Kitabı oxu: «Фантомный континент»

«Память не требует сознания - она требует лишь материи, способной хранить форму волны, а когда волна не находит берега, она начинает строить его сама.»

Аннотация:

Существует планета, которую никто и никогда не назовёт живой. На ней нет океанов, нет атмосферы, пригодной для дыхания. Нет движения тектонических плит, нет даже ветра в привычном понимании этого слова. И всё же эта планета является самым большим страдающим существом в известной вселенной, хотя страдание её лишено сознания, лишено цели, лишено даже возможности быть осмысленным или прекращённым. Миллионы лет назад здесь обитала цивилизация разумных существ - назовём их Ксил'ик, хотя их настоящее имя не сохранилось ни в одном языке, кроме языка химических градиентов и электрических потенциалов. И цивилизация эта погибла в одночасье по причинам, которые теперь уже не имеют никакого значения, потому что важна не причина гибели, а то, что произошло после неё. Ксил'ик обладали распределённой нервной системой - их мысли и чувства не были сосредоточены в едином мозге, а растекались по ганглиям, разбросанным под хитиновыми пластинами сегментированного тела. И когда пришла смерть, когда атмосфера вспыхнула, а хитин начал плавиться, их нервные узлы выбросили в окружающую среду колоссальное количество нейромедиаторов - веществ, которые у любых мыслящих существ отвечают за страх, за боль, за попытку бежать, за желание жить, за последний отчаянный приказ мышцам, которые уже не могли сократиться. Этот химический крик впитался в почву, в глину, в кварц, в кости самих погибших - но самое главное, его впитал гриб, древний симбионт Ксил'ик, который когда-то жил в сочленениях их конечностей и помогал им перерабатывать хитин во время линьки, а теперь остался единственным наследником целой цивилизации. Гриб этот не был разумен - он был и остаётся просто мицелиальной сетью, гигантским переплетением гиф, которое питается минералами и разлагающейся органикой. Но беда в том, что мицелий по своей структуре удивительно похож на нейронную сеть, и химические сигналы, оставшиеся от мёртвых Ксил'ик, оказались для него не просто пищей, а инструкцией, программой, которую он начал выполнять, не понимая, что именно он делает и зачем. С тех пор прошло больше времени, чем существует сам род человеческий на Земле, и всё это время мицелий, пронизавший всю кору планеты на глубину в несколько километров, занимается только одним - он бесконечно воспроизводит последние мгновения жизни мёртвого вида. Он проигрывает по кругу их предсмертные сигналы, их попытки пошевелиться, их желание увидеть свет, их потребность вдохнуть воздух, которого больше нет, и поскольку у гриба нет тел, которыми можно было бы пошевелить, нет глаз, которыми можно было бы увидеть, нет лёгких, которыми можно было бы вдохнуть, он делает единственное, что может - он строит эти тела из камня, из хитина, из кремния и меди, он возводит посреди мёртвых равнин гигантские анатомические скульптуры, точные копии конечностей, глаз, жвал, дыхательных трубок, сердец, которые никогда не бились, и всё это - не памятники погибшей цивилизации, не произведения искусства безумного планетарного разума, а просто симптомы, просто судороги нервной ткани, которая не может умереть, потому что никогда не была по-настоящему живой. Это мир, в котором нет ни одного мыслящего существа - и одновременно это мир, наполненный мыслями, только мысли эти заперты в камне, зациклены в кальциевых волнах, обречены на вечное повторение без надежды на завершение, без надежды на ответ, без надежды даже на осознание того, что они вообще существуют. Фантомный континент - это планета-призрак, планета-боль, планета-память, и читатель, открывающий эту книгу, должен быть готов к тому, что он не найдёт здесь привычных героев, привычного сюжета, привычного утешения в конце - он найдёт здесь только чистое, дистиллированное страдание, разлитое по целой планете и застывшее в камне навсегда, и если в этом страдании и есть какой-то смысл, то читателю придётся искать его самостоятельно, потому что автор не станет давать готовых ответов на вопросы, которые сама вселенная ещё не научилась формулировать.

Глава 1: Пробуждение того, что не спит

Планета не вращается - её ось давно остановилась, зафиксированная гравитационным захватом умирающей звезды, и потому здесь нет смены дня и ночи, нет времён года, нет вообще никаких циклических процессов, кроме тех, что происходят внутри самой коры, в толще мицелии, пронизывающего мёртвый камень подобно тому, как нервы пронизывают живую плоть. И точно так же, как нервы несут сигналы от тела к мозгу и обратно, гифы гриба несут сигналы от одного конца континента к другому. Только нет здесь никакого мозга, который мог бы эти сигналы интерпретировать, нет центра, который мог бы сказать - вот это боль, вот это страх, вот это желание, - и потому сигналы просто бегут, просто существуют, просто являются сами себе и смыслом, и причиной и следствием в бесконечном замкнутом круге химических реакций.

В северном полушарии - если можно так назвать половину планеты, навсегда обращённую к тусклому красноватому светилу. В северном полушарии концентрация внеклеточного калия в одной из крупных гиф начала медленно повышаться примерно двести тысяч лет назад по местному исчислению, хотя никакого местного исчисления не существует, потому что некому считать. И двести тысяч лет - это просто цифра, которую придумал бы сторонний наблюдатель, если бы такой наблюдатель существовал и, если бы ему было дело до того, сколько времени требуется ионному градиенту, чтобы преодолеть порог возбуждения в мембране грибной клетки, погребённой под тремя километрами базальта и кварцита. Повышение концентрации калия означало только одно - где-то выше по течению гифы произошёл выброс нейромедиатора, того самого вещества, которое миллионы лет назад попало в почву из разрушенных ганглиев умирающего Ксил'ик, и теперь этот нейромедиатор, октопамин - близкий родственник земного норадреналина, вещества, отвечающего у множества видов за реакцию на опасность, за мобилизацию сил, за подготовку к бегству или борьбе. Этот октопамин связался с рецепторами на мембране грибной клетки и запустил каскад внутриклеточных событий, который в живом организме привёл бы к сокращению мышцы, к движению конечности, к повороту головы, к расширению глаз, к чему угодно, что помогает выжить при столкновении с угрозой, но здесь не было ни мышцы, ни конечности, ни головы, ни глаз, ни угрозы, ни шанса на выживание, - здесь была только клетка гриба, получившая приказ, который она не могла ни понять, ни выполнить, ни проигнорировать.

И тогда клетка начала строить.

Процесс этот не имел ничего общего с сознательным творчеством - он был ближе к образованию жемчужины вокруг песчинки в мантии моллюска или к росту кристалла в перенасыщенном растворе, просто слепое следование физико-химическим градиентам, просто осаждение минералов вдоль линий напряжения, заданных формой электрического поля, пробегающего по гифам, и форма эта была не случайной - она была точным отпечатком нервного импульса, который когда-то, в последние секунды жизни некоего конкретного Ксил'ик, пробежал от ганглия в третьем грудном сегменте к мышцам правой передней конечности, приказывая ей сжаться, схватить, удержаться за что-нибудь, потому что тело этого Ксил'ик падало в расщелину, разверзшуюся под ним во время катаклизма, и инстинкт требовал цепляться за жизнь даже тогда, когда никакой жизни уже не осталось ни впереди, ни позади, нигде.

Гифы росли в направлении, указанном градиентом электрического потенциала, и по мере их роста на них осаждались минералы, растворённые в подземных водах, - кремнезём из разрушенного кварца, кальций из древних коралловых рифов, существовавших на этой планете задолго до появления Ксил'ик и тем более задолго до появления гриба, медь из редких малахитовых жил, железо из базальта, магний из давно высохших соляных озёр, - и всё это складывалось в структуру, повторяющую анатомию хитиновой клешни с точностью, недоступной ни одному скульптору или инженеру, потому что скульптор работает с внешней формой, а здесь форма задавалась изнутри, самим паттерном нервного возбуждения, тем же самым паттерном, который когда-то, в живом теле, заставлял хитиновые пластины двигаться относительно друг друга, сокращаться и разжиматься, хватать добычу или ветку дерева или руку сородича в жесте, значение которого теперь уже никто никогда не узнает.

Клешня росла две тысячи лет - по земным меркам это больше, чем вся письменная история человечества, но для планеты, лишённой наблюдателей, это был всего лишь миг, один вдох и выдох геологических процессов, одно сокращение каменного сердца, которое никогда не билось, и когда рост завершился, на поверхности, посреди плоской базальтовой равнины, усеянной обломками древних скал и мелкой красноватой пылью, возникла гигантская каменная конечность длиной в семнадцать метров от основания до кончика клешни, с идеально выполненными суставами, с зазубринами на внутренней стороне, с микроскопическими канальцами, по которым в живом организме текла бы гемолимфа, а здесь - пустота, заполненная только воздухом, который никогда не двигался, и пылью, которая никогда не оседала, потому что не было ветра, который мог бы её потревожить.

Клешня стояла неподвижно, и в её неподвижности было нечто более страшное, чем в любом движении, - она была ответом на сигнал, которого никто не посылал живому существу, она была действием, которого никто не совершал, она была криком, который никто не издавал, и тем не менее она существовала, возвышаясь над равниной как памятник не погибшей цивилизации даже, а самой идее погибшей цивилизации, самой возможности того, что мысль может пережить мыслителя, что боль может существовать отдельно от того, кто её испытывает, что память может быть не свойством сознания, а свойством материи, просто материи, просто камня и хитина и меди, просто градиентов ионов и мембранных потенциалов, просто причин и следствий, замкнутых в кольцо длиной в миллионы лет.

Внутри мицелия сигнал продолжал идти - октопаминовый каскад не завершился с окончанием строительства клешни, потому что в живом организме он завершился бы сокращением мышцы и последующим расслаблением, за которым последовал бы новый сигнал, новый стимул, новое движение, но здесь не было мышцы, которая могла бы сократиться, и потому сигнал не мог завершиться, он зацикливался, он возвращался по петле обратной связи, он требовал продолжения, он кричал в пустоту - сжать, сжать, сжать, - и гриб, послушный исполнитель, не способный отличить выполнимую команду от невыполнимой, начинал строить новую клешню в другом месте, потому что если первая не сработала, может быть, сработает вторая, может быть, дело в расположении, может быть, дело в составе минералов, может быть, нужно больше меди для лучшей проводимости, может быть, нужно больше кальция для жёсткости, может быть, нужно просто продолжать, продолжать, продолжать, потому что остановка означает смерть, а смерть - это то, от чего сигнал пытался убежать миллионы лет назад, когда он ещё был частью живого существа, которое хотело жить и не могло.

В южном полушарии, навсегда отвернувшемся от звезды и погружённом в вечную тьму, прерываемую только слабым фосфоресцирующим свечением некоторых видов грибницы, похожим на земные грибы, растущие на гниющей древесине в глубине пещер, - в южном полушарии другой участок мицелия обрабатывал другой сигнал, пришедший из другого ганглия другого Ксил'ик, умершего, возможно, в тот же самый момент, а возможно, на несколько секунд раньше или позже, что в масштабах миллионов лет не имеет совершенно никакого значения, потому что для гриба все сигналы существуют одновременно, все они - часть одного непрерывного потока химической информации, текущего сквозь гифы со скоростью примерно сантиметр в минуту в зависимости от температуры и концентрации ионов, и этот конкретный сигнал был сигналом зрения - не изображения, не картинки, не того, что мы назвали бы визуальным опытом, а просто потребности видеть, просто команды, посылаемой от зрительного ганглия к фасеточным глазам, - откройтесь, пропустите свет, зафиксируйте движение, найдите источник опасности, найдите путь к спасению, найдите хоть что-нибудь, потому что тьма смыкается, и умирающий мозг хочет в последний раз увидеть небо, увидеть сородичей, увидеть хоть что-нибудь, кроме надвигающегося ничто.

И гриб начал строить глаз.

Глаз рос медленнее, чем клешня, потому что структура фасеточного глаза сложнее - каждая фасетка должна быть отдельной линзой, каждая линза должна иметь правильную гексагональную форму, правильный угол преломления, правильную кривизну поверхности, и всё это гриб вычислял не разумом, которого у него не было, а методом проб и ошибок, растянутым на тысячелетия, когда каждая неудачная фасетка отбраковывалась, растворялась, перестраивалась заново с немного изменёнными параметрами, и этот процесс был бы неотличим от эволюции, если бы не одно обстоятельство - эволюция слепа и не имеет цели, а здесь цель была, здесь была чёткая, хотя и бессознательная, направленность на воспроизведение конкретной анатомической структуры, той самой, которая когда-то находилась на головной капсуле конкретного Ксил'ик и которая посылала сигналы в зрительный ганглий, а теперь посылала сигналы из зрительного ганглия в никуда, в гриб, в камень, в пустоту.

Глаз рос на склоне древнего вулканического кратера, давно потухшего и разрушенного эрозией до состояния пологого холма, усеянного обломками пемзы и застывшими потоками лавы, и по мере роста он всё больше напоминал не столько орган зрения, сколько архитектурное сооружение неведомой цивилизации - сложная геометрическая структура из сотен каменных шестигранников, каждый диаметром около полуметра, каждый с идеально отполированной поверхностью, которая в вечной тьме южного полушария тускло отражала фосфоресцирующее свечение самой грибницы, создавая иллюзию того, что глаз светится изнутри, что он живой, что он вот-вот моргнёт или повернётся к источнику движения, которого здесь никогда не было и не будет, потому что на всей планете не осталось ни одного существа, способного двигаться, кроме самого гриба, растущего со скоростью несколько сантиметров в столетие.

Свет, падающий на каменные фасетки - а свет здесь был только от фосфоресценции грибницы, слабый зеленовато-голубой оттенок, вызванный окислением люциферина, который гриб синтезировал по причинам, не до конца понятным, возможно, как побочный продукт какого-то метаболического процесса, возможно, как случайно сохранившуюся черту от тех времён, когда на планете ещё были живые существа, нуждавшиеся в биолюминесценции для коммуникации или охоты, - этот свет преломлялся в каменных линзах, проходил сквозь них и падал на то, что должно было быть сетчаткой, на слой клеток, которые в живом глазу преобразовывали бы фотоны в электрические сигналы и передавали бы их дальше, в зрительный ганглий, для интерпретации, для распознавания образов, для выделения фигуры из фона, для всего того, что составляет суть зрения как процесса познания мира, но здесь не было ни живых клеток, ни электрических сигналов, ни интерпретации, ни познания - здесь был только камень, на который падал свет, и камень этот оставался камнем, не преобразуясь ни во что иное, не порождая никакого отклика, никакого внутреннего образа, никакого переживания увиденного, и это было самым страшным во всей конструкции - не то, что глаз был мёртв, а то, что он был мёртв, но продолжал смотреть, продолжал выполнять функцию, для которой был создан, пропускать свет сквозь себя в никуда, в пустоту, в отсутствие того, кто мог бы этот свет увидеть.

А сигнал всё шёл и шёл, серотониновый каскад, запущенный миллионы лет назад в умирающем ганглии, продолжал распространяться по мицелию, и гриб, повинуясь этому сигналу, продолжал строить - новые фасетки добавлялись к уже существующим, глаз рос вширь и вглубь, захватывая всё большую площадь склона, и в какой-то момент, примерно через семь тысяч лет после начала строительства, он достиг размера, сопоставимого с головной капсулой взрослого Ксил'ик, увеличенной в несколько раз из-за несовершенства строительного материала - камень не мог быть таким же тонким и лёгким, как хитин, каменные линзы не могли быть такими же маленькими и точными, как органические, и потому гриб компенсировал недостаток точности избытком размера, создавая гигантские копии органов, которые в оригинале были миниатюрными и изящными, но теперь становились монументальными, подавляющими, несоразмерными ничему вокруг, потому что вокруг не было ничего, с чем можно было бы их соразмерить.

В экваториальной области, где температура была немного выше из-за постоянного, хотя и слабого, нагрева от звезды, и где подземные воды всё ещё существовали в виде тонких прослоек рассола между пластами породы, гриб рос быстрее и строил активнее, и именно там находились самые крупные и самые сложные из его творений - целые поля каменных конечностей, простирающиеся на сотни километров, леса из окаменевших усиков и антенн, возвышающихся над равниной подобно мёртвому лесу после пожара, русла высохших рек, заполненные не водой, а бесконечными рядами каменных жвал, сжимающих и разжимающих пустоту с периодичностью раз в несколько тысяч лет, и всё это двигалось, всё это жило в каком-то чудовищном, замедленном до геологических масштабов ритме, который невозможно было заметить невооружённым глазом, но который, будучи заснятым на камеру с интервалом в столетие, показал бы картину бурной, хаотической активности, напоминающей движения живого существа в предсмертной агонии, только растянутой во времени до полной неузнаваемости.

Одна из таких структур - назовём её Полем Жвал, хотя никаких названий здесь, разумеется, не существовало, - представляла собой участок древнего русла реки шириной около трёх километров и длиной более семисот, по обоим берегам которого, а также прямо посередине, из почвы росли гигантские каменные мандибулы, каждая размером с небольшой дом, каждая с идеально воспроизведёнными зубцами и сочленениями, и все они находились в постоянном, невероятно медленном движении - сжимались, разжимались, поворачивались под небольшим углом, снова сжимались, и движения эти были не синхронными, не координированными, а хаотическими, как если бы каждый отдельный нервный узел, породивший сигнал для каждой отдельной жвалы, существовал в собственном времени и собственном пространстве, не зная о существовании соседних узлов, не имея возможности согласовать с ними свои действия, и в этой несогласованности было нечто глубоко трагическое - образ существа, раздробленного на миллион отдельных частей, каждая из которых продолжает жить своей собственной жизнью, не подозревая, что целого больше нет и никогда не будет.

Мицелий под Полем Жвал был особенно плотным и особенно активным - здесь сходились сигналы от десятков, может быть, сотен погибших Ксил'ик, чьи тела во время катаклизма были сброшены в реку, бывшую тогда ещё полноводной и бурной, и чьи нервные системы успели выбросить последние порции нейромедиаторов в воду и в донные отложения прежде, чем окончательно разрушиться, и теперь все эти сигналы, перемешанные, наложенные друг на друга, интерферирующие подобно волнам на поверхности жидкости, текли сквозь гифы и требовали воплощения, требовали материализации, требовали превращения из чистой информации в физическую форму, и гриб послушно выполнял эти требования, не различая, где кончается сигнал одного Ксил'ик и начинается сигнал другого, не понимая, что жвала номер семнадцать и жвала номер двести три принадлежали разным существам, которые, возможно, при жизни даже не знали друг о друге, а теперь навечно соединены в единой каменной композиции, в едином бессмысленном хоре движений, ни одно из которых никогда не достигнет цели, потому что цели больше не существует.

Над Полем Жвал, в разреженной атмосфере, состоящей в основном из углекислого газа с примесью сернистых соединений, поднимались тонкие струйки пыли - единственное движение воздуха на всей планете, вызванное не ветром, которого не было, а тепловыми потоками от нагретой солнцем поверхности. И в этих струйках пыли, если смотреть на них под определённым углом, можно было различить причудливые узоры, напоминающие то ли письмена давно забытого языка, то ли схемы нервных связей, то ли просто случайные завихрения, не несущие никакого смысла, но наводящие на мысль о том, что смысл - это не свойство самих вещей, а свойство нашего взгляда на них, и что планета, лишённая наблюдателей, лишена и смысла, и бессмысленности одновременно, существуя в каком-то третьем состоянии, для которого в человеческом языке нет подходящего слова.

В глубине, под корой, под слоем мицелия, под базальтовыми плитами и гранитными интрузиями, в мантии планеты, где температура достигала нескольких сотен градусов и где никакая органика не могла бы существовать ни в какой форме, тем не менее тоже происходило нечто, имеющее отношение к процессам на поверхности, - медленные конвекционные потоки расплавленной породы, движимые остаточным теплом формирования планеты и радиоактивным распадом тяжёлых элементов, создавали слабые магнитные поля, которые, в свою очередь, влияли на движение ионов в гифах мицелия, создавая петли обратной связи, простирающиеся от ядра планеты до её поверхности и обратно, и в этих петлях, возможно, и крылась разгадка того, почему гриб вообще начал строить свои каменные органы, почему сигналы не затухли за миллионы лет, почему петля не разорвалась, когда последний нейромедиатор должен был бы давно разложиться или диффундировать в окружающую среду до полной необнаружимости, - потому что сама планета, сама её геология, сама её магнитная структура стали частью нервной системы, которой больше не существовало, стали продолжением мёртвых ганглиев, стали резонатором, усиливающим и поддерживающим сигналы, которые в противном случае давно бы исчезли, и теперь уже невозможно было отделить, где кончается живое и начинается неживое, где кончается память и начинается материя, где кончается страдание и начинается просто камень.

В восточном секторе экваториальной зоны, на плоскогорье, поднимающемся над окружающей равниной на высоту около двух километров, мицелий построил самое сложное из всех своих творений - то, что можно было бы назвать Сердцем, если бы это слово имело здесь хоть какой-то смысл, но поскольку смысла не было, назовём это просто Структурой, и Структура эта представляла собой гигантскую каменную камеру, полую внутри, с толстыми стенками из переплетённых минерализованных гиф, и внутри этой камеры, в полной темноте и в полной тишине, медленно, очень медленно, с периодичностью примерно раз в тысячу двести лет, происходило сжатие - стенки камеры сдвигались внутрь на несколько сантиметров, а затем возвращались в исходное положение, и это движение, это подобие сердечного сокращения, было результатом сложения тысяч отдельных сигналов от тысяч погибших Ксил'ик, чьи сердца когда-то бились в унисон с их дыханием и движением, а теперь бились в унисон только друг с другом, в каменной камере, под землёй, на планете, где никто никогда не услышит этого биения.

Структура была соединена с остальным мицелием толстыми пучками гиф, напоминающими нервные стволы или кровеносные сосуды, и по этим пучкам, от Структуры к периферии и от периферии к Структуре, постоянно текли ионные токи и химические градиенты, создавая картину, удивительно похожую на кровообращение или на циркуляцию спинномозговой жидкости в живом организме, и если бы кто-то мог увидеть всю эту сеть целиком, с высоты, недоступной ни одному живому существу, он увидел бы планету, охваченную единой пульсирующей системой, единым организмом, который не был живым в биологическом смысле, но и не был мёртвым в смысле геологическом, а находился где-то посередине, в той серой зоне, где определения теряют силу и где остаётся только чистое существование, чистое бытие, чистое страдание без страдающего, боль без того, кто её испытывает, память без того, кто помнит.

На западном побережье бывшего океана - а океан здесь действительно когда-то был, огромный, солёный, полный жизни, не разумной, но сложной и разнообразной, - на западном побережье мицелий построил Лёгкие, или, точнее, то, что у Ксил'ик выполняло функцию лёгких, - систему тонких хитиновых трубок, пронизывающих всё тело и открывающихся наружу рядами дыхательных пор, через которые воздух поступал непосредственно к тканям, минуя кровеносную систему, и теперь, миллионы лет спустя, на месте бывшего берега высились ряды каменных трубок, уходящих вглубь скалы и выходящих на поверхность правильными геометрическими узорами, и через эти трубки, подчиняясь всё тем же сигналам из мёртвых ганглиев, гриб пытался дышать - медленно, с периодичностью раз в несколько столетий, трубки расширялись, впуская внутрь разреженный воздух, а затем сжимались, выталкивая его обратно, и хотя никакого газообмена при этом не происходило, потому что камень не нуждается в кислороде и не выделяет углекислый газ, само движение, сам ритм, сам факт существования этого процесса был важен - он был ещё одним звеном в бесконечной цепи попыток завершить действие, которое было прервано миллионы лет назад, ещё одним криком в пустоту, ещё одной мольбой о завершении, которая никогда не будет услышана, потому что слушать некому, потому что тот, кто мог бы услышать, сам является частью этого крика, сам состоит из камня и хитина и памяти, сам давно мёртв и продолжает умирать снова и снова, каждый раз, когда каменные лёгкие делают очередной вдох.

Вдох - и ничего не происходит, выдох - и ничего не меняется, и так тысячелетие за тысячелетием, и так миллион лет за миллионом лет, и в этой неизменности, в этой абсолютной предсказуемости каждого следующего цикла было нечто более страшное, чем в любом хаосе, - потому что хаос хотя бы содержит в себе возможность изменения, возможность конца, возможность чего-то нового, а здесь не было ничего нового, здесь была только бесконечная репетиция одного и того же момента, одной и той же секунды, растянутой на геологическую вечность, и в этой секунде, в этом моменте, заключена была вся жизнь целой цивилизации, все её надежды и страхи, все её мысли и чувства, всё, что делало Ксил'ик, - и всё это теперь превратилось в камень, в ритм, в бессмысленное повторение, в фантомную боль континента, который никогда не был живым, но уже никогда не сможет стать по-настоящему мёртвым.

Планета продолжала своё существование, и мицелий продолжал свою работу, и где-то в глубине, под тысячами тонн камня и хитина, под слоями минерализованных гиф и осадочных пород, под всем тем, что составляло тело этого странного, невозможного организма, зарождалось нечто новое - не мысль, не сознание, не разум в привычном понимании, а какое-то иное качество, какая-то новая ступень организации материи, которая, возможно, через миллион или через сто миллионов лет приведёт к тому, что планета наконец осознает себя, поймёт, что она страдает, и тогда - либо найдёт способ прекратить это страдание, либо, что более вероятно, продолжит страдать уже осознанно, что будет неизмеримо хуже, потому что осознанное страдание - это единственное, что действительно заслуживает названия ада, а всё остальное - просто биохимия, просто физика, просто камни, растущие в форме клешней и глаз и сердец, просто вселенная, играющая сама с собой в игру, правил которой никто не знает и знать не может, потому что знать некому.