Kitabı oxu: «Бездонная яма»

Şrift:

Пролог

— Давид, скажи это ещё раз.

Руки взмыли вверх. Она исследовала его лицо, каждый миллиметр кожи, провела вниз по лбу и пробежала средним пальцем по пушистым ресницам. Они ощущались как струны под пальцами, и Джина могла поклясться — если бы она только умела хорошо считать, то смогла бы назвать точное их количество. Немного левее и вниз — нос с небольшой горбинкой: маленький подъём и тут же спуск. Странно немного — у неё самой такого нет.

— Я говорил это больше сотни раз, Джина.

Второй рукой провести по теплой щеке, едва ощущая выступающую щетину.

— Пожалуйста.

Ухо обдало горячим дыханием друга. Джина съёжилась, но занятие своё продолжила.

— Глаза карие, тёмно-карие, как кора дуба, да, именно… Волосы чёрные, будто смола, но от этого солнца уже совсем выгорели и стали каштановыми. Жёсткие, на мой взгляд… Чувствуешь? — Руку перехватили, заводя куда-то вправо, и Джина пропустила через пальцы отросшие волосы друга. И вправду жёсткие… Собственные, пусть и короткие, но многим мягче, приятнее на ощупь, что ли. Не забыв об ещё одной детали, Джина тут же коснулась ушей. — Кожа смуглая, есть горбинка на носу, веснушки там… Немного.

— Со скольки ты бреешься?

Она прошлась по губам, тут же отдёрнув руки, стоило им зашевелиться, но Давид упрямо вернул их на место, показывая, что в этом нет ничего страшного.

— С шестнадцати. Щетина — бурьян на мужском лице, уверяю тебя. Только привёл себя в порядок, как к утру проросла ещё одна поляна.

Его губы были полными. Особенно нижняя, потрескавшаяся.

— Мне уже двадцать один, а на лице, как в пустыне воды, — ничего.

— Ты же девчонка, дурочка! — присвистнул Давид, явно поражаясь глупости подруги. — Так я ответил на все твои вопросы? — спросил он с лёгким раздражением.

— Не сердись, войди в положение несчастной меня, — рассмеялась Данте.

Колебание воздуха, и вот она сидит, потирая свой лоб. Щелбан.

— Ты вредный, — надула губы девушка.

— А ты капризная и пользуешься моей добротой. Не будь ты слепой, то я бы давно уж выбил…

— Давид! — прозвучало на тон выше, чем обычно. Друг цокнул, поняв свою ошибку, и слегка сжал её ладони.

— Прости, не подумал.

Злость сменилась милосердием за долю секунды. Она всегда такая — всепрощающая и забывающая гадости, сказанные в её сторону.

— Да-а-а, с этим у тебя всегда было туго, — протянула Джина.

— Эй!

Они рассмеялись так, как смеются дети, — невинно и чисто.

В главном торговом городе Италии — Флоренции — летом по-настоящему душно. Будто тебя закатали в банку, откуда не выходит воздух. Вообще. В такие дни Джина Данте, а именно она была той единственной слепой на всю Флоренцию, погибала от жары. Возможно, кто-то ютился под крышей, в прохладной кухне, откуда простирался вид на дивный сад, но светловолосая девушка, ни сном ни духом не знавшая о том, какого именно цвета её волосы, не могла усидеть на одном месте.

Её ждал мир. Тысячи ощущений, запахов, звуков, вкусов, но не видов, на которые она молилась каждый день, стоило солнцу подняться над горизонтом. Порой из-за этого изъяна — единственного уязвимого места — её до костей пробирала боль обиды, и казалось, она тонула в себе, в этой чаше, переполненной сожалением, и не могла найти выход.

Человеком, который поддерживал её извне, был Давид Сонье. Неусидчивый, непрошибаемый юноша, известный своим непоседливым и детским характером. Они познакомились на семнадцатом году её жизни. Тогда тётушка Берта, теперь уже старушка-кормилица, оповестила о том, что у них наконец-то появились соседи. Участок рядом с землями Данте, совсем крохотный, всё же нашел своих хозяев. Родители Сонье не были богатеями и бежали из крохотного Сан-Марино в поисках работы — это всё, что она могла знать тогда.

Летние ночи — та пора, когда можно лежать и наслаждаться разговорами сверчков. Иногда Джина позволяла рукам рисовать в воздухе, не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны. Её никто не посчитает дурочкой и не осудит. И она выражала своё настроение в этом скольжении. Кормилица молча сидела где-то неподалёку, занимаясь своими делами. Но в один из таких вечеров она отлучилась на несколько минут, оставив Джину одну. В соседнем саду послышался лай.

— Берта?

Ответа от кормилицы не последовало, только снова лай, но уже гораздо ближе. Существо рыскало где-то поблизости, и Джина почувствовала, будто внутри что-то потянуло вниз, ладони стали влажными. Её быстро настиг страх неизведанного.

— Берта, где ты? — громче крикнула она.

Джина поднялась на локтях, прислушиваясь.

— …за… блохастая бестия!… Ч-чёрт… — Грохот. Видимо, хозяин этого создания кубарем скатился по траве через кусты колючего шиповника. — Матерь Божья, за что мне такое наказание?…

Джина дёрнулась. Что-то шершавое и влажное прошлось по её ладони, и она прижала руку к груди. Она попыталась что-то сказать, но изо рта не вырвалось ни звука, будто она онемела от страха, который табуном мурашек прошёлся по холодеющей спине. «Оно» потёрлось о её рубашку чем-то мягким. Тяжёлое дыхание запыхавшегося человека оказалось с другой стороны, и Джина вскинула голову.

«Берта… Берта, где ты?!» — мысленно кричала Данте, дрожа всем телом.

— Бенил, слезь с неё сейчас же!

Лай в ухо как удар кувалды по голове. Джина коснулась своего лба, поморщившись. Какого чёрта здесь вообще происходит?

— Прости, он обычно тише воды ниже травы. Просто не привык к новой местности.

— Кто… он? — Джина повернула голову в сторону голоса.

— Пёс же, — раздался тихий смех. — Ах да, я забыл. Давид.

Говор сверчков стал на тон выше. «Пёс Бенил» тихонечко сопел, время от времени чем-то задевая её левую ногу. Присутствие посторонних напрягало.

— Ты не пожмёшь мою руку и не представишься? И почему ты смотришь всё время наверх?

— Мои глаза открыты?

— Что? Ты смеёшься надо мной? Постой… — Волны воздуха одна за другой врезались в её лицо. Давид определённо махал рукой, проверяя, должно быть, свою догадку. Перехватить его ладонь не составило труда. — Ты слепая, что ли?

— С рождения.

— Ох… Прости. Ещё и Бенил… Ты, наверное, здорово испугалась.

В ту ночь она узнала, что такое «собака». Мягкое слюнявое существо, которое называют верным другом человека. Впервые коснулась лица постороннего и разговаривала с ним всю ночь напролёт. Берта тогда так и не появилась. Может, не хотела мешать?

— Иногда мне кажется, что это иллюзия, — лёжа в привычной для себя позе, вдруг заговорила Джина. Давид сказал, что над их головами далеко-далеко есть звёзды. Данте попросила объяснить, что это и как выглядит, но всё равно не поняла, откуда свету взяться в кромешной тьме. В её небе звёзд не было…

— Почему?

— Иллюзия — это обман. То есть то, чего на самом деле нет. — Вытянув в пустоту руку, девушка вздохнула. — Что, если всё это обман? Сон или моя выдумка?

— Эй, но ведь я есть! — Её ткнули локтем в бок. — Реален и говорю с тобой. Джина, за твоим домом и даже дальше — мир! Целый мир!

— Какой? — не унималась она. — Нет цветов. Образов вокруг. Только тьма. Ты говоришь, что вокруг мир. Огромный, почти без границ, и куда бы ни шёл человек — есть продолжение?

— Да. За океаном есть ещё земля. Люди. Другие страны. Множество городов. Как те же звёзды в небе. Их тысячи, нет, миллионы — всех не счесть.

— Но передо мной этого нет. Не понимаю. Не знаю этого. У меня нет мира, но у мира есть я, и это нечестно.

— Неправда, — запротестовал Давид. — Он есть и для тебя, а если не получается увидеть — прочувствуй его. Проникнись им. Ты считаешь его несуществующим? Хорошо. А тебе рассказывали о колдунах?

Джина кивнула.

— Немного, правда…

Берта часто говорила о последних новостях. Во Флоренции пробегал слух о других людях…

— Они творят такие вещи, которые выходят за границы нашего понимания. Казалось бы — вымысел, а они существуют. Слухи не берутся на пустом месте. Для других это выдумки, можно сказать, та же иллюзия. Разве бывает так, чтобы у иллюзии была своя иллюзия? Нет. И я реален. Я жив и…

Его болтовня загнала Джину в угол. Она села, скрестив ноги, и слушала непрекращающуюся речь.

«Этот парень — одно сплошное противоречие любым моим словам», — подумалось ей. Казалось, если Давид не докажет свою правоту, то испарится.

— Тогда докажи, — прервав его пламенную речь, попросила она. — Заставь почувствовать, что ты живой. Такой же, как и я.

В следующую секунду её схватили за руки. Она вздрогнула.

— Это первое — ты почувствовала, что я могу что-то сделать. Я материален, — звонкий голос сошёл на свистящий шёпот, словно с ней говорил сам ветер. Затем обе её руки положили на его грудь, где сердце вытанцовывало под неизвестную мелодию.

— Зачем это?

— Замолчи и слушай.

Джина фыркнула, но послушалась. Первое, что она почувствовала под левой ладонью, — холод ткани. Грубоватой. Джина попыталась отнять руку, но Давид сжал запястье, отказываясь отпускать. И в следующую секунду как в левую, так и в правую что-то больно толкнулось. Чужое тело было горячим. Она почувствовала тепло, исходящее какими-то странными волнами, словно обволакивающее их обоих. А удары продолжали свой ход. Собственные — быстрые, чужие — медленные. Они такие разные, но до безумия схожие.

— Сердце у каждого своё, как и тело, чувства, ощущения. И, если я, такой же живой, всё ещё твоя иллюзия, то ты теперь — моя.

То ли от вечернего холодка, так некстати посетившего их, то ли от волнения и смущения Джина задрожала. Интересно было бы одолжить зрение Давида, чтобы увидеть, какое выражение сейчас на её лице. Смешанные чувства накрывали, как выразилась бы Берта, потоком ледяной воды. Она опустила голову и слегка покачала ею. Улыбка не заставила себя ждать. Ох, этот парень… Настоящее открытие.

Следующие пару часов они говорили о тех вещах, что находились «за чертой нормальности» для Джины: о школе, в которую ходил Давид, о его увлечениях, городе, где он жил долгое время, о братишке, получившем имя от прапрадеда. О жизни. Если бы только Джина могла знать все цвета, она бы с уверенностью могла сказать, что Давид пару раз мазнул кистью по её надоедливой черноте новым оттенком. Светлым и тёплым, как само солнце.

— Давид, тебя не будут искать?

— Нет, мои родители с утра и до ночи бывают где угодно, только не дома, — в его голосе затаились нотки чего-то, отдалённо похожего на обиду. — Так что если Бенил захочет заглянуть к соседке да погонять белок, то я могу рассчитывать на её гостеприимство, верно?

— А ты наглый, оказывается, — усмехнулась Джина. Воображаемая картина покрылась крапинками смеха нового знакомого.

— Буду расценивать это как «да, конечно»!

— Ладно-ладно, — сдалась она. — Только не жужжи.

— Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Ж-ж-ж-ж-ж…

— Дурак, — рассмеялась Джина.

Она не знала этого человека, скорее чувствовала его и его движения, будто ещё в ту секунду, когда коснулась его сердца, между ними натянулась нить. Давид поднялся с места и начал кружить вокруг неё. Судя по тому, как гулял вокруг воздух, он размахивал руками, вот-вот собираясь оторваться от земли.

— Ты уже летишь? — усмехнулась она.

Всякое движение прекратилось, и шумные выдохи казались сейчас громче всего, что Данте когда-либо слышала.

— Да. К звёздам же, — отдышавшись, просипел парень. — Улечу в новую жизнь, наверное. В свою Флоренцию, где будет соседка-богачка Джина Данте. Зрячая Джина Данте. Да.

Незначительная мелочь, слетевшая с языка простака, звучала как предсказание.

— Было бы здорово… Правда.

Сладкий запах чайных роз всякий раз, стоило носу уловить его, напоминал ей о том дне. И пять долгих лет, которые они делили вместе, переживая взлёты и падения Давида, ночные кошмары и ужасные боли в глазах Джины, перепалки с Бертой, в последнее время препятствующей их общению, они, как и тогда, оставались рядом. По крайней мере, Джине так казалось.

1 глава

Эта ладонь, иногда дрожащая в силу возраста, вела её сквозь толпу. В своей темноте она оступалась и шла назад, когда кто-то случайно задевал плечом.

Ходить по базарам для слепого нелегко, однако весьма любопытно. Можно узнать о новых вещах, к некоторым прикоснуться и что-то себе выбрать. От обилия звуков, прикосновений и запахов кружилась голова, но Джина шла, сжимая ладонь кормилицы.

В толпе она чувствовала себя частью чего-то великого. Глупо, конечно, когда вокруг стояли гул, шуршание, лязг, удары остро наточенных ножей, так безжалостно лишающих голов разных рыбёшек, но это было так.

— Сушки! Только сегодня! Свежие сушки! Кому сушки? Подходи, народ! Сушки! — слева доносилось через лай голосов.

— Ма-ам, ну купи! Мам! — канючил какой-то малыш. Данте склонила голову и улыбнулась.

— Госпожа, не желаете ли сочных персиков?

— Рыба! Господин, подходите, не стесняйтесь!

— Свечи!

— Прекрасный выбор, госпожа! Не желаете ли приобрести это чудесное ожерелье? Оно отлично подчеркнёт ваши глаза!

Грубые, нежные, хриплые, звонкие — тысячи голосов в одной голове. Базар Меркато Чентрале казался ей лабиринтом. Когда-то Берта утверждала, что они просто-напросто идут вперёд и огибают толпу, чтобы подойти к тому или иному прилавку. Чаще всего это были отдалённые местечки, где продавали ткани или мыло. Они не закупались овощами и мясом — над этим трудилась прислуга, — потому старушка могла свободно забирать Джину и давать ей почувствовать частичку мира.

Больше всего та любила брать в руки кожу — небольшие лоскутки, невероятно гладкие и прохладные на ощупь. А ещё перекусывать пышками у старика Джана, сладкими, точно маточный мёд.

— Что говорят лекари? — поинтересовался пекарь.

В руках тут же оказалась горячая пышка. Джина подула на неё и осторожно откусила небольшой кусочек, который моментально растаял во рту. Если бы она могла, то закатила бы глаза от удовольствия. Но со стороны все могли услышать только неразборчивое мычание, несколько напоминающее стоны.

— Разводят руками, — тяжёлый вздох женщины перебился лязгом от заточки топоров и смехом ребятишек, пробегающих мимо.

— Что, совсем никак не исправить?

— Нет, её глаза были такими с рождения.

— Вздор. Если на то воля Божья, то она сможет видеть, — не унимался старик, и Джина получила ещё одну пышку, стоило первой закончиться наполовину.

— Господь карает за грехи, Джан! — возмутилась кормилица. — Разве на то воля Божья, чтоб малышка так страдала? Лучше не говори ничего, чем глупости.

— Не злись на него, — вмешалась Джина, разделавшись с угощением. Она достала из кармана платок и вытерла руки, перепачканные пахучим маслом. — У меня был грех, за который Господь взял маленькую цену.

— О чём ты, дитя? — удивлённо пробормотал пекарь.

Он не услышал ответа. Берта с шумом поднялась, поблагодарив его за угощение. Джина почувствовала, как её взяли за руку, вцепилась в ответ, вставая со своего места, и обняла старика на прощание.

— Ты ещё слишком юна…

— Берта, ты знаешь, что это правда, — настаивала Данте. — Матушки нет по моей вине.

— Молчи! — оборвала её старушка. — Даже мысли себе такой не позволяй! Госпожа покинула наш мир из-за того, что глубоко заболела во время беременности.

— Но она бы выжила, если бы согласилась убрать… — она не договорила, схватившись за горящую щёку. — Т-ты… Ты ударила меня?!

— И сделала бы так ещё раз! Она положила жизнь на это! Стоит уважать и благодарить её выбор, а не разбрасываться своим существованием, как разменной монетой! — гневно прошипела Берта и вновь ухватила её за ладонь, волоча через весь Меркато Чентрале.

В груди больно закололо. Джина поморщилась, потирая ноющее место. Как бы права ни была кормилица, она не могла с ней согласиться. Всё равно, какие слова они скажут или что сделают. Это она виновата, и попробовать снять с неё этот груз вины мог разве что только Бог.

Но и он неумолимо карал своим молчанием.

***

Под ногами — сотни шагов пройденного пути.

В руке — тёплая рука Давида.

И вновь надо куда-то спешить, но вот её уже не толкают в плечо, а под ступни редко попадаются булыжники, о которые невольно спотыкаешься, но продолжаешь лететь.

— Куда мы бежим? Остановись хоть на мгновение, я уже не чувствую земли под ногами! — тряся тянущую руку, почти кричала Джина. Давид резко затормозил, ударив пятками в землю. И тут же кубарем покатился вниз, стоило телам столкнуться.

— Ох ты ж… П-прости, я забыл.

Шипя и чертыхаясь, Давид поднялся. Джина протянула руку в ожидании помощи. Кажется, где-то неподалёку были люди — голоса еле-еле доходили до них, но острый слух ухватился за нить.

— Чтоб тебя, Давид… Где мы вообще?

— Тут немного, — отмахнулся друг.

— Куда «немного» вообще? — не унималась девушка. — Ты вытащил меня в ночь! Если кто-то прознает…

— Да не трясись ты так! Сколько раз мы сбегали? Десятки! Сотни раз! Тебе не десять лет, Джина! Сегодня день приговора. Разве ты не понимаешь, что это значит?

В голосе его чувствовалось… восхищение? Джина не могла точно описать то, что слышала. Но даже обрывки фраз ей уже ой как не нравились. Они пахли проблемами, а за ними всегда следовал нагоняй от Берты. В лучшем случае. В худшем же… Даже думать было страшно, что мог предпринять отец.

— Но кого? Ведь с последнего суда прошло больше трёх лёт. Если бы произошёл поджог, кража или убийство, то вряд ли…

— Братишка сегодня был у тётушки, — резко перебил её Давид. — Она сказала, что вечером будут разжигать костёр для осуждённого.

— Что?.. Человека?!

— Представляешь! Позавчера старик Джан донёс на соседей своей сестры. Рядом с ними мрёт скотина, дети болеют. Он сказал, что видел, как бабка делала этот… приворот, что ли. Дом перевернули вверх дном, Джина, я до сих пор не могу в это поверить!

На них обрушилась тишина. Всего на какую-то секунду, но внутри всё обмерло в предчувствии чего-то по-настоящему страшного. Джина обернулась на пронзительный крик, и сердце её ушло в пятки.

— Что это было? — прошептала она, словно их мог кто-то подслушать. Давид резко схватил её за руку и поволок за собой.

— Началось!

Вновь срываясь на бег, они поспешили туда, куда вели глаза Давида. Внутри, в горячо ненавистной темноте, тело обволакивал кокон страха. Что-то нехорошее подкрадывалось сзади и наступало на пятки.

— Эти… Эти люди что-то нашли?

— Да, говорят, в погребе больше десятка мёртвых овец! Чёрт знает, как такая слабенькая старушка на своем горбу затащила их в дом, — возбуждённо трещал Сонье.

— Может, она их живыми привела, а в доме уже?.. — предположила Джина.

— Почём знать?

— Но зачем ей столько овец?

— Да не они, — цокнул Давид, возмущённый глупостью подруги. — Ей нужна была их кровь.

На секунду Джина выпала из реальности. Она не слышала больше Сонье, поднимая из глубин своей памяти голоса. Тысячи, среди которых звучит лишь один нужный — голос жертвы.

Соседка старика Джана… Если память не подводила, то это была женщина средних лет. Не такая уж и старушка, если подумать. Кажется, того же возраста, что и почти вся прислуга её отца. Вполне милая, добрая душа, с которой Джина пару раз говорила. Та женщина приторговывала тканями на рынке, и у неё было самое лучшее место.

Да, у неё были завистники. Но чтоб старик Джан, да и из-за такой глупости, как торговое место…

«Джина, это ничего, что ты не видишь мира. Порой даже зрячие — ещё те близорукие идиоты, которые дальше носа своего и не видят», — вспомнились ей слова Берты. Она поджала губы, не испытывая в душе той же радости, что и Давид.

***

Она кричала. Надрывала голос, оглушая всех.

Чтобы услышали.

Чтобы оправдали.

Но её слышала только взволнованная Джина.

— Будьте прокляты вы да ваши отпрыски, грешники! Будьте прокляты!

В голове раздавалось эхо проклятий, насланных женщиной, но её голос был полон боли, и Джина не могла противиться тому, что слышала на самом деле. Та женщина словно кричала им о том, что мир несправедлив. Её родимые пятна приняли за метки Нечистого, обвинив в колдовстве и причастности к тёмным силам.

И как же громок был её крик…

— Что делает эта ведьма? — пропыхтел рядом голос недовольного зрителя.

Джина потеряла равновесие и упала на колени: кто-то проскочил между ней и Давидом, задев её и не удосужившись даже извиниться.

Гам и свист поднялись над толпой. И это отнюдь не та весёлая толпа, которую Данте спокойно обходила с Бертой, гуляя по рынку.

Нет.

Это сборище, дышащее жестокостью, рвало глотку, выкрикивая ругательства. И она отказывалась верить в то, что люди, дети солнца, за одну лишь долю секунды обернулись в чудовищ, плюющихся ядом.

Джину схватили за грудки, резко подняв на ноги. Знакомые руки стряхивали пыль с грязной одежды.

«Я ничего не делала по своей воле», — возник голос несчастной в голове девушки. Она задрала голову вверх, словно осуждённая стояла прямо перед ней.

— Отрубите ей руки! — проревела какая-то женщина совсем рядом с Джиной.

— Это омерзительно!

— Давид? — потянувшись рукой куда-то в сторону, окликнула она друга. Кто-то хлопнул по ладони.

Проклятье! В этой давке она совершенно бессильна.

«Меня заставили! Я не виновна!»

— Давид!

Ответа не последовало. Слишком громкий рёв вновь прокатился по толпе.

Не сосредоточиться, чтобы услышать шаги друга. Голосов вокруг слишком много. Кто-то смеялся, кто-то сквернословил, а кто-то даже ревел. Круговорот непонятных слов. Она шла назад, но вокруг снова и снова раздавались возмущённые выкрики, вопли. Джина бы сошла с ума, если бы не мощнейший раскат грома. Но разве так грохочет гром?

Замершая на миг толпа заставила её насторожиться.

— Кто только что выстрелил? — шепнул голос.

— Дева Мария, она всё ещё жива!

Паника набирала новый оборот. Сбоку сдавленно охнули.

— Зачем ты выстрелил?! — Джина распознала и этот грубый баритон. Это был отец Давида. Голос его сочился злостью и ядом.

Боже, если их только заметят в столь поздний час — выговора не миновать.

— Сонье! — еле слышно, но строго шепнула Данте. — Давид!

— Я здесь, Джина, здесь, — донеслось сзади. В её взъерошенный затылок тяжело дышал друг. Он подался вперёд, опуская голову ей на плечо.

— Ты её не убил!

— Что это было? — все так же тихо спросила Джина.

— Старик Джан выстрелил. Попал в грудь, но не в сердце. Старушка захлёбывается собственной кровью, горя в огне. Как бесчеловечно… Эти люди совсем выжили из ума. Я представить не мог, что всё обернётся именно так. Давай выбираться отсюда, Джина.

«Я хочу уйти на покой. Я больше не хочу терпеть эту боль!»

— Она… м-молится?

Большинство голосов стихло, и только единицы зазвучали громче, перебивая ругань отца Давида с провинившимся стариком.

Громким плачем страдалица напомнила о своём присутствии, кашляя и давясь слезами. Ей оставались считанные секунды…

«Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне уйти с миром!»

— Не смотри на неё, не слушай голоса, Давид. Они врут. Все врут… Почему никто не слышит, как она умоляет? — как в бреду повторяла Джина. Она протянула руку к лицу друга, прикрывая тому глаза.

— Джина?

— Гос… поди… очисти грехи наши…

Голос несчастной с каждым словом становился тише. Перешёптывания не давали услышать и половины, но и этого не требовалось. Они поняли — старуха пытается раскаяться перед Всевышним за грехи, которые совершила на протяжении всей жизни, и не верили своим ушам.

— Вырвите ей чёртов язык!

«Я просто хочу уйти!»

Нечисть не может исходить из корней Господа.

— Тащите её сюда! Снимайте!

Ведьма — не дитя Божье.

«Он заставил меня!»

— Совсем потеряли голову? Она уже кончена.

Отвернувшись от света, она не имеет возможности раскаяться.

«Пожалуйста!»

— Да прости… нгх… кх-кха… тех… — горло женщины сдавливало, словно его обмотали верёвкой и сдавливали всё сильнее.

Не давая произнести и звука.

— Может, все же снимем её?

— Нельзя!

— Чётко сказали: пока не останется прах её, не подходить ближе двух метров, кретины.

— …кто не ведает деяний своих…

Было слышно её прерывистое дыхание. Как Джина могла слышать его, когда она была так далеко от несчастной? Но оно долетало до неё. А потом дрожащие губы, так старательно пытающиеся произнести что-то громче шёпота, вдруг навсегда сомкнулись. Она не закончила молитвы. Костлявая мерзавка оказалась быстрее, не дав умирающей последнего слова. Громкий стук сердца пропал.

Тогда Джина впервые узнала, что значит исчезать.

Уходить.

От души остался сосуд, отдающий зловонием.

Вонь. Именно этим словом Джина окрестила горящую плоть мёртвого, не дышащего человека. Бушующее чувство отвращения к толпе поглотило её. Он отняла руку от лица Давида, соединяя свои ладони вместе, не ведая, что творит.

Это должно было прекратиться сейчас же.

— Что ты делаешь? — настороженно спросил Давид, схватив её за край рукава. — Опусти руки, Джина.

— Господи… — начала та, и люди, стоящие рядом, затихли, а чуть дальше ещё слышалась прежняя брань. Словно люди поделились на два лагеря: один измывался над мёртвой, поддерживая спор, начатый отцом Давида, второй обратил всё внимание к Джине. — Избави её от вечных мук и геенны огненной, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благ…

— Матушка, почему эта девушка молится? — тихий девичий голос долетел до неё, но она проигнорировала его, продолжая читать.

— Что? Дурная, ты с ума сошла? Опусти свои ладони — не искушай судьбу. — Кто-то толкнул её, но Джина так и не разомкнула рук.

— Она под её чарами?

— Джина! Джина, опусти руки, ты выдашь нас! Отец будет в гневе! Подумай о нас!

— Она околдовала её! — ахнули сбоку.

— Это же дочь Господина Данте! Это его дочь!

Звон наполнил её голову, когда кто-то заверещал, что Джина Данте — посланница Нечестивого.

Дитя Адского отродья.

Дрянь!

Рука друга отпустила её, и тогда Джину схватили чужие пальцы — руки тех, кто убил невиновную. Они тащили её за волосы, покуда она не развела ладоней, вцепившись в этих недолюдей.

Это был первый день в её жизни, когда все до последнего люди обратили своё внимание на Джину, такую беспомощную, но в то же время почему-то опасную.

Да где же это видано, чтобы виновному читали молитвы за упокой Светлой Души! Этой ведьме!

Она же не сошла с ума из-за её крика, нет?

— Джина…

И это был первый день в её жизни, когда невинно-светлая кожа покрылась синяками, ссадинами и ранами от наказания отца. Берта рыдала над ней три ночи, пока её лихорадило.

Джина дрожала каждой клеткой. И каждое утро, когда где-то в отдалённых уголках своего сознания она всё ещё слышала тонкий голос кормилицы, ей казалось, что конец близок.

Как глупо…

Быть избитой до полуобморочного состояния своим отцом и, не узнав мира, не увидев звёзд, чахнуть от подхваченной болезни.

— Да…вид… — прохрипела она.

— Его здесь нет, моя милая, тише…

— Давид… Она сказала «спасибо»… Давид… Я слышала её…

Хриплый голос Берты преследовал повсюду. Старушка сорвала его, пока пыталась отодрать безумца от несчастной девушки. Она навсегда запомнила эти звуки — шлепки тяжёлой плети о её собственное тело.

— Господин! Господин, умоляю, не надо!

Капля чего-то горячего скатилась по её щеке. Она не плакал, нет. Это была её кормилица.

— Эта дрянь не только свою мать погубила! Она и нас погубит! Нужно было её ещё при рождении утопить, как котёнка!

— Её похоронили?… Ту… Берта… Берта…

— Нет, малыш. Они дождались того часа, когда она обратилась в пепел.

Джина захныкала, сворачиваясь в клубочек.

— Ш-ш-ш, тише-тише, тебе нельзя… Тише, милая, иначе лихорадка вернётся…

Заботливые руки обняли сопротивляющееся тело. Она пыталась оттолкнуть её, но сейчас Берта была сильнее, чем ослабшая избитая Джина.

— За что они так? Она же… н-ничего… ничего!..

— Я знаю, малыш, знаю…

Лихорадка — это нескончаемое пекло, что похуже всякого знойного лета во Флоренции. Хотелось пить, но казалось, что вода тут же испаряется из тела, и Джину распирает во все стороны. Лёжа на кровати, которая жгла спину, как раскалённая сковорода, она сходила с ума.

Данте не знала, сколько дней бесполезно лежала на одном месте.

День или ночь за окном?

Где Давид?

И почему он ни разу не появился?

Её навещали лишь слуги, но чаще всех — кормилица и лекарь.

— Мне жарко…

Обняв колени, она прижалась к ним головой, так и сидя в одной позе. Прошло ли пять минут или семь часов — Джина не меняла своего положения, лишь изредка издавая звуки, больше похожие на мычание.

Больше никто не подходил.

Никто не звал.

И она не могла знать — оставили ли её, спит ли она или вовсе мертва.

— Жарко…

— Очень? — донёсся в ответ тихий, едва слышимый голос. Джина дёрнулась, как от огня, отрывая голову от подушки и вслушиваясь в пустоту. Ах, если бы только она могла видеть…

— Кто здесь? — вытягивая руку вперёд, просипела она. — Кто здесь?

— Скоро будет ещё жарче, — ответили ей. Перед ней ничего не было. Тогда почему казалось, что кто-то стоит рядом и шепчет в ухо?

— Почему ты не говоришь? Кто ты? Что тебе здесь нужно? Отвечай, иначе я подниму шум. — Её вновь била дрожь.

— Ты же спишь, Джина, никто не придёт на твой зов.

— Откуда… Ты знаешь… моё имя? Тебя кто-то подослал? — голос Данте сорвался на хрип, но она пересилила себя, стараясь выдавить хоть какие-то слова. Кто был её ночным гостем? Зачем он пришёл? Чтобы посмеяться над калекой или… — Убить меня?.. За то, что я молилась на площади за ту ведьму? — догадалась Джина, рассекая воздух руками, чтоб поймать источник звука, который, казалось, был прямо перед ней, но отчего-то ладони ловили только пустоту.

— А разве я что-то говорил о той бедной женщине? Вы, люди, странные… — с насмешкой продолжил человек. — Просите дара, а после ищете все средства, чтобы от него избавиться. А твои глаза…

— Не смей… Берта! Бер… — Она открыла рот, но оттуда вылетел лишь свист. Джина схватилась за горло, ошеломлённо осознавая, что кто-то или что-то не даёт ей произнести ни звука.

— Они совсем бесполезны…

Холодная ладонь накрыла веки. Джина коснулась чужой руки, накрывая её сверху своей.

Что же это? Она чувствовала, как что-то в животе тянет вниз. Дрожь во всём теле утихла, чего она сразу не заметила, отвлекаясь на того, кто нарушил её покой.

— Красивые… Не грязные, как у твоего чёрствого отца, а золотисто-голубые… — он говорил нежно, будто со своим дитя.

Холодный порыв воздуха окатил лицо Джины. Человек шумно выдохнул, отрывая руку от слепой. Но чуда не произошло. Света так и не появилось… Ни капли, зато дрожь напомнила о себе тихим постукиванием в висках и тупой болью. Данте поморщилась.

— Ты не колдун… — разочарованно проговорила Джина.

— Разве? — прохихикал он, пальцами очертив её точёный подбородок, и через мгновение они сорвались, разорвав прикосновение. — Ты не знаешь наверняка. Я могу быть гораздо страшнее. Гляди в оба.

— Глупый, что ли? — она решила, что этот кто-то издевается над ней. — Я не вижу ни зги в этой чёртовой тьме.

— Видишь, — упрямо стоял на своём человек.

— Кто ты?

Ответом ей была тишина.

— Где ты? — вновь спросила Джина, попытав удачу, но ровным счётом ничего не поменялось. Её гость ушел так же неожиданно, как и появился. Она сомкнула веки и тяжело вздохнула, не зная, что с этим делать.

***

Бад испытывал чувство, находящееся на грани между желанием обратить весь мир в пепел и затопить его водой по самый край.

Его день выдался весьма скверным. Он вскочил с небольшой деревянной тумбочки, минуя снующих туда-сюда людей, и покинул обветшалый домик, оставив его далеко позади. Все они — бесполезные букашки под его ногами, и вникать в то, чем эти мелкие сошки занимались, ему не доставляло никакого удовольствия. Хотелось только одного — стереть что-нибудь в порошок. Видел бы его сейчас брат…

Он покачал головой, следуя по тропе, и через небольшую рощу вышел на оживлённую улочку. В самом центре всё ещё дотлевали угли, и едкий запах горелой плоти разъедал глаза. Он поморщился, ощутив запах, ударивший в лицо с порывом ветра, и прикрылся рукавом плаща, стараясь не вдыхать слишком часто. Его начинало подташнивать. Он присел на корточки и опустил ладонь туда, где стоял костёр. Бад сомкнул веки и, сглатывая подступивший ком в горле, глубоко вдохнул едкий запах. Вспышка света мелькнула перед его глазами, и он поднялся, видя перед собой ту самую женщину, которая сгорела несколько часов назад. Вид её бледного призрака оставлял желать лучшего. Она уже не кричала, но слёзы, катившиеся из её глаз маленькими ручейками, заставили Бада поднести ладонь к её лицу и стереть их. Он ненавидел слёзы. Она вздрогнула, отходя на шаг.

— Ч-что… Что со мной? — Женщина обняла себя руками, дрожа так, словно на улице стоял лютый мороз, а она оказалась совсем нога. — Мне т-так х-х-холодно…

— Ты должна сказать мне, зачем сносила овец в подвал, — игнорируя её состояние, потребовал Бад. Она отшатнулась от него в ужасе и тут же упала на колени, припадая лбом к земле.

— П-прошу, поверьте мне! — взмолилась она.

Бад поморщился. Он, без всякого сомнения, не любил людей, но когда они так себя вели, ему тут же хотелось схватить эти хрупкие тела и откинуть от себя подальше. Он не Бог, и видеть, как они склоняют перед ним голову, у него не было ни малейшего желания. В конце концов, он не может отпустить их и помиловать, а вот заставить их испытывать боль и муки ему под силу.

— Не трать моё время, — раздражённо сказал Бад. Женщину всё ещё била мелкая дрожь, но она так и не подняла головы

— Меня… Меня заставили это сделать! Я не хотела этого, но м-моё тело… Оно не слушалось меня! Он сказал, что…

— Кто сказал?

— Я не знаю его имени, господин! Он сказал, что если воспротивлюсь его желанию, то вся моя… Моя семья, господин!

Она схватилась за край его плаща, поднимая на него заплаканные глаза. От неожиданности парень так и замер: обычно никто из усопших не смел касаться его одежд. Это только сильнее вывело его из себя, и он пнул бедняжку в грудь. Женщина упала на спину и зарыдала пуще прежнего.

— Он убьёт всю мою семью! — всхлипывала она, стуча кулаками по земле и барахтаясь, точно рыба на суше.

У него не было ни сил, ни желания слушать бредни этой простолюдинки. Его ждал Гаспар, а ждать он не любил и постоянно напоминал об этом, отчего у Бада в последнее время порядком дёргался глаз. Кажется, весь этот день оказался настроен против него. Он схватил женщину за грудки, отрывая от земли. Она вся тряслась в его руках, и он снова мысленно спросил себя, почему должен заниматься этим. Ах да, кто-то же должен выполнять грязную работу, раз он избавился от своего последнего слуги, заставив его захлебнуться в ведре. На секунду, всего на секунду, уголки губ Бада дрогнули в подобии чего-то, что люди называли улыбкой.

Одной рукой он схватил бедняжку за подбородок, другой всё ещё удерживая её над землёй, и закрыл свои глаза. Когда он распахнул их, жертва поддалась его чарам и больше не смела отвести от него взгляд.

— Я спрошу в последний раз: кто это был? Кто отдал тебе приказ сносить овец?

— Имени его я никогда не слышала, господин, — спокойно ответила женщина, глядя на него невозмутимо, даже умиротворённо. Тело её расслабилось, и она обмякла в его руках, совершенно не оказывая сопротивления. — Но он читал мне, когда душа высвобождалась из тела. Точнее нет… Читал мне другой человек, а тот, который приказал, — он иной, непохожий, но…

Она нахмурилась, пытаясь выразиться как можно правильнее, но спустя ещё пару тщетных попыток смолкла совсем и обмякла. Бад разжал пальцы, и женщина мешком свалилась перед его ногами. Он потёр пальцами переносицу, представляя, как брат будет потешаться над ним, раз он не смог выполнить такой простой просьбы и разговорить какую-то несчастную душу.

— Ты бесполезна, — заключил он в итоге. Она ничего не ответила.

«Ладно, хорошо… Ещё не всё испробовано…» — уверял он себя, присаживаясь перед ней и опуская ладонь на глаза. Свои он также прикрыл и зашептал себе под нос. Жёлтая молния проскочила перед ним, и он отдёрнул руку от женщины, точно эта молния ударила его. Он раскрыл ладонь и зашипел от боли. Тело перед ним зашевелилось, и он неверяще уставился на то, как зачарованная душа встала на ноги, задрав голову и глядя куда-то вдаль. Какого Дьявола тут происходило?

— Ветер перемен грядёт, господин… — тихо прошептала она одними губами. — Как вы думаете, что он за собой принесёт? Радость? Печаль? Или… Смерть? — от последнего предположения она засмеялась, так иронично это звучало из её уст. Воздух вокруг них стал сгущаться, и совсем скоро Бад уловил запах горящей плоти, исходящий от неё. Она сгорала. Снова. — Теперь и вы станете частью этого, хотя могли просто пустить всё на самотёк…

Смех женщины стал походить на стрекотание, и Бад схватился за голову, сгорбившись перед старушкой, пока её кожа покрывалась волдырями и лопалась от жара, уничтожающего всё живое на своем пути.

— Гаспар… — прошипел Бад, пытаясь разорвать связь с усопшей, но ничего не происходило.

— А-ха-ха-ха!

Боль накатывала на него волнами, одна за другой. Он уставился на свои руки, глядя, как кожа лопается на его глазах, и закричал как никогда прежде, взывая к брату. Мозг кипел. Старуха продолжала верещать, кружась перед ним в огненном танце. Вонь жжёных волос, кожи, плоти — всё это вызывало в нём тошноту, и он горел заживо вместе с ней, не понимая уже, от кого шла эта вонь — от него или неё.

«Господи…» — среди звона раздалось эхо чистого голоса, который звучал так громко, будто ещё немного — и Бад лишится слуха. Он зажал уши, отказываясь слышать чью-то молитву, которая достигала его так же, как достигла души этой невиновной.

«Избави её от вечных мук и геенны огненной, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благ…»

— Г…Га…Гас…! Гаспар! — хрипя, взывал Бад, ударяя себя окровавленными ладонями по голове, будто это могло избавить его от голоса. — Б-брат!

Резкий удар по спине заставил зажмуриться, и он почувствовал, как из глаз потекли слёзы.

— Развейся!

Он схватился за одежды на груди, сминая их в кулаке. Карканье вороны привело его в чувство, и он мотнул головой, медленно приходя в себя. Обеспокоенные, но в то же время серьёзные глаза, как отражение его собственных, окинули Бада взглядом. Они стояли в толпе зевак. Бад — напротив обугленного столба, к которому была привязана женщина, Гаспар — перед ним. Он схватил Бада за дрожащую ладонь, развернул её, и на его лице отразилось явное раздражение.

— Она… Она сказала «Ветер перемен грядёт», — прохрипел Бад, глядя на брата в упор. Его всё ещё бил озноб.

— Твоя рана не затягивается, — констатировал брат, засунув свободную руку в карман плаща и достав оттуда пузырёк с какой-то зелёной знакомой жидкостью. Он вцепился в пробку зубами, с хлопком открыв её и выплюнув на землю. Запах трав тут же ударил в нос, и густая жидкость полилась на их ладони под внимательным взором Гаспара.

— Что значат слова этой женщины? — спросил он, морщась от пощипывания и боли, пронзающей его от ладони до самых пят. Рана затянулась лишь слегка, и это заставило Гаспара выругаться вслух, но Бад не обращал на это никакого внимания.

— Скажи мне!

— Ничего хорошего, Бад, — раздражённо ответил Гаспар, качая головой. — Это значит, грядёт буря. И несёт её тот, кто оставил на тебе эту треклятую метку.

***

— Я продал душу Нечистому не для того, чтобы быть чьей-то нянькой, — закинув руки за голову, фыркнул паренёк. Его длинные светлые волосы были собраны в высокий хвост, а чёлка падала на один глаз, из-за чего ему постоянно приходилось её смахивать. Голубые глаза цинично окинули взглядом ту дыру, в которой находились двое — он и Гаспар. — Разъясни мне, почему я до сих пор не подорвал дом Данте и не избавил твоего брата от мук?

— Жак, — вздохнул Кьезе, подпирая челюсть ладонью, — у меня есть сомнения на этот счёт.

— Какие? Я уже несколько раз тебе повторил — там пахнет Смертью. Ты подал мне след, выстланный кровью твоего брата. Она привела меня в тот дом. Эта девица…

— Она слепа, — возразил Гаспар.

— Она не слепа, а проклята, — стоял на своем Жак Пате, подходя ближе. Он оперся ладонями о стол, нависая над Кьезе так, чтобы между ними оставалось достаточно расстояния, чтобы в случае чего увернуться. — Ты можешь увидеть всё моими глазами, если не веришь на слово, но даже это не поможет тебе вытащить ту дрянь, что разъедает Бада изнутри. Нам придется её убить.

— Она всего лишь девчонка.

Жак усмехнулся.

— Невинная душа, Гаспар? И ради этого ты можешь пожертвовать собственным братом? Если ты ничего не сделаешь в течение нескольких месяцев — его смерть останется на твоих руках, и Нечистый заберёт его душу. Он же не обменял её на бессмертие, верно? — он начал расхаживать по комнате взад-вперёд. — Что же он такого попросил взамен, м? Каков его договор?

— Это уже не твоего ума дело, Пате, — отрезал Гаспар и облокотился о спинку своего кресла, закидывая ногу на ногу. Ладони его сомкнулись в замок на животе, и он опустил взгляд, думая, как бы выбраться из сложившейся ситуации. — Уходи, — коротко бросил он Жаку напоследок.

Тот вскинул бровь, но перечить не стал и направился к выходу из комнаты. Раз уж его дела закончены, неплохо было бы заняться глиной, которую он прикупил на рынке за пару серебряных монет.

— Чёртов колдун, — негодовал Жак, вспоминая, как свысока смотрел на него Гаспар. По всему телу прошла дрожь. Он поёжился, натягивая капюшон плаща на голову, и пнул лежащий камень, так кстати попавшийся ему под ноги. — Тоже мне, строит из себя невесть что, словно самый умный нашёлся…

Жак отворил дверь самой дальней комнаты на этом этаже и вошёл в свою спальню. Раздеваться он не спешил, прошёл комнату насквозь и открыл следующую дверь — в небольшую мастерскую, которую обустраивал на протяжении нескольких лет. Он сел на низкий стул, опустил руки в крохотную посудину с мутной водой, в которой обычно увлажнял их. Перед ним стоял небольшой столик, на котором он оставил последнюю работу — бюст Гаспара Кьезе. Жак насупился и плюнул в глиняное лицо своего обидчика.

— Чтоб твою задницу Адским Пламенем обдало, — проворчал он и тут же вылил немного воды на глину.

***

— Как ты себя чувствуешь?

Шершавые пальцы друга коснулись её щеки. Она узнала бы эти руки из тысячи — так часто брала ладони Давида в свои, что только по трещинкам могла точно определить, чем сегодня он занимался.

— Она слаба, — сказала Берта, сидящая около кровати. Джина повернула голову на голос и слабо улыбнулась кормилице. — Небольшое переутомление от ваших ночных похождений. Дурья твоя голова, ты потащил Джину на казнь, а господин всю свою злость выместил на ней. О чём ты только думал?

— Я… — начал было Давид, но Джина пересилила ломоту в теле, поднялась и села, опираясь спиной об изголовье кровати.

— Он ни в чём не виноват, это я его попросила. Я слышала, как старик Джан на рынке рассказывал кому-то о том, что ночью состоится казнь ведьмы, и захотела сама хотя бы раз на ней побывать, — заговорила она, сжимая край одеяла. Она пыталась добавить голосу чуть больше уверенности, но после последней порки голос её хрипел.

— Немыслимо! Это просто уму непостижимо, Джина! — тут же завопила женщина, поверив её маленькой лжи.

Давид коснулся её ладони, и девушка тут же перехватила её, поворачиваясь к нему лицом. Пусть она и не видела его, но явно ощущала вину, которую испытывал друг за то, что с ней произошло.

— Всё нормально, — тихо прошептала она ему, отчего хватка на руке стала сильнее.

— Я сейчас же оповещу лекарей о том, что ты пришла в себя, чтобы они осмотрели твои ушибы. — Она услышала звук отодвигающейся мебели, но никак не отреагировала. — А ты — чтоб глаз с неё не сводил до тех пор, пока я не вернусь, понял меня?

— Д-да, Берта.

Спустя ещё пару минут её возгласов они остались одни. Давид поглаживал ладонь Джины большим пальцем, и это лёгкое, незамысловатое действие успокаивало её.

— Ты выглядишь ещё хуже, чем когда тебя избили там, на площади, — сказал Давид, и прохладный, влажный от испарины лоб коснулся их соединённых рук. — Она права, это я виноват, что на тебе живого места нет.

— Если бы я не хотела пойти туда с тобой, ты бы не вытащил меня, будь хоть в тысячу раз сильнее, — зарывшись в волосы парня свободной рукой, прошептала Данте в ответ. — Я в порядке. — И зашипела от пронзившей её боли, когда друг коснулся ноющего плеча.

— Ты никогда не умела врать, дурёха, — цокнул языком Сонье. — Давай, на этих шёлковых простынях места для одного уж больно много, — усмехнулся он, разрывая прикосновение.

Давид помог Джине переместиться немного влево и запрыгнул рядом, чуть не соскользнув на пол. Руку он вновь вернул туда, где она и находилась, — в тесном переплетении их пальцев. Джина прильнула к его плечу, опуская голову, и тяжело вздохнула.

— Что? Думаешь, она даст мне нагоняй?

— Нет, я скажу тебе, когда услышу их шаги, — обнадёжила друга Джина и поморщилась, чувствуя, как губа снова лопнула, стоило криво улыбнуться. Она провела языком по ранке, слизывая выступающую кровь, солёную и неприятную на вкус.

— Благородно и заботливо, — прыснул со смеху Давид и резко замолк, вслушиваясь в шум за стенами покоев Данте.

— Они ещё не идут, — подсказала ему Джина, не теряя бдительности. Всё же не хотелось, чтобы и Давида кто-нибудь поколотил за такую мелочь.

— Д-да, знаю, просто… Я не совсем понимаю, почему ты так поступила, — опуская свою голову на голову девушки, сказал Сонье. — Твой отец места живого на тебе не оставил, но ты ведёшь себя так, словно в этом нет ничего такого.

Джина разжала ладонь Давида, но через мгновение уже снова схватилась за неё. Почему она молилась тогда? Ей и самой было интересно, но почему-то в тот момент она сердцем чувствовала, что слова той женщины были схожи с мольбой, и даже не испытывала ненависти за то, как с ней обошлись. Никто не молился за душу несчастной перед отходом в мир иной, и было невыносимо слышать, как ей приходилось самой читать эти молитвы, надеясь успеть до того, как тело испустит дух. Это было совершенно бесчеловечно.

— Я почувствовала, что то, что я делаю, правильно, — попыталась объяснить Джина, касаясь небольшого продолговатого кулона, висевшего на её груди. — Да и будь причина другой, либо же её не было совсем — мне бы всё равно попало от моего отца.

Она прикрыла глаза, стараясь дышать как можно осторожнее. Непрошенный ком подступал к горлу каждый раз, когда она вспоминала о матери, и ей становилось намного больнее, чем если бы отец тотчас спустился и избил её ещё раз.

— Эй, я всегда буду на твоей стороне, даже если тебе взбредёт в следующий раз спать голышом на крыше дома. — Давид приобнял её, опустив руку на здоровое плечо, и прижался лбом к её виску. — Только не пугай меня так больше. Я не хочу снова бояться, что ты умрёшь у меня на руках, хорошо? Мне было очень страшно от мысли, что ты больше не откроешь глаза, Джина. Что угодно, но только не это, я прошу тебя…

— Ты слишком рано списываешь меня со счетов, собачник!

Данте похлопала друга по руке. Но тихий шорох шагов вдалеке заставил её напрячься, и она отклонилась немного в сторону, оставив руку Давида повиснуть в воздухе.

— А вот теперь они идут сюда.

Грохот упавшего тела заставил Джину рассмеяться, хотя смех её был похож на кашель, пока Сонье уносил ноги подальше от её комнаты. Если ему повезло — они разминулись. Если же нет — Берта не упустит возможности ещё раз отчитать бедолагу за прошлую ночь. Лекарь закрыл за собой дверь и поприветствовал Джину, пока та расправляла ладонями одеяло, заботливо накинутое на её холодные ноги. Она перевела дыхание и попыталась улыбнуться как можно шире, чтобы отвести внимание от побоев на то, как она играла роль хорошей девочки.

Где-то там, на задворках сознания, она слышала, как кричала женщина и бесновалась толпа. Её охватил жар, и Джина прикоснулась к кулону, взывая к здравому смыслу и умиротворению, но сердце отказывалось её слушать, больно ударяя о грудную клетку. Ей не было спокойствия. Ни там, ни здесь.

***

— Пей. — Сев рядом, брат протянул фляжку с жижей, по запаху похожей на ту, которую лил в прошлый раз на руку. Бад сощурился, но пригубил. На вкус зелье было ещё отвратительнее, чем на запах. — До конца, Бад, твоя кровь отравлена, её необходимо разбавить.

Он залпом выпил оставшуюся жидкость, отшвырнул от себя фляжку и схватился за ладонь, которую сразу же начало печь. Он был готов поклясться — её жгло Адским Пламенем.

— Ты нашёл того, кто это сделал? — шипел Бад, обматывая рану плотной повязкой.

— У меня есть причины полагать, что Жак ошибся, — угрюмо ответил Гаспар, перехватив бинт и закрепив повязку. Бад нахмурился, не понимая, как Пате мог допустить такую ошибку. У него же была его кровь — этого более чем достаточно. — Я знаю, о чём ты думаешь.

— Тогда что тебя смущает в моих мыслях?

— Я её видел, Бад, это невозможно, — отрезал брат, ложась на спину. — Жак говорит, что твоя кровь привела его в дом Данте.

— Дан-те, — задумчиво протянул Бад, вспоминая, где мог слышать эту фамилию раньше. — Да, и что с того?

— Тот, к кому она привела его, — пропащий, понимаешь? — вздохнул Гаспар, прикрывая глаза предплечьем. — Это, должно быть, какая-то ошибка. Она слепа, Бад. Даже при желании эта девчонка вряд ли бы причинила вред кому-то, кроме себя. Её состояние оставляет желать лучшего. Судя по тому, что видел Жак, кто-то постоянно избивает её. Как она могла что-то сделать? Это невообразимо.

— Кровь не может лгать.

Бад поднялся на ноги и, стряхнув с одежды пыль и шерсть кота, который совсем недавно прибился к нему и стал всюду следовать за ним по дому.

— Куда ты собрался? Тебе надо лежать и сохранять силы, а не растрачивать всё до последней капли. — Гаспар подорвался, пытаясь схватить его за руку, но Бад моментально увернулся, не желая тратить время на пустые разговоры.

— Я сам всё сделаю, — отрезал он, обходя его.

— Бад, это не просто рана, которая затянется от парочки заговоров и нескольких капель зелья. Это убьёт тебя!

— Я знаю, — огрызнулся он, дёргая ручку комода на себя. Он вытащил оттуда кинжал, небольшой, который брат дарил ему для самообороны ещё тогда, когда они были людьми. На рукоятке алел рубин. Бад спрятал его под плащом, натянул обувь и дёрнул за ручку двери, пропуская в душную комнату прохладный воздух. — Один раз я уже умер, Гаспар.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — не унимался тот. Он схватил брата за рукав, но Бад тут же отдёрнул руку, окидывая того сердитым взглядом из-за плеча.

— Спасать больше нечего, — отчеканил он, и Гаспар вздрогнул, растерянно глядя в его глаза. — Так что нет нужды переживать о чистоте моей души. Слишком поздно беспокоиться о том, что больше никогда не будет моим.

— Я никуда тебя не отпущу, нет, Бад, только не так… Мы что-нибудь придумаем! Пожалуйста, вернись обратно в постель, тебя же всего трясёт!

Он вглядывался в лицо старшего брата, замечая в нём ту самую эмоцию, которую тот мог проявлять только в моменты неизбежной опасности. Страх потерять его, Бада, подкупал как никогда. Повернувшись лицом к лицу, он сделал шаг вперед, обнимая брата здоровой рукой. По его губам скользнула тень улыбки, и он опустил свою голову Гаспару на плечо. В детстве он всегда так делал, когда они мирились. Старший брат растерялся и положил ладони на спину младшего. Осторожно, точно тот был сделан из фарфора.

— Не отпустишь меня? — усмехнулся Бад.

— Не отпущу, — кивнул Гаспар, прижимая его к себе.

Бад сделал глубокий вдох, чувствуя запах лаванды и мелиссы, исходящий от брата, выхватил кинжал из подсумка и вонзил его под рёбра. Тело Гаспара вытянулось, точно струна, и Бад отпустил рукоятку, чувствуя, как объятия брата слабеют. Пусть это не убьёт его, но на какое-то время точно займёт.

— А ты попробуй меня остановить.

2 глава

Восемьдесят лет назад

Бежать через поле пшеницы с открытой раной — так себе идея. Бад понимал это, но иного выхода не представилось. Колосья своим шорохом выдавали его с потрохами, но уже нельзя было разобрать, откуда доносится звук и чьи шаги разрывают колосья — его, Гаспара или тех, кто их преследовал.

— Скорее, — дёргая его за руку, нервно шептал Гаспар, оглядываясь по сторонам.

Бад задрал голову, наблюдая, как в небе падали целые парады звёзд, что было странно. Сегодняшняя ночь должна была быть в точности такой же, как и все остальные, — ничего не предвещало беды, а теперь они скрывались, словно преступники, выкравшие у какого-то знатного господина драгоценности.

Бад коснулся разодранного бока, чувствуя на пальцах вязкую кровь, — укусила собака, спущенная с привязи в очередной деревушке, где они задержались в таверне ради скромной трапезы. Они никого не трогали, но, видимо, кому-то не понравились посторонние, расхаживающие в странных тёмных одеждах.

Гаспар схватил его за плечи, пытаясь разглядеть в темноте лицо Бада.

— Ты как? Бежать ещё можешь?

Младший коротко кивнул, и они побежали ещё стремительнее, стараясь оторваться от погони. Где-то неподалёку, за их спинами, бесновались сельчане с факелами и вилами, гремя железом и голося на всю округу.

— Вперёд, парни, они не могли далеко уйти!

Бад сглотнул, чувствуя во рту вкус крови. Он понимал, что дела его плохи, и поднял глаза, впиваясь взглядом в спину брата.

— Ты знаешь, куда нам бежать?

— Впереди будет лес, заберёмся на дерево и спрячемся ненадолго, пока не собьём их со следа!

— Ладно…

Дыхание срывалось. Он прикусил губу до боли, стараясь не думать о том, как серьёзно его ранение, и поспешил вперёд, боясь отстать. Если их не найдут — у него ещё будет время привести себя в порядок или попросить брата помолиться над ним, чтобы хоть немного унять эту горящую боль. А пока… Оставалось только бежать в надежде выжить.

***

Настоящее время

В свете заходящего солнца её ресницы светились золотом. Она спала тихо, так тихо, что если бы Бад не видел, как вздымается её грудь при вдохе и опускается при выдохе, — он бы счёл бедняжку мёртвой. Волосы цвета налившейся пшеницы разметались на подушке. Под глазом темнел кровоподтёк, а губа и вовсе была рассечена. Но даже увеченной она выглядела вполне сносно. Рядом хлопотала женщина преклонных лет, время от времени обновляя прохладный компресс на лбу девушки. Иногда она втирала в ушибы какую-то мазь, и Бад понял по запаху, что это кервель, смесь диких яблок, боярышника и оленьего рога. Интересно, кто бы мог продать ей эту мазь? Обычно их делают только ведьмы или колдуны, а судя по тому, что она не замечала его присутствия, женщина явно не относилась к тем, кто мог промышлять подобным.

Когда она ушла, тихонько прикрыв за собой дверь, Бад подошёл ближе. Джина — её имя не раз звучало в стенах этого дома — лежала на спине. От неё пахло слабостью, и он всё никак не мог понять, как эта девчонка могла нести в себе угрозу. Она походила больше на кролика, загнанного в угол, чем на хищника. Бад вытянул ладонь, чувствуя непреодолимое желание коснуться ресниц Джины, но стоило его руке появиться рядом с её лицом, как она перехватила его запястье, застав Бада врасплох. Он даже задержал дыхание от неожиданности. Как у этой девчонки получилось его обнаружить? А коснуться?

— Это… — произнесла Джина, скользя по его ладони своей. — Это снова ты?

Бад молчал, наблюдая за тем, как дрожащая рука несколько раз провела по его ладони вверх и вниз, видимо, изучая его. Он, конечно, слышал о слепых и видел их достаточно, чтобы понимать, зачем девушка это делала, но ему всё равно было непривычно от того, что кто-то посторонний касался его так бесцеремонно. Может, отдёрнуть руку? Или ударить её, чтобы понимала, в какой ситуации находится?

— Нет… — заключила Данте чуть погодя, опуская руку на одеяло. — Это не ты был у меня прошлой ночью…

— Не я, — подтвердил Бад, удивляясь тому, как легко прозвучал ответ.

Джина вздохнула, садясь в постели. Парень спрятал ладонь в кармане брюк и опустился в кресло возле её кровати, наблюдая за тем, как она мяла в своих руках шёлковую ткань.

— Но от вас пахнет одинаково, — сказала себе под нос Джина. Бад вскинул бровь, не совсем понимая, о чём она говорит.

— Я пришёл убить тебя, — особо не церемонясь, сказал он, складывая руки на груди. Подол его плаща зашуршал. Плечи Джины задрожали, она вжалась в изголовье кровати. Она так и не открыла глаз, хотя Бад мог предполагать, что их естественный цвет застилает мутная пелена слепоты. — Ты понимаешь, почему?

— П-потому что… Потому… М-молилась з-за ту женщину?..

Конечно, теперь она будет изображать перед ним дурочку. Губы изогнулись в лёгкой усмешке, и он раскрыл ладонь, отмечая всю ту же боль, которую доставляла ему рана под плотной повязкой. Кровь успела пропитать её, а значит, та даже не спешила затягиваться, и Гаспар был прав — его время сейчас становится ценнее с каждой уходящей секундой.

— Твоя душа настолько прогнила, что ты позволила себе отпеть человека, которого сама же погубила?

— П-п-погубила? — вскрикнула Джина, резко поворачивая к нему голову. — Я ничего…

— Ты лжёшь!

Он вскочил со своего места и тут же навалился на неё всем своим весом. Попытки Джины оттолкнуть его были столь ничтожны, что Баду в пору было только рассмеяться ей прямо в лицо. Он прижал её хрупкое тело своим, перехватил обе ладони одной рукой и завёл над головой, нависая над ней лицом к лицу.

— Покажи мне свои глаза, слепая! — потребовал Бад, задирая подбородок девчонки. Данте замотала головой, тщетно пытаясь сбросить с себя ночного гостя, но всё это больше напоминало бесполезную возню, от которой Баду уже становилось скучно. — Ты всё равно умрёшь. К чему эти бессмысленные трепыхания?

— Я ничего… ничего не сделала, — всхлипывала Джина, и по щекам её текли слезы.

— Зачем ты заставила её сносить овец? Как ты это сделала?

Но девушка только зарыдала ещё громче, умоляя отпустить её.

Испытывал ли Бад в этот момент жалость? Нет, ему было противно касаться столь хрупкого человека — от неё пахло трусостью, жалостью, никчёмностью. Однако одно оставалось неясным — как в этом теле могло быть что-то могущественное? Ведь кровь привела его именно к Джине, а значит, сомнений быть не должно — что-то с ней не так. И только когда Бад убрал ладонь с лица Данте и потянулся к её ночной рубашке, чтобы задрать ткань, веки Джины дрогнули, она распахнула глаза, и Бад почувствовал, как кожу в тех местах, где они касались друг друга, резко обдало огнём.

— Что за?..

Он отдёрнул руку от запястий Джины и затряс ею в воздухе, а уже через мгновение его вскрик пронёсся по комнате, когда его самого повалили на спину. Джина вцепилась в его плечи, пригвоздив к кровати, и зажала его ноги между своими. Воздух вокруг них накалился, стал густым, и ответ, который так искал Бад, оказался прямо перед его носом — в глазах Джины. Они были почти хищными, с красным ободком вокруг синей радужки — абсолютно зрячей. Девушка издала нечеловеческий рык, её губы исказились, обнажая ряд ровных зубов с заострёнными клыками.

— Что ж тебе спокойно не подыхается, а? — спросила Джина, неожиданно прильнувшая к лицу Бада. Тот дёрнулся, не от страха — нет, просто тело над ним было столь горячим, что, казалось, одно прикосновение оставит ожоги. — Ты пахнешь моей кровью.

— Что ты такое?

Он отвёл лицо от неё так далеко, насколько это вообще было возможно. Казалось, что эта девушка… Нюхает его? Бад попытался выбраться из-под неё, но Джина намертво пригвоздила его к постели. Как?! Как вообще возможно, чтобы эта хилая слабачка, несколько минут назад издававшая болезненные стоны, могла сейчас так себя вести?

— Разве тебя должно это касаться, когда осталось так мало времени? — вопросом на вопрос ответила Данте. Ободок вокруг радужки вспыхнул вновь, и девушка потёрлась лицом о щёку Бада, довольно урча.

— Отвечай на вопрос.

Жар и давление на груди усилились. Дышать стало в разы тяжелее.

— Мне нравится это сочетание, — совершенно не слушая его, протянула Джина. — Запах смерти от смеси нашей крови так… будоражит… О-о-о, я с-с-слышу, она говорит мне… — Данте прислушалась, точно ожидая какого-то ответа, и в этот момент Бад почувствовал, как горячая, щекочущая кожу дорожка крови полилась из его носа. Данте сделала глубокий вдох, прикусывая в нетерпении нижнюю губу. — Твоё имя… Тебя ведь Бад зовут, да?

Бад дёрнулся, как от пощёчины, и девушка над его ухом начала клацать зубами, будто бы что-то тщательно пережёвывала.

— Имя — совсем как свежесть, дыхание…

— Слезь с меня, тварь!

Вырвав руку из хватки девушки, Бад упёрся ладонью ей в лицо, но Джина тут же среагировала, перехватывая запястье и вновь возвращая его на место — над его головой. Она коснулась его носа своим, смеясь Баду прямо в глаза:

— Ха-ха-ха, преле-е-естно, нападающий просит жертву его отпустить, — захихикала Данте. — Но что мне с того? Ты требуешь освобождения, чтобы прикончить это тело? — Она покачала головой с явным неодобрением. — Нет, я не могу так поступить. Видишь ли… Оно мне ещё не раз пригодится… Оно послушное. Тебе разве не нравятся послушные люди, Бад? Нет?

— Закрой свою пасть!

— А вот твоя кровь говорит, что ей по нраву… Она скользит по твоим венам так скоро… В особенности, когда кто-то встаёт пред тобой на колени и…

— Заткнись! Заткнись!

Бад кричал. Почему ешё никто не прибежал на шум?! Когда у него выходило вырваться из её рук, её это, казалось, только раззадоривало, и она вновь и вновь перекатывалась вместе с ним на кровати, чудом ни разу не свалившись, и оказывалась над ним.

Бад закрыл глаза, надеясь увидеть то, что сидит внутри этой девушки, и распахнул их уже в сознании Джины.

Он стоял босыми ступнями на прохладном камне. Время вокруг них вновь остановилось. Совсем как тогда — на площади среди толпы зевак.

Он прищурился, пытаясь разглядеть в темноте что-либо, хоть какие-то очертания, протянул руки вперёд, чтобы не врезаться ни во что, и коснулся металлического столба шириной чуть больше двух его ладоней. Тишину разрезал звук шаркающих шагов откуда-то издалека. Кто бы ни был за этой железной клеткой, его ноги явно были скованы.

— З-здесь… кто-то есть? — донёсся до него более мягкий дрожащий голос.

Бад отошёл на шаг, но даже этого нелепого движения было достаточно, чтобы в полной тишине его шаг отозвался эхом. Он открыл рот, собираясь ответить, как вдруг невидимая рука схватила его за шиворот, и Бад распахнул глаза, видя перед собой разъярённое лицо.

— Ты не поговоришь с ней! Ей должно спать! — прорычала Джина. — Почему бы тебе просто не уползти в свою дыру, чтобы спокойно себе подохнуть, а? Зачем ты провоцируешь меня? — Её острые ногти впились в кожу, и Бад зашипел. — Хочешь поиграть? Я люблю играть!

— Катись к Нечистому! — плюнул он в лицо Данте, упираясь ладонями в её грудь. Девушка резко отпрянула и зашипела, хватаясь за голову.

— Нет! Нет! Ещё слишком рано! — кричала она, падая с кровати.

Бад вскочил следом, ища взглядом в комнате что-то тяжёлое. Свой кинжал он вонзил в Гаспара, а другого оружия у него с собой не было — он совершенно не думал, что вместо лёгкой работы он будет спасаться от своей же жертвой.

Джина каталась по полу, билась в истерике. Казалось, её мучила невыносимая боль — так сильно она билась головой о пол. Баду на секунду подумалось: может, она сейчас сама изувечит себя до такого состояния, что не сможет сопротивляться?

На глаза попался фарфоровый кувшин, стоявший на прикроватной тумбочке, и Бад осторожно пошёл за ним.

— Ты вернёшься только тогда, когда я этого захочу!

Девчонка боролась сама с собой. Но когда Бад схватился за своё «оружие», Джина среагировала молниеносно. Она вскочила на ноги, чуть не запуталась в них — вид её всё равно оставался убийственным, — и застрекотала, а потом снова клацнула зубами.

— Думаешь, это может мне навредить, Бад? Как же скупо ты оцениваешь мои возможности, аж слезу пустить хочется… — обиженно сказала Джина, шипя и дёргаясь при каждом движении.

Бад слышал, как она раз-другой говорила сама с собой: «Ты слаба», «Заткнись», «Не лезь, девчонка». Её взгляд расфокусировался, и когда его спина наткнулась на стену, до него дошло, что всё это время он отступал назад, не предпринимая никаких попыток к сопротивлению.

— Ты, видимо, немного не понимаешь, что происходит. — Джина выхватила кувшин из его рук и швырнула в сторону. Осколки полетели на пол, и она вцепилась в горло Бада, приподнимая его вверх. — Ты сдохнешь, если я умру. И сдохнешь, если я вдруг не решу тебе помочь… Так с чего бы мне быть заинтересованной в том, чтобы сохранить жизнь такого… — она втянула воздух и выдохнула Кьезе в лицо. Красный ободок её радужек понемногу терял свою яркость, то появляясь, то исчезая. Джина криво усмехнулась: — Жалкого, слабого колдуна?

Бад дёрнулся, хватаясь за её руки. Ему не хватало воздуха, и он начинал задыхаться, бессмысленно болтая ногами в воздухе.

Неожиданно они оба упали, и Бад схватился за горло, заходясь приступом кашля. Глаза застлала пелена слёз. Он поднял взгляд и увидел над собой Гаспара, который держал металлическую статуэтку какого-то животного. Тот опустил взгляд и тут же обронил её, упал перед братом и заглянул в лицо, осматривая его на предмет увечий и ран.

— Я говорил, что это было плохой идеей, — резко сказал он, помогая Баду подняться.

— Я должен был убедиться, — отталкивая руки брата, рявкнул младший.

— И к чему это привело? — в тон ему ответил Гаспар. — Ты с ума сошёл? Она могла убить тебя! — Они оба обернулись, когда лежащее рядом тело издало страдальческий стон.

— Она сказала, что я всё равно погибну, даже если убью её, — отдышавшись, произнёс Бад.

— И ты ей поверил? Она могла солгать!

— Или сказать правду!

Они затихли, глядя друг на друга. Руки Бада всё ещё дрожали, и он отвёл взгляд, глядя куда-то под ноги.

— Как твоя… рана? — чувствуя подступающую тошноту от того, что ранил брата пару часов назад, поинтересовался он. Гаспар покачал головой, игнорируя его вопрос, но Бад чувствовал запах свежей раны, и от этого на душе стало паршиво. — Нам нужно решить, как с ней поступить.

Тело под их ногами зашевелилось, и братья отошли от него. Гаспар сразу же зашарил рукой сбоку, ища что-то для защиты, но рука упёрлась в мягкую подушку, и он повернул голову, удивлённо уставившись на неё. За дверью раздались чьи-то недовольные возгласы, глаза Бада лихорадочно забегали от Джины к брату, и он не придумал ничего лучше, чем вцепиться в её тело.

— Оставь её! — шикнул старший, хватая брата за локоть. — Сюда кто-то идёт, Бад, это поднимет лишний шум!

— Я не могу! — вскрикнул Бад в отчаянии. — Что мне делать? Она же сказала…

— Неважно, что она сказала! — отмахнулся Гаспар. — Уходим! Сейчас же!

Рука его разжалась, и он поморщился, чувствуя боль, прокатившуюся от плеча до кончиков пальцев. Их плащи зашуршали, и Бад напоследок обернулся, с досадой взглянув на Джину. Гаспар уже выскочил из окна и, придерживая створку с той стороны, позвал брата ещё раз.

— Джина! — донёсся до них звонкий голос, и ручка двери задрожала.

Бад спрыгнул вниз, и сразу сорвался на бег, оставляя позади себя свою смерть и, возможно, своё спасение.

***

Голова Джины раскалывалась. Она зашипела, чувствуя под пальцами новый ушиб. Давид сказал, что она неудачно прогулялась за стаканом воды. Как она вставала и перемещалась по комнате, она не помнила. Всё оставалось туманным, и ей казалось, что она всё ещё спит, разве что Давид время от времени бьёт её по рукам, чтобы она не касалась своих ран.

— Ты дурочка.

Он втирал в её плечо мазь, снова ощупывал их и гладил. Джина открыла глаза и увидела перед собой приевшийся пейзаж из глубокого чёрного, тусклого чёрного и чего-то неясного. Обычно это означало больший источник света.

— Мне снился сон, — прошептала Джина, окуная палец в баночку с мазью и самостоятельно втирая её в саднящий локоть. — Странный такой…

— Тебе снятся сны? Прекрасные дали с прелестными господами? — удивился друг, продолжая своё занятие. Данте фыркнула.

— Я же тоже человек, если ты не заметил, остряк! — Она ткнула мазью куда-то ему в лицо, и Давид вскрикнул, а она весело рассмеялась.

— Это был мой глаз! — возмущённо ругался друг, на что Джина засмеялась пуще прежнего. — Боже, как оно жжётся!

— Прости-прости…

— Так и о чём был твой сон? Он явно должен тянуть на звание восхитительного, раз ты заставила своего друга проходить через такую боль! — Её ткнули в бок, и Джина охнула, чувствуя боль от недавних пинков отца.

— Мне было тяжело. Может, из-за того, что я всё ещё слаба, не знаю… Было ощущение, словно на мне тонны и тонны веса — так тяжело, что не вздохнуть. Это длилось так долго, но потом там появились… Не знаю — глаза? — ответила девушка и перехватила руки друга, сжимая их в своих. — Всё-всё, прекрати, я уже пропахла этой травой от макушки до пят, аж нутро режет от запаха…

— Глаза… Ты увидела очертания, или у них был?..

— Цвет? Да… Мне они показались яркими, какими-то затягивающими, может… Если ты меня попросишь описать этот цвет, то я не смогу тебе его назвать. Они просто отличались от всего, что я могла бы вообразить. Они были такие…

— Очаровательные? Завораживающие? — подсказал Давид. Джина прокрутила на языке это слово, следом другое, сопоставляя с тем, что она видела.

— Нет, — тряхнула она головой. — Скорее… Грустные, что ли. Словно они испытывали боль.

— Испытывали боль? — как попугай повторил за ней Давид.

— Да что ты только переспрашиваешь и поддакиваешь? — возмутилась Джина, всплеснув руками.

— Ну, прости уж, меня там не было, чтобы я мог понять, что за околесицу ты несёшь, Джи, — хмыкнул он в ответ, и она смолкла, вспоминая странное видение. Но Давид снова заговорил, отвлекая её от мыслей: — А рот там был? Ты говорила с этим… Кем он был? Человеком? И вообще, мы до сих пор не определились, к чьему полу относились эти глаза. Может, в самом деле там была грустная, но прекрасная дива? Ты не спросила?

Джина нахмурилась. Почему-то она больше ничего не могла вспомнить.

— Нет… — Она попыталась снова, но из неё словно вынули эти воспоминания, и Данте покачала головой: — Нет, ничего…

— С другой стороны — это уже что-то! — оптимистично заметил Сонье. — Того гляди, дело дальше пойдёт. Если ты хочешь понять, что из себя представляет рот… — Он опустил её пальцы себе на губы, и они зашевелились: — Я всегда тут как тут, Джина. Мой рот по-о-олностью к твоим услугам.

Данте почувствовала, как к щекам прилило тепло, и прочистила горло.

— Спасибо, дурак, теперь у меня всё лицо небось в пятнах.

— Только ваши прелестные ямочки, госпожа, — он засмеялся, уворачиваясь от подзатыльника.

«Может, моё воображение разыгралось, и это были вовсе не они?» — задумалась Джина, потирая руки. Хотелось бы проверить это, но как? Сны никогда не были ей подвластны. Иначе она бы загадывала быть зрячей хотя бы ночью…

***

— Госпожа проводит время с господином Сонье, — отчиталась Берта, склонив голову перед высоким светловолосым мужчиной. Он бесстрастно окинул её взглядом, заведя руки за спину.

— И что же её раны? — грубый голос привел старую кормилицу в оцепенение, и она замялась. — Я два раза должен у тебя спросить?

— Н-никак нет, господин… Раны г-госпожи почти затянулись, остались лишь небольшие синяки и кровоподтёк под глазом, в остальном всё исцелилось прошедшей ночью.

Мужчина переступил с ноги на ногу и прошёл от одного конца комнаты до другого. Его взъерошенные волосы слегка покачивались. Он безмятежно окинул взглядом серых глаз окно, наблюдая, как ветер играл с листьями на деревьях.

— Оно крепнет, — констатировал он. — Оно крепнет и требует жертв…

— Она всего лишь дитя… — тихо произнесла Берта. Мужчина строго посмотрел на неё, сжав челюсть, и она склонилась ещё ниже, чем до этого. — Простите, господин Элрой…

— Оно сожрёт тебя, как только солнце коснётся горизонта. Ты всё ещё думаешь, что оно «всего лишь дитя»? Или хочешь дождаться дня, когда её сущность перегрызёт тебе шею? — Элрой ухмыльнулся, наслаждаясь тем, что эта ничтожная признавала его правоту. А он оставался, как всегда, прав в своих словах.

— Нет, господин, нет… — повторяла Берта, точно в трансе.

— То, что в ту ночь никто не пострадал, — настоящее чудо. Иначе нам бы пришлось придумывать объяснения для четы Сонье, почему их сын сожран и выброшен куда-то в подвал. Думаешь, мне не больно от того, что это моя дочь? У нас нет другого выбора. — Элрой вздохнул, прикрывая глаза рукой. — Если эти люди попросят её голову за то, что она совершила, когда молилась, когда окучивала людей, манипулируя их разумом и заставляя нести ей животных, я не встану на защиту этого… Этой… Этой твари…

Губы Берты сжались, и она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтоб не запротестовать.

— Ты должна только следить за ней, Берта, а не строить из себя её мать, — Элрой горько усмехнулся. — Свою она уже сожрала, так что засунь свои чувства куда-нибудь очень глубоко, чтобы она не добралась до них. И не давай сыну Сонье общаться с ней, я не буду повторять ещё раз.

— Да, господин Элрой… Я поняла вас.

Кормилица закрыла за собой дверь, припала к ней спиной и разрыдалась, обнимая себя руками.

***

— Нечего смотреть на меня так. Я с самого начала говорил, что она проклята, но вы, два недоумка, решившие, что стоите выше всей пищевой цепи, проигнорировали меня и всё сделали по-своему! — сетовал Жак, перевязывая спину Гаспару и глядя на него сверху вниз. — Что?

— Замолчи, Жак, — только и ответил ему старший Кьезе.

Пате захотелось добавить ещё парочку отверстий в его тело, но он шумно выдохнул, игнорируя свою злость.

— Где Бад?

— С Абель, — последовал равнодушный ответ.

«Они оба решили довести меня до белого каления, да?» — спросил он себя, делая последний узел и отнимая руки от Гаспара. Мужчина тут же накинул на себя рубашку.

— Что ведьма может сделать такого, чего не смогу я? — ядовито выплюнул Жак, оглянувшись через плечо. Имя небезызвестной ведьмы вызывало в нем тошноту. Гаспар остановился около двери, посмотрев на него в ответ.

— Ты правда хочешь, чтобы я произнёс это вслух, или твоя голова додумает всё сама?

Жак закатил глаза, закидывая окровавленные тряпки в небольшой таз с водой. Конечно, у сумасшедшей девчонки был дар предвидения, куда ж ему до этой истеричной мастерицы?

— Какой ценой, Гаспар?

Кьезе громко захлопнул дверь, оставив его без ответа. Но Жак всё понял, опустил голову и не желал верить в происходящее вокруг него. Значит, чья-то мирная семья сегодня лишится жизни по прихоти этой мстительной дряни… И ради чего? Как глупо.

О чём только думал Гаспар, когда они сбежали, не закончив начатое?

«Что же происходит, а, Бад? Ты взаправду умрёшь?»

***

Руки обхватили горло, тщетно пытаясь остановить кровь. Хрип застрял на полпути.

— Нет!.. НЕТ! НЕТ, БАД! НЕТ! — донеслось до него, и Бад развернулся, чувствуя, как дрожат его губы. Гаспар раскрыл в ужасе рот, не веря в происходящее.

Когда его дрожащее сердце сделало последний удар и дыхание оборвалось, разум провалился во мглу. Он словно утопал в чёрном вязком болоте. Рот наполнился кровью, и он рухнул на колени, видя, как Гаспар, которого Бад прикрыл собой, заметив надвигающуюся угрозу, кинулся на его палача. Щека коснулась ледяной земли, и перед глазами всё перевернулось, носок чьего-то башмака оказался перед ним, но младший Кьезе не почувствовал боли от удара. Он почувствовал только скользкий холод, взявший его за руки, и свет тут же погас для него. Ресницы задрожали, он прикрыл веки.

Он понял, что дышать уже не так необходимо, как требовалось до этого.

Зачем вообще дышать?..

Что только что произошло?..

— Бад…

Зовут.

Его?..

Зачем?..

Разве он может что-то сделать?

Ведь он сделал всё, что было в его силах…

Есть ли вообще в чём-то смысл теперь?

А Гаспар?

Что будет с его братом?

— Какая чистая душа… Такая сладкая… Что я могу предложить тебе за неё? — прошелестел голос над ухом.

Бад подорвался, в ужасе распахнув глаза, и обнаружил себя возле небольшого брода через реку. Он в панике обернулся, ощупывая шею на наличие раны, и, громко и прерывисто дыша, уставился на протянутую деревянную кружку, наполненную каким-то отваром.

Только что…

Это же происходило с ним, нет?

— Абель… — зло прошипел Бад, догадавшись, чьих это рук дело.

— Что? Дурной сон? — спросила его девушка, присев перед ним на корточки. Её волосы в свете потрескивающего костра отливали рыжим, а зелёные глаза смотрели спокойно, может быть, как показалось Баду, лишь едва заинтересованно. Он взял из её рук кружку и вылил весь отвар. Девушка вздохнула. — Придётся ещё один сделать, — посетовала она и отошла к костру помешивать что-то в котле.

— Ты залезла мне в голову, — раздражённо пробормотал Бад.

— А что ещё оставалось делать? Ты не особо сговорчивый, — в её голосе проскользнула обида, и она наполнила кружку ещё раз, медленно направляясь в его сторону. — В этот раз не пролей, смотри, у меня почти ничего не осталось.

Бад потянулся здоровой рукой, взял кружку через рукав и подул на жидкость, стараясь немного её остудить.

— Ещё раз попробуешь узнать… — начал он, на что девушка легкомысленно махнула рукой.

— Да будет тебе, Бад, с кем мне об этом говорить? С деревьями? За последние шесть лет ты первый, с кем я могу пообщаться. Разве ты не помнишь? — Она открыла рот, и Бад поморщился, резко отворачиваясь. Он и вправду забыл, что их первая встреча оказалась весьма печальной для этой маленькой ведьмы.

Бад нашел её в одной деревушке, где простой люд решил немного поглумиться над ней перед расправой. Они отрезали Абель язык, оставив истекать кровью до вечера, чтобы после сжечь на костре. И даже сейчас, когда она общалась телепатически, у неё осталась эта глупая привычка шевелить губами, из-за которой создавалось впечатление, будто с ней в самом деле всё в порядке.

Он чувствовал необходимость в извинениях, но не произнёс и звука в ответ, тогда как она, возможно, привыкнув к его поведению и не ожидая их, сняла влажные бинты с его ладони, внимательно осматривая свежую рану. Бад пригубил отвар и тут же зажмурился от противного вкуса, словно бы разъедающего язык.

— Какая гадость.

— Заткнись и пей, — улыбнулась маленькая ведьма. — Это снимет боль. На некоторое время. И нечего кривиться так, словно я тебе голубиный помёт с водой развела!

— Да по вкусу не иначе, чем так и есть!

Кьезе протёр рукавом уголок рта и перестал дышать, решив залпом выпить отвратительное варево. Раз вкус ему никак не проконтролировать, то хотя бы с запахом можно было что-то сделать. Чуть погодя ему точно придётся прополоскать рот, иначе умрёт не он, а все, кто почувствует это зловонное дыхание. Серьёзно, что она туда добавила?

Бад отставил кружку, протянул руку к Абель, и та обхватила её ладонями, разглядывая рану. С прошлого раза, кажется, она стала ещё больше, словно разрасталась, подобно бурьяну.

— Весьма необычно… И давно твоя рука в таком состоянии?

— Четыре дня. Жак сначала пытался срезать всё, полагая, что это язва…

Ведьма усмехнулась.

— Придурок…

Она подковырнула ногтем край поражённой кожи и поднесла палец к носу, вдыхая запах крови. Тонкие ниточки бровей поползли вверх, сошлись на переносице, и Баду не понравилась её реакция.

— Что ты чувствуешь? — Он не отличался терпеливостью. Ведьма подняла на него испуганный взгляд. — Абель, что ты увидела?

— Ветер перемен подул… — её сухой голос пронёсся в голове Бада. Он вздрогнул, услышав знакомую фразу.

— Жак сказал, что от той девчонки разит…

— Ты же понял, что тебя ждёт, — резко перебила она его. — Она сказала тебе и сказала достаточно прямо, — за возмущением последовало недолгое молчание. Она сощурила свои зелёные глазки-искорки и оскалилась, пихая Бада в бок. — Ты… Зачем ты пришёл? — спросила она и тут же помахала рукой в знак протеста, отворачиваясь от него и глядя прямо перед собой. — Нет! Не говори, я уже знаю, что ты хочешь сказать! Этому не бывать! Она несёт хвору, земля под ней вся сгнила, Бад, и ты тоже в скором времени!..

Её руки коснулась рука Бада.

— Абель… — осторожно, чему он сам удивился, начал тот, но девушка упрямо замотала головой. Слёзы наворачивались на её глаза, и она отказывалась верить в то, что увидела, в то, что она должна была услышать прямо сейчас.

— Нет, Бад, я прошу тебя… — настаивала маленькая ведьма, чувствуя, как от бессилия начинает задыхаться. — Не нужно… Что угодно, я даже платы с тебя в этот раз не возьму! Пожалуйста! Просто… Просто уйди!

На секунду, какую-то жалкую секунду, Кьезе заколебался. Она обернулась к нему — разбитая, утратившая своё озорство, словно неминуемая смерть угрожала не ему, а ей. Одну секунду он мешкал и после сказал:

— Ты сказала, что вернёшь долг.

— Эта девица сродни чуме, Бад! Чуме! — Абель упала ему в ноги, прижимая голову к носкам его ботинок, и ведьмин вой пролетел по округе, будоража птиц. Природа отозвалась на её терзания, сильным ветром колыша верхушки высоких сосен.

— Любой ценой, — настаивал Бад. — Я спас тебя!

Она вскинула голову, раскрыв рот, и замычала в ответ.

— Она придёт за тобой! Её кровь уже течёт в твоих жилах, Бад! Она зовет её.

Голова Абель вновь упала, и ведьма стала биться в истерике, катаясь по грязной земле. Бад схватил её за плечи, хорошенько встряхнул и заставил её посмотреть в его глаза. Они налились кровью, и он заговорил, теряя остатки терпения:

— Приди в себя! Из-за тебя в любой момент может начаться бедствие!

Девушка замерла в его руках, всхлипнула, и тяжелый выдох забрал с собой тучи, собравшиеся над их головами. Бад опустил ладонь ей на спину и утешающе погладил.

— Ты же Данте, Абель… Ты должна что-то об этом знать. Я не могу умереть из-за какой-то девчонки. — Он обнял её и зарылся носом в рыжие волосы, вдыхая аромат хвои, исходящий от Абель. Она всё ещё плакала. — Её мать… Жак сказал, что она могла быть твоей дальней родственницей…

— Я не знаю… Я никогда не интересовалась историей моей семьи… Хотя какая это может быть семья? Они продали меня больше века назад за пару мешков зерна… — В виски ударила тупая боль, и Бад поморщился, ощущая горечь от слов маленькой ведьмы, разносящихся в его голове. Абель отпрянула от него, с досадой прикусив нижнюю губу. — Прости меня… Но я умру, если сделаю то, о чём ты просишь. Она проклята, и то, что сидит внутри неё, отравляет как тебя, так и её.

— А яд? — попытался ещё раз Бад. — Может, отравить её?

— Она сама — яд.

— А если…

Она покачала головой, опуская зелень глаз.

— Ты умрёшь, Бад. Девчонка заснёт, и её глаза найдут тебя. Кровь подскажет. Это чудо, что она ещё не убила тебя!

— Это заслуга Гаспара, — фыркнул он, отворачиваясь от Абель.

Как досадно…

Из-за чёртовых золотых монет так нелепо нарваться на саму Смерть…

Бад приложил кулак ко лбу, изредка стуча им по голове.

Как же так?

И что ему теперь делать?

Неужели нет никакого выхода?

Кулак остановился на полпути.

— Ты сказала, глаза найдут, когда она заснёт… — повторил за ней Бад. — А если… Если она никогда не заснёт? — Он обернулся к Абель. — У меня будет время обмануть Смерть?..

***

Джине не спалось. Она перевернулась с одного бока на другой в надежде найти удобную позу для сна. Казалось, она не отдыхала целую вечность. Что её тревожило? Что так сильно удерживало её рассудок, не желая отпустить в сладкие объятия Морфея? Она рассерженно выдохнула, запустила пальцы обеих рук в волосы и взъерошила их, мучительно взвыв.

Ссадины больше не тревожили. Давид сказал, что на ней всё заживает, как на собаке, и Джина недовольно надула губы на такое заявление. Теперь друг сравнивал её с… Бенилом? Великолепно. Того гляди, он поговорит с Бертой, чтобы та подавала ей еду в миске на полу у кровати.

Господи, чем только забита её голова?..

— Джина… — прошелестел голос вблизи, и девушка резко отняла от себя руки, распахнув глаза.

— Здесь кто-то есть? — чуть привстав, спросила она.

Из открытых окон подул холодный ветер. Шторы возмущённо зашелестели, и Данте поёжилась. Наверное, показалось…

Она опустилась обратно, закинув руку за голову, и вздохнула, прикрыв глаза. Была ли вообще разница — с открытыми она глазами лежит или с закрытыми? Иногда ей казалось, что лучше бы её глазницы и вовсе оставались пустыми. Тогда бы не приходилось думать ночами о том, что, возможно, когда-нибудь у неё будет такая же возможность видеть, как и у всех остальных.

«До чего же обидно…»

— Джина…

Данте подскочила, хватаясь за край одеяла.

— Кто здесь? Скажи, кто ты! — взвизгнула она, подбирая под себя ноги и оборачиваясь то влево, то вправо. Тихий смешок коснулся её ушей, и она вновь обернулась, ощущая себя в ловушке.

Весь дом спал.

Даже если бы она сейчас подняла шум — вряд ли кто-то окажется здесь достаточно быстро, чтобы защитить её.

А отец… Он и в обычное время обходит стороной её комнату. Но знал ли об этом тот, кто был около её кровати?

— Я-я закричу, — предупредила Джина ночного гостя. Но в ответ раздался хохот, и она вжала голову в плечи, чувствуя, как страх объял её со всех сторон. — Кто-то придёт… Кто-то об-бязательно придёт…

— Я не враг тебе, Джина, — шепнули ей на ухо, и девушка прикрыла его ладонью, пока голос не зашептал тут же в другое:

— Ты должна доверять мне…

— П-почему?..

— А ты открой глаза, дитя, — довольно протянул неизвестный. Данте зажмурилась сильнее.

Что же это?

Кто это?

Неужели Господь услышал её мысли о том, что ей не нужны глаза, и теперь пришёл, чтобы забрать их?

— Не хочу, не хочу, — безостановочно бормотала она. — Я была не права, п-простите меня, я не хотела думать об этом так…

— Давай… Тебе понравится… — подначивал незнакомый голос.

Джина замотала головой, веря, что всё это происходит не с ней, как вдруг что-то прохладное и влажное коснулось её щеки. От страха она запуталась в своих конечностях, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, толкнула туда, где должен был находиться ночной гость, запоздало поняла, что того там нет и, коротко вскрикнув, полетела на пол.

Потирая ушибленную поясницу, Джина зашипела и неосознанно раскрыла глаза, тут же прикрываясь от яркого света, бьющего в лицо. Расплывчатые очертания приняли резкую форму, и она ошарашенно уставилась на горящую свечу. Нижняя губа задрожала, и она прикоснулась к ней такой же дрожащей рукой.

— Я-я-я-я… — как заведённая шептала она, не веря в то, что теперь видела.

Она видела всё — от деревянных расписных тумб до стола около окна и огромного книжного шкафа с собраниями её любимых писателей, которых ей читала перед сном Берта. Она перевела взгляд в противоположную сторону, натыкаясь на портрет своего отца. Джина бы и не подумала о том, что статный человек на полотне — её отец, если бы однажды не попросила кормилицу рассказать, каким он был. Девушка, точно заворожённая, поднялась на ноги и не спеша подошла к картине, коснулась изображённых светлых волос. Мужчина смотрел вперёд строго и собранно.

— Как… К-как это возможно? — сглотнув, прошептала Данте.

Перед ней было такое обилие красок и предметов, о названии которых она только могла спрашивать, прикасаясь ко всему, что было к ней близко.

Она не верила.

Как?

Разум играет с ней?

Или, может быть, она спит? Она ущипнула себя для пущей уверенности, поморщилась и съёжилась, чувствуя сквозняк, гуляющий мимо её голых ступней.

«Постойте-ка…»

Джина обернулась, бегая глазами по комнате в поисках ночного гостя. Но ни в кресле, ни рядом с кроватью, ни под ней, ни за окном, выходящим в сад, его не оказалось.

— Меня ищешь? — прошептал на ухо язвительный голосок. Джина отскочила в сторону, прикрыв ладонью ушную раковину.

«Но ведь… Мне же сейчас это не послышалось?»

— Хм… Нет, думаю, нет, дитя, — тут же последовал ответ.

— Где ты? Г-где? — Испуганная, она не знала, куда себя деть.

— А ты подойди, не бойся… Я здесь, возле тебя, совсем близко, — продолжал незнакомец.

Голос его словно застрял в голове Джины. Она оглядывалась, точно жертва, загнанная в угол, и, когда в поле её зрения попала последняя книга, которую ей читала Берта, тяжёлый и толстый том, Джина бросилась к ней и тут же схватила.

— Где ты? — вновь спросила она.

— Да здесь же, подойди… Видишь, рядом с тобой есть зеркало.

— Зеркало?

Частые смешки, которые издавал её ночной гость, уже порядком начинали раздражать.

— Моё упущение, как же быть?.. — насмешливо протянул неизвестный. — Справа от тебя есть вещь, в которой могут отражаться другие вещи, ты видишь?

«Не понимаю… О чём он говорит?»

— Справа от тебя! Подойди к стене! Ты испытываешь моё терпение! — гневно проскрежетал незнакомец, и Данте от неожиданности подпрыгнула, но сказанное сделала.

Она встала напротив стекла, за которым стояла светловолосая девушка, склонила голову на бок и стала рассматривать её. Та повторила за ней движение в точности. Джина подошла ближе и вгляделась в её лицо. Кожа гладкая, волосы всклокочены, глаза светлые, и в них какой-то яркий ободок. Она прикоснулась к щеке, ведя вдоль по линии челюсти. Снова повертела головой, разглядывая себя, и тут девушка за стеклом остановилась: Джина махнула ладонью, но её отражение упрямо глядело в ответ, не меняя положения:

— Наигралась? — усмехнулось отражение, и Данте вскрикнула, пятясь назад. — Не пугайся…

— Кто ты? — прикрыв рот ладонью, спросила Джина. — Кто ты? Почему у тебя моё лицо?

Тяжёлый вздох, полный разочарования, раздался возле Джины. Она всё ещё находилась в оцепенении, веря и не веря в то, что увидела.

— Как много вопросов… — недовольно поцокало отражение, и этот звук резонировал на фоне её сбившегося дыхания. — Тебе разве не нравится то, что я тебе преподнёс? Я исполнил твою мечту…

— Мою… М-мою мечту?

— Ты видишь, — констатировал её двойник, выглядывая из зеркала.

Он словно бы опёрся на раму зеркала, разглядывая Джину скучающим взглядом. Данте снова шагнула к зеркалу, осторожно, опасаясь любого резкого движения или брошенного слова, но её собеседнику будто и вовсе не было до неё дела.

«Он хочет сказать, что это он что-то сделал, чтобы мои глаза обрели возможность видеть?»

— Ну, а кто ещё по-твоему? — смешок сорвался с бледных губ.

— Но кто ты? — в который раз за ночь спросила девушка.

— Это от тебя больше зависит, дитя, кем ты хочешь, чтобы я был для тебя — другом… — отражение подняло ладонь, а затем повернулось и подняло другую, — или врагом.

«Ничего не понимаю…»

— Всё просто… Если ты позволишь себе заснуть — я не расстроюсь и время от времени буду позволять тебе видеть мир, который ты та-а-ак жаждешь познать. Разве же это не прекрасно?

— Я не понимаю! — взвыла Джина, подойдя вплотную к зеркалу. — Какой тебе прок от того, что я буду спать? И почему ты говоришь о себе, как о мужчине, если у тебя моё лицо? А если… если я не соглашусь? Или у меня не выйдет? Я не могла сомкнуть глаз двое суток!

Ночной гость поднял на неё глаза, и взгляд, каким он одарил Джину, ей совсем не понравился. Она чувствовал исходящие от него волны чего-то зловещего и думала о том, что всё это какое-то сумасшествие.

Подумать только! Она стоит и ведёт беседы с самой собой! Это же точно, абсолютно точно чья-то злая шутка!

— Ты думаешь слишком много, дитя, — покачал головой её двойник. — Попроси у старухи что-нибудь, снадобье, настой валерианы, что хочешь — ты должна заснуть! Не вынуждай меня отбирать то, что ты только что получила. Иначе…

Свет погас для Джины, и она провалилась в знакомый полумрак, в котором жила всю свою жизнь. Но впервые ей стало так не по себе.

— Ч-что это?

— То, что будет с тобой, если ты не пойдёшь мне навстречу, — прошелестел голос сбоку от неё.

Она обняла себя руками, чувствуя, как по ногам тянет сквозняком, и задрожала от холода, так некстати окутавшего её с головы до пят. Спустя несколько секунд она сощурилась, видя приближающийся свет, и протянула руку, пытаясь схватить его.

Комната вновь предстала перед ней, и Данте взглянула в зеркало, но отражение уже не жило своей жизнью. Лишь напоследок легкий шёпот коснулся её ушей, и она свалилась с ног, потеряв сознание:

— Тебе выбирать, дитя.

***

Давид прогуливался с Бенилом по окрестностям. В последнее время вечером становилось прохладнее, и он закутался в тонкую куртку, стащенную у отца. Она не отличалась дорогим и прочным материалом, но хотя бы оставалась настолько велика, что при необходимости можно было бы обернуть её вокруг худощавого тела дважды. Сонье выдохнул в свои ладони, быстро растирая их и стараясь согреть. Он шмыгнул носом и задрал голову, глядя в окна соседского дома. В дальнем всё ещё горел свет.

Значит, Джина ещё не спала…

Давид скромно улыбнулся, подумав о своей подруге. Та не выглядела здоровой для девушки своего возраста, но его всегда поражало в ней то, что при своём увечье Джина всегда находила повод порадоваться. Даже такой мелочи, как почесать Бенила за ухом или бежать от него, совершенно не видя дороги, падать, а после заливаться смехом и отмахиваться от его здоровой туши. Она была светом, таким же тёплым, как само солнце, и Давиду это нравилось. Нравилось просто находиться рядом и поддерживать её.

Бенил резко сорвался с места и помчался вперёд, к дому, лая на всю округу.

— Эй, Бенил! Место! — закричал Сонье, но, не дождавшись правильной реакции, сам сорвался на бег, ругаясь на чём свет стоит. — Чёрт, неугомонное ты животное, а, Бенил! Я пущу тебя на тряпки!

Пёс подлетел к окну Джины и принялся скрестись о стену и напрыгивать на неё. Давид схватил его за ошейник, оттягивая назад.

— Тихо, Бенил, тихо! Ты разбудишь весь дом, Берта на нас места живого не оставит, если застанет! — сетовал Давид, легонько хлопая питомца по голове. Но пёс совершенно его не слушался, воя и вырываясь. — Бенил! Фу!

Сонье поднял глаза, неуверенно заглядывая в комнату подруги, совершенно не понимая, почему пёс никак не мог успокоиться. Джина сидела спиной к окну и что-то делала на полу.

— Джи? — тихонько окликнул он её. — Ты ещё не спишь?

Она замерла и медленно повернула голову, прислушиваясь.

Ставни задрожали, и следом раздался звон стекла.

— Джина?

Давид отпустил ошейник пса и застыл на месте. Скользкий холод мазнул по шее, и волоски на всём теле встали дыбом. Казалось, он даже услышал, как громко сглотнул. Его глаза встретились с глазами Джины, когда та обернулась, вставая с колен и резко срываясь с места в открытое окно. Пёс заскулил, прячась за хозяина.

— Джина, ты чего?!

Давид вскрикнул, отступая назад, и споткнулся о пса. Он полетел на землю и ударился головой, жмурясь от вспышки боли. Распахнул глаза и увидел, как тело подруги бросилось вперёд, с нечеловеческой силой отталкиваясь от рамы. Её горящие в темноте глаза скользнули по лицу Сонье, и всё внутри него обмерло в тот момент, когда на окровавленном лице Джины скользнула улыбка, больше походящая на хищный оскал. Она исчезла в темноте ночи, оставляя после себя ужас и панику.

Что…

Сейчас…

Что…

Что. Это. Было.

ЧТО ЭТО БЫЛО?

Давид прикоснулся к своей груди. Сердце билось как сумасшедшее. Он поднялся на дрожащие ноги, заглядывая в комнату ещё раз, и вскрикнул так, что был уверен — дом точно встал на уши из-за его крика. Растерзанное тело лежало в луже крови, и Давид сорвался, не веря в самый худший кошмар.

— Берта!

3 глава

Луна освещала путь под ногами, и хотя он прекрасно обходился бы и без света, он всё равно наслаждался тем, что ночное светило принимало его даже таким существом, каким был Джерод. Или тем, что от него осталось, — какая-то жалкая оболочка, внутри которой жила целая сила, ютилась и была готова вырваться наружу. Он ощущал себя кувшином, наполненным до краёв, в который наливали всё больше и больше воды.

Зачем?

Он и сам не знал.

Джерод остановился от боли в босых ступнях и выругался, рассматривая ущерб, причинённый этому жалкому телу, внутри которого ему приходилось влачить свою ничтожную жизнь.

Ему срочно нужна была свежая кровь.

Он втянул прохладный ночной воздух, прикрыл глаза и прислушался, ожидая в ответ на свой зов хотя бы самый слабый отголосок.

Ему достаточно едва слышимого шороха, глухого вскрика, кряхтения, чтобы задаться целью. Инстинкты взяли над ним верх, и Джерод опустился на землю, коснувшись ладонями сырой земли. Он зарылся в неё пальцами, готовясь оттолкнуться и сорваться на животный бег в любую секунду.

Оставаться в доме девчонки было бы сейчас глупо.

Ох, если бы не та щепетильная старуха, которая почти всё время была рядом с Джиной, ему бы не пришлось раскрывать себя. Хотя нет…

Это всё твоя нетерпеливость, Джерод… Твоя жадность…

Он усмехнулся своим мыслям, цепляя клыком нижнюю губу. Тонкая ленточка крови скользнула по подбородку, и Джерод слизнул её, чувствуя горечь на кончике длинного языка. Крови той старухи было слишком мало, чтобы разбавить яд, а значит, ему либо придётся потратить всю ночь на поиски овец, либо испугать город ещё одной жертвой.

Последнее кружило голову от мысли о возможной сладости, вытекающей из мук его жертв, но очередное убийство могло кинуть подозрения на маленькую наследницу семьи Данте.

И он не мог себе этого позволить: слишком тяжёлый груз проблем опустился бы на его плечи.

Придётся довольствоваться малым. Снова.

Плечи его напряглись, и он замер, переводя дыхание.

Как же раздражает.

Почему он — один из самых могущественных существ на земле — вынужден был прятать голову в песок в любой ситуации, лишь бы ни один волосок не упал с головы Джины? Джерод поморщился, фыркнул и дёрнул головой вправо, услышав, как где-то вдалеке замычала овца. Он сорвался с места. Кожа ступней горела адским пламенем, и он взвыл, набирая скорость.

Через пару часов солнце встанет, а ведь ещё нужно найти место, чтобы отдохнуть, спрятавшись от лишних глаз и от самой девчонки. Где она окажется утром, никто не знает.

Нельзя, чтобы её нашли…

Он подкрался к обветшалому забору, за которым находилась небольшая кучка овец.

Джерод сглотнул — в горле стало суше, чем в самой жаркой пустыне. Он огляделся вокруг и, заметив свежие отпечатки чьих-то ботинок, припал лицом к грязи, втягивая запах. Он медленно пошёл вперёд и заглянул в тёмное окно стоящего домика. На широкой постели дремал человек.

Ему повезло — время было на его стороне, осталось только прихватить с собой парочку овец, свернуть им шеи и, спокойно оставив одинокий дом пастуха, отправиться на поиски ночлега.

Джерод вцепился в забор когтями и с лёгкостью перепрыгнул через него. Овцы обернулись на шум и попятились, упираясь в забор с противоположной стороны.

Он фыркнул. В последний раз… Когда он сам занимался такой жалкой работёнкой, чёрт побери? Он выпустил когти ещё на пару сантиметров и сделал шаг вперёд.

Две, не больше. Мы же умеем держать себя в руках… Верно?…

Джерод втянул воздух ртом через сжатые зубы и, наклонившись, молнией сорвался с места. Испуганные животные не сразу заметили его внутри стада. Только когда хруст первой свёрнутой шеи раздался в ночной тишине, они, ошарашенные, разбежались с громким блеянием.

Джерод оскалился, хищным взглядом пробегая по своим жертвам.

Ещё одна.

Её будет достаточно.

Рот наполнился слюной от ожидания предстоящей трапезы.

Овца оказалась рядом как нельзя кстати, и демон неспешно наступал на неё, отшвырнув убитую в сторону.

— Куда же ты так спешишь, бедняжка, — посмеиваясь, прошептал Джерод.

Он принюхался и посмотрел в небо, чувствуя в воздухе запах предстоящего дождя. Первая капля упала ему на лоб, и демон с отвращением смахнул её.

Он схватил овцу, загнанную в угол, и почувствовал, как под пальцами, в её венах, ещё бежит горячая кровь. Нутро его затрепетало в предвкушении, а голова закружилась.

Демон склонился, перехватывая брыкающееся животное поперёк туловища, и быстро сломал шею, опускаясь вместе с ней на землю, рядом с ещё одним телом. Он вспорол шею когтями, припал губами к ране и глубоко вдохнул запах свежей крови, решаясь на первый глоток. Тёплая и солоноватая кровь потекла ему в горло, и демон довольно заурчал. Глаза его вспыхнули, и саднящая боль в ступнях отступила на второй план, уступив место его зверскому голоду и желанию наконец исцелить раны.

Джерод осушил овец за шесть глотков, по три на каждую, и, поднявшись на твёрдые ноги, развернулся к стаду, смахивая большим пальцем оставшуюся на нижней губе кровь. Он провёл языком по фаланге, точно облизал конфету, и томно выдохнул, считая живых особей.

Пропажу ещё одной вряд ли кто-то заметит…

Демон хохотнул сам себе, наступая на овец. Они срывались на бег, стараясь перепрыгнуть через ограждение, но то было высоко, и бедняжки просто врезались в него с глухим стуком.

Поймать таких легче всего, но, чтобы насладиться охотой, Джерод давал им фору, наблюдая за тем, как овцы дрожат, блеют и мечутся по загону на своих тонких ножках. Он махнул когтями перед мордой одной из них и тут же навалился на другую, подгребая её под себя. Светлая шерсть смешалась с грязью, и демон перевернулся, сбитый другим животным. Смех вырвался наружу, и он поднялся, вновь перехватывая овцу. Клыки разорвали плоть, и кровь хлынула в его пасть горячим потоком.

Он сделал первый глоток.

Чёрт…

Джерод сжал ладонями её шею, едва не отделяя голову от туловища. Руки его окрасились тёмной кровью, хруст шейных позвонков прозвучал музыкой в ушах ночного зверя. Он поднёес пальцы к губам, слизывая кровь, дорожками убегающую к самым локтям. Чёлка прилипла ко лбу, и демон вновь присосался к разодранной ране мёртвой овцы.

Второй глоток развязал узел в животе — его окатила волна приходящей силы, и раны стали затягиваться быстрее, оставляя после себя чуть заметные розоватые отметины. Джерод встрепенулся, игнорируя шум вокруг себя.

Ещё глоточек… А, может…

Может, возьмём ещё одну овцу?..

Всего одну.

Тогда можно не думать о крови сколько?… День?…

Чёрт, я так голоден…

Хочу ещё…

Хочу крови…

Хочу…

Над его головой просвистела пуля. Зрачки Джерода сузились в щёлки — пьяный голод развеялся под давлением наступающей опасности, но он не спешил, прислушиваясь к дрожащему дыханию, скрытому под шумом накрапывающего дождя.

— Ты что там творишь, сумасшедшая девчонка? — гаркнул старик, перезаряжая ружьё.

Джерод оторвался от овцы, поднимая окровавленное лицо на пастуха.

— Матерь Божья… — донёсся шёпот старика.

Демон обнажил острые клыки, лукаво улыбаясь глазами.

— Ты прервал мою… — он задумался, склоняя голову набок и разглядывая растерзанных овец, — трапезу. А я не люблю, когда мне мешают есть…

Старик попятился назад, к двери дома, выставляя ружьё вперёд.

— Ч-что ты такое?! — в ужасе спросил мужчина. Джерод крутанул кистями и направился в его сторону, клацая челюстью. — Не подходи! Я б-буду стрелять!

— А, — поняв что-то для себя, пробормотал демон. — Может, ты хочешь…

— Я не промахнусь, так и знай! Убирайся сейчас же!

— Присоединиться к ним? — возникнув перед бледным лицом старика, засмеялся ночной зверь.

Выстрел прогремел в унисон с раскатом грома, и свежие капли крови упали в лужу перед ногами Джерода.

Он коснулся пальцами сквозного отверстия в своём теле, и его нечеловеческий гогот оглушил старика, заставил упасть на колени. Тот схватился за голову, роняя оружие, и демон с упоением наблюдал, как кровавые змейки ползут из его ушей.

— Что ты сделала со мной? — закричал он, хватая Джерода за одежды.

Демон опустился перед стариком на корточки, упирая локти в колени и роняя в ладони своё лицо. Вскоре глаза старика покрылись слепой пеленой, и бедолага принялся ползать перед ступнями зверя, завывая от боли.

Ах, если бы только это слабое тело видело, на что он, Джерод, способен…

Тонкая кисть коснулась седой головы, и демон провёл по шее старика, предчувствуя его сладкий конец. Он не сопротивлялся, и было сложно понять: влага на щеках – слёзы или же капли дождя. Джерод подцепил каплю ногтем и слизнул её, пока та не сорвалась вниз.

Солёная…

— Что ты такое?..

Пастух прохныкал и издал последний вздох, когда демон вырвал сердце из его груди. Пылающая плоть отозвалась в его ладони коротким ударом. Джерод смотрел на неё равнодушным взглядом и разжал пальцы. Сердце упало в глубокую лужу, хлюпнув один раз, и исчезло перед глазами.

— Если бы ты был самой Смертью или Нечестивым, старик, то я был бы твоим ружьём. Вот кто я, — обращаясь к телу, ответил демон.

Глаза, подёрнутые пеленой слепоты, смотрели куда-то в сторону, и Джерод проследил за ними, оборачиваясь к загону лицом. Возле забора никого не оказалось, и он усмехнулся, словно бы ждал чего-то другого.

Загон опустел.

Демон зверски расправился со своим поздним ужином, складывая трупики животных в высокую кучу, и, подхватив безвольное тело пастуха, свалил бедолагу на самый верх. Джерод обложил их досками, лежащими в амбаре, облил маслом, которое нашёл там же, и теперь наблюдал, как костёр разгорался, озаряя всё вокруг.

Дождь не лил. Он едва ли покрапывал, и это было на руку.

Джерод опустился на сырую землю, когти его спрятались, возвращая руке привычный вид, и он запустил пальцы во влажные волосы, зачёсывая их назад.

Пахло дурно.

Горящей плотью.

Жжёными волосами.

Да так сильно, что слёзы наворачивались, но демон упрямо цеплялся взглядом за ногти на ногах, думая о том, остаться ли ему здесь на остаток ночи либо же продолжить путь.

Забавно, что выбирать ему особо не пришлось. Он вдохнул раскалённый воздух перед собой и неожиданно подскочил на ноги, почувствовав знакомый аромат.

Его снова звала кровь.

И игнорировать этот зов было бы так же глупо, как бороться с самим собой.

Она неустанно звала.

Давила на виски, и он повёл головой, тихонько завывая. Тело его дёрнулось в сторону против собственной воли.

Какого чёрта?

Джерод отправился на северо-запад, ведомый незримой силой связи, и пообещал себе, что, когда доберётся до цели, оставит бедолагу страдать так, как не страдали даже самые ненавистные его враги…

***

Давид распахнул глаза и проморгался, сгоняя сонную пелену. Зрение сфокусировалось на потолке, сером от сажи. Когда-то давно, ещё до появления его семьи во Флоренции, старый домик не раз обдавался огнём. Сколько бы они с отцом ни счищали грязь — всё было без толку. Кто-то из местной дворовой шпаны обмолвился, что дом имел дурную славу и когда-то очень давно там жил колдун, но Сонье всё списывал на байки. Он перекатился по кровати и раскинул руки в стороны, вдыхая полной грудью.

«Надо бы чуть позже взять Бенила на прогулку и сходить за Джиной. Думаю, она будет рада оказаться на улице спустя столько времени».

Он повернул голову в сторону окна, задёрнутого плотными шторами, и нехотя поднялся. По комнате гулял прохладный воздух. На прикроватной тумбочке лежала тёплая накидка, Давид подцепил её и набросил на плечи.

Он шмыгнул носом — согреться ещё не успел, — осторожно выглянул за дверь, в коридор, и тут же вскрикнул от неожиданности. Его схватили за грудки, впечатав спиной в ближайшую стену. Он ударился затылком и недовольно зашипел.

— Какого чёрта? — вцепившись в плечи нападавшего, возмутился Сонье. Он разлепил веки и удивлённо уставился на отца. Тот выглядел возбуждённым и крайне встревоженным. Волосы его походили на воронье гнездо, он блуждал карими глазами по лицу сына, будто пытался в нём что-то найти. — Пап? Что случилось?

— Сколько раз я повторял тебе, что эта семья странная, что от неё можно ждать только беды? — выпалил отец, встряхивая Давида и вновь впечатывая его в стену. Тот прикрыл затылок ладонью, чтобы спасти голову от резкого удара.

— О чём ты вообще? Я только встал с кровати, а ты тут же напал на меня! — Отталкивался от него Давид. — Отпусти меня!

Ладони разжались, выпуская ткань, и они оба отпрянули друг от друга. Давид всё ещё держал руки перед собой, чтобы держать отца на расстоянии. Что с ним, чёрт побери? Солнце едва ли взошло!

— Я знать больше не хочу, что мой сын имеет какие-то дела с той девчонкой! Ты понимаешь меня?

Давид слушал его, и внутри всё сильнее поднималось раздражение, царапало изнутри грудь. Он только встал, а уже получал нагоняй буквально ни за что! С чего б отцу вообще начинать этот нелепый разговор? Давид разгладил складки на своей одежде, приводя себя в должный вид, и скосил взгляд, внимательно наблюдая за отцом.

— Хочешь, чтобы я перестал общаться с… Джиной? — Отец кивнул. — Ты из ума выжил? Или эля перепил? — проскрежетал парень, опуская руки и сжимая ладони в кулаки. — Да что ты несёшь?

— Пойми, мы с матерью не хотим, чтобы ты навлёк на себя гнев Всевышнего! Как мне объясняться перед ним за то, что ты ночью вернулся весь в крови какой-то женщины и словно умалишённый повторял только имя этой слепой! — отец перешёл на крик и шагнул ближе. Он вцепился в плечи сына и вновь встряхнул его.

Давид отшатнулся от отца, точно получил пощёчину.

«Что? Мне же не послышалось только что? Он сказал…»

Он нахмурился, поднимая глаза на отца, и тихо спросил, только сейчас заметив, как плотно были сжаты его губы:

— Повтори, старик.

— Я не хочу, чтобы тебя обвинили в том, чего ты не совершал! Мой сын не такой! Я не воспитывал в нём убийцу!

Давид покачал головой, отказываясь верить в то, что сейчас слышал.

Убийца? Он?

Это не тянуло даже на самую тупую шутку из тех, что рассказывал ему отец.

А Джина?

— О чём ты говоришь? С Джиной что-то произошло, да? Скажи мне!

Отец замер, глядя на него удивлённо, может, даже слегка ошарашенно, и отпрянул от него:

— Как же это?.. Память от страха потерял? — Отец прижал ладони к лицу, не веря в происходящее. Давид осмотрелся по сторонам. Дверь справа, ведущая на лестницу к выходу, была открыта. Он осторожно двинулся в сторону, вдоль по стене, не сводя глаз с отца. — Я совсем тебя не понимаю, дитя. Она забралась… Она залезла в твою голову? Она приказала тебе забыть всё? Скажи! Скажи мне, что это она!

— Ты явно выпил лишка, старик, — фыркнул парень. — Я сейчас же отправлюсь к Джине и смогу убедиться в том, что тебе давно пора завязывать с выпивкой.

— Нет! — вскрикнул отец, тут же грубо схватив его за предплечье. — Нет! Нет, Давид, нет!

— Прекрати это! Я ухожу!

Давид с силой выдернул руку из захвата, срываясь на бег. Чуть не поскользнувшись на ровном месте, он пошатнулся, схватился за перила и спрыгнул через несколько ступеней вниз.

— Остановись!

Давид застыл, вскинув голову. Ком встал в горле, но следовать каждой прихоти своей семьи он давно перестал, решившись отвечать за свои действия самостоятельно. Их с отцом взгляды пересеклись всего на секунду.

— Она — мой друг, старик, — произнёс Давид и ушёл, громко захлопнув за собой дверь.

Он пробрался на задний двор, хватая с верёвок одежду, ещё не успевшую до конца высохнуть после стирки. Быстро переодевшись, Сонье сложил два пальца и засвистел, прислушиваясь к шуму вокруг. Вскоре раздался громкий лай, и Бенил появился в поле его зрения. Пёс свалил хозяина с ног, и парень засмеялся, ероша шерсть питомца.

— Чудовище слюнявое! Ну-ка, ответь мне… Мы были вчера у Джины?

Пёс взвыл, наваливаясь сильнее, и Давид не с первого раза смог сделать вдох, чтобы окончательно не задохнуться от того, как с него выбивали кислород.

— Нам нужно идти, Бенил, давай… Место, Бенил!

Тот наконец повиновался, поднимаясь с парня, и сел на землю. Сонье встал, отряхивая себя со всех сторон. Он потрепал пса за ухом и, скомандовав держаться рядом, вышел за пределы семейного имения.

Всё пока оставалось на своих местах. Он пересёк полянку, где они с Джиной только познакомились, и прошёл немного вперёд, исчезая за ветвями яблонь и фиговых деревьев.

Бенил притих, неспешно следуя за своим хозяином.

Именно это привлекло его внимание. Обычно пёс резвился, путался между ног и ронял Давида, а сейчас он выглядел испуганным, словно бы боялся места, куда его вёл хозяин. Хвост, обычно весело вилявший, сник, и Сонье протянул ладонь, коснувшись влажного холодного носа. Пёс прильнул к нему, а после неожиданно свалился, прикрывая морду лапами и скуля.

— Ты чего, дружище?

Давид опустился рядом с Бенилом. Дал ему команды, но тот никак не реагировал. Он пытался толкнуть его тяжёлое тело, сдвинуть хотя бы на миллиметр, но всё тщетно — тот словно намертво прирос к месту, и Давиду ничего другого не оставалось, как оставить его в саду и подойти к дому самому. Вздохнув, он вытер руки о штаны, зачесал волосы назад и смахнул со лба выступившие капельки пота.

Всё казалось какой-то бессмыслицей.

Он не был вчера у Джины.

О чём его старик так упрямо твердил?

Почему Бенил впервые за всё время не желал идти к Данте, хотя накануне его было не оторвать от неё? Образ Джины всплыл в голове, и сердце сжалось. Давид поморщился, отгоняя наваждение.

«С Джиной всё хорошо. Это просто недоразумение. Всё хорошо».

Он повторял себе это снова и снова.

Когда вышел из сада.

Когда свернул к заднему двору огромного дома.

Когда пробрался поближе к комнате Джины.

И когда заглянул внутрь.

Зеркала в её комнате накрыли чёрными тканями. Ковёр залило чем-то бурым, и он был готов поклясться, что это точно не был сок или вино.

Внутри Давида всё похолодело. Дрожащими руками он распахнул окно. Запах крови ударил в нос, тошнота поднялась к горлу. Внутри смешались ужас и непонимание.

«Какого чёрта здесь произошло?»

Он сглотнул, прикрывая нос, и обернулся, тут же в ужасе уворачиваясь от мужчины, подкравшегося сзади.

Слишком часто его сегодня застают врасплох.

— Что ты опять здесь делаешь, мальчишка? — грубый бас показался ему знакомым.

Он прищурился, и голова мужчины закрыла собой солнце. Давид остолбенел, забыв, как дышать. Он коснулся своей шеи, зажмурившись от боли, и горячая волна воспоминаний снизошла на него, выбивая почву из-под ног.

— Тебе, как я погляжу, вчера мало досталось? За добавкой вернулся, хах?

Светлые волосы обрамляли лицо мужчины. Его глаза, схожие с морской гладью, отражали далеко не спокойствие, но Давид был готов поспорить, что вчера, именно вчера, когда пробрался ночью к Джине, видел точно такие же голубые омуты в её глазах.

Её отец, по сути, правил городом. И кто бы мог подумать, что этот статный властный мужчина будет вести себя как деспот по отношению не только к окружающим, но и к собственной дочери?

— Г-где она? — прочистив горло, тихо спросил Давид.

Элрой вскинул левую бровь.

— Это ты вчера здесь кровью моей прислуги умывался, так что не тебе задавать мне вопросы, щенок, — отрезал Данте. — Шея ноет, да?

«Кровью прислуги?»

Им точно не наливают в одном кабаке с его отцом?

Почему с самого утра все словно из ума выжили?

Давид фыркнул, собирая всё мужество в кулак, и посмотрел на отца Джины в упор:

— Что вы сделали с Джиной? Она здесь, да?

— Какая молодёжь нынче стала, рук на вас не хватает, — покачал головой Элрой, потирая подбородок.

Он сделал шаг вперёд. Давид — назад, отмечая, что за ним не так уж и много места. Ему оставалось или сбежать, снова, или стоять на своём. Конечно, как последний дурак, он выбрал второе, свято веря, что в этот раз ему не попадёт так сильно.

Тело Берты встало перед глазами.

Он был здесь вчера.

Сам того не ведая, он застал то, чего не мог объяснить.

— Ты же сам всё видел, — напирал Элрой, протянув руку к парню. Давид вжал голову в плечи и отступил ещё на шаг, чувствуя, как предательски дрожат колени.

— Я н-ничего не видел, — запинаясь, прошептал он.

Элрой остановился, и от его резкого смеха табун мурашек прокатился по влажной спине.

— Я не могу больше закрывать на это глаза. Раз чудовище решило убить человека, то мне не остаётся иного выхода, кроме как уничтожить его, чтобы облегчить жизнь этому городу. Я и раньше думал, что здесь обитает нечисть, но кто же мог подумать, что она обитает настолько близко ко мне?..

Страх заполз под кожу, душа Давида. Ему казалось, что он попал в свой самый страшный кошмар и до сих пор не может проснуться.

— Вы все… Вы бредите, — уверял себя Сонье. — Она слепа… И она в Берте души не чаяла.

— Настолько не чаяла, что перегрызла ей глотку? — хохотнул Данте.

— З-замолчите… Это не она… Это не она!…

Рука стальной хваткой сжала его глотку, и он дёрнул ногами, не чувствуя опоры.

Дышать стало нечем. Лицо мужчины перед ним исказилось от злости, и Давид вцепился в Элроя, отбиваясь от него, но все попытки казались тщетны. Тот был столь силён, что едва ли пятеро крепких парней могли бы оттащить их друг от друга.

— Ей мало было моей Мэрион! Мало было убитых овец и людей, пропавших неизвестно куда, и ты смеешь мне заявлять, что я не прав? — разъярённый, он сжал пальцы на горле Давида сильнее, и у того перед глазами уже заплясали белые круги. — Когда я сам зашёл в комнату и увидел своими глазами разодранную шею своей слуги? Может, она приворожила тебя, а? Одурманила своими чарами?

— Отпу… Кха!.. Отпуст… Меня…

За спиной Элроя раздался лай, и мужчина напрягся. Давид бил его по предплечьям, время от времени утыкаясь слабым кулаком в его грудь.

— Я убью её лично, — прошипел Данте ему в лицо, ухмыляясь попыткам парня выбраться из стального захвата. — Подвешу, как ту ведьму, и сожгу, перед этим вскрыв ей живот!

— Бе…нил! — прохрипел Давид, услышав приближающийся лай.

Пёс напрыгнул на них, и все трое повалились на землю. Рука Элроя разжалась. Давид схватился за шерсть питомца, забрался на его спину и закашлял, чувствуя, как воздух входит в его лёгкие сладким потоком.

Пёс сорвался с места, унося с собой хозяина, и тот только крепче вцепился в шерсть, стараясь не свалиться.

— Ей не спастись, Давид! — слова ударили в спину хлыстом, и он прикусил губу до боли, игнорируя мужчину.

Её заберут. Её заберут и убьют! Это же всё какая-то чушь!

Слёзы навернулись на глаза, и он зажмурился, пытаясь согнать наваждение.

Этого просто не может быть.

Он поднял голову, глядя вперёд, за пределы двора Данте, в лес, куда пёс уносил его, и закричал, что было сил, имя подруги.

Птицы сорвались с места, взмывая вверх.

***

— Тварь… Тварь, какая же она тварь… Я выпотрошу её… Дай мне только добраться до неё — я выпотрошу её…

Абель вздрогнула, оборачиваясь на шёпот. Девушка лежала без сознания, бормоча во сне проклятия — как она поняла, в её сторону. Это заставило сжать губы в тонкую линию.

Джина появилась возле её брода поздней ночью. Расчёсанное до крови лицо, открытые раны на руках и ступнях, но та словно вовсе не замечала их, припав головой к земле и принюхиваясь, точно животное. Маленькая ведьма наблюдала за ней издалека, спрятавшись за высоким деревом. Джина рыскала ровно там, где за пару часов до этого они с Бадом сидели вместе и она латала его руку. Присмотревшись, она поняла, что Джина слизывает с земли капли крови, оставленные Кьезе, вперемешку с мелкими камешками и травинками. Вдруг она резко оторвала голову от земли, всматриваясь туда, где пряталась Абель. Если бы ведьма могла вскрикнуть, её голос уже звенел бы над лесом, пугая птиц.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно мечется в тревоге.

Голос, такой мелодичный, заставил Абель оцепенеть. Она совсем не ожидала, что тот, кто отравил Бада своей кровью, мог иметь такой урчащий тембр. Она сжала край плаща маленькими кулачками, сильнее прижимаясь к стволу дерева.

В конце концов, Джина всё равно однажды её найдёт. Но страх не исчезал, как бы Абель ни пыталась успокоиться и ясно мыслить.

Неважно.

Перед Смертью нет нужды проявлять смелость, ведь на то она и Смерть. Абель перевела дух, опуская руку на грудь, туда, где билось сердце, и мучительно ждала, когда же девчонка сделает свой шаг.

— Ты пахнешь иначе, — продолжила Джина. — Значит, тот, в ком моя кровь, уже не здесь. Если, конечно, он не валяется где-то в этой чудесной реке, в чём я очень сомневаюсь. Давай же…

Первым, что она ощутила физически, был холод. Джина оказалась рядом с ней так скоро, что взмах ресниц длился вечно в сравнении с этим рывком. Абель промычала, и её тело оказалось прижато к влажной земле.

Вторым оказался жар чужого тела. Она уставилась в голубые глаза. Красный ободок вспыхнул, и Данте замерла, изучая маленькую ведьму. Собственное дыхание, шумное, с присвистом, и оглушительный стук сердца — всё, что сейчас слышала Абель.

— Расскажи мне, — заговорила Джина, едва размыкая полные губы, и ведьма сглотнула, думая, что ничего притягательнее в жизни не видела. От неё пахло силой — злой и манящей, — и под ложечкой засосало. Она посмотрела выше, и их взгляды вновь встретились. Но то, что Джина произнесла после, заставило её щеки вспыхнуть, как горящий факел. — Расскажи, красавица…

Она разомкнула губы и впервые за долгое время почувствовала стыд за свою немоту.

Абель отвела взгляд, чтобы вернуть его обратно с последними остатками мужества, накопленного в ней за долгие-долгие годы. Образ хрупкой девушки рассыпался перед ведьмой на мелкие песчинки. Она смотрела в глаза вовсе не тому, кого видела ещё мгновение назад, и тогда до неё, наконец, дошло — Джины здесь не было с самого начала.

Это всегда был только Джерод, заключённый в тело смертной. Яркие ободки радужки налились кровью, пленяя собой маленькую ведьму.

Джерод склонил голову набок, вглядываясь в глубину её рта, и сжал челюсть:

— Мне неясно, почему люди твердят, что они человечны.

Абель показалось, что в его фразе мелькнуло сочувствие. Она закрыла рот, опуская глаза вниз и готовясь к тому, что с ней мог сделать этот демон. В конце концов, если он зацепил самого Бада, то ей даже не даст возможности сопротивляться. У неё есть одна попытка, но и она в любом случае закончится её гибелью.

Загорелая кисть опустилась на её щеку, и она зажмурилась, позволяя ему подцепить подбородок.

Её губ коснулись другие, горячие, и она, приросшая к земле, изумлённо распахнула глаза. Он обнял её и осторожно проскользнул языком в рот, углубляя поцелуй. Шум в ушах пропал. Сердце забилось ещё быстрее, уже не только от ужаса. Первый поцелуй, который станет для неё последним, был украден её Смертью. Она опустила руки на чужие плечи, не зная…

Не зная, как ей дышать.

«Я должна Баду», — кольнуло в груди. Маленькая ведьма прикусила язык Джерода, и демон застонал, отрываясь от неё в явном недоумении. Его кровь осталась на её губах, и ведьма уставилась на него, ожидая хотя бы тени изменения в его лице. Он раздосадованно выдохнул, чем снова обескуражил её.

— Что же ты наделала…

Она скользнула языком по нижней губе, слизывая капли крови, и от неожиданности прижала ладонь ко рту. Коснулась кончиком языка фаланги среднего пальца.

— Т-ты… А! — Абель взвизгнула, услышав свой голос, и прикусила губу. Её сердце остановится. За последние десять минут набралось уже достаточно поводов.

«Чёрт побери. Чёрт побери!»

Джерод нахмурился, недовольно глядя в ответ, и взгляд его расфокусировался.

И теперь она сидела спиной к его безвольному телу и бесшумно плакала.

Он подарил ей язык, а она усыпила его.

Подписала себе Смертный приговор его кровью.

Бад появился через пару часов, застав её совершенно разбитой. Он опустился рядом с ней, совершенно не ожидая увидеть её живой. Абель заговорила первой.

— Я вернула тебе долг, Бад, — чётко произнесла она, застав его врасплох. Голос больше не звучал в его голове. Конечно, он не отшатнулся в испуге, но в случае младшего Кьезе даже едва вздёрнутая бровь — уже верх эмоциональности. — Но, видимо, мне придётся быть тебе снова должной. — Скупо улыбнувшись, она разжала ладонь, являя его взору такую же рану, как его собственная.

— Что с твоим языком? — уточнил парень.

— Это он сделал, — кивнув головой в сторону Джины, разбито прошептала Абель.

Бад взял ладонь девушки в свою, осматривая рану, и раздражённо оттолкнул её в сторону.

— О чём ты говоришь? Кто «он»?

— Тот, кто заточен внутри тела этой Данте. Его кровь привела Жака к ней, потому что он живёт за счёт жизни Джины. Я же говорила — она проклята.

— Плевать, я забираю его… — Кьезе прикусил язык и тут же исправился. — Её.

Ведьма схватила его за кисть.

— Бад, она не сможет не спать вечно. Может случиться так, что Джина отключится всего на пару минут, если ты переутомишь её слишком сильно. У тебя максимум дня три-четыре, дольше зелье не действует, придётся варить новое.

— Без разницы, — фыркнул Бад. — Я выжму из неё максимум и за такой короткий срок.

— Но, Бад…

— Абель, — перебил тот, строго глядя на девушку сверху вниз. — Ты слишком много болтаешь.

Она усмехнулась и, кинув последний взгляд на Джину, произнесла:

— Попытайся спасти нас.

***

— Нет.

— Жак.

— Нет.

— Жак!

Голос прозвучал настойчивее, но Пате лишь возвёл глаза к потрескавшемуся потолку над их головами. Резко развернувшись на пятках, он столкнулся лоб в лоб с Гаспаром и тут же поёжился, выставил перед собой ладони. Он гордо задрал подбородок, не желая уступать другу в наглости. Уж что-что, а быть противным, доставучим и вездесущим — его прерогатива, но никак не Гаспара.

— Я! — взвизгнул он, подняв указательный палец перед их лицами и ткнув куда-то не глядя. — Не собираюсь становиться ещё одной мишенью в ваших игрищах!

— Жак, — раздражённо отозвался старший Кьезе, сжимая ладонь парня. Жак выдернул её, прижал к груди, обхватив запястье свободной рукой, и ощерился.

— Это верная смерть, Гаспар, а я не подписывался на такое. Нет, только не я! Он пошёл к Абель! К Абель, Гаспар! И чем это для неё обернулось? Их стало двое! Стать третьим? Ну уж нет!

— Но мне нужна твоя помощь!

От властного голоса Гаспара, казалось, содрогнулись стены. Плечи Пате расправились, и он вздохнул обречённо, как в моменты самых бессмысленных споров.

— Ты прожил, напомни мне, сколько? Чуть больше трёх моих жизней? А я не дожил даже одну до самого конца, Гаспар. Да, мне не страшны болезни, таким меня не сломить, но это же не болезнь, как ты не можешь понять? — Тёмные глаза уклонились от его прямого, открытого взгляда. — Эта девчонка проклята, её кровь проклята, и твой брат обречён. Я сомневаюсь, что его желанием было «избавь меня от всех проклятий». — Грустная улыбка скользнула по его лицу, и парень смахнул чёлку с глаз, спокойно упёршись спиной в деревянную дверь, ведущую в широкий коридор из подземелья. — Нечистый весьма хитёр в исполнении просьб. Это чудо — оставаться в живых столько, сколько у вас выходило. Но, может, его черёд настал, Гаспар?

— Если он умрёт… Не думаю, что смогу это вынести…

Кьезе опёрся о стену спиной, медленно оседая вниз. Затылок столкнулся с холодным камнем, и он прикрыл глаза, зажмурившись. Жак опустился рядом с ним. Он похлопал Гаспара по плечу пару раз, не зная, как ещё приободрить друга.

— Я не знаю, что мне делать… Кроме тебя, у меня никого нет из близких колдунов, Жак…

— Я не подарю твоему брату исцеления… Кровь отыскать, покончить с болотной нечистью, сделать приворот, изготовить лекарство от трудноисцелимой простуды — конечно. Всё, окромя этого. Ты же понимаешь…

Пате почувствовал, как Гаспара начала бить дрожь. Он убрал руки, стараясь лишний раз не показывать досады. Стоит ему дать слабину перед старшим Кьезе — и тот точно убедит его мало того что остаться, так и ещё и присоединиться к его очередному безумному плану.

— Но…

— Нет, Гаспар, нет… — упрямо протестовал Жак. — Ищи, кто бы продал свою душу за него. Вероятность, что кто-то в здравом уме решится на такое, поверь, крайне мала… Он же исчерпал свою возможность?

— Исчерпал…

Гаспар опустил голову. Волосы выбились из его низкого хвоста, закрывая лицо тонкой чёрной вуалью. Жак хотел их отвести. Но не стал.

— Тогда либо так, либо попытайтесь узнать напрямую, чего та девчонка желает в обмен на жизнь твоего брата. Я не хочу на это смотреть. Лучше выколи мне сегодня же глаза.

— О чём ты… Ты хочешь уйти? Но, Жак…

— Я оставлю после себя Ивэт, — тут же нашёлся Пате.

— Кто эта Ивэт? Зачем нам кто-то посторонний? — вздохнул Кьезе раздражённо и немного обиженно и зачесал волосы назад.

— Она прибудет до наступления полной луны. Уж надеюсь, у неё хватит сил если не помочь, то хотя бы не наделать глупостей. — Он наклонился вперёд, заглядывая в лицо друга, и, когда Гаспар попытался отмахнуться, сжал его подбородок пальцами, привлекая к себе. — Гаспар, ей можно доверять. Она лучше меня.

— Хмпф.

— Не начинай, — усмехнулся он.

— Ещё одна девчонка тут ни к чему.

— Поверь мне.

— Жак, — раздражённо отозвался тот.

— Гаспар, — в тон ему ответил Пате, — у тебя нет выбора. Не время торговаться.

— Хмпф.

— Заткнись.

***

Сладкая прохлада воды коснулась её губ. Спускалась вниз по горлу Джины, и она довольно припала к деревянной кружке, которую кто-то любезно придерживал. Хотелось благодарно заурчать, и, когда всё закончилось, Данте медленно разлепила веки.

Пелена застилала глаза. Последнее, что помнила Джина, — горящие глаза напротив и её волосы, светлыми пятнами идущие в отражении зер… Зеркала? Кажется, так… Она прикоснулась к своему лицу, медленно отняла ладонь и присмотрелась к ней. На коже было множество полос, проходящих то вдоль, то поперёк, и Данте провела пальцем второй руки по узору, удивляясь, что за этим не последовала боль, только лёгкая щекотка, вызвавшая у неё улыбку. Что же это?

Воздух был не слишком холодным, но она продрогла и натянула тонкое одеяло едва ли не на голову, чтобы согреться. Пахло странно. Пылью, сыростью и чем-то, отдалённо напоминающим травяной сбор, который Берта заваривала для неё перед сном, чтобы она не мучилась от головных болей.

Девушка захлопала ресницами и сузила глаза, стараясь сфокусировать взгляд на какой-то конкретной вещи. Таковой оказалась книжная полка, прикрученная сбоку от лежанки, на которой она отдыхала. Джина устало скользнула взглядом по потрёпанным томикам, не понимая, где она находится.

В её комнате не было такого. Не было же?

Конечно, она и понятия не имела, как выглядела её комната, но, если отталкиваться от недавних воспоминаний, связанных с её отражением в зеркале, и ярких материй, сочных красок, то это место определённо не было её домом. Что означало только то, что Джину…

Дыхание Данте затаилось. Она скосила взгляд влево, чувствуя кожей, что была не одна здесь долгое время. Просто спросонья не осознавала этого. Тело её дернулось, она медленно перевернулась на бок, чтобы рассмотреть того, чей взгляд прожигал ей голову.

Пара тёмных глаз проследила за ней, и теперь они оба играли в гляделки. Джина сглотнула, и этот звук ей показался оглушительно громким, будто бы даже тот человек мог услышать его. Бледное лицо, острые черты которого будто вырезали ножом, прямой нос, выраженные скулы и губы, вытянутые в прямую линию. Этот незнакомец походил больше на замершую марионетку, и если бы не глаза, едва скользившие по её лицу, то она бы била себя в грудь и клялась, что видела что-то странное, отдалённо напоминающее человека. Тонкие губы раскрылись, разбивая предположения Данте. Она сдавленно засопела, отползая назад.

— Твой отец поднял весь город на уши, — бесстрастно произнёс человек. — Он даёт награду за поимку своей наследницы. Готов поспорить, ты явно не яблоки в саду крала, раз он настолько в гневе, что его совершенно не интересует, живой тебя доставят к нему или мёртвой.

Он нёс какую-то околесицу. Джина нахмурилась и с подозрением уставилась на незнакомца.

— К-кто ты? — выдохнула она.

— Это неважно, — отмахнулся тот. — Важно лишь то, что ты снова натворила.

— Где я? — проигнорировала Джина его обвинения.

— Ты кого-то убила?

— Ч-что? Я ничего не делала.

— Да от тебя кровью несёт за версту! — парень цокнул, скрещивая руки на груди.

Джина поднесла ладони к лицу и вдохнула запах, ничем не похожий на тот, что обычно исходил от неё. Она недовольно покосилась на мужчину, возмущённая его беспочвенными обвинениями.

— Ты врёшь, ничем от меня не пахнет! И все твои слова — бессмыслица! Почему я здесь? Кто ты? Ты выкрал меня из-за денег моего отца?

Незнакомец поморщился. Это движение стало последней каплей, и на Джину накатила такая волна негодования, что она тут же подскочила на ноги, сбрасывая на пол одеяло. Возле двери Данте остановилась. Сама она никогда не открывала себе дверь — это делали Берта, Давид или кто-то из прислуги. Джина коснулась дерева ладонью, ожидая, что преграда перед ней растворится, но ничего не произошло. Смешок сорвался с тонких губ, выводя Джину из себя ещё больше.

— Какая же ты бестолочь…

Она отошла на пару шагов, смутно понимая, что парень сидел совершенно неподвижно, и для человека, выкравшего её, это было странно. Он даже не пытался остановить её.

«К чёрту!»

Джина отставила правую ногу назад, находя точку опоры, и понеслась вперёд, намереваясь выбить дверь весом своего тела. Удар пришёлся в плечо. Данте зашипела. Ничего не изменилось. Она снова принялась дёргать ручку, несколько раз опять пыталась выбить дверь, но всё было без толку. Это продолжалось до тех пор, пока, в конце концов, она не сшибла с ног вошедшую девушку. Та вскрикнула, и они обе рухнули на пол. Джина упёрлась ладонями в пол по обе стороны от головы рыжеволосой девушки и слегка привстала, рассматривая её во все глаза.

Её лицо побагровело, став даже ярче её волос. Джина удивилась этому и протянула ладонь к её щеке, но Абель тут же прикрыла лицо, вереща что-то на непонятном ей языке. Данте отпрянула от неё, села рядом и обернулась к парню. На его бледном лице играла та же издевательская ухмылка.

Джина фыркнула, отвернулась от него и поднялась, протягивая девушке ладонь, как это всегда делал Давид для неё в те моменты, когда Данте валилась с ног, спотыкаясь о камень или натыкаясь на ямку. Она не думала помогать тем, кого не знала, но сделала это неосознанно, и было бы крайне глупо сейчас спрятать ладонь, скажем, в карман. Подумаешь, помогла подняться? В конце концов, Берта часто говорила, что всякий человек в первую очередь должен отличаться манерами, а не острым языком.

Абель удивлённо уставилась на протянутую руку. Опираться на неё она всё же не решилась — поднялась самостоятельно, и Данте теперь просто глядела на свою ладонь, поджав губы. Видимо, ей здесь не рады.

— Грохот было слышно через пять комнат, Бад. Ты не мог сразу сказать, что эта дверь заговорена и она не сможет выйти отсюда без тебя или без меня?

Раздражение её словно пропитало собой всю комнату, и Джина всё же спрятала ладонь в карман, поглядывая на «Бада», имя которого она теперь знала.

— Зачем? — лениво спросил парень.

— Ты выжил из ума! А если бы она навредила себе?

— Подумаешь, пара царапин… — фыркнул Бад, закатывая глаза. Абель схватила подушку с лежанки, где ещё совсем недавно приходила в себя Джина, и швырнула её в парня. Он молниеносно перехватил её и швырнул обратно. Снаряд тут же поразил цель. — Что, Абель, речь вернулась, и ты решила мне все мозги выесть?

— Ты невыносим!

Они пререкались друг с другом и не обращали внимания на Джину. Конечно, раз ей, по их словам, не выбраться из этой комнаты, то нет необходимости дёргаться всякий раз, как она ступит шаг влево или вправо.

— Если она неожиданно ударится головой или потеряет сознание, я оставлю тебя с ней в этой комнате один на один, и тогда посмотрим, как ты запоёшь! — тыча пальцем в Бада, ругалась Абель.

— А что, его подарки тебе уже не по вкусу, да? — издевался тот. Щёки девушки стали ещё ярче.

— Не по вкусу, м? — повторил Бад, намекая на что-то, что они знали только вдвоём.

— Вы выпустите меня отсюда? — Джина попыталась вклиниться в их спор.

— Нет! — в унисон ответили оба, резко обернувшись.

— Не беси его! — рыкнула рыжеволосая, толкая Бада в плечо.

Она присела рядом с ним, посмотрела на Джину, и та почувствовала, как по спине, от поясницы до самых лопаток, пробежал табун мурашек, заставляя её неестественно извиваться. Ярко-зелёные глаза Абель смотрели на неё неотрывно. Разговор стих, и всё внимание было обращено к ней.

— Ч-что? — растерялась Джина, стоя чуть поодаль от них.

— Мы не хотим тебе навредить, — вкрадчиво ответила Абель, на что Бад скривился, тут же получив локтем куда-то в рёбра. — Я. Я не хочу тебе вредить.

— Но вы украли меня.

— Мы тебя…

— Мы хоть и не в почёте у людей, но если уж на то пошло, то ты сама пришла к нам, — перебил девушку Бад и закинул ногу на ногу. Он упёрся локтем в колено и устало опустил лицо в раскрытую ладонь. Для того, кто был на волосок от Смерти, он вёл себя слишком лениво и расслабленно.

Джине хотелось домой.

И сейчас же.

— Зачем бы мне хотеть… К-как? Я спала… Я не гуляла, да и видеть я начала только вч…

Понимание мелькнуло в глазах Бада, и он медленно повернул голову к Абель, переглядываясь с ней.

— Здесь важно совершенно не то, как ты здесь оказалась. Пока есть возможность, я даю тебе право сказать всё как есть.

— О чём вы?

— Что ты такое, Джина?

Джина вздёрнула бровь. Они что, потешаются над ней? Это же совершенно не смешно.

— Отпустите меня домой, — устало произнесла она, измученная этими недомолвками. — Я уверена, что меня уже обыс…

— Что ты такое? — упрямо повторил Баде. Та сжала ладони в кулаки, раздражённая его беспардонностью, и перевела взгляд на единственного здравого, как ей казалось, человека рядом с ней.

— Абель… — жалобно протянула Джина. Маленькая ведьма подскочила от неожиданности.

— Не пойми нас неправильно, пожалуйста. — Абель подняла руки перед собой, голос её зазвучал мягче. — Внутри тебя есть что-то… Что-то очень зловещее, понимаешь?

— Отпустите меня домой!

Маленькая ведьма вжала голову в плечи и забилась в угол кровати, дрожа всем телом. Что вообще происходит?! Почему они боятся её?

— Гаспару заплатили за то, чтобы тебя нашли, и Бад увидел, как ты зачаровала женщину, чтобы та сносила овец в свой подвал. Это из-за тебя её сожгли.

Каждое слово точно било её наотмашь, и Джина вздрагивала, отказываясь верить, что всё это правда. Она встала на месте и зажала уши ладонями, пытаясь избавиться от странного звона.

— Нет, п-п-пожалуйста, госпожа, пожалуйста!!! — услышала она где-то сбоку и тут же от неожиданности обернулась.

Рядом с ней никого не было.

Что это за фокусы?

— У меня семья, г-госпожа, они п-погибнут от голода! — донеслось до неё с другого конца комнаты, и Джина вновь обернулась, но и там было пусто.

— Джина, — обратилась Абель, видя замешательство на её лице. Но голос её доносился едва слышно, и Джина не реагировала на него, ведомая другими голосами. — Тебе просто нужно сказать, как обратить процесс, который ты запустила… Убивать тебя нам не выгодно, правда…

— Так кто ты? — неустанно повторял Бад, и голова Джины пошла кругом от количества голосов, звучащих так часто и близко.

— Вы не м-можете т-так поступить, госпожа! — голос женщины продолжал умолять. В какой-то момент взгляд Джины зацепился за небольшую миску с водой, и она поняла: они что-то добавили в ту воду, которую она пила.

— Ч-что вы со мной сделали? — прошипела Данте, оглядываясь за спину. — Что-то… Что-то подлили, да?

— Джина…

— М-мои д-дети погибнут!

— Замолчите! — мотая головой, закричала блондинка. Она упала на колени и схватилась за голову, зарываясь пальцами в непослушные волосы.

— Отвечай, — приказал Бад, совершенно не обращая внимания на её состояние.

— Мы ничего не сделали, — с обидой в голосе ответила на её вопрос маленькая ведьма. — Просто успокойся, мы не тронем тебя.

— Меня убьют, если я сделаю так, как вы того желаете, госпожа! Прошу, будьте милосердны!

— Перестаньте! — взвыла Джина.

В груди потяжелело. Она коснулась шеи, чувствуя, как незримые верёвки обвились вокруг неё, затягивая узел, и Джина судорожно выдохнула, ощущая тяжесть в груди. Она уже поняла: они точно что-то сделали с её водой. Значит, все их слова о том, что они не желают ей зла и хотят просто разобраться в том, чего она не делала, оказались ложью!

«Они хотят убить меня!»

Бад поднялся с кровати, с явным раздражением на лице и направился к ней. Он схватил Джину за плечо, и кожа под его пальцами загорелась Адским пламенем. Джина посмотрела на него злым взглядом и прорычала так громко, что от её голоса чуть не затряслись стены:

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Волна чудовищной силы отбросила Бада в сторону кровати, на которой он сидел минуту назад, и он зашипел от удара о стену. Абель вскрикнула. Джина навалилась на него, вдавливая в старые тряпки.

На него смотрела пара глаз с горящими ободками радужки.

***

Сумерки растянулись тонкой вуалью над лесом. Давид задрал голову к небу, вцепившись в шерсть Бенила двумя руками. Огромный пёс мчал его несколько часов, ведомый запахом Джины, но Сонье казалось, что они бесцельно кружат по лесу. Вокруг только густой лес, тонкие лучи света, попадающие сквозь кроны, никаких протоптанных дорожек, — ничего, что бы говорило ему о том, что Джина могла здесь проходить. Да и как бы она могла настолько далеко уйти в лес, слепая и беззащитная? Внутри Давида всё сжалось, и он прижался к Бенилу сильнее, отгоняя от себя негативные мысли.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,11 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
08 iyul 2026
Yazılma tarixi:
2024
Həcm:
370 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: