заявил дуче, – нас ждет вековое бесчестие»¹⁴⁸.

На другой день после этой беседы Муссолини отдыхал (если он вообще обладал способностью отдыхать и расслабляться) в своем знаменитом убежище – палаццо Венеция. Там же находилась его любовница Клара Петаччи. По соседству с комнатой, где они проводили время, имелась небольшая ванная, куда Муссолини заглядывал после секса, чтобы освежиться (это сводилось у него к спрыскиванию лица любимым одеколоном). То был ранний период их романа, и Клара, которой тогда исполнилось 27, приходила в невероятный восторг от близости с человеком, которого она, подобно многим итальянским школьницам, с детства считала героическим воплощением мужской силы. В середине каждого дня она дожидалась его в Зодиакальном зале дворца и коротала время за шитьем новых платьев, ведением дневника, записи в котором становились все пространнее, или просто лежала на диване, предаваясь мечтаниям¹⁴⁹.

Этот день, подобно многим другим, позволил Кларе немного расширить свое политическое образование: явившись, Муссолини долго распространялся насчет международного положения. В этой нескончаемой речи проницательный анализ сочетался с самыми едкими замечаниями. Англии, говорил он в тот день Кларе, ни в коем случае не следовало давать гарантии Польше без предварительного соглашения с Россией, но она все же сделала это. «Теперь Россия поставит их на место!» – воскликнул он. Без поддержки России, пояснял дуче, англичане скоро поймут, что загнали себя в непростую ситуацию. «Они станут говорить: "Не стоит умирать ради Данцига… ради того, что не имеет к нам отношения"… А-а! Немцам везет. Вечно оказывается, что они имеют дело с идиотами или трусами»¹⁵⁰.

На следующий день Бернардо Аттолико, посол Муссолини в Германии, явился в палаццо Венеция: он прикатил на поезде из Берлина со срочными новостями. Этот профессиональный дипломат (кстати, бывший посол Италии в Советском Союзе) казался настолько же мягким, насколько дуче казался жестким. Высокий, тучный, лысеющий, с оттопыренными ушами, с жиденькими седыми волосами, зачесанными назад, посол к тому же носил круглые очки с толстыми линзами.

«Дуче! – едва переведя дух, проговорил Аттолико. – В Берлине решили начать войну уже совсем скоро, через несколько дней!»

Дуче облизал губы и некоторое время размышлял, прежде чем непринужденно вымолвить: «В таком случае… путь Италии ясен: мы должны поддерживать наш альянс».

У шокированного Аттолико просто отнялся язык. Он некоторое время стоял молча. Но в конце концов Муссолини нарушил тишину. «Нам больше ничего не остается делать! Еще на майфельдском митинге¹⁵¹ я заявил, что народ фашистской Италии выступает с единых позиций и движим единой волей. Я сказал тогда Германии, перед миллионами немцев, которые там собрались, что с друзьями идут до конца»¹⁵².

Мировая пресса передала 22 августа неожиданную новость: Германия заключает пакт о ненападении со своим главным врагом – Советским Союзом. Теперь нападение Германии на Польшу казалось неминуемым. На следующий день после того, как Иоахим фон Риббентроп и его советский визави Вячеслав Молотов подписали этот договор, французский и польский послы кинулись в Ватикан с одним и тем же требованием: если Германия вторгнется в Польшу, страну католическую, чрезвычайно важно, чтобы папа публично осудил вторжение¹⁵³.

На другой день итальянский посол прибыл в Апостольский дворец, где встретился с монсеньором Доменико Тардини, заместителем государственного секретаря кардинала Мальоне, который пока не вернулся из летнего отпуска.

Посол предпочел бы встретиться с самим кардиналом, но понял, что с точки зрения доступа к папе почти ничего не теряет, встречаясь с монсеньором Тардини или с другим заместителем кардинала – монсеньором Джованни Монтини. Более того, всем в Ватикане было ясно, что папа более близок к этим двум заместителям, нежели к самому государственному секретарю.

У папы так и не сложились теплые личные отношения с Мальоне, и он никогда не чувствовал себя комфортно с ним. Они были почти ровесниками. Когда Мальоне служил нунцием во Франции, Пачелли был нунцием в Германии. К тому же кардинал Мальоне являлся одним из соперников Пачелли на недавнем конклаве, так что ему трудно было играть ту подчиненную роль, которую папа считал наиболее подобающей для своих сотрудников. Именно такое ревностное служение демонстрировали два главных заместителя Мальоне, которые верно служили будущему папе на тех же должностях, когда сам Пачелли был государственным секретарем¹⁵⁴.

Эти два заместителя очень отличались друг от друга. Один, 41-летний Джованни Баттиста Монтини, папский любимец, происходил из почтенной католической семьи, жившей в североитальянском городе Брешиа. Воспитанник элитных католических семинарий и колледжей, Монтини был назначен главным заместителем ватиканского государственного секретаря в 1937 г.¹⁵⁵.

Другой, Доменико Тардини, был почти на десяток лет старше Монтини, но его примерно в то же время назначили в Римской курии секретарем Конгрегации по чрезвычайным церковным делам: он отвечал за связи с правительствами. Выходец из римской семьи, обладавшей невеликим достатком, он отличался настолько же грубоватым нравом, насколько Монтини был изысканно-благовоспитанным. «Монсеньор Тардини – человек невысокий и плотный, довольно простого вида и поведения, скромного происхождения, – отмечал французский посол, – с весьма живым характером, порывистый, не самого тонкого воспитания». Хотя Тардини говорил лишь то, что хочет сказать, он был с собеседниками откровеннее, чем другие чиновники Государственного секретариата. Благодаря этой черте, которая воспринималась собеседниками как глоток свежего воздуха, а также своему язвительному юмору он снискал популярность среди иностранных послов, работавших в Ватикане¹⁵⁶.

Французский посол метко описал Джованни Монтини, прибегнув к игре слов: «До некоторой степени он папский enfant de choeur – ou de coeur [алтарный мальчик папы – или дитя его сердца, то есть любимчик]». В некоторых отношениях он очень походил на понтифика: выходец из элитного католического семейства, интеллектуал, от рождения довольно застенчивый (и по натуре склонный выражаться мягко), осторожный в высказываниях: «эмоциональный, нерешительный, неуверенный в своих суждениях, он в то же время весьма обаятелен, искренен, откровенен и при этом уклончив». В завершение посол отмечал, что знающие люди видят у Монтини перспективу самому когда-нибудь стать понтификом. И в самом деле, через два с лишним десятилетия Монтини избрали папой под именем Павла VI¹⁵⁷.

Но вернемся к встрече Тардини с послом Муссолини. На ней Тардини заявил, что папа может лишь приветствовать любые предложения итальянского правительства, касающиеся предотвращения войны. Посол, как и прежде, отвечал, что папа в данных обстоятельствах может сделать лишь одну полезную вещь – призвать Польшу уступить Данциг немцам.

Тардини тут же уведомил понтифика о требованиях Италии. На другой день во время встречи в Кастель-Гандольфо ранним утром папа передал ему текст телеграммы, которую следовало зашифровать и отправить нунцию в Варшаве. В этом тексте папа довольно ясно выразил основную мысль, которую он хотел донести до польских властей: «Если Польша согласится удовлетворить в определенной мере претензии [немцев] в отношении Данцига, это может открыть путь к разрядке напряженности». То была не первая попытка папы убедить польское руководство действовать более гибко. Несколько раньше в том же месяце он уже поручал своему нунцию в Варшаве добиваться компромисса от польского правительства. Теперь же, получив эту новую телеграмму, нунций снова встретился с министром иностранных дел Польши и на сей раз выразил конкретное пожелание, чтобы Польша уступила немцам Данциг. Польский министр сразу же отверг эту просьбу¹⁵⁸.

Несмотря на все свое бахвальство, дуче не разделял оптимистического расчета фюрера на быстрое грядущее покорение Польши. Еще меньше он был уверен в легкости победы над Британией и Францией, если эти две державы исполнят свои угрозы и придут на помощь Польше в случае нападения Германии. Кроме того, итальянский диктатор (вопреки своим неоднократным заявлениям о мощи фашистской Италии) испытывал сомнения насчет способности своей страны вести войну в Европе. Он дважды в неделю встречался с королем, и на этих встречах Виктор Эммануил (по конституции – верховный главнокомандующий) не делал тайны из своей убежденности в скверном состоянии вооруженных сил страны и удручающем качестве ее генералов, а также из своей обеспокоенности тем, что Италия может стать легкой целью для удара Франции через Альпы. Не скрывал монарх и еще одно немаловажное обстоятельство: по его мнению, итальянцы психологически не были готовы к войне. К тому же король не любил немцев вообще и, в частности, Гитлера, к которому он относился с отвращением¹⁵⁹.

Днем 25 августа Ганс Георг фон Макензен, немецкий посол в Италии, лично передал Муссолини письмо от Гитлера. В этом письме фюрер запоздало извещал итальянского коллегу о том, что Германия заключила пакт о ненападении с Москвой. Сидя за рабочим столом в палаццо Венеция, Муссолини, гордившийся своим знанием немецкого, очень внимательно прочел текст послания. Однако его реакция на этот текст оказалась довольно сдержанной. Он уже смирился с мыслью о том, что общеевропейский конфликт вот-вот разразится. Но, по его признанию немецкому послу, он предпочел бы, чтобы Гитлер отложил начало войны на год-другой. Тогда Италия могла бы лучше к ней подготовиться¹⁶⁰.

Заверяя Макензена, что Италия исполнит свои обязательства и поддержит Германию в войне, дуче уже искал какую-нибудь лазейку. На следующий день он отправил Гитлеру послание. Начальники штабов итальянских вооруженных сил, сообщал он фюреру, выяснили, какие поставки им потребуются от Германии, чтобы Италия могла участвовать в войне, которая может продлиться целый год. Далее следовал пространный список: шесть миллионов тонн угля, два миллиона тонн стали, семь миллионов тонн нефти… Муссолини знал, что немцы не смогут удовлетворить эти требования. Он заканчивал свое письмо на иной ноте: «Если вы полагаете, что имеется хоть какая-то возможность политического решения, я готов – как и в других случаях – оказать вам всемерную поддержку и предпринять любые инициативы, какие вы сочтете полезными».

Гитлер ответил в тот же день. Возглавляя военный штаб, который придерживался невысокого мнения о способностях и возможностях итальянских партнеров, Гитлер всегда был главной движущей силой заключения и поддержания альянса с Италией. Он до сих пор сохранял большую симпатию к дуче, помня те первые мюнхенские дни, когда именно Муссолини служил ему примером для подражания и источником вдохновения. Фюрер готов был сделать все, что в его силах, и помочь итальянскому диктатору сохранить лицо. Гитлер с сожалением проинформировал своего итальянского коллегу, что Германия не сможет обеспечить поставку требуемых ресурсов в полном объеме. «Понимая вашу позицию в этих обстоятельствах, Дуче, я просил бы вас попытаться остановить продвижение англо-французских сил с помощью активной пропаганды и уместных военных демонстраций, тех мер, которые вы уже предлагали мне»¹⁶¹.

Послание Гитлера достигло своей цели: оно позволило Муссолини заявить, что, если он и не отправляет итальянские войска биться бок о бок с немецкими соратниками, так это лишь потому, что сам Гитлер не просил о такой помощи. Однако факт остается фактом: это стало для дуче большим унижением (первым в череде унижений, которые ему предстоит испытать в ходе войны) после всех лет, на протяжении которых он постоянно хвастался, что сумел превратить мягкосердечных итальянцев, обожающих бренчать на мандолине, в суровых и закаленных фашистских воителей.

На другой день, в воскресенье, большая толпа на пьяцца Венеция стала требовать, чтобы дуче вышел из своего дворца. Люди хотели выразить не энтузиазм в отношении войны, а веру в то, что их вождь сумеет отвратить ее. Диктатор появился на крошечном балкончике возле окна своего кабинета, вскинул руку в фашистском приветствии и отправился к Кларе в Зодиакальный зал.

«Золотце, ты видела? Они хотели лицезреть меня, и я согрел их сердца улыбкой, показал им, что дела идут все лучше и лучше. Эти люди не хотят войны… Мне пишут со всего мира, призывают, чтобы я выступил посредником». Затем, как часто бывало, Клара повернула разговор с политических вопросов на личные – на свою ревность к другим любовницам Муссолини. Особенно беспокоила Клару мысль о Маргерите Сарфатти, с которой у Муссолини был наиболее серьезный роман (впрочем, завершившийся больше десятка лет назад). Но как только Клара упомянула о Сарфатти, дуче вспомнил последний случай, когда жена читала ему нотации относительно его отношений с другими женщинами. Он сообщил Кларе, что это было 10 лет назад, когда жена застала его за телефонным разговором с Маргеритой. Однако теперь жена не проявляет никакого интереса ни к его романам, ни даже к нему самому. «Нет, – заверил он Клару, – я ее не люблю. Она просто мать моих детей… Мы всегда были очень, очень далеки друг от друга: мы слишком разные». Клару это на какое-то время успокоило, но ее сомнения, чувство неуверенности и незащищенности вскоре вернулись¹⁶².

Между тем тревога папы все больше росла. Войска Германии концентрировались на польской границе, и французский посол вернулся в Ватикан, чтобы умолить папу сделать официальное заявление в поддержку Польши. «Его Святейшество, – писал монсеньор Тардини, вспоминая реакцию Пия XII на эту просьбу, – говорит, что это был бы чрезмерный шаг. Не следует забывать, что в рейхе живут 40 млн католиков. Только подумайте, что на них обрушится, если Святой престол пойдет на нечто подобное!» Впрочем, папа решил, что какие-то действия все же необходимы, и отправил отца Такки Вентури, своего эмиссара-иезуита, встретиться с Муссолини и призвать его сделать все возможное для сохранения мира в Европе и уж во всяком случае для того, чтобы не втягивать Италию в эту новую войну¹⁶³.

То, что Муссолини не терпелось увидеться с посланцем папы, было очевидно по той стремительности, с которой он согласился на эту встречу. Такки Вентури направил свою просьбу о встрече в 12:30, и уже через час ему сообщили, что он должен явиться в палаццо Венеция в этот же день, в 17:00. Явившись, иезуит обнаружил Муссолини в довольно неплохом расположении духа и полной готовности передать папе собственное послание. Германия сегодня, заметил дуче, гораздо сильнее, чем в 1914 г., но даже тогда потребовались усилия всех главных мировых держав, чтобы победить ее. Однако, продолжал дуче, еще остается надежда. И он вынул листок бумаги, на котором заранее начертал послание. Это был совет, и диктатор хотел, чтобы папа передал его президенту Польши.

Текст был краткий: «Польша не противится возвращению Данцига Рейху. Она просит о прямых переговорах с Германией по вопросу уступок, которые позволили бы Польше осуществлять транзит через данцигский порт; по вопросу [Польского] коридора¹⁶⁴; по вопросу положения меньшинств»¹⁶⁵.

Хотя Муссолини зачастую резко завершал деловые встречи, в результате чего они оказывались слишком короткими, на сей раз он, казалось, не спешил выпроваживать своего давнего партнера-иезуита. Дуче заявил, что будет настоящим преступлением, если новая мировая война разразится всего лишь из-за вопроса о Данциге. Но если это случится (добавил Муссолини, предупреждая очередную просьбу иезуита, передаваемую от имени папы), он не станет опрометчиво швырять Италию в эту битву.

Такки Вентури поспешил передать папе записку диктатора. Узнав о просьбе Муссолини, Пий XII распорядился подготовить телеграммы для нунциев в Варшаве и Берлине. В Берлин быстро полетела телеграмма, подписанная кардиналом Мальоне:

Один дипломат предложил следующее решение данцигского вопроса: «Польский коридор и прилегающие к нему территории могли бы стать независимым государством наподобие Монако, Лихтенштейна и т. п. с гарантиями безопасности – или внешним администрированием – со стороны нейтральных держав, с предоставлением гарантий полной свободы всем национальностям и полной свободы торговли». Поскольку ситуация сейчас представляется чрезвычайно серьезной, я передаю вышеизложенное Вашему превосходительству по августейшему повелению Святого Отца с тем, чтобы вы воспользовались этим предложением как сочтете возможным и уместным¹⁶⁶.

Заместители Мальоне обнаружили, что составить проект аналогичного послания, адресованного Польше, гораздо труднее. Всегда осторожный монсеньор Тардини даже задался вопросом, разумно ли для папы вообще направлять послание такого рода. Мало того, что из-за этого выплывут на свет тайные переговоры папы, Тардини видел еще три причины, по которым следовало бы отвергнуть такую идею. Во-первых, «может показаться, что Святой престол подыгрывает Гитлеру. Тот откусит еще один большой кусок – Данциг – и затем, ближайшей же весной, начнет [агрессию] снова». Во-вторых, «может показаться, что Святой престол добился еще одного Мюнхена»: по словам Тардини, в Мюнхене «Гитлер вопил, угрожал и в конце концов получил то, что хотел»¹⁶⁷. В-третьих, указывал монсеньор, «может показаться, что Святой престол чрезмерно связан с Муссолини. Более того, нетрудно будет догадаться, что лицом, с подачи которого сделано данное предложение… является он сам. Все это беспокоит меня, поскольку именно такие обвинения сейчас возводятся против Святого престола». Но папа отверг совет Тардини и все-таки решил отправить телеграмму, приказав своему нунцию в Варшаве встретиться с польским президентом¹⁶⁸.

Хотя папа и предпринял эту попытку стать посредником в мирном урегулировании германско-польских разногласий, он слабо надеялся на то, что она окажется успешной. «Польшу сокрушат в ближайшие несколько дней, – заявил он одному французскому прелату, посещавшему тогда Ватикан. – А Франция не способна ничего сделать для Польши, абсолютно ничего. Вы представляете, какой силой обладает Германия? Всеподавляющей»¹⁶⁹.

Но папа все-таки сделал еще кое-что. За считаные часы до развязывания войны, 31 августа, он попросил Мальоне вызвать в Ватикан послов всех пяти стран, находящихся в центре этого кризиса, – Великобритании, Франции, Польши, Германии и Италии. Каждому была передана копия призыва папы избежать войны¹⁷⁰.

Муссолини и сам пребывал в состоянии колоссального нервного напряжения, но в его случае оно смешивалось с приятным возбуждением. Накануне он, как часто бывало, несколько раз позвонил Кларе, прежде чем она прибыла в их зал в палаццо Венеция. Когда же она появилась под вечер, он сунул ей в руки юмористический журнал, сообщив, что ждет важный телефонный звонок и только потом освободится для занятий любовью. Но его нетерпение возобладало. Он грубо сорвал с нее платье, и, как отметила Клара в дневнике в тот же день, они предались «дикой, необузданной любви». В конце записи она добавила: «Я плачу от радости».

Вскоре раздался долгожданный звонок: Чиано сообщил диктатору о последних изменениях в германо-польском конфликте. Вернувшись к Кларе, дуче передал ей новость: война вот-вот разразится. «Бедные поляки, бедные поляки, какую катастрофу они устраивают! – воскликнул Муссолини. – Как они могут так обманываться – верить, что им помогут французы или англичане?»¹⁷¹

Глава 8
Война начинается

Перед рассветом 1 сентября 1939 г. немецкий линкор начал обстреливать польский гарнизон, расквартированный в данцигском порту. Одновременно 62 дивизии германской армии при поддержке 1300 боевых самолетов пересекли границу и вторглись в Польшу: одна группировка атаковала с севера (двигаясь из Пруссии), другая – с юга (двигаясь из Словакии). В 6:00 на Варшаву упали первые бомбы. Немецкие пикирующие бомбардировщики Ju-87 наносили удары по скоплениям польских войск. При этом люфтваффе стремилось уничтожить как можно больше польских самолетов, прежде чем те успеют взлететь. Воздушному удару также подверглись города и деревни, жители которых в ужасе запрудили дороги, мешая польскому командованию переправлять подкрепления на фронт. Монсеньор Рарковски, епископ-капеллан германской армии, в тот же день направил срочное обращение всем католическим солдатам вермахта: «В этот скорбный час, когда наш германский народ оказался перед необходимостью испытать свою решимость под огнем и выступил на битву за свои естественные и данные Богом права, я обращаюсь к вам, солдаты… Каждому из вас известно, что стоит на кону для нашего народа… и каждый, отправляясь в сражение, видит перед собой сияющий пример истинного бойца – нашего фюрера и верховного главнокомандующего, первого и отважнейшего солдата великого Германского рейха»¹⁷².

За первые три дня войны немецкие войска провели 72 массовые казни как пленных польских солдат, так и просто мужчин, женщин и детей, которых расстреливали в отместку за народное сопротивление германской оккупации. Во время одного инцидента 8 сентября из здания средней школы выстрелили и попали в офицера германской армии. В ответ немцы казнили 50 учеников, несмотря на то что стрелявший мальчик уже сдался. В тот же день, после того как командира немецкой роты убили в бою, проходившем к югу от Варшавы, разъяренные немцы отвели 300 польских военнопленных к придорожной канаве, расстреляли их из пулеметов и оставили тела у дороги¹⁷³.

Польские лидеры в отчаянии слали французскому и британскому правительству призывы о помощи, но немцы продолжали свой жестокий поход по Польше без существенных помех со стороны иностранных государств. На протяжении нескольких последующих недель оккупанты совершили более 600 массовых расправ – когда в ответ на гибель немецких офицеров, а когда и просто в отместку за гибель пары немецких лошадей, попавших под перекрестный огонь. В первые же недели начались облавы на польских евреев, которые в конечном счете привели к гибели 3 млн человек¹⁷⁴.

Наступил момент, которого так страшился Пий XII. Его ужаснуло не только опустошение Польши и истребление ее населения (основную долю которого составляли католики), но и понимание того, что теперь призывы выступить с осуждением нацистского вторжения станут почти не возможными. У Муссолини были веские основания полагать, что понтифик решится высказаться. «Не исключено, – отмечалось в секретном полицейском донесении, направленном диктатору, – что понтифик, который, как известно, принимает близко к сердцу существование Польши, публично вмешается, сделав заявление»¹⁷⁵.

Однако Муссолини незачем было волноваться. На следующий день после нападения французский посол осведомился у кардинала Мальоне, возвысит ли папа свой голос в поддержку Польши. Нет, ответил кардинал. Это не в манере папы. Тот предпочитает «позволить фактам говорить за себя». Вслед за французским послом явился польский с тем же требованием. Но он добился от кардинала лишь обещания, что папа помянет Польшу в своих молитвах¹⁷⁶.

Действия Германии поставили дуче в неудобное положение. Он не был готов бросить Италию в топку войны, однако боялся, как бы его не сочли трусом, не решающимся присоединиться к своему соратнику в сражении. В день начала вторжения он позвонил своему послу в Берлине. Итальянский диктатор хотел, чтобы Гитлер направил ему послание с сообщением о том, что в данный момент помощь дуче не требуется. И фюрер быстро удовлетворил это желание¹⁷⁷.

В тот же день, в 15:00, министры итальянского правительства, волнуясь, собрались в палаццо Венеция, чтобы узнать о решении дуче. Муссолини прибыл в своей белоснежной летней военной форме. По словам Дино Гранди, министра юстиции, дуче выглядел постаревшим на десяток лет: «лицо бледное, покрытое глубокими морщинами, отражающими внутреннюю драму, которая терзала его вот уже две недели и которую ему не удавалось спрятать под маской ледяного обаяния». Муссолини известил собравшихся, что ясно дал понять фюреру позицию Италии: страна будет готова к участию в войне лишь к концу 1942 г. «Муссолини говорил, а его глаза и лицо предательски показывали, какая буря бушует у него внутри, – вспоминал Гранди. – Телеграмма Гитлера и то, что Италия воздержалась от участия в войне, означали для него если и не первое, то, без всякого сомнения, величайшее поражение в жизни… Его раздирали противоречивые чувства: ревность, гнев, унижение, притом он явно продолжал обманывать себя».

Новым лозунгом, заявил Муссолини, теперь было «неучастие в войне». Дуче терпеть не мог слово «нейтралитет».

После окончания встречи Муссолини задержался – он нервничал, желая увидеть, какое действие произвело его объявление. Помощники предложили ему собрать пылающую энтузиазмом толпу на площадь перед палаццо Венеция для того, чтобы он мог выступить с триумфальным обращением, но дуче отказался. Ему претила мысль о том, что его фашисты с восторгом примут решение воздержаться от военных акций¹⁷⁸.

Как вскоре стало ясно, опасение, что вторжение Германии в Польшу перерастет в более масштабный конфликт, имело под собой веские основания. Уже 3 сентября Великобритания объявила войну Германии. Через несколько часов, в середине дня, ее примеру последовала Франция. Но германская армия стремительно продвигалась по польской территории, и оставалось неясным, как Британия или Франция могут воспрепятствовать этому.

Та скорость, с которой развивалась масштабная наступательная операция Германии на территории Польши, произвела на дуче какое-то опьяняющее действие. Войдя в кабинет диктатора 5 сентября, Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, застал дуче за изучением расстеленной на столе большой карты Европы. «Французы, – произнес он, поднимая взгляд, чтобы поприветствовать посетителя, – не знают, где и как вести эту войну. К тому же они в любом случае не хотят ее вести». Он снова посмотрел на изображение Европы и предрек: «Не пройдет и месяца, как песенка Польши будет спета»¹⁷⁹.

Когда разразилась война, Муссолини сделал первое предостережение папе. Уже 3 сентября (не прошло и двух суток после того, как немецкие войска пересекли границу Польши) итальянская полиция явилась, чтобы арестовать Гвидо Гонеллу, одного из самых видных авторов ватиканской ежедневной газеты. Наряду с Джузеппе Далла Торре, главным редактором L'Osservatore Romano, Гонелла давно был раздражающим фактором для фашистских властей – антифашистским голосом, упорно защищаемым Ватиканом.

В ватиканской газете Гонелла руководил отделом международных новостей. Поводом для его ареста стала статья, которую он опубликовал накануне: «Первые размышления о серьезном конфликте». Посол Муссолини в Ватикане, рассерженный нелестным (как ему казалось) взглядом редакции на немецкое вторжение, предложил диктатору оказать давление на папу, осудив поведение Гонеллы на страницах газеты Il Regime Fascista¹⁸⁰. Муссолини регулярно использовал это издание для таких целей, и Роберто Фариначчи, руководитель газеты, всегда был только рад повиноваться прихотям диктатора. Это была стародавняя стратегия «кнута и пряника», и Фариначчи наслаждался тем, что ему выпала роль кнута¹⁸¹.

К несчастью для Гонеллы, дуче счел, что необходимы более жесткие меры. На следующий день после выхода неприятной статьи диктатор лично приказал арестовать ватиканского журналиста¹⁸². Гонеллу поместили в знаменитую римскую тюрьму Реджина Чели, чье название, звучащее с печальной иронией (букв.: «тюрьма Царицы Небесной»), берет начало в XVII в., когда здесь располагался женский католический монастырь. Новость об аресте журналиста быстро достигла ушей папы. Несмотря на поздний час (стрелка часов перевалила уже за 22:00), кардинал Мальоне позвонил итальянскому послу и потребовал объяснений. На другой день посол Пиньятти явился к кардиналу и сообщил, что Гонелла, будучи итальянским гражданином, не имеет права публиковать статьи, вредящие государственным интересам.

Кардинал пригрозил, что убедит папу выступить с публичным протестом по поводу этого ареста, но это не изменило позиции посла. Тогда Мальоне решил применить более тонкий подход. Он отметил, что в нынешний деликатный момент публичный скандал лишь навредит обеим сторонам, и пообещал, что ватиканская газета больше не станет публиковать подобные критические статьи о немецком вторжении¹⁸³.

Пиньятти вскоре заметил улучшение ситуации и сообщил, что теперь можно листать страницы ватиканской газеты, не опасаясь наткнуться на неприятные сюрпризы. Казалось, что приструнить удалось даже сотрудников Государственного секретариата Ватикана, и Муссолини лично приказал освободить Гонеллу¹⁸⁴.

Если итальянский диктатор старался заставить папу хранить молчание по поводу немецкого вторжения в Польшу, то польский посол пытался, наоборот, убедить понтифика высказаться. Донесения, поступавшие из его страны, и вправду были тревожными. Немецкие войска продвигались по Западной Польше (обреченной на поглощение рейхом), и под арестом оказались сотни священников, которые, как считалось, разжигают польский национализм и поддерживают сопротивление. На смену им приходили немецкие священники. В конечном счете более половины священнослужителей Западной Польши оказались в концентрационных лагерях, где многие погибли. Множество семинарий, церковных школ, мужских и женских монастырей, а также церковных благотворительных организаций было закрыто. Уничтожались места поклонений, отдельно стоящие кресты и другие ритуальные объекты¹⁸⁵.

На следующий день после вторжения врага в его страну польский посол встретился с папой и предложил разрешить польской прессе выпустить заявление, что понтифик благословляет Польшу. Хотя кардинал Мальоне и монсеньор Тардини сочли, что против такого предложения не может быть возражений, Пий XII все же отказался. Вначале он предложил вместо этого выпустить собственное заявление со словами о том, что папа любит все народы, в том числе и польский. Но и из этой инициативы ничего не вышло. Десять дней спустя польский посол попросил папу встретиться с группой поляков, проживающих в Риме. «В эти времена страшных мучений они будут рады сплотиться вокруг своего общего Отца», – заметил дипломат. Папа ответил отказом: «Невозможно представить себе, – говорится в служебной записке Государственного секретариата по поводу этой просьбы, – как в таких обстоятельствах можно даровать аудиенцию, которая не повлечет за собой громкий политический резонанс»¹⁸⁶.

Французский посол в Ватикане тоже не оставлял попыток убедить папу нарушить молчание. В первую неделю после вторжения он посетил Пия XII дважды. Объясняя решение не высказываться публично, папа сослался на желание не предпринимать ничего такого, что может осложнить положение церкви в Германии. Именно этот довод часто повторяли и прелаты Государственного секретариата. «В конце концов все принимались твердить мне, – сообщал посол Шарль-Ру, – что в рейхе теперь проживают около 40 млн католиков и что Святой престол не может навлечь на них карательные меры. Иными словами, я обращался к ним с позиций нравственности, прав человека, чести, справедливости, а они отвечали мне с точки зрения метода, практической необходимости, традиции и статистики»¹⁸⁷.

Через 16 дней после немецкого вторжения советские части пересекли восточную границу Польши, и страну принялись кромсать с обеих сторон. Но папа по-прежнему хранил молчание. Кардинал Тиссеран, единственный неитальянец в Курии и ее единственный открытый антифашист, направил собственную страстную просьбу: «Советские войска вчера вошли на территорию Польши. Солдаты Адольфа-отступника и атеистического государства объединились, чтобы уничтожить католическую Польшу. Неужели Святой престол так и не выступит с протестом?»¹⁸⁸

Несмотря на международный кризис, кардинал Мальоне вернулся в свой летний дом под Неаполем, предоставив двум своим заместителям отфутболивать просьбы о том, чтобы папа выразил протест. Французский посол слышал, что Мальоне специально решил уступить дорогу двум своим заместителям вроде бы имеющим более сильное влияние на понтифика. Шарль-Ру сомневался в справедливости такого предположения, но отмечал, что «между Пием XII и кардиналом Мальоне нет особой взаимной симпатии». По мнению французского дипломата, монсеньор Монтини (ватиканский функционер наиболее приближенный к папе) хотел, чтобы папа все-таки сказал несколько слов протеста, но «Святой Отец, уединившись в Кастель-Гандольфо, продолжал безмолвствовать»¹⁸⁹.

В конце сентября прибытие в Рим кардинала Августа Хлонда, примаса Польши, породило новые надежды: может быть, папа наконец выскажется? Кардинал и те поляки, которых он привез с собой, встретились с понтификом в его летней резиденции, но там их ждало разочарование. Пий XII, отмечал британский посол в Ватикане, в разговоре с ними «ни словом не осудил вторжение Германии в Польшу»¹⁹⁰.

Молчание папы удивляло многих, но не Гитлера. Через неделю после начала польской кампании посол Германии в Ватикане отбил в Берлин телеграмму: «Отказ папы нарушить нейтралитет и выступить на стороне противников Германии полностью отвечает тем заверениям, которые он неоднократно передавал мне через доверенного посредника в последние недели»¹⁹¹.

Глава 9
Возвращение принца

Хотя на Муссолини произвело большое впечатление стремительное продвижение немецких войск в Польше, он прекрасно сознавал, что его соотечественники без особого энтузиазма относятся к своим союзникам-немцам. Ракеле, его жена, недавно ехала в поезде, полном солдат, и слышала то же от призывников: «Ради дуче мы, конечно, пойдем убивать, но ради Гитлера – нет… даже если нас пошлет сам Господь всемогущий»¹⁹².

Итальянский диктатор оказался в состоянии балансирования: с одной стороны, ему хотелось показать себя единственной фигурой, способной добиться мира в Европе, а с другой – он опасался навредить агрессивному образу фашизма, который сам так старательно формировал прошедшие два десятилетия. Выступая в середине сентября в Болонье с речью перед лидерами фашистской партии, он заявил, что «в нынешней ситуации, полной неизвестных факторов» их задача ясна: «Поддерживать вооруженные силы в готовности к любым неожиданностям, поддерживать усилия, направленные на достижение мира, проявлять бдительность и молча работать». Через две недели он принял более агрессивную позу, встречаясь с руководителями фашистской партии, прибывшими из Генуи: «Мы – узники Средиземноморья. Да, это обширная тюрьма, но она остается тюрьмой… Вы должны подготовить итальянский народ к возможной войне»¹⁹³.

В первые годы режима Муссолини любил ставить себе в заслугу то, что он спас Италию от коммунистов. Теперь же, к удивлению некоторых, его, судя по всему, ничуть не волновало, что Гитлер объединился со Сталиным для раздела Польши. Вскоре после того, как в середине сентября 1939 г. Красная армия перешла польскую границу, Муссолини объяснил положение Кларе: «Русские – это такие же славяне, как поляки: масса энтузиазма, но никакой подготовки к делу». Он добавлял, что тут есть разительный контраст с немцами: «Немецкий солдат обладает своей культурой, он читает, он все понимает… А из каждого десятка русских солдат восемь-девять не умеют читать и писать, они неграмотны». Альянс Гитлера с русскими, предсказывал он, не продлится долго: «Ты еще увидишь, какой я провидец. Готов руку дать на отсечение, что Германия и Россия бросятся друг на друга как два диких зверя»¹⁹⁴.

Несмотря на обещания кардинала Мальоне, что L'Osservatore Romano не будет публиковать материалы, которые дуче мог счесть оскорбительными, газета оставалась источником противоречий между Ватиканом и фашистским режимом¹⁹⁵. Напечатанная в середине сентября статья о войне спровоцировала очередной протест со стороны итальянского посла, решившего, что публикация выдержана в антигерманском тоне. Услышав новую жалобу, Мальоне вспылил. Правительству Италии, заявил он Пиньятти, вряд ли стоит рассчитывать на то, что кураторы газеты обратят ее в еще один орган проитальянской пропаганды¹⁹⁶.

На взгляд итальянского посла, вопрос был достаточно важным, чтобы затронуть его в беседе с самим папой. Как заявил Пиньятти понтифику на аудиенции в Кастель-Гандольфо в конце сентября, главная причина того, что ватиканская газета продолжает вызывать проблемы, – это Джузеппе Далла Торре, руководитель издания¹⁹⁷. С тех самых пор, как новый папа поспешил прислушаться к просьбе Муссолини и отстранил кардинала, координировавшего деятельность «Итальянского католического действия», казалось, что следующей полетит голова Далла Торре, который давно создавал напряженность в отношениях между Святым престолом и фашистским режимом. Муссолини считал его опасным антифашистом, а в антинацистских настроениях Далла Торре не было никаких сомнений. Папа, хотя и запретил Далла Торре публиковать новые статьи с критикой Германии, не торопился снимать журналиста с должности руководителя ватиканской газеты¹⁹⁸.

Когда в ходе аудиенции Пиньятти заговорил о ватиканской газете, папа напомнил ему о недавнем тюремном заключении Гвидо Гонеллы, одного из авторов издания. По итогам этой встречи посол доложил руководству, что «Святой Отец говорил об истории с Гонеллой весьма спокойно, не выражая ни малейших жалоб, даже на то, что Гонеллу исключили из фашистской партии». По словам Пиньятти, папу беспокоило то, что Гонелла несправедливо страдает не по своей вине, а по вине Далла Торре¹⁹⁹.

Предметом очередной жалобы посла стала напечатанная в ватиканской газете статья, выставлявшая президента Рузвельта в выгодном свете. Услышав, как Пиньятти пересказывает злосчастную публикацию, папа (с несвойственной ему горячностью) накинулся на отсутствующего Далла Торре. По словам папы, он неоднократно предупреждал журналиста, однако тот упрямо пытается перейти границы дозволенного, хотя ему недвусмысленно приказывали не пересекать их.

Пиньятти предложил папе простое решение: «Отправьте его куда-нибудь».

Но Пий XII не стал давать обещаний. Он заметил, что руководитель газеты – человек умный и способный, только вот недисциплинированный. Если Далла Торре предоставить самому себе, «он обрушится на половину мира со своими саркастическими замечаниями». В качестве жеста доброй воли папа все-таки пообещал, что откажет директору издания в его просьбе о закупке новых печатных станков (спрос на ватиканскую газету в последнее время вырос). Кроме того, у посла создалось впечатление, что понтифик намекает на сокращение тиража издания. На следующий день папа подтвердил, что принял меры, позволяющие избежать оснований для новых жалоб и нареканий итальянского правительства на L'Osservatore Romano²⁰⁰.

Возмущение молчанием папы продолжало нарастать как в самой Польше, так и среди ее союзников. К середине октября Гитлер присоединил к Германскому рейху большую часть Западной Польши, а остальную территорию страны разрезала извилистая граница между германской и советской зоной оккупации. Польский посол при Святом престоле неоднократно призывал папу высказаться, но тщетно. Британский посол в Ватикане жаловался, что понтифик «довел осторожность и беспристрастие почти до малодушия и попустительства». Осборн не считал, как его французский коллега, что Пий XII подпал под немецкое влияние, но признавал, что «молчание папы сейчас трудно объяснить или защитить»²⁰¹.

Папа в свою защиту заявлял, что как понтифик он должен заниматься духовными, а не политическими материями²⁰². Но линия, отделяющая одно от другого, была весьма условной, как показала первая энциклика Пия XII – послание, адресованное всем католическим архиепископам и епископам планеты. Итальянская печать отнеслась к ней не только как к заявлению о теологических принципах нового папы, но и как к программе его понтификата. Это послание, выпущенное папой 20 октября 1939 г. во время пребывания в Кастель-Гандольфо, было озаглавлено Summi Pontificatus [букв.: «Верховный понтификат»] и имело подзаголовок «О единстве человеческого общества». Послание состояло из 117 нумерованных абзацев и связывало все зло мира с тем, что человечество отвернулось от учения Христа. Понтифик призывал «воинов Христовых», как он именовал верных католиков, сражаться с «растущим воинством врагов Христа».

Заявляя о важности «всеобщего братства» и «единства человечества», папа бичевал те страны, которые отделили церковь от государства. Ссылаясь на догматы церкви о «подчинении и уважении по отношению к земной власти, ибо всякая власть от Бога», он осуждал попытки государства «присвоить себе ту абсолютную автономию, которая принадлежит исключительно Создателю. Тем самым оно претендует на место Господа всемогущего и самонадеянно возносит себя или группу своих деятелей до высоты главной и последней цели жизни, верховного критерия нравственного и судебного порядка»²⁰³.

Передавая Чиано содержание энциклики, посол Пиньятти подчеркнул те «прекрасные слова», которые папа посвятил Италии и Латеранским соглашениям: «Не может быть никакого сомнения в политической важности папской речи, ибо "примирение" не только принимается Пием XII, но и превозносится им». Сообщая об энциклике, Il Popolo d'Italia, газета, которую некогда основал сам Муссолини (и которая два десятка лет назад помогла в старте его фашистской карьеры), также особо отметила похвалы папы в адрес итальянского режима.

Правительственный орган, надзиравший за работой иностранной прессы в Италии, подготовил критический анализ того, как там освещается папская энциклика. Вполне естественно (докладывали чиновники), что на зарубежных корреспондентов, представляющих демократические страны, самое большое впечатление произвели тезисы папы с осуждением тех, кто ставит приверженность государству выше приверженности Богу. «Впрочем, – отмечали авторы правительственного отчета, – журналисты ясно дают понять, что Святой Отец осуждает лишь Германию и Россию, поскольку, говоря о хороших отношениях [между церковью и государством] в Италии, он фактически исключил Италию из числа осуждаемых стран». Но собственная ватиканская газета в явной попытке успокоить немцев, которых могла возмутить энциклика, отметила положительную реакцию немецкой прессы на нее. В частности, приводились пространные выдержки из позитивного отзыва, опубликованного в Deutsche Allgemeine Zeitung. Слова папы, утверждала германская газета, гармонируют с целями национал-социалистического правительства Германии. Даже издававшаяся Фариначчи Il Regime Fascista дала уважительный (пусть и краткий) пересказ папской энциклики²⁰⁴.

Завершив захват Польши, Гитлер известил папу, что готов возобновить их тайные переговоры через принца фон Гессена²⁰⁵. Следующая встреча в рамках этих переговоров состоялась 24 октября 1939 г. В недавно открытых архивах Государственного секретариата Ватикана есть квазистенограмма этой беседы (отмечу, что беседа велась по-немецки). Из записи следует, что даже после вторжения в Польшу и начала масштабной войны понтифик стремился добиться взаимопонимания с Гитлером. При этом папа хотел донести до фюрера, что достижение любого соглашения зависит от изменения тех мер германского правительства, которые наносят вред церкви. Эти материалы наконец-то позволили получить представление о тогдашних мыслях папы.

Как только фон Гессен уселся, папа осведомился, как поживает Гитлер.

«Весьма неплохо, невзирая на существенную напряженность», – ответил принц. По его словам, поляки сами навлекли на себя несчастье. Их упорный отказ признать свое поражение имел трагические последствия. Решение верховного командования вооруженных сил Польши продолжать бессмысленное сопротивление привело к многочисленным ненужным жертвам.

Официальный портрет Пия XII за рабочим столом, примерно 1940 г.

Однако, возразил папа, даже немцам пришлось признать храбрость польских солдат.

Так или иначе, продолжал фон Гессен, никак не отреагировав на реплику папы, фюрер весьма доволен военными и политическими достижениями, которых он добился в Польше.

Папа поинтересовался, как поживает немецкий народ.

«Там все хорошо. Введены карточки на продовольствие. Но люди настроены оптимистично».

Папа признал, что сейчас и в самом деле, похоже, наблюдается некоторое затишье на фронтах.

Так и есть, подтвердил принц. Быть может, он питает чрезмерный оптимизм, но, на его взгляд, есть признаки того, что в Европу возвращается мир. Он добавил, что недавно говорил об этом с Чиано, зятем Муссолини.

Поскольку Мария, 33-летняя сестра Чиано, умерла всего за два дня до этой беседы, при упоминании его имени понтифик выразил соболезнования ее родным и расспросил принца о том, что с ней случилось и как проходили последние дни ее жизни.

Фон Гессен ответил, что виделся с Чиано всего за день до кончины его сестры и обсуждал с ним пути достижения мира в отношениях между Третьим рейхом и Ватиканом. Чиано, по его словам, смотрит на это с оптимизмом и считает, что устранение напряженности принесет пользу не только правительству Германии, но и правительству Италии. Тут фон Гессен заметил, что после предыдущей встречи с папой он по возвращении в Германию обсудил с фюрером его слова о том, как важно достичь взаимопонимания. «Гитлер выразил полное согласие», – сообщил принц, но отметил, что у фюрера, к сожалению, было множество других срочных вопросов. Тем не менее, заверил понтифика принц, «намерение остается тем же.

И наконец, они подошли к той теме, которую папе больше всего хотелось обсудить. Пий XII заметил, что, к сожалению, новости из Германии не свидетельствуют об улучшении отношений между немецким государством и церковью. Даже тех, кто предпочитает жить при авторитарном режиме, беспокоит подход властей к религиозным институтам страны.

В этот момент папа решил привести довод, который, на его взгляд, мог найти отклик у Гитлера. Понтифик заявил, что враги Германии широко используют в своей пропаганде факт скверного обращения рейха с церквями страны. Все это, добавил папа, намекая на давление, связанное с призывами высказаться против антицерковных мер Гитлера, осложняет положение и его самого, и Ватикана. Систематические нападки немцев на церковь должны прекратиться. Если Гитлер подаст соответствующий сигнал и ситуация улучшится, это откроет дорогу для продуктивных переговоров. «Я отдаю себе отчет в том, что в настоящий момент энергия фюрера требуется для других задач, – отметил папа. – Но сигнал "Стоп!" вполне можно подать, и это чрезвычайно важно сделать. Ибо преследования продолжаются, в этом нет никаких сомнений, причем сознательно и систематически».

Пожалуй, предположил принц, лучше всего начать с предварительных консультаций в Берлине, где фюрер проводит основную часть времени. Там руководить обсуждением мог бы папский нунций. «К рейху присоединилось так много новых стран», добавил фон Гессен, что немецкому государству явно необходим новый конкордат с Ватиканом.

Папа спросил, что принц имеет в виду – формирование специального комитета для организации таких переговоров?

Нет, ответил принц, ему не дали соответствующих полномочий. Он лишь вслух изложил некоторые свои мысли. С германской стороны, предположил фон Гессен, в состав делегации, вероятно, придется включить представителей министерства иностранных дел, а также рейхсминистра по церковным делам. «Если Ваше Святейшество в принципе согласится, тогда…»

Но тут папа прервал его. Для начала подобных консультаций полезно заранее создать благоприятную атмосферу с помощью сигнала лично от фюрера.

«Я с радостью поддержу эту идею», – заверил его принц.

«Я всегда желал мира в отношениях между Церковью и государством и продолжаю его желать», – объявил Пий XII.

Фон Гессен повторил тезис, который он приводил на одной из предыдущих встреч: лично он принадлежит к числу многих деятелей Национал-социалистической партии, которые положительно относятся к достижению взаимопонимания с церковью, но в партии есть и другая – антихристианская – фракция и она против этого. Впрочем, все важные решения принимает лично фюрер, добавил принц²⁰⁶.

Понимая, что это может вызвать у папы вопрос об ответственности Гитлера за недавний пакт о ненападении, который Германия подписала с Советским Союзом, фон Гессен поспешил сделать упреждающий маневр. Не дожидаясь вопросов папы, он объяснил, что Гитлер заключил это соглашение, исходя из политической необходимости: пакт разрабатывали, чтобы «мы могли прикрыть спину». И он, безусловно, не приведет к проникновению коммунизма в Германию. Россия согласилась не участвовать в пропагандистской деятельности на территории Германии, а немцы – на территории России.

Итак, заключил папа, никакой пропаганды ни с той, ни с другой стороны…

Разумеется, подтвердил фон Гессен. Полиция Германии действует очень жестко. Ни при каких обстоятельствах фюрер не станет мириться с воскрешением коммунизма в какой-либо части рейха.

Папа заметил, что «для всех будет настоящим благословением», если удастся устранить «нравственные конфликты», с которыми теперь столкнулись лояльные по отношению к церкви немцы. В таком случае католики рейха не будут ощущать противоречий в своей одновременной приверженности церкви и государству.

Поднимаясь и тем самым показывая, что встреча окончена, Пий XII сказал принцу, что очень ценит его визит, и попросил передать Гитлеру свои теплые пожелания²⁰⁷.